Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Питер Бамм

"Невидимый флаг.Фронтовые будни на Восточном фронте"

Издание- Москва, Центрполиграф, 2006 год.

(сокращённая редакция)

Вторая мировая война. Восточный фронт. Немецкие солдаты. 1942 год.

Ранение в брюшную полость спустя 2 часа можно прооперировать с большим шансом на успех, но через 12 часов шансов на спасение раненого уже практически не остается. Поэтому исключительно важно расположить полевой хирургический госпиталь как можно ближе к передовой — даже если при этом он оказывается в зоне досягаемости вражеской артиллерии. Однако, с другой стороны, нет никакого смысла проявлять ненужный героизм и размещать его так близко к вражеским позициям, что его легко смогут уничтожить. >В самом начале войны штаб дивизии издал приказ, регламентировавший правила дислокации полевых хирургических госпиталей. Позднее мы сами стали выбирать места для их расположения. Когда нам приходилось делать операции во время отступления, мы должны были самостоятельно определять, как долго мы сможем делать операции в данном месте без риска оказаться в плену.

При выборе места для полевого хирургического госпиталя определяющее значение имеют три фактора. Первый должен учитывать ход сражения, второй — вражеский огонь, и третий — транспорт. Он нужен был как для доставки раненых в полевой хирургический госпиталь, так и для эвакуации их в стационарный госпиталь после оказания им первой хирургической помощи.

Организация такого полевого операционного центра не требует больших усилий и целиком зависит только от персонала. Единственное необходимое условие для этого — наличие воды. Обычно в штате каждой немецкой дивизии числились две медицинские роты, одна из них была моторизованной, а другая была оснащена транспортом на конной тяге. Личный состав последней часто пользовался велосипедами, хотя часто им приходилось передвигаться и пешком. Я был приписан именно к такой роте.

Крытые фургоны нашей медицинской роты выглядели как реквизит, оставшийся от войны 1870 года. Эти лошади, тащившиеся по проселочным дорогам и перевозившие медицинское оборудование, настолько же отстали от научного прогресса, как если бы они соревновались в скорости с «мессершмитами».

Пол операционной палатки представлял собой не что иное, как черную, немного сыроватую украинскую почву. Наклонные парусиновые стены были густо облеплены мухами. Не было никакого окна с покрытым инеем стеклом, а было только треугольное отверстие, служившее одновременно как входом, так и выходом. Для защиты от мух это отверстие приходилось закрывать одеялом. Стерилизация инструментов производилась на спиртовой горелке. Лампа освещения питалась от батареи. Инструменты и прочее оборудование были в полном комплекте и отвечали современным требованиям; в крытом фургоне, служившем амбулаторией, ничего не пропадало.

Нам пришлось оперировать в этом месте в течение трех дней, так как именно три дня понадобилось на то, чтобы прорвать «линию Сталина». Какой убогой представлялась тогда эта палатка в небольшом лесу на берегу Днестра! Но впоследствии я часто вспоминал о ней — треугольный вход в операционную со стенами из парусины, через который санитары едва могли протиснуть носилки, в некотором смысле был волшебной дверью.

Солдат — просто человек — получил ранение. Он был ранен во время атаки и в мгновение ока стал совершенно беспомощным. До этого мгновения вся его энергия была направлена на продвижение вперед, на борьбу с врагом. Он настолько был погружен во все происходящее, что у него не было времени подумать о себе. Однако теперь он предоставлен сам себе: вид собственной крови заставляет его погрузиться в собственные проблемы. Еще мгновение назад он мог изменить ход истории, а еще через мгновение он не сможет помочь даже сам себе.

Через несколько часов на землю падает ночь. Его охватывает ужас. Неужели ему суждено умереть от потери крови? Найдут ли его? Не ранят ли его еще раз? Не отступают ли немцы? Не захватят ли его в плен русские?

Вечность проходит до того момента, когда несколько солдат оттащат его обратно кратчайшим путем. Здесь, в воронке от взрыва артиллерийского снаряда или в наскоро отрытой траншее, оборудован пункт первой медицинской помощи, там находится полковой врач. Раненого солдата перевязывают, накладывают шину и делают укол, чтобы облегчить его страдания. Затем его укладывают на свободное место, оставляя гадать, удастся ли ему отсюда выбраться. Наконец, его собираются отправлять дальше и грузят в машину скорой помощи. В конечном итоге он оказывается среди множества других раненых, лежа в полутьме. Напряженную тишину нарушают только стоны окружающих. Спустя долгий промежуток времени вновь появляется санитар. С того момента, когда пациент попадает в яркий круг света операционной лампы, он перестает быть просто несчастным, грязным, перепачканным кровью беспомощным телом, здесь, на операционном столе, вновь становится человеком, о котором заботятся и оказывают всю необходимую помощь.

Это маленькое чудо помогает совершить острый кусочек стали, который весит меньше 100 граммов и называется скальпелем. В нем сосредоточено мастерство хирурга, накопленное за многие годы учебы и работы; этот инструмент является воплощением многовекового опыта и своего рода символом современной организации медицинской службы в армии. А над всем этим, над этой маленькой палаткой в лесу, на берегу Днестра, под бездонным украинским небом развевается маленький гордый флаг, невидимый флаг, флаг гуманизма.

В тот момент мы еще не знали, придем ли мы под этим флагом к победе или к поражению.

Раненый человек, который умирает в полевом хирургическом госпитале, не является инвалидом в прямом смысле этого слова. Это человек в полном расцвете сил, безвременно вырванный из жизни, не успевший многого сделать. Отчаяние молодого человека, которому судьба даровала еще несколько часов земной жизни, просто безмерно, и все те почести, которые во всем мире воздают павшим в бою, не могут уменьшить его страдания ни в малейшей степени.

Тогда перед умирающим человеком склоняется капеллан, — а в то время вокруг него другие раненые принимают пищу, — у него в руках нет ничего, кроме Книги, которая дает настоящее утешение. Очень часто я восхищался этими служителями Господа, многим они приносили успокоение в их последний час.

Даже сейчас я точно не знаю, как относиться к истории, которую мне тогда рассказал капеллан. Накануне днем к нам доставили интенданта, заведовавшего продовольственным складом. Взрывом шального снаряда, в нескольких километрах от линии фронта, ему оторвало левую руку и разворотило левое колено. Он был совершенно безвредным человеком: в первую очередь он заботился о бобах и ветчине и даже не помышлял стать героем. Мы сделали все, что только можно было, для обрубка его руки и ампутировали ногу. Он даже потерял не очень много крови; иногда, когда отрывает конечности, стенки кровеносной артерии сужаются, и их закупоривает сгусток крови, который через некоторое время рассасывается. Но пациент, этот мирный человек, который так внезапно попал в объятия смерти, испытал сильнейший нервный шок.

Состояние нервного шока, сопутствующее ранению, хорошо известно медикам, и его легко определить. Это органическое нарушение нервной системы, которое приводит к проблемам в кровообращении, перебоям пульса, сокращениям мышц и к сбою некоторых других функций организма. Все эти нарушения связаны с работой головного мозга.

Несмотря на все наши усилия, нам не удавалось вывести пациента из этого состояния. Когда я отправлялся в путь, он был при смерти. >Он попросил священника отослать имевшиеся у него часы его жене: это был ее подарок. Он их носил на утраченной ныне левой руке. Он точно описал место, где его ранили; как раз та самая опушка леса, где мы сейчас сидели. Это было последнее желание несчастного человека, который встретил смерть в заботах о доверенном ему складе. >Как священник, так и хирург занялись поисками воронки от снаряда. Это оказалось довольно просто, так как вокруг лежали поваленные деревья. На оторванной руке сидела ворона. Часы все еще шли…

Когда я добрался до штаба дивизии, то застал там начальника штаба, сидевшего на маленьком раскладном стульчике. Он как раз завтракал ветчиной и бобами, доставая их из жестяной банки. Майор Генерального штаба был лицом достаточно важным. Но этот великий человек был настроен дружелюбно. И на это была своя веская причина. С точки зрения командования, наличие первоклассной медицинской помощи для раненых помогало поддерживать высокий моральный дух в войсках. Кроме того, этот проницательный человек понимал, что никто не даст ему более достоверной информации о реальном моральном состоянии солдат, чем полевой хирург. Легкораненые всегда были весьма словоохотливы, они все еще были полны впечатлений от только что пережитых ужасов. Из обрывков информации, обычно отражавших ситуацию на крохотном участке фронта, а также по той манере, в которой люди о ней рассказывали, опытный слушатель всегда мог получить ясное представление о преобладающих настроениях. Майор как раз об этом и расспрашивал меня, кроме того, я поделился с ним некоторыми своими личными впечатлениями. Успех наступления воодушевил людей и вдохновил их на новые, еще большие подвиги.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Трактор, который доставлял раненых на вершину прибрежной кручи и сбивал комками мягкую украинскую землю на пути от расположенного в низине русла реки, был предоставлен нам капитаном Штуббе. «Бедняжки», — причитал он; даже расход 125 литров бензина в час, которые он выделял из своего последнего резерва, не казался ему слишком большой потерей, если шел на пользу этим «бедняжкам».

К середине дня полевой хирургический госпиталь был пуст. На некоторое время раненые перестали поступать. Строительство моста через реку было завершено. В конце концов стих даже артиллерийский обстрел.

Я послал за нашим вестовым. Все звали его Самбо, и, как и многие другие из нашей части, он был родом из Берлина. Если уж вам довелось попасть на войну, то лучше всего воевать в компании с берлинцами. Они неукротимы. И не только тогда, когда дела идут хорошо: чем хуже складывается ситуация, тем нагляднее видны их высокий боевой дух и острота ума. Самбо был родом из района Мюнцштрассе — Коппенплац, одного из самых неблагополучных районов города. Это был крепкий, хитрый и жизнерадостный молодой человек с широким славянским лицом. Казалось, что его рот был специально предназначен для широкой ухмылки, с помощью которой капрал мог выражать целую гамму различных настроений. Он был отличным водителем. В люльке его мотоцикла неизменно находилась какая-нибудь добыча, и он всегда был готов сменять ее на что-нибудь. Даже сам мотоцикл был военным трофеем: это был тяжелый «Харлей-Дэвидсон», который Самбо «нашел» во Франции. Самбо был парень не промах: он всегда знал, где нужно искать то, что он хотел.

Находчивость вестового является вопросом жизненной важности для той части, в которой он служит. Все блестящие приказы окажутся совершенно бесполезными, если они не дойдут до тех, кому они предназначены.

Я отдал приказ о передислокации полевого хирургического госпиталя на ферму, расположенную к югу от деревни. Первым делом, перебравшись туда, мы набросились на вишни, которых мы наелись до отвала. Затем стали поступать новые раненые. Мы опять начали делать операции. Спустя час в операционной появился Самбо и закричал:

— Старая школа в деревне уничтожена прямым попаданием снаряда!

Сержант Германн и я взглянули друг на друга с кислыми ухмылками.

Когда в старую школу, построенную еще в царские времена, попал снаряд, серьезные ранения получили три солдата, находившиеся рядом с ней. Они были приписаны к понтонному парку Штуббе. Поэтому мы приложили все усилия, чтобы спасти от смерти как можно больше людей. Молодым солдатам отдавалось предпочтение перед теми, кто принимал участие еще в Первой мировой войне. Благодаря проницательности капитана Штуббе, предсказавшего поведение артиллеристов, я заслужил репутацию человека, обладающего шестым чувством и умеющего предвидеть приближение опасности. Позднее это всегда давало мне возможность проявлять осторожность при выборе места дислокации полевого хирургического госпиталя. Мои подчиненные, разумеется, были очень довольны тем, что я обладал таким чувством. И оно на самом деле было; но часто оно было всего лишь только ширмой, а мотивы при этом могли быть совершенно разными. Но — при всем при этом — нет никакого сомнения, что от этого была большая польза.

Поскольку мы больше не находились под обстрелом, мы могли оставлять у себя ненадолго тех раненых, чья немедленная эвакуация сразу после операции представляла собой известные трудности.

К нам поступило двое солдат, служивших в артиллерийской батарее, они оба были ранены от взрыва одного и того же снаряда. Один из них был молодым симпатичным лейтенантом, у которого оторвало мочку левого уха, а другой был капралом, у которого осколком было пробито бедро. Капрал потерял много крови до того, как полковой врач на пункте первой медицинской помощи смог наложить ему повязку на бедро поверх раны, и теперь он находился в состоянии коллапса.

Подобный шок, или сосудистый шок, это отнюдь не то же самое, что нервный шок. В первую очередь он связан с понижением давления, вызванного значительной потерей крови. В таких случаях лучше всего помогает переливание крови. Его делают до операции; так как пациент без этого может просто ее не перенести. С помощью специального приспособления кровь из вены на руке донора поступает в вену на руке пациента. При этом существует опасность свертывания крови, кроме того, в приспособление для перекачки крови нельзя допускать доступа воздуха, так как в течение всего нескольких секунд воздушный пузырь может привести к закупорке важной кровеносной артерии, а это приведет к внезапной смерти пациента. Это называется эмболией.

Всегда производит глубокое впечатление вид бледного, часто пожелтевшего и находящегося в практически бессознательном состоянии пациента, который медленно приходит в себя после этой процедуры в течение последующей четверти часа. Сердце начинает биться сильнее, так как получает большое количество крови, и оно начинает ее перекачивать. Постепенно щеки пациента приобретают нормальный цвет. В конечном итоге он полностью приходит в себя и даже может принимать участие в разговоре.

В данном случае молодой лейтенант послужил донором для капрала. Их группы крови совпадали. Как обычно бывает в таких случаях, после переливания крови пациент, получивший ранение в бедро, быстро пришел в чувство.

Ранения такого типа, во время которых происходит повреждение не только кости, но и мягких тканей, вызывают наибольшие опасения у военных хирургов. Это одно из самых опасных ранений, поскольку при нем появляется риск возникновения гангрены. В таком случае жизнь раненому можно спасти только с помощью ампутации. Но это слишком высокая цена! Конечно, если хирург решает спасти ногу и все идет хорошо, это не может не вызывать удовлетворения. Однако, если он решает не делать ампутацию, а затем выясняется, что он не может спасти ногу, жизнь пациента оказывается под угрозой. Подобное решение принять не так-то просто; но хирург не может от него уклониться, он должен занять четкую позицию. Наиболее надежным советчиком в таких случаях обычно является его собственный опыт. Однако всегда остается некоторый элемент неопределенности, назовем его фактор «X», который обычно зиждется не на доводах разума, а на подсознательных инстинктах. Бывали сомнительные случаи, когда решалось, стоит ли пациенту для спасения его жизни удалять руку или ногу, а в других случаях подобные сомнения даже не возникали.

В самом начале войны мы стояли на очень консервативных позициях в том смысле, что любой ценой пытались сохранить раненым их руки и ноги. Это стоило жизни многим хорошим людям. Позднее, когда условия стали постепенно ухудшаться, мы стали действовать более решительно.

В данном случае решение принять было просто. Обследование раны показало, что повреждение мягких тканей было не очень значительным. Не возникло особых трудностей при обработке всей поверхности раны. Мы обработали рану и наложили большой пластырь, оставив в нем небольшое отверстие, через которое можно было следить за процессом ее заживления, не удаляя при этом повязки.

С течением времени мои подчиненные научились приспосабливать под операционные даже самые жалкие лачуги, разбросанные по степи. Я на самом деле испытывал искреннее восхищение и свою полную беспомощность, когда видел, с каким мастерством они это делали. Обеспечение светомаскировки всегда представляло известные трудности. Хотя авиация русских стала представлять собой реальную угрозу только ближе к концу войны, хищная, кровожадная птица кружила над нашими головами почти каждую ночь и время от времени бросала бомбу где-нибудь в непосредственной близости от нас. Солдаты называли этого ночного посетителя «сеялкой». Она никогда особо нас не беспокоила, так как газовая горелка, использовавшаяся для стерилизации, и генератор, обеспечивавший электричеством осветительные лампы в операционной, производили такой сильный шум, что он заглушал шум от самолета.

Дверь из импровизированной операционной обычно вела прямо на улицу. Как правило, мы ее занавешивали конскими попонами. Благодаря этому из дома свет не проникал наружу, когда кто-нибудь выходил из комнаты или входил в дверь, но, разумеется, входное отверстие должно было быть достаточно большим, чтобы через него могли пройти двое санитаров с носилками.

Мы всегда работали при искусственном освещении, и благодаря этому всегда казалось, что мы работаем ночью. Атмосфера внутри операционной была густо пропитана запахом крови, пота, алкоголя, а также эфира. Время от времени я выходил наружу, чтобы сделать несколько глотков свежего воздуха, и каждый раз я приходил в легкое замешательство, увидев на небе сияющее солнышко.

Когда я заканчивал очередную операцию, а мои умелые помощники были заняты тем, что накладывали на рану повязку, то обычно присаживался на маленький ящик, прислоняясь спиной к стене, чтобы немного передохнуть. Я выкуривал сигарету, держа ее, во избежание заражения, стерилизованным хирургическим пинцетом. Рядом со мной стоял санитар и помогал мне выпить чашечку кофе. Если бы я касался чашки, то мне приходилось бы производить дезинфекцию рук каждый раз после того, как я позволял себе короткий отдых.

После завершения перевязки раненого укладывали на носилки. Это требовало определенного мастерства, так как пациент мог испытывать сильные боли. Обычно это делали два опытных санитара, научившиеся синхронизировать свои движения. В нашей хирургической команде служил сержант Майер. Перед войной он успешно занимался розничной торговлей где-то в западной части Берлина; он даже и не подозревал, что у него имеются способности к медицине. Он довел процедуру перевязки до уровня настоящего искусства, особенно удачно ему удавалось накладывать разного рода пластыри. Это был высокий, крепко сколоченный человек, всегда сохранявший непоколебимое спокойствие, и при этом, надо же такому случиться, был страстным футбольным болельщиком. Кроме того, он был искренне к нам привязан. Однажды, возвращаясь из отпуска, он попал в маршевую колонну и получил приказ остаться в другой части. Он просто дезертировал из нее и вернулся к нам; впрочем, он был достаточно хитер и смог стащить свои документы в неразберихе, царившей в той части, и привезти их с собой. Ему помогло то обстоятельство, что его фамилия была Майер, которая весьма часто встречается в Германии.

Казалось, что сержант Майер может стоять на ногах, подобно скале, в течение многих часов и даже дней. Я никогда не видел его уставшим. Он был настолько силен, что мог самостоятельно переложить раненого с операционного стола на носилки. Я до сих пор вспоминаю эти яростные, быстрые и мощные движения, а также его особую, исключительную вежливость. Мы звали его «работящим ангелом».

После того как пациент оказывался на носилках, капрал Кубанке укладывал рядом с ним его стальную каску, противогаз и сумку для провизии. Это входило в его обязанности. Если пациент был в сознании или хотя бы в полусознании, санитары часто отпускали различные шуточки:

— Люби свою подружку. Пришли нам открытку из Берлина!

Когда его выносили, хирург бросал на пациента прощальный взгляд. И на самом деле, крайне редко случалось так, что ему приходилось видеть его вновь, хотя, по всей вероятности, на этот раз его жизнь была вне опасности.

После короткого перерыва приносили следующего раненого, и так продолжалось час за часом, день за днем, год за годом. Это был мрачный конвейер, тянувшийся из самой гущи битвы к нашей операционной. Мы не могли никому выказывать особого предпочтения: мы просто не могли себе этого позволить. Иначе вскоре мы бы оказались в состоянии полного нервного истощения и не смогли бы дальше работать. Симпатия является естественным чувством простого человека, который не может дать больше ничего. Для нас оказание помощи очередному раненому было просто новой работой. И наши усилия не всегда были только физическими. Без сомнения, хорошая физическая подготовка, точно так же, как и профессиональное мастерство, необходимы для любого хирурга, но на него налагается величайшая ответственность, так как любой раненый вправе ожидать, что его проблема будет решена наилучшим для него образом. Сотый пациент имеет точно такие же права, как и первый; каждый из них представляет собой неповторимую и уникальную личность. Но бывали случаи, когда мы не в силах были помочь.

Мы ничего не знали о том, как эти люди жили раньше, и у нас не было времени спрашивать их об этом. Всегда имелось несколько раненых, лежавших в приемной и дожидавшихся своей очереди на операционном столе. А также всегда существовала вероятность того, что прибудет очередной фургон скорой помощи, заполненный ранеными в критическом состоянии, которым придется оказывать срочную помощь.

Была ли у этого солдата жена, которая никогда ему не писала? Был ли он художником или писателем, который все еще надеется нарисовать свои лучшие картины или написать свою лучшую книгу? Был ли это мерзавец, о котором никто не будет особо жалеть? Как бы то ни было, он был человеком, и ему нужно помочь. И это было все, что нам о нем известно.

Я все еще сидел на своем маленьком ящике. Раненому в первую очередь надо было удалить остатки одежды возле той части тела, в которую он был ранен. В случае необходимости, чтобы уменьшить боль, это можно было сделать с помощью больших портняжных ножниц. Если было надо, то разрезались и сапоги. Ближе к концу войны мы получили приказ, согласно которому сапоги разрешалось разрезать только в самом крайнем случае. Однако в приказе ничего не говорилось о том, что тем самым раненому можно было причинять лишнюю боль. В конечном итоге пришел приказ, согласно которому с мертвых надо было снимать сапоги. Похороны на войне обходятся без излишних церемоний; но все-таки было обидно, что для солдата, погибшего в бою, пожалели пару сапог.

Сержант Майер ухитрялся раздевать раненых ловко и осторожно. Когда он делал это, то отпускал несколько непристойных шуточек, благодаря этому раненый начинал думать, что на самом деле дела его не так уж и плохи, как он сам полагал.

А как мужественно вели себя раненые! Даже сдавленные стоны раздавались редко. Очевидно, их успокаивали сильные, умелые руки окружавших их людей. Здесь, вдали от ужасающего одиночества на поле боя, избавившись от страха попасть в плен, человек медленно начинал поднимать трепещущий флаг надежды.

Бинты удалены, рана осмотрена. Иногда диагноз поставить несложно. Достаточно осмотреть входное и выходное отверстия от пули, чтобы оценить степень повреждений. Траектория полета пули редко проходит сквозь тело по прямой линии. Это бывает только в тех случаях, когда огонь велся с близкого расстояния, да и то далеко не всегда в этом можно быть уверенным. Иногда случаются совершенно невероятные вещи. Я помню человека, который был смертельно ранен прямо в середину лба. Пуля прошла навылет и вышла в затылочной части. По всем правилам, он должен был умереть, но случилось невероятное: пуля прошла сквозь череп, не задев жизненно важных центров. И таких необычных случаев можно вспомнить великое множество. Когда входное и выходное отверстия от пули найдены, вы должны оценить, какие внутренние органы при этом могут быть задеты.

Труднее всего приходится в тех случаях, когда пуля застревает в теле. По характеру входного отверстия вы пытаетесь определить, где она может находиться. Но насколько глубоко она вошла в тело? По неведомой мне по сей день причине, было запрещено пользоваться металлоискателем при обследовании раны. Но тем не менее, я им часто пользовался; любой член нашей бригады улыбался в тот момент, когда с помощью металлоискателя удавалось найти глубоко застрявший в теле кусочек металла. Но такие удачи случались редко, гораздо реже, чем хотелось бы. Лучше всего поддавались лечению конечности. Поначалу раненый лежал раздетым. Даже при этом я не всегда мог найти пулю, но, по крайней мере, у нас была возможность правильно одеть раненого. Люди, входившие в состав операционной бригады, которые всегда присутствовали в полной тишине при обследовании, с течением времени сами становились прекрасными диагностами.

Очень часто одного взгляда на поврежденную конечность было достаточно для того, чтобы понять, что без ампутации не обойтись.

То, что было на самом деле сложно, так это принять решение в сомнительных случаях — например, если имеешь дело с сильными повреждениями конечностей. Спасать или ампутировать? Наибольшую сложность представляли ранения в брюшную полость, грудь, спину и шею. В таких случаях использование металлоискателя было особенно необходимым. Надо было использовать все доступные методы диагностики.

Для этого существовала четко расписанная и хорошо разработанная процедура. В первую очередь хирург записывал все внешние признаки: состояние входного и выходного пулевых отверстий, выражение лица, чувствительность к боли, упругость брюшной полости, учащенное дыхание и тому подобное. Это позволяло ему поставить предварительный диагноз. Затем он пытался найти другие симптомы, которые позволили бы определить, верен ли был предварительный диагноз. Основываясь на всей совокупности симптомов, он ставил окончательный диагноз. Чтобы сделать это, он должен учитывать все возможности — но при этом он должен выбрать только одну из них. Это требует высокой собранности и способности свободно ориентироваться в накопленных современной хирургией знаниях. В некотором роде его труд можно сравнить с радаром, который ищет крошечный самолет в стратосфере. Настоящее мастерство хирурга в военное время проявляется и в том, что вам по 20 раз за ночь приходится собираться с силами, хотя при этом вы можете находиться в состоянии полного физического истощения. Хирург не имеет права уклоняться от выполнения своих обязанностей. Он сразу же должен приступать к их исполнению. Иначе через несколько минут его скальпель может оказаться уже бесполезным. Это может стоить жизни храброму человеку, у которого не было возможности самостоятельно выбирать, кто будет его оперировать.

Удачные и неудачные диагнозы! В этих грязных, пыльных хатах, разбросанных по обширной украинской степи, я с благодарностью вспоминал уроки по хирургии своего старого учителя. Он учил нас быть безжалостными. Он учил нас также тому, что у хирурга должно хватать мужества в случае необходимости разрубить гордиев узел — у него должно хватить мужества признать свою ошибку.

— Обезболивающие, пожалуйста…

Вероятно, через мои руки прошли тысячи раненых, но отчетливо я запомнил только нескольких из них. Раненый человек как бы выныривает из ужасающей темноты в этом маленьком, ярко освещенном убежище. Но хирург обращается к нему всего лишь с несколькими словами. Он смотрит на лицо раненого всего лишь в течение нескольких секунд. Затем на лицо пациенту надевают маску с наркозом и накрывают стерильными полотенцами; он становится просто «случаем» с определенным набором симптомов, которые следует изучить внимательно, продуманно и оценить с научной точки зрения. Главной целью всего этого является спасение человеческой жизни. Сохранение его физических данных до максимально возможной степени при этом является второстепенной задачей. Обратимся вновь, например, к вопросу о том, стоит или не стоит ампутировать конечность. Бывают ясные случаи, когда конечность сильно повреждена, и другого выбора просто не остается. Бывают также несомненные случаи и другого рода, когда ранение легкое, и вопрос об ампутации просто не возникает, даже если повреждены суставы. Суставы наиболее чувствительны к инфекции. Но бывают сомнительные случаи, когда неясно, надо ли производить ампутацию. При этом хирург, который преследует цель спасти как можно больше жизней своих пациентов, может ампутировать множество конечностей, которые можно было бы сохранить. Осторожный хирург спасет пациентам руки и ноги, которые другой без тени сомнения ампутировал бы, но за всю свою карьеру он потеряет многих, которые могли бы еще жить.

Мы все встречали в своей жизни человека, который заявлял: «Доктора хотели ампутировать мне ногу, но я отказался. Посмотрите, моя нога цела». Эта история всегда выставляет хирургов в невыгодном свете. А вот истории другого рода вы не услышите. Человек, который мог бы ее рассказать, мертв. Он отказался от ампутации, и это стоило ему жизни.

Понятно, что тяга к жизни и хорошее настроение пациента являются важными факторами при хирургическом вмешательстве. Временами хирург может себе позволить рисковать, полагаясь на здоровый оптимизм раненого, хотя, конечно, это будет неправильно, если подобным образом хирург попытается снять с себя ответственность. Отчаяние от потери конечности возрастает с течением времени. Решение не жить с искалеченным телом скоротечно, но смерть — вечна.

Ко всем этим соображениям следует добавить еще одну особенность проведения хирургических операций в военное время, которая весьма отличается от проведения таковых в мирное время. Вопрос о ситуации на фронте, вопрос о том, оперировать или нет, зависит не только от медицинских показаний. Тактическая ситуация также играет немаловажную роль.

Хирургия во время наступления очень отличается от хирургии во время отступления, хирургия летом — это далеко не то же самое, что хирургия зимой. Во время наступления активное противодействие противника постепенно уменьшается. Противник пытается отвести свою артиллерию в безопасное место. Его воздушное прикрытие задействовано над линией огня или же пытается не допустить сосредоточения сил противника. Вы можете оставить раненых на сборном пункте, и им будет оказана помощь после короткой транспортировки, так как полевые госпитали также продвигаются вперед.

Однако во время отступления огневая мощь противника постоянно возрастает. Раненых приходится сразу же эвакуировать. Полевой хирургический госпиталь должен быть готов в час приближения опасности трогаться с места, часто не имея возможности разрешить трагическую дилемму — бросать или не бросать раненых. Если исходить из этической точки зрения, в такой ситуации правильно было бы остаться вместе с ранеными. Но на практике это означает потерю сотен жизней. Дивизия, которая лишится одного из двух своих полевых хирургов, вскоре столкнется с определенными трудностями. Второй из оставшихся хирургов не сможет восполнить эту потерю, так как и без того уже работает на пределе своих возможностей.

Летом не так уж и трудно сохранить раненую конечность с нарушенным кровообращением. Но в холоде конечность начинает воспаляться, и вскоре возникает гангрена. Когда эвакуация из полевого хирургического госпиталя в тыл откладывается несколько раз, температура воздуха становится жизненно важным фактором, который может иметь для раненых исключительно тяжкие последствия.

У нас уже была довольно комичная прелюдия к ситуации подобного рода, которая в последние годы войны стала довольно обычной. Пока армия под командованием Тимошенко быстро откатывалась по направлению к новой линии обороны, располагавшейся вдоль берега Днепра, мы вновь разместили свой госпиталь в палатках, разбив их в нескольких километрах к востоку от Днестра. В течение нескольких дней шел сильный ливень. Практически все машины тонули в грязи. А мы каждый день сообщали нашему начальству в армейский корпус, что в тыл было отправлено от 70 до 100 раненых. Начальник медицинской службы корпуса находился на другой стороне Днестра. В течение нескольких дней он пытался добраться до нас, чтобы устроить одну из очередных проверок. Но каждый раз его машина застревала в грязи. И когда он возвращался в свой штаб пешком, он всегда находил наше послание, извещавшее его о том количестве раненых, которое мы отправили в тыл. В конечном итоге он все-таки появился в нашем полевом хирургическом госпитале, причем в очень дурном расположении духа. Госпиталь был пуст, за исключением одного пациента, которого мы тщательно скрывали.

Поскольку осколки от мины обычно имеют крупные размеры и острые края, они способны причинить значительные повреждения мягким тканям. Края таких ран всегда выглядят рваными. И в подобных случаях угроза возникновения газовой гангрены особенно велика. Газовую гангрену вызывает анаэробная бактерия, которая размножается только при отсутствии воздуха, выделяя газ в мягкие ткани, что быстро приводит к их разложению. О ее присутствии свидетельствует свистящий звук, который появляется тогда, когда доктор ощупывает рукой область поражения, это выделяются пузырьки газа. Единственным надежным способом лечения в таких случаях является удаление поврежденных тканей. Поврежденная область вскрывается, и все поврежденные кусочки ткани бережно удаляются. Воздух должен проникать во все части раны. Затем она промывается перекисью водорода. Это способствует проникновению кислорода в мягкие ткани и действует как обеззараживающее средство. Операция должна проводиться с большой тщательностью. Если проглядеть хоть малейший участок поврежденной ткани, он послужит источником дальнейшего заражения.

Раненый молча посмотрел на меня. Затем он взглянул на свои бинты. Я все еще не знал, что скрывается под ними. Внезапно меня охватило чувство стыда. Мне было легко говорить, а также думать и чувствовать в обычных рамках. Вероятно, у него больше не было рук.

Они у него были; но какой они при этом имели вид!

После тщательного обследования, которое было очень болезненным, но которое он стоически перенес, выяснилось, что обе его руки были так искалечены, что их необходимо было ампутировать. Но вы только представьте себе, что значит для молодого человека потерять обе руки! К тому же студента! И всего в возрасте 22 лет. В моей голове внезапно мелькнула мысль, что он больше никогда не сможет обнять девушку.

Студент внимательно следил за моими действиями. Он вглядывался в выражения наших лиц с такой проницательностью, на которую человек способен только в моменты высочайшего напряжения. Сержант Германн сразу же понял, как себя следует вести. Мы взглянули друг на друга. Хотя выражения наших лиц были непроницаемыми, студент все и так понял.

Мы сказали ему, что сделаем все, что в наших силах. Студент согласно кивнул. Затем мы приступили к операции. Сперва я взялся за лечение левой руки. Как только я оценил степень ее повреждения, то сразу же понял, что ситуация безнадежная. И это несмотря на то, что кровообращение в руке сохранялось, уцелела та часть, в которой были расположены многочисленные узлы, соединявшие различные артерии. Но обе главные артерии были повреждены, большая часть одной из них вообще была утрачена, так что я даже не мог наложить артериальный шов, но, даже если бы это и удалось сделать, перспективы все равно были очень плохими. Я отрезал левое предплечье примерно до половины.

Шансы на спасение правой руки выглядели немного более оптимистичными. По крайней мере, была повреждена только одна из двух основных артерий. Если бы была ранена только правая рука, ее значительные повреждения и, соответственно, угроза возникновения газовой гангрены вынудили бы меня ее ампутировать, тем более что рука все равно осталась бы полупарализованной. Однако в данном случае ситуация была не совсем безнадежной. И я вынужден был попытаться ее спасти.

Пациент после операции чувствовал себя хорошо. Однако он оставался молчаливым, пребывая в состоянии меланхолии. Сержант Германн ухаживал за ним. Германн обладал большой врожденной добротой и вежливостью, к тому же по своим годам он вполне годился студенту в отцы. По своей основной профессии он был санитаром в больнице и поэтому немного разбирался в хирургии. Он крепко стоял на ногах, и если сравнивать его с самолетом, то он был, так сказать, «Юнкерсом-52» — старым, медлительным транспортным самолетом «Тетушка Ю». Однако некоторая медлительность была просто отражением того покоя, который царил у него в душе, а также исключительной надежности и уверенности в себе. Сержант Германн ухаживал за студентом, как за собственным сыном. Вся наша бригада с интересом следила за его выздоровлением. Конюхи, люди грубые, но преданные, приносили яйца и цыплят; Самбо организовал поставки меда и вина. Командир роты попросил прийти дивизионного капеллана. У святого отца состоялся долгий разговор со студентом. Студент хотел поговорить с ним, обычно же он сидел молча, погруженный в мрачную меланхолию. Мы не стали его эвакуировать в тыл. Во время этого путешествия он мог остаться без медицинской помощи на несколько часов.

Сержант Майер освободил кончики пальцев студента от бинтов, чтобы облегчить в них кровообращение. На следующий день они уже были теплыми; студент даже смог немного ими пошевелить. Казалось, что все идет хорошо.

На третий день сержант Германн прибежал с тревожными новостями, сообщив, что студент попытался с помощью ручной гранаты покончить жизнь самоубийством. Ему не удалось выдернуть чеку только благодаря своему бедственному состоянию.

На четвертый день у него внезапно поднялась высокая температура. Гангрена начала развиваться, несмотря на все предпринятые нами меры предосторожности. Мы вынуждены были ампутировать зараженную часть правой руки, чуть выше локтя, все это делалось для спасения жизни ее владельца, для которого она теперь потеряла всякий смысл. Вскоре мы получили приказ двигаться вперед. Мы вынуждены были оставить нашего пациента. Я больше никогда ничего не слышал о нем. Однако члены нашей операционной бригады на этом примере осознали, что даже сотня успешных операций обесценивается одним таким провалом.

Я не знаю: совершил ли студент самоубийство? Или какая-нибудь девушка набралась мужества и вышла за него замуж? И не раскаялась ли она в этом потом?

В армии, состоящей из энергичных и решительных людей, надо быть жестким и поставить себя так, чтобы с тобой считались в плане распределения материальных ценностей. Это было весьма характерно для вермахта в годы Второй мировой войны, особенно когда людей спрашивали о том, что они хотят получить.

К счастью, капитан Ромбах обладал необычайной способностью обеспечивать для операционной группы наиболее благоприятные условия для работы. Особое значение это имело в некоторых случаях, Ромбах всегда решал наши проблемы перед лицом даже самых немыслимых трудностей. Важнее всего было то обстоятельство, что он кое-что знал о замыслах командования, поэтому у нас не было причин постоянно беспокоиться о том, что мы можем попасть в руки к русским. Очень часто мы проводили операции до последней возможности и всегда успевали вовремя эвакуироваться.

Вскоре после описываемых событий появился регулировщик дорожного движения. Он сообщил, что трое раненых русских лежат в дальнем конце деревенской улицы, там, где она поворачивает на север.

Я отправился туда. Двое из них были ранены легко, а вот третий потерял много крови, получив пулевое ранение в спину. В то время, когда я склонился над ним, позади меня по пыльной деревенской улице проносились машины, набитые пехотой. Я прослушал легкое на той стороне, где имелось ранение, но не смог ничего определить. Когда я перевернул раненого на другой бок, я сразу же заметил кровь, вытекавшую тонкими ярко-красными ручейками из раны, вероятно, из одной из артерий, проходившей под нижними ребрами. Я наложил примочку прямо поверх застегнутой гимнастерки раненого. Когда я поднялся, то увидел, что рядом со мной стоит командир дивизии. Поскольку мои руки были испачканы в крови, я не стал отдавать ему честь. Но поскольку генералу показалось крайне странным, что ему не отдали честь, он спросил меня со смешанным чувством смущения и любопытства, но вполне вежливо: >— Почему Вы не отдали честь?

Я показал ему свои испачканные в крови руки. Я увидел, что он помрачнел.

— Вы ранены? >— Это не моя кровь; это кровь русского, который здесь лежит. Я только что делал ему перевязку.

Двое легко раненных русских сидели возле стены, согнув ноги в коленях. Они с подозрением прислушивались к нашему разговору. Вероятно, они предполагали, что важный «господин» генерал обсуждает, следует ли их расстрелять или нет. Третий русский лежал прямо возле дороги. Колеса проносившихся мимо машин едва не задевали его. Его могли задавить в любой момент. Генерал странно посмотрел на него. Он сказал:

— Я прикажу поставить рядом с вами часового. Он проследит, чтобы с этим русским… раненым ничего не случилось. Вы хотите его забрать отсюда, не так ли?

— Да, господин генерал.

Мы ничего не могли объяснить этому раненому, даже на русском. Он был монголом, у которого отобрали его юрту и верблюдов где-то в пустыне Гоби и отправили на эту войну. Случилось так, что он был ранен пулей, которая застряла у него в ребрах. Легкое осталось незадетым. Мы удалили отколовшийся кусочек ребра, наложили шов на поврежденную артерию и зашили рану.

Мы делали операции всего по нескольку часов в день. Потери были небольшими. Тимошенко не оказывал никакого сопротивления. В полдень командир приказал мне установить связь с полковником Рейнхартом.

Я нашел его на возвышенности, заросшей кустами с белыми распустившимися цветами и заполненной гудением шмелей. От нее на запад вела проселочная дорога. На вершине скалы был установлен пулемет, мы стояли прямо под открытым небом. Как раз в это время офицерам штаба доставили горячую пищу. Дежурный офицер — поскольку он говорил с ярко выраженным берлинским акцентом, его обычно называли Столичным Острословом — приветствовал меня с большим энтузиазмом:

— Они бегут! И еще как бегут! Мы дали Тимошенко сильного пинка. Он размяк; размяк, как масло под солнцем. Теперь перед нами Днепр. Затем будет Дон. Затем — Волга. Полковой оркестр включил в свой репертуар песню о челнах, плывущих по Волге. Естественно, ты слышал об Урале, не так ли, доктор? Приятное местечко, не правда ли? Вот жизнь; вот жизнь! — И припустился в пляс.

Полковник попросил меня остаться с ними на завтрак, после которого мы выкурили по сигарете и попили кофе. У меня была возможность отблагодарить его за гостеприимство, угостив его хорошей водкой, которую я хранил во фляжке. Столичный Острослов произнес тост:

— Да здравствует медицинская служба!

Затем он вынужден был отправиться в расположение одного из батальонов.

Полковник и я сидели в тени кустов. Все было спокойно. У нас в запасе было много свободного времени. Прямо над нами большая птица в поисках добычи кружила между белыми грудами облаков и голубым небом. Яркое солнце, благоухание цветов, запах земли, жужжание пчел: это был один из тех коротких и запоминающихся моментов, которые изредка выпадают на долю солдат в пекле войны.

Крошечный жучок полз по моей руке. Его черные крылышки блестели на солнце, как золото. Я не трогал его, хотя было довольно щекотно. Полковник наблюдал за всей этой сценой. Я взглянул на него, и нам одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Когда в следующий раз по нас будут ползать жуки, будет ли так же щекотно? Мы оба рассмеялись и были слегка смущены. Момент прошел. Я сбросил с себя жука.

В течение многих недель мы двигались вперед от рассвета до заката по бескрайним полям Украины, с которых так и не успели убрать богатый урожай. По ночам обычно укладывались спать прямо под открытым небом; это было проще, и у нас оставался лишний час для сна. Спали на подстилках из соломы под усыпанным яркими звездами небом. Иногда мы просыпались от холода, а иногда от похрапывания лошади, которая смогла отвязаться и начинала щипать солому. Кухонная обслуга готовила кофе и завтрак еще с полуночи, чтобы мы успели перекусить на рассвете, до того как отправимся в путь. Скорость продвижения была стремительной. До боев дело почти никогда не доходило, поэтому у нас практически не было работы. Лошади настолько отощали, что у них можно было пересчитать все ребра. Все мы также сильно похудели и очень устали. Но Тимошенко убегал еще быстрее. Мы пересекли Буг и уже достигли Днепра.

Возле Николаева, где мы пересекали Буг, мы нашли первое свидетельство того, что Тимошенко начал отступать еще поспешнее. На полях, раскинувшихся вдоль реки, стояли тысячи хлебоуборочных комбайнов, широко использовавшихся в украинских колхозах. Русские вынуждены были их просто бросить.

Мы разместились в селе, расположенном к северу от Николаева, или к западу от Буга. Раненых было немного, и те, которые к нам поступали, получили ранения во время штурма крепости Очаков. Мы получили распоряжение, согласно которому все расположенные в этом районе части должны оказывать помощь местному сельскому хозяйству. Наше село входило в состав колхоза, которому принадлежало около 15 тысяч акров земли. Первым делом нам пришлось с помощью лошадей убрать комбайны, брошенные вдоль реки в районе Николаева; затем мы убедили крестьян завершить уборку урожая, которая была прервана войной.

Крестьяне вскоре обратились к нам с просьбой о выделении им запасов зерна на зиму. Крестьянское мышление отличается конкретикой. Они опасались, что в обстановке общей неразберихи об их нуждах просто забудут. При советской власти каждому члену крестьянской семьи полагалось по 7 пудов пшеницы — примерно 250 фунтов. В то время мы сами себя считали освободителями, и мы выделили по 15 пудов на человека.

Следующей проблемой была соль, крестьяне куда-то уезжали в поисках ее. Большинство из нас впервые слышали о том, что скот не может жить без соли. Но где мы могли ее найти?

Куда пропал Самбо? Самбо был оснащен громадной коллекцией разного рода пропусков и паролей. Если бы служба безопасности арестовала его за пределами расположения его части, и Самбо заявил бы, что он искал соль для крестьян, мы, вероятно, больше никогда бы его не увидели — но через несколько недель получили бы извещение, что он арестован за самовольную отлучку. Через два дня он вернулся. Он обнаружил солеварню на побережье, и там этот драгоценный товар лежал целыми кучами. Это известие произвело сильное впечатление на крестьян, и они начали испытывать к нам чувство доверия.

Регулярно, с интервалом несколько дней, мы проводили собрания на каменных ступенях церкви, во время которых крестьяне могли излагать свои просьбы или жалобы. Судебные тяжбы также представлялись на наше рассмотрение. Так, например, женщина вернулась в село, чтобы вновь вступить в права владения своим домом. Ее муж был арестован НКВД и расстрелян без суда и приговора. Их дом был конфискован. Его купил другой крестьянин и заплатил за него 100 рублей.

Первым делом мы объявили о том, что казни без суда и конфискации являются незаконными. Требование вдовы о возврате ей дома было признано обоснованным. Собравшийся народ встретил это решение одобрительным гулом.

Но тот крестьянин, который купил дом, настаивал на том, что он приобрел его на законных основаниях. Без сомнения, он был прав. Явный конфуз! Что нам было делать?

Крестьяне выжидающе смотрели на меня. Я посмотрел на Германна и понял, что его осенила какая-то идея. Он засунул руку в карман, вынул из него банкнот в 100 марок, отдал его крестьянину и сказал:

— Это компенсация из фондов нашей роты!

Все засмеялись. Справедливость была восстановлена.

Затем мы приступили к распределению коров среди крестьян. Впервые они стали их личной собственностью. Это уже было достижение.

На следующий день мы похоронили младшего лейтенанта, которому всего было 17 лет. Он получил ранение в грудь. Я запомнил его очень хорошо. Он был из числа тех пациентов, которые вскоре поняли, что мы ничем не сможем ему помочь. Когда мы подняли простыню, под которой лежало тело, чтобы забрать его документы и ценные вещи, мы увидели перед собой прекрасное лицо с тонко выточенными чертами, такое же прекрасное, как и лица юношей на греческих стелах.

Все село принимало участие в похоронах. Женщины так оплакивали этого юношу, как будто это был их собственный сын. Пришел и полковник Рейнхарт; ему было очень жалко парня. Пока капитан произносил речь, мы стояли в строю в своих стальных шлемах под палящим солнцем, нас окружали скорбные женщины, у них по щекам текли слезы. Когда раздались залпы прощального салюта, среди крестьян началась паника — они были незнакомы с подобным обычаем, — но мы их успокоили. На могилу они положили охапки цветов, сорванных в их собственных садах, а затем торжественно пообещали нам, что всегда будут ухаживать за могилой.

После завершения погребальной церемонии я рассказал полковнику о нашей политике в отношении местного населения. Он скептически улыбнулся. Он знал многое из того, о чем я еще не знал.

Без сомнения, в войсках было распространено чувство протеста против убийства невинных людей. Любой солдат считал несправедливым, что «другим» позволено использовать в своих собственных целях успехи армии, которых она добивалась в ходе тяжелых и жестоких боев. Но открытых проявлений возмущения не было. Вирус антисемитизма уже глубоко укоренился в душах людей. Неодобрительная реакция со стороны боевых частей на подобные преступления не предотвратила дальнейшие убийства, а просто вынудила их непосредственных исполнителей действовать более скрытно. Не было яростных протестов. Жар тлел слишком глубоко в дереве. После 7 лет доминирования «других» моральное разложение коснулось даже душ тех людей, которые первоначально противились всему этому. Каждый человек сам по себе был бессилен — не только потому, что ему угрожала опасность, если он выступал против таких зверств; многие их уже испытали на себе. Репрессии могли коснуться и семьи. Письмо, в котором один полковник из нашей дивизии изложил жене свое отношение к подобным вещам, попало в руки цензора. Его жена была арестована. Их эмоциональное неприятие было также затруднено фактом того, что русские и сами совершали подобные же зверства. Наши передовые части находили целые горы трупов в немецких деревнях, расположенных вдоль берегов Буга. Советские власти хотели эвакуировать их обитателей — советских граждан немецкой национальности. Но быстрое продвижение наших войск не оставило им для этого времени, и эти несчастные люди были просто расстреляны.

Во время битвы за Николаев многие евреи, которые догадывались, что их ожидает в случае захвата города, принимали участие в уличных боях в качестве добровольцев. Была предпринята попытка оправдать казнь евреев в Николаеве тем, что это были законные репрессии. Противники во многом стоили друг друга и старались друг другу не уступать. Каждый из них пытался оправдать собственные зверства тем, что такие же зверства совершает и противник. Каждый заявлял о том, что имеет право на месть. На самом деле такого права не было ни у одного из них.

Между ними стоял немецкий солдат. Великое заблуждение, которое развеялось, впоследствии сменилось еще более абсурдным заблуждением — как только армия одержит победу, она будет в состоянии остановить эти зверства. Последнее заблуждение не было привнесено извне, как это может показаться сейчас. После завершения кампании во Франции «другие» сразу же ушли со сцены. Но они затаились в тени. Преступник никогда не будет ровней порядочному человеку, который пытается играть по правилам.

Второй удар обрушился на нас практически незамедлительно. Застрелился командир противотанкового батальона, входившего в состав дивизии. Он был моим другом. Он был неоднократно награжден в ходе Первой мировой войны, а во время Второй мировой войны отличился в ходе кампаний во Франции, в Греции и в России. За 10 лет, проведенных мною на войне, я встречал очень мало людей, практически лишенных чувства страха. Он был одним из них. Он любил опасность. Он был неустрашим. Он умел прекрасно планировать операции и неустанно заботился о благополучии своих людей. Однажды случилось так, что он попросил у своих друзей в Бухаресте в долг румынские деньги, а вернул его немецкими деньгами. Это считалось валютной операцией. С формальной точки зрения солдат находился на иностранной территории. Однако подобный обмен выглядел просто смехотворно. Вероятно, вся эта история могла закончиться даже без дисциплинарного взыскания, которое командир дивизии, бывший в данном случае высшей судебной инстанцией, мог наложить. Но было еще одно обстоятельство. В течение нескольких месяцев один лейтенант, служивший в штабе соединения, которым командовал мой друг, записывал высказывания майора, которые он позволял себе относительно нацистского режима. Свои записи лейтенант направил одному из высших партийных руководителей в Германию, и обратно они вернулись в дивизию уже по официальным каналам. Майору грозило разжалование и отправка в штрафную часть в качестве рядового. Ему уже исполнилось 45 лет, и он прожил свою жизнь честно. Поэтому он решил застрелиться. Согласно правилам, во время похорон таким лицам было запрещено отдавать воинские почести, более того, даже капеллану не разрешалось произносить речи на могиле. Однако генерал дал великодушное разрешение провести почетные похороны.

Один человек, служивший начальником медицинской части в том соединении, которым командовал майор, и который многим был ему обязан, отказался присутствовать на похоронах. Он принадлежал — как мы неожиданно для себя узнали — к «другим». Система доносительства опутала армию. Человек, который несколько позднее довел эту систему до совершенства, был ранен во время попытки покушения 20 июля и умер от ран.

Могила располагалась в уединенном месте на вершине одного из холмов близ устья Буга. Солдаты из противотанкового подразделения водрузили на могилу каменную стелу, которую они нашли вдали от этого места, и украсили ее надгробной эпитафией. Ниже по течению реки были видны руины Ольвии, древнегреческого города. Ветры, которые дули над могилой, прилетали с берегов Волги или с побережья Малой Азии. Они приносили с собой насыщенный аромат степи или же далекий соленый привкус моря. Под этим камнем лежат не просто бренные останки старого солдата. Здесь также покоятся мужество и благородство.

Опытный солдат всегда настороже. Но временами осторожность может привести к тому же самому результату, что и предсказание Дельфийского оракула, следуя которому человек попадает еще в большую беду, чем та, которую он стремился избежать. Если мы и дальше будем продолжать свой путь пешком, то потеряем полчаса. Потеря получаса под защитным покровом ночи может привести к тому, что мы попадем под бомбежку на перегруженной дороге. Фатализм опытного солдата основан на знании того, что будущее непредсказуемо.

— Итак, Гарлофф, что ты думаешь обо всем этом?

Мы только что едва выбрались из одной опасной ситуации. Зачем нам опять испытывать судьбу? В это самое время Наполеон, старая строевая лошадь, приподнял голову и радостно заржал. Пани ответила ему. На востоке забрезжили первые проблески зари.

Это был Божий знак. Страх упокоиться здесь навеки оставил нас. Мы решили идти пешком, хотя это было не так-то просто, поскольку нам пришлось руками счищать с сапог комья грязи. Через полчаса мы добрались до дороги.

Когда вы видите одну из тех дорог, по которой к линии фронта движутся подкрепления, испытанная временем фраза «армия прокладывает себе путь» точно отражает происходящее. Любой солдат, любая лошадь, любая машина пересчитывались дважды, один раз в штабе армии и один раз здесь, в грязи. В штабах всегда царят тишина и покой; здесь же царит полный хаос. Части растягиваются на много километров. Никто не может остановить новую часть, которая с левой или с правой стороны вливается в маленький промежуток, образовавшийся между движущимися колоннами. Так называемая «дорога» представляет собой обыкновенную тропинку, по которой могли ездить только легкие телеги украинских крестьян, — ее наскоро укрепили гравием и обломками камней. Камни представляют собой большую редкость в степи. В течение многих часов армейские подкрепления утюжат крестьянскую тропинку. К этому следует добавить еще одно неудобство — по обочинам прорыты канавы, что делает невозможным объезд по полям возникшего затора. >Вот что может случиться: заднее колесо одной из повозок, в которую запряжена лошадь и которая движется в составе растянувшейся на много километров колонны, попадает в глубокую воронку от снаряда, заполненную водой. Колесо ломается. Ось повозки летит вверх. Лошади рвутся вперед. Один из поводьев рвется. Повозка, следовавшая сзади, пытается объехать ее слева, но не может выбраться из глубокой колеи. Правое заднее колесо второй повозки цепляется за левое заднее колесо первой повозки. Лошади ржут и начинают метаться во все стороны. Вперед и назад путь закрыт. Грузовик, доставлявший на фронт боеприпасы и возвращающийся обратно пустым, пытается объехать это столпотворение по оставшейся свободной полоске земли вдоль обочины. Раздаются крики:

— Мы должны прорваться!

Грузовик медленно сползает в канаву и прочно там застревает. Это частный грузовичок, приспособленный для армейских нужд, но совершенно не отвечающий предъявляемым ему в данной ситуации требованиям.

Теперь на дороге возникает невообразимая пробка, и это на дороге, которая используется для снабжения армии! Всех охватывает неудержимая ярость. Все кричат друг на друга. Вспотевших, проклинающих все на свете, испачканных людей начинает бить озноб, у вывалявшихся в грязи лошадей изо рта течет пена. Но внезапно ярость проходит. Кто-то закуривает сигарету. Кто-то берет на себя инициативу. Грузовик вытаскивают из канавы с помощью лошадей, пристегнутых к одному тросу. Из повозки с поврежденным колесом вытаскивают весь груз. Начинается всеобщий смех, если находится какая-нибудь совершенно нелепая в данной ситуации вещь типа голубого стеганого одеяла или нескольких живых гусей. Люди заходят в лужи настолько глубокие, что вода попадает им в сапоги. Они хватаются за грязное колесо и с криками «Взяли! Взяли!» выталкивают пустую повозку на обочину. Лишних лошадей запрягают в другую повозку, и она трогается с места. Грузовик объезжает их, сигналя все время, а затем продолжает свой путь на склад боеприпасов в тылу. >Подобные сцены повторялись сотни раз с монотонной регулярностью. За день обычно удавалось преодолеть подобным образом когда 12, когда 6, а иногда и 3 километра. В одном месте было уложено рядом несколько досок, по которым можно было проехать через канаву. Вся ползущая масса людей и машин должна была делать крюк в 20 метров, чтобы объехать неразорвавшуюся бомбу, лежавшую прямо посреди дороги. Слева и справа от дороги поля были усеяны разного рода брошенными вещами, среди которых встречались кухонные плиты, обеденные столики, кровати, радиоприемники, пустые ящики из-под боеприпасов, фонари и тому подобное. Такое впечатление, что здесь было наводнение. Через каждые несколько сот метров стоит сломанная машина, лежит мертвая лошадь с раздутым брюхом или даже чей-нибудь труп. Взлетают вороны, громко хлопая крыльями. Каркающие серые стаи беспрерывно кружатся над живыми и мертвыми, над животными и людьми.

В конечном итоге мы принимаем решение скакать прямо через поле и примерно через 2 часа добираемся до штаба дивизии. Он разместился в деревушке, отмеченной на карте как Казак I и расположенной в самой узкой части перешейка. Начальник штаба дивизии обрадовался, увидев нас:

— Слава богу, что вы здесь. Мы вас ждем уже несколько дней.

Майор объяснил нам сложившуюся ситуацию. Примерно в 4 километрах к югу от нас находится местность под называнием Ишунь, там был мост через речушку Четарлык. Это был ключевой пункт обороны русских, и все попытки овладеть им лобовой атакой закончились неудачей, причем с большими потерями. К западу от моста протекала река, которая в степи представляла собой просто небольшой ручеек, но при впадении в море она расширялась, образуя болотистую дельту. Русские вряд ли ожидают, что их начнут атаковать через болото, и, поскольку вполне вероятно, что на этом участке их оборона слабее, было принято решение атаковать именно через болото. Однако это будет возможно только тогда, когда ударит мороз — а это было маловероятно в ближайшее время, — поэтому было решено мостить гати.

Открыть полевой хирургический госпиталь возле ближайшего к нам берега Четарлыка было невозможно, поскольку там не было никаких домов и вообще никакого укрытия. Казак I, Казак II и Казак III были единственными населенными пунктами в этом районе, отмеченными на картах. Штаб дивизии ранее на короткое время уже останавливался в Казаке II.

— По местным меркам, мой дорогой доктор, — сказал майор, — Казак II является довольно уютным местечком. Единственный недостаток заключается в том, что местные жители повынимали и спрятали все оконные рамы, а также спрятали в степи всех цыплят.

Поэтому если мы собираемся здесь делать операции, то лучше всего для этих целей подходят Казак II или Казак III. Я решил лично осмотреть оба населенных пункта. В то же время я должен был подумать и о том, какой именно передовой пункт медицинской помощи разместить вблизи берега Четарлыка, возле входа на только что вымощенную гать через болото. Я также хотел выяснить, каким образом передовые подразделения собираются переправлять раненых к оконечности гати, когда они переправятся через реку. Все это будет происходить на местности, плоской как блин, и всего в нескольких километрах от позиций русских.

Мы сели на наших коней и отправились в путь. Казак II мы вообще не смогли найти; но где-то в степи мы наткнулись на глубокую яму. К ее краям были прислонены оконные рамы, рядом бегали жалкие цыплята с мокрыми, взъерошенными перьями. Мы смогли поймать одного из них, но все это зрелище в целом произвело на нас настолько удручающее впечатление, что мы постаралась ускакать оттуда как можно быстрее.

Село Казак III состояло примерно из дюжины хат. Одну или две из них занимали подразделения, при виде которых создавалось впечатление, что им просто нечем заняться, что до них не доходят никакие приказы и они просто живут сами по себе, тихо и незаметно, в то время как кругом идет война. Наше заявление о том, что они должны освободить занимаемые помещения, было встречено с заметным недовольством.

На дверях всех хат мы написали мелом «ПХ» — «полевая хирургия», а внизу приписали дату и время. Затем мы поскакали по направлению к Четарлыку. Артиллерия русских вела интенсивный огонь, но, к счастью для нас, стоял густой туман. Возле реки нас ожидало диковинное зрелище: там стояло, сбившись в тесную кучу, около сотни людей, хотя русские были всего в нескольких километрах отсюда. Я спешился неподалеку от них и передал поводья от своего коня Гарлоффу. Саперы уже успели намостить около 600 метров гати. Среди этой толпы я заметил офицера медицинской службы, который открыл здесь пункт первой медицинской помощи, имея при себе лишь аптечку, а также несколько носилок. Все его снаряжение лежало рядом с ним прямо в грязи. От него я узнал, что две роты стремительным броском уже перебрались через болото и окопались на противоположном берегу, а теперь они просили прислать им боеприпасы. По его мнению, войска смогут доставлять раненых на носилках не далее того места, где мы сейчас находимся, и только после того, как будет закончено сооружение гати.

Итак, они лежат где-то, зарывшись в землю, в грязи, в которую превратилась степь, под бездонным небом, которое рассекают летящие в их сторону снаряды; и им кажется, что у них не остается другого выбора, кроме как молча умереть, так и не дождавшись помощи. Почему бы нам не запустить одну из сигнальных ракет, которые используют терпящие бедствие моряки, чтобы она вспыхнула над ними как символ надежды и поддержки!

Пока я раздумывал об этой крошечной искре надежды, которая должна была озарить сердца обреченных на гибель людей, в воздухе раздался какой-то странный, пугающий, предвещающий гибель звук. Люди посмотрели вверх. Никто не знал, что это такое. Внезапно раздался мощнейший взрыв. Примерно в сотне метров от нас в воздух вздыбился громадный столб грязи, а затем вверх поднялось облако дыма. Мы ощутили на себе ударную волну; в воздух полетели осколки; люди закричали и бросились на землю. Все были напуганы. Мы впервые испытали на себе действие нового оружия русских, делавшего одновременный залп из множества тяжелых минометных стволов. Несколько позднее его окрестили «сталинским органом».

Пострадал только один человек — он был ранен осколком в легкое. Его уложили на одни из носилок, и офицер медицинской службы перевязал ему рану. Я сказал этому офицеру, что мы собираемся открыть полевой хирургический госпиталь в Казаке III. Спустя несколько часов этого храброго человека самого принесли к нам на носилках. Во время одного из последующих залпов из «сталинского органа» он был ранен в живот и умер от потери крови, так как у него была повреждена селезенка. Ему была оказана вся необходимая помощь, но спасти его не удалось.

То обстоятельство, что мы с ним дружески беседовали хотя бы некоторое время, означало, что он мог умереть с осознанием того, что останется по крайней мере один свидетель, который может утверждать, что он сражался и побеждал под невидимым флагом до самого конца.

Пока инженерное подразделение мостило гать через болотистое устье реки Четарлык, по которой дивизия пыталась обойти с фланга оборонительные позиции русских у моста близ Ишуни, Гарлофф и я поскакали обратно в Казак III.

Где сейчас может находиться наша медицинская рота? Все еще продвигается вперед? Или застряла где-то в пробке на дороге? В любом случае, как только я объявил, что полевой хирургический госпиталь будет открыт в Казаке III, туда сразу же устремился поток раненых. Такие новости распространяются быстро. Раненых будут просто выгружать перед нашим постом, а все дальнейшие заботы о них уже лягут на наши плечи.

Солдатская жизнь имеет свои особенности, а это ведет к созданию собственных обычаев и сводов законов, а также к такой вот нежности кактуса.

Согревание является длительным процессом, который проходит в несколько этапов. Сперва кажется, что огонь просто горит. Затем согреваются руки и лицо. Очень постепенно жар проникает в глубь тела, и в конце концов согреваются конечности. Тепло проникает туда вместе с кровью.

Впереди у нас был блаженный час отдыха. Как только мы начнем оперировать, придется работать почти без отдыха, может быть, в течение 3 дней, а может быть, и 3 недель. Но до тех пор пока наша рота не прибыла сюда и полевой хирургический госпиталь еще не открылся, у нас не было особых дел. К счастью, к нам добрался дивизионный протестантский капеллан. Мы приняли его со всей возможной гостеприимностью в нашем неприбранном доме, и он нам был крайне благодарен за это. Была велика вероятность того, что он будет обеспечен работой.

В войсках протестантского капеллана называли «есак», а католического священника «казак» — сокращения от слов «протестантская противогрешная пушка» и «католическая противогрешная пушка». Это была дружеская шутка. И без дальнейших церемоний в честь нашего гостя Казак III был переименован в Есак III.

Ромбах решил проблему с транспортом, избавившись от половины повозок, а освободившихся лошадей распределил по оставшимся, так что теперь в одну повозку можно было запрягать по четыре, а то и по шесть лошадей. Конечно, запряженные шестеркой лошадей, эти легкие повозки ездили довольно быстро, хотя колеса у них ломались весьма часто. Он разместил нас именно так, как я его и просил. Этот «дружеский консенсус» доставлял нам особое удовольствие.

Вот тогда я впервые и услышал о Севастополе. В течение многих месяцев он висел над нами как дамоклов меч. Но в тот момент решение вопроса о том, принадлежал ли он нам или же русским, которые решили провести зиму в Крыму, все еще зависело от исхода боя за болотистое устье реки Четарлык.

Двадцать раненых уже были доставлены в полевой хирургический госпиталь, и сержант Германн вышел доложить, что мы готовы начать оперировать. Одним из первых наших пациентов оказался Столичный Острослов. У него были прострелены обе ягодицы, но он смог добраться до нас собственным ходом. Мы часто встречались с подобными случаями. Сильное возбуждение во время боя на некоторое время приглушает чувство боли. Иногда она начинает ощущаться только через несколько часов. Когда пациент вошел в операционную со своими легкомысленными комментариями, в голове у меня мелькнула мысль, что такая рана вполне подходит этому клоуну. Но Столичный Острослов, хотя и не прекращал отпускать свои шуточки, больше не был клоуном. Он командовал одной из тех двух рот, которые первыми пересекли болото.

— Но, доктор, это был единственный выход. Мы представляли из себя сидящие мишени. Русские сидели в окопе. После каждого залпа у нас были раненые. Поэтому мы перегруппировались и двинулись на них. Нас могли наградить или же отправить в военный трибунал. Мы понятия не имели, что нас ожидает. Если бы у нас были сапоги, мы могли бы зайти сбоку — вот такая небольшая развлекательная экскурсия.

Его рана представляла собой одну из тех проблем, решение которых не описано в учебниках. Наверняка вместе с пулей в тело попали части одежды. Теоретически это может привести к газовой гангрене, причем чем глубже рана, тем больше вероятность ее возникновения, поэтому входное отверстие от пули должно быть как следует очищено. Но это означает превращение сравнительно легкого боевого ранения в глубокий хирургический надрез. Наш собственный опыт подсказывал нам, что, вопреки теории, подобные раны зарастают без особых осложнений. Поэтому мы обработали рану Столичного Острослова большой дозой йода и заклеили двумя полосками пластыря.

По тем сведениям, которые нам сообщали раненые, мы могли проследить ход операции во всех деталях. Внезапное, невиданное до тех пор ухудшение условий порождает в людях тихую ярость. В каждом рассказе сквозит уважение, смешанное с наигранным негодованием, к стойкости противника. Они все не выходили из боя более чем неделю и были на открытой местности целыми днями и ночами — об этом нельзя не упомянуть. Они все забыли о том, что некогда они были рабочими, крестьянами, торговцами. Это было очень давно. Они все стали исключительно опытными бойцами. Они сменили сантименты на холодную практичность. Русские раненые также проявляли нечувствительность к боли, если им демонстрировали дружелюбие. Ими также овладевала глухая ярость. Война по-настоящему еще только начиналась.

Мы также утратили чувство реальности. Конечно, здравый смысл удерживал нас от непродуманных поступков; но это была не более чем бледная тень на задворках наших мыслей. В дельте Четарлыка правила бал наполеоновская «безжалостная госпожа», стечение обстоятельств. Если случится худшее и русские перейдут в контратаку, они одолеют нас в течение нескольких часов. Маловероятно, что нам помогут условия местности. Только намного позднее я узнал, что одна из рот бережно ухаживала за русскими ранеными, которых ей удалось захватить, а затем эвакуировала их, когда угроза миновала. Война, казалось, утратила всякую связь с причиной, ее побудившей: она превратилась в войну до полной победы.

Сооружение гати было завершено, и по ней начали прибывать первые раненые с другого берега. Младший лейтенант Иохим, который командовал моторизованной медицинской ротой, то есть другой медицинской ротой нашей дивизии, лично приехал на трехосной машине скорой помощи, начал собирать раненых и привозить их к нам. Во время паузы, когда одного пациента убирали с операционного стола, а другого только готовили к операции, мы вдвоем выпили по чашечке кофе, присев на ящик. Иохим сказал мне, что саперы при входе на гать просили его захватить с собой на обратном пути винтовочные патроны и ручные гранаты — но он отказался, потому что он ездил под эмблемой Красного Креста. Но русские обстреляли из пулеметов его машину скорой помощи… и во время следующей поездки он замазал грязью белый круг, на фоне которого был нарисован красный крест.

Затем от одного из раненых саперов мы узнали, что войска обошли на лодках болотистую дельту по судоходному участку. Подобным образом удалось захватить и удержать плацдарм и даже предпринять наступление в сторону Ишуни.

Много сот раненых прошли через наши руки за эти двое дней и ночей. С подобным наплывом мы ранее еще не сталкивались. Начальник медицинской службы дивизии прислал нам в помощь еще одного хирурга вместе с его собственной операционной бригадой, так что время от времени нам удавалось передохнуть. Однако поток раненых был настолько велик, что выспаться во время этих коротких промежутков у нас все равно не было возможности. За это время нам довелось пережить по крайней мере дюжину авиационных налетов, однако занимаемые нами хаты были настолько малы, что ударная волна им была не страшна, их могло повредить только прямое попадание бомбы. От осколков бомб погибло некоторое количество лошадей.

Наш терапевт получил приказ вывозить пациентов. Все раненые, которых можно было транспортировать и которые не нуждались в постоянном наблюдении, были немедленно отправлены в полевой госпиталь, расположенный в Армянске. Временами мы вынуждены были оставлять на некоторое время лежащими под открытым небом от четырех до восьми раненых. Машины скорой помощи необходимо было сразу же разгружать. Хаты были забиты ранеными до отказа. Гарлофф гонял лошадей на пределе их возможностей. В конечном итоге он заключил соглашение с лейтенантом Иохимом и отправился на другой берег по гати в своей повозке, так как было меньше шансов, что в нее попадет бомба или снаряд, чтобы вывозить раненых с передового полкового поста первой медицинской помощи и доставлять их к самому началу гати.

Некоторое время нам доставляли пациентов, получивших ранения только от ружейного огня или осколков гранат. Русские начали отводить в тыл свою артиллерию. Затем к нам поступил первый раненый, который прибыл прямо с Ишуни. Сержант Майер перенес его на руках. Мост был захвачен соседней дивизией.

Вскоре после этого все закончилось. Стих гул орудий. Прекратились авианалеты. Перестали прибывать раненые. Наступила непривычная тишина. Война ушла вперед, а мы остались сзади — а вместе с нами и несколько несчастных степных сел, чьи названия были вписаны в историю войны кровью. Я не удивлюсь, если через некоторое время эти названия вообще вряд ли кто-нибудь вспомнит, как и имена сарматов и скифов, которые сражались и погибали здесь за две тысячи лет до описываемых событий, а теперь все упокоились в земле.

На окраине села выросло целое кладбище. В нашем приемном покое лежали всякие мелочи, оставшиеся от погибших: зеркало, бумажник, фотографии, на которых были запечатлены маленький пухленький мальчик или же дом на берегу одного из озер в окрестностях Берлина, иногда встречались часы, а иногда несколько банкнотов, испачканных кровью.

Вторая бригада хирургов покинула нас. Ее перевели на Ишунь. Внезапно постоянные обитатели села вновь вернулись в него. Никто из нас так и не понял, где они прятались все это время.

В течение ночи мы делали операции оставшимся раненым. Как только мы закончили оперировать последнего из них, принесли солдата с совершенно изувеченным лицом. Однако детальное обследование показало, что, к счастью, ни глаза, ни кости существенно не пострадали, была лишь утеряна незначительная часть мягких тканей. Я приступил к операции на лице. Подобную операцию полагалось проводить при местном обезболивании, или, если быть точным, надо было парализовать особую группу нервов. Если использовать общую анестезию, существует большая вероятность того, что кровь попадет пациенту в легкое, а это может привести к возникновению пневмонии. Капеллан сидел рядом и наблюдал за ходом операции. Во время дружеской шутливой дискуссии мы обсудили сравнительные достоинства духовных знаний и достижений естественных наук. Даже наша хирургическая бригада никогда ранее не проводила подобной пластической операции. Она требует затрат большого количества времени, если вы желаете восстановить черты лица с анатомической точностью, при этом надо пользоваться только самыми высококачественными нитями. Постепенно искалеченное лицо приобретает свои привычные черты — добродушное лицо крестьянина. Операция подошла к своей завершающей фазе. >Наступила зима. Под Севастополем шли позиционные бои. Мы разместились в местечке, называвшемся Джухари-Каралес, это была татарская деревушка, раскинувшаяся в одной из узких долин гор Яйлы. Эта долина тянулась под прямым углом в сторону позиций русских, усиленных на этом участке батареями тяжелой артиллерии, а деревушка притаилась на одном из склонов этой долины настолько близко от позиций врага, что это спасало нас от обстрелов.

Из-за недостатка жилья в Джухари-Каралес там размещался только обслуживающий персонал полевого хирургического госпиталя. Остальная часть роты, включая склады и тяжелое оборудование, расположилась в другой деревушке, расположенной возле дороги, ведущей к Симферополю. Надо сказать, что это была настоящая дорога. Всего год назад автобусы, принадлежавшие «Интуристу», советской организации, занимающейся вопросами туризма, ездили по ней. Когда мы ехали по ней в тыл, нам приходилось проезжать один участок, длиной примерно с четверть километра, на котором все разговоры стихали сами собой. Дело в том, что он находился под обстрелом врага. Русские обстреливали машины, проезжавшие по дороге. Для этого они использовали тяжелые орудия, размещенные в двух бронированных башнях, именуемых «Максим Горький I» и «Максим Горький II». Многие из наших солдат тогда впервые услышали имя этого великого писателя.

Татарские дома по своему устройству сильно отличались от украинских мазанок. Они были деревянными и весьма необычными с виду. Бахчисарай — старая столица Крымского ханства, там размещались ханские дворцы, минареты, 127 фонтанов.

Дома в Джухари-Каралес обычно состояли из двух комнат. Наши люди занимали одну из них, а татарские семьи продолжали жить в другой. Татары, которые всегда считались воинственным народом, сразу же приветствовали наши войска. В течение многих веков они враждовали с Москвой, поэтому мы быстро с ними подружились. У них были орехи и табак; у нас были хлеб и водка. Кроме того, у них была одна вещь, которая для нас представлялась предметом неимоверной роскоши: большие круглые медные тазы диаметром два метра и глубиной до полуметра. Мы их использовали для купания, но наши люди с некоторым недоумением выяснили, что в тот самый момент, когда они собирались искупаться, могла появиться мать татарского семейства и предложить им помыть спину.

Помимо этих тазов, татары владели и некоторыми другими медными изделиями, некоторые из которых были очень древними. Медь добывали в шахтах под Керчью, именно там располагался древнегреческий город Пантикапей. В татарских жилищах не было никакой мебели, только низкие лавки, расположенные вдоль всех четырех стен. Днем мы сидели на них, а по ночам спали.

Ужасающие новости приходили с центрального и северного участков Восточного фронта, однако на нас они производили мало впечатления. У нас было полно собственных забот, хотя зима на юге не была настоящей «русской зимой». На южном побережье Крыма снег выпадает крайне редко. В расположенных к северу от них горах зима очень напоминает зиму в Германии.

Поначалу госпиталь разместили в Шули. Это была деревушка средних размеров, расположенная при входе в долину, которая постоянно находилась под огнем русской артиллерии. Мы проводили операции в здании местной школы. Каждый день случалось по три или четыре массированных обстрела, операционной стол находился в той части здания, которая была обращена в сторону противника.

Разместить нас в этом месте было глупо как с военной, так и с практической точки зрения. Хотя в это время большинством подразделений все еще командовали офицеры, имевшие за плечами опыт Первой мировой войны, казалось, что таинственным образом они полностью забыли, что такое окопная война. Давно надо было начинать строительство блиндажей. Ранее этому вопросу придавалось большое значение, поскольку в них раненые могут находиться, по крайней мере, в относительной безопасности. Однако ничего подобного не делалось.

С медицинской точки зрения это было чистым безумием, что тяжелораненые, которых нам приходилось оперировать, затем вынуждены были еще несколько дней лежать под обстрелом. Когда солдат ранен, ему хочется оказаться как можно дальше от линии огня и он держится из последних сил. Только попытайтесь себе представить человека, лежащего на ковре, беспомощного, неспособного самостоятельно двигаться, с минуты на минуту ожидающего, что его накроет очередным залпом. Едва отошедшие от действия анестезии, ослабленные, с пониженным давлением, наши пациенты вновь впадали в состояние коллапса. Длительное пребывание в состоянии тревоги приводит к сокращению мельчайших кровеносных сосудов и к нарушению деятельности кишечника; внезапный испуг приводит к выбросу адреналина в кровь. Иногда вернуть человека в нормальное состояние не удается. Мы потеряли довольно много пациентов, которых при других обстоятельствах вполне можно было бы спасти. Число могил на кладбище, расположенном напротив школы, росло с угрожающей быстротой.

Как раз в это время ко мне доставили капитана, который был ранен крошечным осколком мины. Он ему попал как раз под основания ребер с левой стороны, было трудно определить, проник ли осколок в брюшную полость или же в грудную клетку. Кроме небольшого уплотнения в верхней левой части брюшной полости, я больше ничего не смог нащупать, но оно могло быть вызвано и повреждением диафрагмы. Все это не внушало особого оптимизма, а кроме того, пациент сразу же спросил меня, сколько ему еще осталось жить.

С хирургической точки зрения было бы правильным сделать лапаротомию — вскрыть брюшную полость и поставить диагноз после прямого обследования. Если выяснится, что повреждены кишечник или один из больших кровеносных сосудов, необходимо делать операцию, если же выяснится, что там нет ничего серьезного, можно будет просто зашить разрез. Разумеется, это довольно сложная операция, но она не представляет сколько-нибудь серьезной угрозы для жизни пациента. Однако, если хирург не станет делать такую операцию и у пациента окажется повреждение внутренних органов, он неизбежно умрет. По своему прошлому опыту я знал, что в спорных случаях лучше не предпринимать поспешных шагов и подождать дальнейшего развития событий — хотя для полной уверенности я всегда советовался со своим коллегой, очень опытным врачом, который обследовал раненых исключительно внимательно, поэтому я потом мог их оперировать, нисколько не опасаясь, что их состояние ухудшится.

Однако в данном случае было крайне опасно вскрывать брюшную полость просто с целью диагностики. Нельзя было требовать от пациента оставаться под огнем в течение нескольких дней после такой операции, тем более что сам человек был уверен, что у него больше шансов умереть, чем выжить. Требовался всего час, чтобы доставить его на машине скорой помощи до полевого госпиталя, поэтому я и решил отправить капитана туда. Несмотря на то что он испытывал сильную боль, я не стал делать ему укол морфия. Поскольку, если у него на самом деле ранение в брюшную полость, боль станет тем важным фактором, который поможет другому хирургу поставить правильный диагноз.

В полдень до нас дошли новости, что капитан умер во время поездки. Поскольку он испытывал сильную боль, он время от времени просил водителя скорой помощи делать остановки, поэтому поездка затянулась почти на 2 часа.

Командир роты сказал мне, что начальник медицинской части дивизии намерен провести расследование этого случая, поэтому я изложил суть дела Ромбаху. В свое время он прослушал специальный курс судебной медицины и смог убедить начальника медицинской части дивизии, что отказ от операции не следует рассматривать как пренебрежение своими обязанностями со стороны хирурга, если причина смерти не была установлена при вскрытии. По некоторым причинам, которые я так и не смог выяснить, вскрытие трупа произведено не было.

Но все это мало меня волновало. Скорее всего, причиной смерти послужило повреждение селезенки. Без сомнения, капитан остался бы жив, если бы я сразу же сделал ему операцию. Это я был виновен в его смерти.

На следующий день — после смены хирурги имеют право отдыхать целых 24 часа — я отправился в штаб полка, чтобы встретиться с полковником Рейнхартом. Он встретил меня со всей сердечностью старого друга. Он уже знал суть дела и постарался меня успокоить. Я полностью разделял его возмущение тем обстоятельством, что полевой хирургический госпиталь продолжал оставаться в Шули. Он мог видеть деревушку со своего командного пункта и часто вспоминал о нас в тот момент, когда видел, что снаряды летят в нашу сторону. Я спросил его, не будет ли это считаться трусостью, если мы переместимся в более безопасное место. Он засмеялся, похлопал меня по плечу и сказал:

— Выбрось все эти героические глупости из своей головы. Ты через все это уже прошел. У тебя совершенно другая задача. Я обсужу этот вопрос с командиром дивизии.

Мы поднялись на наблюдательный пункт полка. Полковник Рейнхарт показал мне Севастополь через стереотрубу. Можно было только разглядеть несколько высоких домов на гребне холма. В свете садящегося солнца они казались подернутыми легкой дымкой.

Поскольку у нас не было официального разрешения передислоцировать полевой хирургический госпиталь, мы решили это сделать на свой страх и риск. Ромбах обнаружил деревушку Джухари-Каралес. До нее от Шули можно было добраться примерно за полчаса по узкой горной тропинке, что было не так-то легко из-за грязи, но тем не менее она была вполне проходимой. Под предлогом перемещения нескольких наших машин мы перевели хирурга со всей операционной бригадой в Джухари-Каралес. Все серьезные операции стали проводиться именно там. В Шули мы теперь оказывали помощь только ходячим раненым.

Спустя неделю нас посетил хирург — консультант из штаба группы армий. Он сразу же понял, насколько неудобными были занимаемые нами позиции, и дал разрешение перевести в Джухари-Каралес всю часть.

Однако чувство облегчения оттого, что мы перебрались из опасной зоны в более спокойное место, в очередной раз оказалось кратковременным, поскольку общая ситуация была угрожающей. С большим трудом русским опять удалось захватить восточную часть Крыма — Керченский полуостров. Русский десант высадился в гавани Феодосии (Южный берег Крыма). Как выяснилось, рыбаки из Феодосии, которые получили письменное разрешение от местного армейского командования ловить рыбу в бухте, показали им проходы через минные поля. После захвата города русские повыбрасывали раненых из местного госпиталя на улицу, а затем облили их водой. Я всегда слушал подобные истории с большим недоверием. Было известно, что у «других» был особый отдел, в котором специально придумывали подобные ужасные истории. Но в данном случае русским удалось сделать то, чего мне ранее не приходилось слышать даже в самых страшных историях. Остались свидетели, которым чудом удалось выжить.

Я до сих пор могу во всех подробностях описать комнату в Джухари-Каралес, в которой лежали раненые. Вероятно, раньше здесь находился спортивный зал. Справа лежали раненые, которые проходили курс лечения; слева располагались свободные места для вновь прибывающих. Все лежали на коврах, расстеленных на полу. Несмотря на всю добросовестность наших исключительно опытных капралов, по-настоящему прогреть эту комнату нам удалось только один раз — когда мы зажгли свечи на рождественской елке. Горячий чай подавали всем желающим без задержек, и каждый раненый получил по два и даже три одеяла.

Однако вскоре одеяла превратились в большой дефицит. Мы часто отправляли раненых на машинах скорой помощи прямо на аэродром, расположенный в Сарабузе. Было опасно эвакуировать их по железной дороге через Херсон, так как несколько поездов ранее подверглись нападениям. В конечном итоге командование военно-воздушных сил согласилось предоставлять нам для эвакуации раненых транспортные самолеты, которые пустыми возвращались на Большую землю. Надо сказать, что в ходе войны именно военно-воздушные силы проявляли наибольшую готовность помочь раненым. Большинство самолетов летело до Бухареста, где находились прекрасные госпитали. Вероятно, раненому казалось почти чудом, когда он всего через несколько часов вместо холодного спортивного зала вдруг оказывался в теплой постели под присмотром заботливых медсестер.

Подобный способ эвакуации не был официально разрешен. Транспортные самолеты не были специально приспособлены для санитарных нужд. Мы вынуждены были обеспечивать раненых дополнительным количеством одеял; и, поскольку этот метод транспортировки был неофициальным, мы не получали их обратно. В конечном итоге мы вообще остались без одеял.

Мы слали нашему начальству один тревожный сигнал за другим, но постоянно получали стандартный ответ: «Подразделения должны обходиться тем количеством материальных ресурсов, которые им положены».

Однажды два капрала, Шурц и Вотруба, пришли к нам с предложением, что они полетят в Бухарест, чтобы пополнить наши запасы одеял. Шурц был опытным, много повидавшим человеком, в течение многих лет он служил в качестве шеф-повара на трансатлантических лайнерах. Вотруба был продавцом вакуумных пылесосов. Эта блестящая идея позволяла им хотя бы на некоторое время отвлечься от монотонных будней позиционной войны. Было ясно с самого начала, что это была их собственная идея и они были как раз теми людьми, которые могут успешно справиться с поставленной задачей.

Мы смогли сами изготовить целую коллекцию разного рода пропусков, а кроме того, дали им с собой несколько сот пачек сигарет. С их помощью было легче всего расположить к себе людей и заставить их помогать. Затем среди раненых мы выбрали одного пожилого старшего сержанта и посвятили его в суть дела. Он согласился сыграть роль человека, якобы получившего опасное для жизни ранение, которого должны были сопровождать два санитара. На самом деле у него было только легкое ранение в бедро. Вся тройка вылетела в Бухарест.

Через неделю два наших путешественника прибыли обратно в Джухари-Каралес. Они выпили большое количество коктейлей в барах Бухареста. Между делом они нашли своих подружек, с которыми познакомились еще в 1940 году, когда дивизия тренировалась в Румынии. Но они доставили два самолета, доверху забитые одеялами. Первым делом они отправились к начальнику госпиталя военно-воздушных сил. Он отнесся с пониманием к их просьбе и выделил необходимое количество одеял. Затем они дали взятку сигаретами водителю грузовика. Он доставил одеяла на аэродром. Затем они направились к начальнику аэродрома и попросили его предоставить им самолет. Нет ничего удивительного в том, что тот их просто прогнал. Но они проявили настойчивость и подошли к нему во второй раз. На этот раз он попросил их предъявить документы. Они могли быть арестованы в любой момент за самовольную отлучку. Начальник аэродрома отнесся к изготовленным нами документам без особого доверия.

— Но, — сказал Вотруба, — мы поведали ему красивую историю. А затем мы попытались его разжалобить: раненые лежат прямо на снегу… и тому подобное. Я даже смог выдавить из себя одну или две слезы.

В конце концов начальник аэродрома рассмеялся и выделил в их распоряжение два самолета.

Эта история получила широкую известность. К нам часто стали наносить визиты вежливости командиры соседних медицинских подразделений. Естественно, мы изображали полное непонимание. Но поскольку госпиталь не нуждался в таком количестве одеял, излишки были переданы соседям.

Весна пришла рано. Ценой громадного напряжения сил войска смогли справиться с зимними трудностями. Солдаты, сражавшиеся на передовой, находились на пределе своих физических возможностей, но они выстояли и доказали свою способность достойно отвечать на подобные вызовы. На своем операционном столе мы слышали невероятное число проклятий, но никогда не слышали жалоб.

Моральное состояние войск было довольно необычным. Войска были избалованы годами побед. Нынешнее поражение можно было списать за счет ошибок Верховного командования — это было совершенно ясно любому солдату. Это сделало людей гораздо более проницательными. Выражаясь их простым языком, это звучало примерно так: «Ладно, они допустили ошибку, а мы их вытащили из грязи». Это отражало реальные чувства людей по отношению к своим правителям, на которых у них не было иной возможности пожаловаться.

Подобное отношение со стороны солдат было неправильно понято властью. Диктатор, который стоял во главе государства, знал столько же о прусской дисциплине, сколько и конголезский знахарь о науке. Он не понимал, что приказы, отданные в момент кризиса или катастрофы, которые делают возможным невозможное, исполняются просто потому, что это приказы; они были непродуманными и спонтанными. Он впал в заблуждение, уверив самого себя, что он просто должен отдавать приказы — и все, что бы он ни пожелал, исполнится. Солдат дал ему реальный шанс. Потом это исключительное достижение в исключительных обстоятельствах было воспринято как норма. Но невозможное, разумеется, так и остается невозможным. А подобные приказы — это всего лишь порождения больного воображения.

Была еще одна вещь, которую они упустили из виду. Это может показаться достаточно странным, но мы никогда особо не задумывались о том, какой гнев может вызвать у русских наше вторжение в их страну. Все русские, с которыми нам приходилось иметь дело, казались достаточно милыми людьми. Население явно не выражало никакой враждебности. Большинство же из военнопленных выражали желание сражаться против Советов. Но по мере продолжения войны советские руководители смогли успешно эксплуатировать идею патриотизма, а их самые действенные аргументы строились на критике поведения противника. Для каждого русского любой немец был представителем враждебной ему системы. В конечном итоге немцы ведь сражались именно за нее! Несомненно, это одна из причин того, почему русские совершали так много зверств.

Все это, в свою очередь, использовалось в пропагандистских целях. Маленький человечек, стоявший во главе министерства пропаганды, полагал, что если убедить немецкого солдата в том, что в случае сдачи в плен его непременно убьют, то он будет сражаться до последнего вздоха. Однако это было не совсем правдой. Случалось всякое: много пленных и на самом деле было убито. Но солдат из всей пропагандистской шумихи делал другой вывод. Он сражался до последней возможности. Фактически это означало, что он сражался до тех пор, пока у него оставался шанс отойти. Он мог сам принимать решение. Решение часто определялось постоянным чувством тревоги. Солдат может проявлять чудеса храбрости, но у него нет желания совершать самоубийство. Таким образом, налицо была явная ошибка в расчетах Верховного командования.

По своей сути, все вроде бы было логично. Система держалась только на насилии. И она могла поддерживать свое существование только насилием. Нельзя утверждать, что можно было избежать всех ошибок, допущенных в ходе войны. Но можно с уверенностью утверждать, что все они были порождением этой системы.

Прошло определенное количество времени, пока стали заметны результаты этих ошибок. Поначалу все шло хорошо. Феодосию удалось отбить. Русские снова были изгнаны с Керченского полуострова. Только глубоко под землей, в заброшенных каменоломнях, которые протянулись на многие километры под Керчью, сохранились очаги их сопротивления. Там они держались в течение 2 лет, до весны 1944 года, когда Крым был окончательно нами потерян. Стойкость этих людей заслуживает всяческого восхищения, хотя в то время русские, вероятно, впали в отчаяние при виде возродившейся мощи немецких войск. Они опять обратились в бегство. Когда началось наступление на Кавказ, присущее Востоку чувство фатализма опять возобладало, в плен начали сдаваться целые полки. Не было сомнений в том, что в основном только советские политические комиссары, политруки, поддерживают в войсках волю к сопротивлению. Это понял и Диктатор. Он решил ввести институт политических руководителей и в германской армии. Но, сделав это, он уничтожил прусскую дисциплину, с помощью которой ему удалось одержать все предшествующие победы. И он позабыл, вероятно, также и о том, что за один год войны он не сможет создать тот тип человека, который русским удалось создать за 20 лет, прошедших после революции.

Во время атаки на русские позиции под Владиславовкой, с которой началось новое наступление на Керченский полуостров, мы открыли полевой хирургический госпиталь в маленькой деревушке под названием Петровка. Из-за плохой погоды атака несколько раз откладывалась. Хотя уже наступила весна, время от времени шли сильные ливни, и мы все теперь стали крупными специалистами по распутице — мы не хотели увязнуть из-за нее в грязи во второй раз.

Танковая дивизия, только что прибывшая с Западного фронта, приняла участие в разведке боем, проводившейся на ограниченном участке. Танкисты были хорошо экипированы — у них даже было зимнее обмундирование, и они смотрели с некоторым презрением на наших пообносившихся пехотинцев. Они с азартом приступили к выполнению поставленных перед ними задач, но вскоре застряли в грязи, с которой им ранее не приходилось иметь дело. В грязи утонуло множество танков, и их пришлось вытаскивать с помощью тягачей, после чего их отправили в тыл для капитального ремонта, и только после этого они смогли вновь принять участие в боевых действиях. Пехотинцы звали танкистов «ребятами, надушенными одеколоном» и характеризовали их следующими словами: «Приехали прямо из дома и растворились в прозрачном воздухе». Был издан приказ, запрещавший этот каламбур. Понятно, что таким образом даже те, кто ранее его не слышал, теперь узнали о нем.

В Петровке мы проводили операции сменами по 44 часа, начиная с 4 часов утра и заканчивая в 11 часов утра через день. Выдерживать такое напряжение можно только при определенных условиях — хорошая еда, решимость и большие порции кофе. Если в таком состоянии сделать хотя бы один глоток водки, то любой свалится с ног, как если бы он принял изрядную долю алкоголя. Во время французской кампании один из хирургов из нашего полевого госпиталя был ранен в ногу ниже колена, затем у него наступил паралич некоторых мускулов, его нога так сильно раздулась, что пришлось разрезать сапог. При таком чрезмерном напряжении силы постепенно иссякают, как и во время марафонского забега, кажется, что после 36 часов работы наступает полное физическое истощение, но затем открывается второе дыхание.

Я обдумывал сложившуюся ситуацию. Мое состояние не позволяло принять ни единого пациента. Я только помнил, что я сделал бесчисленное количество операций, связанных с легочными ранениями. Поскольку у нас не было проблем с транспортом, мы имели возможность в сомнительных случаях отправлять пациентов прямо в дивизионный полевой госпиталь, а взамен они отправляли нам всех пациентов, получивших легочные ранения.

После того как вновь удалось отбить Керченский полуостров, нас вновь перевели под Севастополь. Крым стал нам так же знаком, как и парадный плац родной части. В степи возле Шейх-Эли росло дерево, которое могло служить ориентиром в радиусе до 20 километров. В степных селах на церквях не было шпилей. Иногда нам приходилось видеть мираж — зыбкие контуры города — над Сивашем.

Я расположил роту на берегу чистого горного ручья, протекавшего по невыразимо прекрасной равнине на краю горной цепи. Вечером я почувствовал озноб и лихорадку. Поначалу мне показалось, что это приступ малярии, но затем выяснилось, что это краснуха, которой я заразился у одного из местных детишек. Я вынужден был отправиться в госпиталь.

Далее следует провал в памяти на несколько недель, которые я провел в горячечном бреду. Как раз в тот самый день, когда мы захватили Севастополь, я смог, наконец, выписаться из госпиталя. Ромбах отправил машину, чтобы встретить меня. Машина доставила меня в Северную бухту, расположенную справа от Севастополя, как раз рядом с теми домами, которые я зимой рассматривал через стереотелескопическую трубу на командном пункте полковника Ромбаха.

Город сильно пострадал от артиллерийского огня, но его красота проглядывала даже сквозь руины. После того как он был разрушен в ходе Крымской войны, в 60-х годах XIX века русский царь приложил немало усилий, чтобы отстроить его вновь в позднем классическом стиле. Фасады многих зданий все еще стояли неповрежденными.

Гавань была забита полузатопленными судами. Одна из стен электростанции осыпалась, и внутри здания можно было разглядеть громадные турбины. Во многих местах все еще пылали пожары. Русские пленные очищали улицы от обломков, поэтому через некоторое время движение возобновилось. >Бронзовый памятник генералу Тотлебену, руководившему обороной Севастополя во время Крымской войны, все еще стоял на своем месте, но у него была отбита голова, и она валялась рядом с пьедесталом. Позднее, когда мы решили отремонтировать памятник, голова внезапно исчезла. Один из командиров полка нашей дивизии совершенно случайно обнаружил ее в берлинском Военном музее, когда отправился домой в отпуск. После долгих хлопот тяжелая бронзовая голова была доставлена обратно в Севастополь и водружена на свое законное место.

Мы были удивлены тем, что не нашли в городе раненых из числа гражданского населения, но вскоре сержант Кинцль нашел их в подвалах кафедрального собора. Я отправился туда, захватив с собой нескольких санитаров. Старухи, молодые женщины, дети, старики лежали бок о бок на подстилках из соломы. Их раны были хорошо прооперированны, но вместо бинтов перевязаны просто обрывками одежды. Вероятно, у русских закончились настоящие бинты.

В одном из углов священник Русской православной церкви молился, стоя на коленях. Он поднял руку с крестом. Мерцающий свет от свечи едва достигал потолка подвала; но он отражался в драгоценных камнях, которыми был усыпан крест. Он бормотал молитву. Перед ним лежала умирающая старуха, одной из своих костлявых, пораженных артритом рук она судорожно хватала воздух. Ее товарищи по несчастью повторяли слова молитвы вслед за священником. Глубокий булькающий звук вырвался из горла пожилой женщины, и после этого она умерла. Священник поднялся с колен; рука старухи так и осталась немного приподнятой.

Санитары начали делать перевязки. Кинцль отправился на поиски подходящего здания, в которое мы могли бы перенести раненых. Некоторых отправили в полевую кухню, где они получили горячий чай и еду. Даже пребывая в инертном, летаргическом состоянии, эти несчастные люди начали понимать, что для них стараются сделать что-то хорошее. Священник крепко пожал мою руку в знак благодарности. Но если разобраться по сути дела, мы же не были виноваты в столь бедственном положении этих людей?

Когда я вернулся в занимаемые нами помещения, которые находились на самой окраине города, над Херсонесским полуостровом, меня там уже поджидал Ромбах. Я хотел ему рассказать о том, что мне довелось увидеть, но он мне не дал и слова сказать. Он только произнес:

— Пошли со мной!

Мы отъехали примерно на 1 километр к югу от города. Среди виноградников, раскинувшихся на южных склонах Севастополя — не так далеко от того места, где Ифигения вглядывалась в даль Понта Эвксинского в сторону Эллады, — русские бросили своих раненых.

Тысячи их лежали среди виноградников. В течение нескольких дней они ничего не ели и в течение 48 часов ничего не пили. Большинству из них не было оказано никакой хирургической помощи. Час за часом они жарились на солнце. Над холмами непрерывно раздавались стоны. Отчаяние этих людей, которые пострадали от войны, не доходило до небес; казалось, оно струится как легкий бриз над холмами. В самой долине мы видели семь площадок, обнесенных колючей проволокой, в них было собрано до 30 тысяч здоровых пленных, которые ожидали своей участи. То там, то здесь раздавались отдельные выстрелы.

Ромбах и я посмотрели друг на друга. Что делать? Мы можем провести десять, двадцать, пятьдесят, даже сто операций. Но две или три тысячи? На это потребуется много, много дней. За это время сотни раненых умрут. Кроме того, все эти люди находятся при смерти от жажды.

Целый ворох проблем — и все за пределами наших реальных возможностей — надо было решать немедленно. В нашей медицинской роте не было ни одного человека, который не мечтал отдохнуть хотя бы часок в следующие два дня.

Ромбах поехал в Симферополь, чтобы собрать все необходимое, в том числе палатки, хирургические инструменты, бинты и лекарства, которые сможет выделить армия. Я отправился к коменданту лагеря для военнопленных, чтобы попросить его отпустить всех русских докторов, хирургов и санитаров, которые могли быть среди пленных, чтобы они нам помогли. Комендант оказался любезным венцем, он жил в палатке рядом с лагерями, в которых содержались пленные. Я представился и объяснил ему, что у меня есть приказ помогать раненым русским и что буду благодарен ему за любую оказанную помощь. Улыбнувшись, он спросил:

— Пулемет подойдет?

Я вынужден был сохранять вежливость. Если комендант не захочет, то никто не сможет заставить его передать мне пленных докторов. Я объяснил ему, что мы немного старомодные люди и хотим помочь раненым. Я вынужден просить его разрешить мне отобрать докторов среди русских. Он повел себя вполне достойно и сказал, что хочет удовлетворить мою просьбу.

Через переводчиков было распространено обращение, в котором говорилось, что все доктора и хирурги должны выйти вперед. Никакого движения. Русские были преисполнены недоверия. В конечном итоге мы нашли хирурга, отец которого был профессором в Санкт-Петербургском университете. Я смог ему объяснить, для чего это все требуется, и он собрал всех имевшихся в лагере докторов. Их оказалось около тридцати человек. Затем нашлось около пятидесяти фельдшеров и не очень квалифицированных докторов, это были люди, которые получали начальное медицинское образование и представляли собой нечто среднее между докторами и санитарами. Среди докторов было шесть женщин, две из которых были квалифицированными хирургами. Русские находились в состоянии депрессии. Сдача в плен после почти 9 месяцев ожесточенного и героического сопротивления любого человека может вывести из состояния равновесия. Поражение всегда деморализует. Русские смотрели на меня с чувством полной апатии. Все, что я им говорил, казалось, я говорю ветру — ветру вздохов и отчаяния.

Они использовали те же методы лечения, что и мы. Великий француз Шарко, который заложил основы лечения душевных болезней, получил почетную докторскую степень в Киевском университете; великий русский ученый Павлов, один из основоположников современной физиологии, был удостоен звания кавалера Почетного легиона. Одна из двух женщин-хирургов, которая к тому же была еще и необыкновенно красива, в заключение сказала одно или два предложения собравшимся русским, которые мой переводчик не смог понять. В ответ русские заявили, что они готовы со мной сотрудничать. Для начала им были предоставлены еда и сигареты.

Мы всегда ставили две палатки бок о бок и соединяли их входы перекрытием из листов фанеры. Под ним ставились операционные столы, поэтому мы могли работать на свежем воздухе, и, кроме того, мы находились в тени. Ближе к вечеру русские начали делать операции на 12 столах. В первый же день было произведено более сотни ампутаций конечностей.

Наиболее насущной проблемой была вода. Централизованное водоснабжение в Севастополе было разрушено, и воду приходилось брать из нескольких колодцев. Ходили слухи, что русские отравили все имевшиеся колодцы. С медицинской точки зрения я даже не мог себе представить, как это вообще можно было сделать, и вся эта история оказалась полным вымыслом. Но многие из них были забиты разным мусором, а в другие попали мертвые люди и животные.

Один из сержантов обнаружил колодец с пригодной для питья водой всего в полукилометре от виноградников, но вода в нем находилась на глубине почти 30 метров. Это означало, что ее невозможно доставать вручную. Солдаты починили стационарный двигатель, который они где-то нашли, и протянули трубопровод прямо к палаткам. Он состоял из труб газопровода, взятых из поврежденных городских коммуникаций, соединенных с резиновыми трубками от русских противогазов.

По крайней мере, это было уже хоть что-то для начала. Тоненькой струйки теплой и грязной воды было явно недостаточно для того, чтобы спасти сотни людей от смерти, которая могла последовать от жажды. Раненые начали верить в свое спасение, но мы не могли обеспечить их хорошей водой так быстро, как это было необходимо.

Примерно каждый час я обходил раненых, чтобы отобрать среди них тех, кому требовалась срочная хирургическая операция. Когда я проходил через палатки, они поворачивались ко мне и, протягивая руки, говорили:

— Вода, господин, вода!

Иногда мне по ночам до сих пор снится этот крик: «Вода, господин, вода!»

Потом они начали умирать.

Мы снова и снова пытались найти выход из создавшегося положения. Тем временем внизу, в Северной бухте, расположенной примерно в двух с половиной километрах от нас, были очищены несколько больших колодцев, и мы решили отправить всех ходячих больных туда. Это должно было уменьшить примерно на 1200 человек количество раненых, которых мы должны были обеспечивать водой.

Только небольшая часть из общего числа раненых продолжала жить в палатках. Большинство предпочитало лежать на свежем воздухе. Мы отобрали группу из легкораненых русских, чтобы они помогали нам в качестве надзирателей, и, чтобы их можно было выделить из общей массы, они носили марлевую повязку на левой руке. Мы отправили этих людей по виноградникам с заданием сообщать всем, кто может самостоятельно двигаться, чтобы они собирались в группы и отправлялись вниз, к колодцам. Пленные, все как один пребывавшие в состоянии апатии, даже не пошевелились. Поэтому надзиратели взяли в руки виноградные лозы и стали ими стегать раненых. Это многих заставило подняться. Мы стояли и наблюдали. Вмешиваться в эту жестокую процедуру не было никакого смысла, так как она спасла многих людей от смерти.

Медленной походкой, опираясь на палки и поддерживая друг друга, окруженные тучами мух, они поковыляли в сторону колодцев. Длинной, разрывающей сердце процессией они двигались по земле Ифигении под палящим крымским солнцем.

В течение последующих нескольких дней мы смогли взять ситуацию под контроль. После того как мы отправили всех, кто мог самостоятельно двигаться, в бухту Северную, на нашем попечении осталось около 1200 серьезно раненых.

Русские врачи работали день и ночь, и они работали очень хорошо. Особенно хорошо справлялись со своими обязанностями двое женщин-хирургов, которые были на удивление неутомимыми. Между ними и немецкими унтер-офицерами, которых мы прикрепили к ним, быстро возникло нечто вроде союза. За время военных кампаний в Польше, Франции, Греции и России эти унтер-офицеры приобрели громадный практический опыт в хирургии. Они хорошо разбирались в симптомах — прекрасно знали, какие оперативные процедуры требовались в тех или иных случаях. На второй день Вотруба, который совсем недавно получил звание сержанта, подошел ко мне. Он сообщил мне, что женщина-хирург, которую звали Анастасия Филипповна, не выполняет мои инструкции. В нескольких случаях, когда я рекомендовал проводить ампутации, она их не проводила.

Было ли это просто своеволие? Некая форма саботажа? Мы часто убеждались в том, что мышление русских сильно отличается от нашего, поэтому нас уже ничем особо удивить было нельзя. Но так уж получилось, что это была как раз та самая женщина, которая убедила своих коллег сотрудничать с нами. Я подошел к ней, попросил объяснить, в чем дело. Она и на самом деле сильно испугалась.

На этом примере мне стало ясно, какие пагубные последствия может иметь любая неограниченная власть одного человека над другим. Военнопленные XX века имели меньше прав, чем римские рабы 2 тысячи лет назад. Римский раб был защищен законом. Это был суровый закон, но тем не менее это был закон. Здесь же господствовал произвол. Любое недовольство с моей стороны означало для русского возвращение в лагерь для военнопленных. К сожалению, тип людей, которые стремятся к полному господству над другими людьми, встречается не так уж и редко, даже среди цивилизованных наций. В анархии войны тип людей, которые добиваются власти, чтобы компенсировать свой комплекс неполноценности, стремительно растет в числе.

В ходе нашего разговора выяснился очень простой факт. Русские военные хирурги действуют гораздо более решительно, чем наши. И у наших хирургов нет такого большого опыта лечения пулевых ранений в таких экстремальных условиях, в которых оказались русские пленные. Ее объяснение заключалось в том, что в течение последней зимы русские оказались способны гораздо эффективнее лечить своих раненых, чем наши врачи своих.

В нашей медицинской традиции не было принято утверждать свою правоту только с помощью приказов. Было важно объяснить нашим русским коллегам, что в данном случае с медицинской точки зрения предложенное мною радикальное решение было оправданным. Я прошелся по палаткам и отобрал десять пациентов с огнестрельными ранами в колено, которым не была сделана ампутация. Пациенты были отобраны в соответствии с датами, когда они получили свои ранения. Первый из них был ранен только 2 дня назад; его состояние было относительно неплохим. Последний из них был ранен 10 дней назад; он умирал. Я разместил всех этих людей в ряд в тени одной из палаток. У них были сняты бинты. Это зрелище чем-то напоминало замедленную съемку в кино. Затем я собрал русских врачей и расставил их вдоль цепочки раненых. Это зрелище убедило их в том, что правы были именно мы и что они должны действовать гораздо более решительно, чем ранее. Если последнему из раненых сделали бы ампутацию немедленно после того, как он был ранен, его жизнь можно было бы спасти. У первого все еще оставался шанс на спасение. Когда при завершении осмотра мы добрались до последнего человека в ряду, а это был именно тот раненый, который умирал, Анастасия Филипповна зарыдала.

Это признак того, что мы живем в нездоровом мире, поскольку даже через 10 лет после описываемых событий я не могу без риска для них назвать подлинные имена тех русских врачей, которые столь самоотверженно выполняли свои обязательства в столь сложных условиях. Даже сейчас — по обвинению в сотрудничестве с врагом — они могут быть наказаны за то, что служили под невидимым флагом.

Мы конфисковали для своих целей здание бывшей тюрьмы НКВД в Севастополе и в течение следующей недели перевели всех русских раненых в это каменное здание. По крайней мере, здесь было прохладно. Также был открыт госпиталь для русского гражданского населения, оснащенный рентгеновскими аппаратами, а кроме того, там стояли настоящие кровати.

Затем возникла проблема с определением статуса наших русских помощников. Мы входили в состав боевой дивизии. Было понятно, что она не задержится в Крыму надолго. Когда мы уедем отсюда, то не сможем оказывать никакого влияния на дальнейшую работу медицинской службы в Севастополе, которую создали с таким трудом. Партия уже готовилась к тому, чтобы взять управление этой территорией в свои руки, и вся наша работа могла быть сведена к нулю одним росчерком пера. Только того, что мы смогли вызволить русских докторов и хирургов из лагеря для военнопленных, было мало. Надо было добиться, чтобы они перестали считаться военнопленными и превратились просто в гражданских лиц.

Это можно было сделать только путем подмены документов, причем только с ведома и согласия коменданта лагеря для военнопленных. Нам помогла счастливая случайность.

Комендант обнаружил, что у него из лагеря пропали 700 заключенных. Он даже предположить не мог, куда они исчезли, то ли в списки вкралась какая-то ошибка, то ли они на самом деле исчезли. Скорее всего, большая часть из них просто сбежала и отправилась в горы к партизанам. Русские начали снабжать эти отряды с воздуха оружием, боеприпасами и продовольствием. Коменданта лагеря могли ожидать серьезные неприятности со стороны проверяющих, если обнаружится недостача пленных, поэтому мы предложили ему, чтобы он, разумеется только на бумаге, направлял к нам каждый день по сотне пленных, якобы страдающих от дизентерии. Мы же, в свою очередь, из этой сотни от 20 до 25 человек каждый день могли списывать как безвозвратные потери. Соглашение было достигнуто при условии, что комендант не будет претендовать на докторов и хирургов, которых он предоставил в наше распоряжение. Мы старались особо не задумываться над цинизмом всего происходящего. Это была стратегия — стратегия нашей собственной войны.

Все шло в соответствии с планом. Не учли только одного — что на нашу уловку может обратить внимание кто-нибудь из вышестоящего начальства. Судя по бумагам, вспышка дизентерии в городе достигла угрожающих размеров, поэтому была поднята тревога; нам сообщили о том, что нас завтра же посетит с проверкой высокопоставленный медицинский чин. Положение становилось угрожающим.

Однако на помощь пришла наша «старая банда». Всех больных и раненых, у которых были хоть какие-нибудь кишечные заболевания, собрали вместе в одной палатке. В течение нескольких часов солдаты соорудили уборную, которая сразу же была заполнена соответствующим образом. На двор было высыпано до центнера раствора извести, его обнесли колючей проволокой, и везде развесили предупреждающие таблички.

И на самом деле, это решение обернулось нашим спасением. Поначалу никаких проблем не возникло. Наша великолепная уборная выглядела вполне убедительно. Но высокопоставленный посетитель, опытный инфекционист, начал все глубже и глубже вникать в детали.

Постепенно ситуация начала осложняться. Майор Фабрициус бросил задумчивый взгляд на часы:

— Господа, генерал ожидает вас. Мы и так уже опаздываем на десять минут. А после обеда вас ожидает увлекательная поездка вокруг гавани.

Никто не имел права испытывать терпение генерала. Мы были спасены.

В течение нескольких дней мы смогли «справиться» с эпидемией дизентерии, и через несколько недель Ромбах, который был начальником медицинской службы гарнизона, даже был награжден за это выдающееся достижение. Наши русские доктора и хирурги превратились просто в гражданских лиц, и вплоть до взятия города русскими в 1944 году они продолжали оказывать медицинскую помощь населению Севастополя.

Постепенно период времени, который можно было охарактеризовать как относительно спокойный, ушел в прошлое. Нацистские идеи продолжали понемногу проникать в наше сознание, а затем начались массовые убийства. Все еврейские жители Севастополя были собраны в одном из крыльев бывшей тюрьмы НКВД, а затем приговорены к смертной казни. Осужденных загнали в кузов большого крытого грузовика; дверь за ними закрылась; двигатель заработал на полную мощность; внутрь машины стали поступать выхлопные газы. Через несколько минут ужасные крики стали постепенно стихать, и водитель мог выключать зажигание. Трупы были захоронены в противотанковом рву за пределами города.

Мы все это знали. Но не могли ничего сделать. Если кто-нибудь пытался протестовать или предпринимать какие-либо действия против этих палачей, его арестовывали в течение 24 часов, а затем он бесследно исчезал. Это была одна из характерных черт тоталитарной системы, установившейся в нашей стране, которая не давала своим противникам возможности умереть как мученикам за свои убеждения. Для этого не было недостатка в желающих. Но тоталитарное государство уничтожало своих противников тихо и анонимно. Человек, который предпочитал смерть, вместо того чтобы молча сносить все эти зверства, приносил свою жизнь в жертву напрасно.

Конечно, я не хочу сказать, что подобное самопожертвование было совершенно бессмысленным с моральной точки зрения. Я только хочу сказать, что с практической точки зрения это было совершенно бесполезным.

В Крыму наступило нестерпимо жаркое лето. В Ялте, расположенной на русской Ривьере, для войск были открыты дома отдыха. Так уж случилось, что капрал Самбо и сержант Германн — старый «Тетушка Ю» — играли в «скат» на той же самой террасе, на которой Черчилль, Рузвельт и Сталин будут запечатлены сидящими 2 года спустя.

В горном районе, известном под названием Яйла, дорогу через горы, которая вела из Симферополя в Ялту, периодически перерезала целая армия партизан. Русские продолжали сопротивление и в катакомбах под Керчью.

В один прекрасный день русские самолеты на бреющем полете атаковали террасу замка, расположенного на побережье, на которой командующий немецкими войсками в Крыму давал торжественный обед для своих подчиненных, которых он только что наградил Рыцарскими крестами. На следующий день весь Крым задыхался от хохота, слушая истории о том, с какой скоростью эти герои ныряли под столы и прятались в подвалах.

Мы не придавали большого значения тем предзнаменованиям, с помощью которых боги старались уберечь нас от греха гордыни.

Дорога, по которой мы продвигались в сторону Краснодара, бывшего Екатеринодара, пролегала вдоль Азовского моря. Ранней осенью 1942 года вновь пошли дожди, и наша борьба с распутицей началась по новой. Пронизывающий северный или северо-восточный ветер дул со стороны моря, швыряя нам в лицо смесь снега и дождя. Поскольку мы ехали целый день, наши левые щеки постепенно замерзали сильнее, чем правые. Колеса наших повозок все глубже и глубже завязали в грязи на дорогах, и мы постоянно пытались поскорее объехать дорожные ямы по полям. Время от времени мы опять вынуждены были распрягать лошадей из одной повозки, запрягая их в другую; время от времени опять только ценой неимоверных усилий удавалось вытаскивать повозки из грязи; время от времени нам опять казалось, что мы застряли раз и навсегда. В некоторые дни нам не удавалось проехать за день более 2 или 3 километров. Нам приходилось добывать корм для лошадей. Незадолго до описываемых событий, еще до того, как пошли дожди, мы могли за один день преодолеть такое расстояние, на которое теперь приходилось тратить целую неделю.

Я ожидал подхода нашей медицинской роты в той точке, где дорога делает резкий поворот на юг, то есть в сторону от берега моря. В этой пустынной местности я нашел заброшенный крестьянский дом, где можно было разместить личный состав, рядом с ним находилась большая конюшня. Мы прикрыли одеялами отверстия в стенах, где некогда, вероятно, были окна. В мои обязанности входило выдергивать из движущихся войсковых колонн повозки нашей роты в тот момент, когда они проходили в этом месте, если же они проскакивали мимо, вернуть их уже не было возможности; лошадям приходилось ночевать прямо в открытом поле.

В это время у нас возникла одна не совсем обычная проблема. Сильно превысив квоту, мы отправили более половины личного состава в отпуск. Если начнутся бои, это может иметь для нас очень неприятные последствия. Кроме того, когда в Симферополе мы получили приказ о передислокации, наличных людей не хватило даже на то, чтобы усадить их в качестве возниц на все повозки с имевшимся у нас имуществом.

С берега доносился шум прибоя. Шторм бушевал как над морем, так и над сушей. Рваные облака летели над землей. С пронзительными криками носились чайки. С начала времен природа сохранилась в своей первозданной красоте в некоторых забытых уголках земли. Час за часом я смотрел на белую полоску пены, остававшейся после убегавших волн. Азовское море обычно бывает спокойным, но буря гонит волны на его сохранившие девственную красоту берега. Я почувствовал, как холод медленно начинает пробираться в глубь тела; можно, конечно, было согреться, немного прогулявшись, но мне нечем было укрыться от капель дождя, которые быстро превращались в лед. Я направился в сторону маленького домика, который находился примерно в 200 метрах от меня; за его стенами я мог хотя бы на несколько минут укрыться от бури и даже выкурить сигарету.

В доме жили люди, и я вошел внутрь. Мои очки запотели, я попытался протереть их онемевшими пальцами и уронил. В домике была только одна комната, в которой на скамье, стоявшей возле стены, сидели три солдата. Они помахали руками, что при желании можно было принять за отдание чести.

В принципе я должен был устроить им суровую выволочку. В немецкой армии отдание чести является символом дисциплины, а от соблюдения дисциплины зависит само существование армии. Но здесь, в этом заброшенном домике — холодном, терзаемом штормом, который мог бы послужить первым жилищем Адаму после его изгнания из райского сада, — отдание чести, точно так же, как и выговор, выглядели бы одинаково нелепыми.

На громадной сковородке, стоявшей на железных кругах, прикрывавших округлое отверстие в верхней части печи, женщина жарила дюжину яиц. Вторая женщина, очень старая, закутанная в овчину, лежала на возвышении над большой мазаной печью. Стайка маленьких детей, младшие из которых были совершенно голыми, ползали у нас под ногами; они играли с покрытой щетиной черной свиньей, которая испуганно бегала по этой убогой хижине. Но когда мой нос вновь обрел способность воспринимать запахи, я моментально понял, там стоит такая невероятная вонь, что я предпочел опять выйти на улицу и мерзнуть на свежем воздухе в течение еще получаса, прежде чем я рискнул опять зайти внутрь дома.

Наконец, ближе к вечеру, прибыла наша рота. Ничто меня так не согревало, как благодарность от людей, для которых я нашел пристанище в сложившейся ситуации. В большой конюшне мы легли на солому среди лошадей и уснули так, как могут спать только солдаты.

На следующее утро мы обнаружили проселочную дорогу, следуя по которой смогли срезать путь на 8 километров. Через 3 дня ударил мороз, рота выступила в середине ночи и продолжала двигаться вперед до тех пор, пока земля под лучами солнца не оттаяла опять. За это время рота продвинулась вперед примерно на 12 километров. Вскоре шоссе превратилось в нечто вроде грунтовой дороги. Самбо на его мотоцикле удалось добраться до Краснодара, и он вернулся обратно с весьма приятными новостями, что наши старые друзья из мостостроительной колонны, которой командовал капитан Штуббе, находятся именно там. Штуббе немедленно направил к нам три своих замечательных трактора, один из которых был загружен сеном. Мы отдыхали в течение целого дня, поэтому лошади могли вдоволь наесться, затем подцепили наши повозки к тракторам и двинулись в путь. Возничие оседлали своих тяжелых лошадей, на которых была надета сбруя, и скакали рядом. Таким образом, когда мы въехали в Краснодар, со стороны наша компания больше всего напоминала цыганский табор. Рота разместилась на постой по частным домам. Капитан Штуббе тщательно подготовился к нашему прибытию; он заботился о нас как родной отец и старался, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Впервые в жизни нам довелось есть икру прямо из жестяных банок; Кубань является одной из рек, где водится осетр.

В Краснодаре все еще сохранялось немало примет, оставшихся от царских времен. Тоталитарный режим не смог наложить свой отпечаток на неповторимую своеобразность этих мест. Казаки все еще носили свою традиционную одежду — высокие меховые шапки из персидского каракуля и красные рубахи с вышивкой на груди. На всем лежала печать необычности, ясно ощущалось влияние Востока и в том, как они ехали по улице, высоко приподнявшись в седле, сидя прямо, как кочерга, на своих быстрых и чрезвычайно выносливых маленьких лошадках. Здесь даже сохранились лавки древностей, в которых бойкие темноглазые армяне предлагали на продажу старинные изделия из серебра и ковры — можно было приобрести великолепный персидский ковер за банку кофе. Между солдатами и торговцами быстро завязались деловые контакты, но, поскольку солдатам приходилось таскать все свое имущество у себя на спине, торговый ажиотаж быстро иссяк.

Как только мы расположились, чтобы побеседовать по душам с капитаном Штуббе, нам сообщили, что из отпуска вернулся наш квартирмейстер. Он был мастер решать административные вопросы, но больше всего на свете этот жизнерадостный молодой человек с большими голубыми глазами любил красиво пожить. Он сочетал эту страсть с непомерным желанием добиться популярности. Эти два стремления было трудно сочетать между собой, но он решал эту проблему блестяще, стараясь, чтобы вся рота жила не хуже его, — так что мы не находили в его желаниях ничего предосудительного.

Пока мы двигались в сторону реки Терек, стали появляться странные слухи. Признаки разложения Красной армии приняли такие масштабы, что они не на шутку испугали коммунистов. Отдельные части стали сдаваться немцам в полном составе; русские столкнулись с угрозой полного морального разложения своих войск. Появились слухи, что начались переговоры о перемирии — всегда ходили какие-нибудь слухи, даже о тех событиях, которые уже давно произошли, причем все сведения о них были сильно искажены. Черчилль посетил с визитом Москву. Где-то в таинственном мире дипломатии происходили некие важные события. Наши сердца были полны надежд.

Во время войны люди обычно воспринимают все события в крайностях, как ведущие в победе или к поражению. Однако теперь все постепенно обесценивалось. Больше не было искреннего желания одержать победу. Абсолютная власть Диктатора, неприкрытое высокомерие нацистской партии после победы — об этом было даже страшно подумать. Но еще страшнее была мысль о поражении. Солдат на фронте всецело находится под впечатлением искренних усилий сотен тысяч мужественных людей, которые окружают его. Непосредственные результаты борьбы, когда ты находишься в самой гуще сражающейся армии, вовлеченной в тотальную войну, отодвигаются куда-то все дальше и дальше за невидимый горизонт. Никто на самом деле не может предвидеть всех последствий войны. И в этой борьбе за существование солдат перестает мыслить, а просто предпочитает следовать по ходу событий.

Наша часть выгрузилась из поезда в окрестностях Моздока и, к нашему удивлению, тут же попала под артиллерийский огонь. Русские не могли быть очень далеко. Начальник железнодорожной станции, к которому мы обратились за разъяснениями, зло ответил:

— Это совершенно ненормальная страна, без всяких сомнений!

Мы переправились через реку Терек и отправились в приготовленные для нас квартиры, расположенные в населенном пункте в нескольких километрах к югу от реки, название которого я, к сожалению, забыл и не могу теперь найти ни на одной из карт. Мы открыли полевой хирургический госпиталь, но мы были глубоко в тылу, к тому же на нашем участке фронта все было спокойно. Особых дел у нас не было.

Это на самом деле была совершенно ненормальная страна. Даже в декабре солнце вставало здесь в 4 часа утра и к обеду, который проходил в полвторого, было уже совершенно темно и на небе сияли звезды. Дело было в том, что немцы ввели единое время для той части Европы, которую они занимали; и между нами и Бордо была разница в 5 астрономических часов. Впрочем, солнце и звезды можно было видеть довольно редко, так как в это время года в этом диком уголке Кавказа все обычно было укрыто густым туманом.

Еще одной крайне неприятной особенностью данной местности было обилие мышей, по своим масштабам напоминавшее библейский потоп. Сидя в своих домах, мы одновременно могли видеть сразу от 20 до 30 мышей, снующих по комнате. Они ели буквально все. Они ели нашу еду; они ели бумагу с наших сигарет; по ночам они ели письма, оставшиеся в карманах наших гимнастерок, так что по утрам мы находили только обрывки от них; они бегали по операционным столам; кухонная обслуга вела против них постоянную, но совершенно бесполезную войну. Ничто другое не могло продемонстрировать более наглядно тот факт, что этот мир далек от совершенства, как наша беспомощность против банд этих маленьких мародеров.

Мы часто сидели по вечерам в темноте, так как свечи стоили очень дорого. Никто не хотел вставать в 3 часа утра только потому, что в это время начинало светать, никто не хотел идти спать в 3 часа дня только потому, что в это время уже было темно. Несмотря на всю свою красоту, это была странная, непонятная страна, в которой происходило нечто сверхъестественное. Кроме того, мы понятия не имели о том, как на самом деле идет война. По сводкам вермахта мы не могли точно определить, где в данный момент проходит линия фронта. Мы даже представить себе не могли, что на самом деле больше не было сплошной линии фронта.

Было решено, что на следующий день я поеду в штаб дивизии, чтобы узнать у майора Фабрициуса о положении дел на фронте, что я и сделал, отправившись в путь в 3 часа утра. Этот день навсегда остался у меня в памяти.

Никто не может утверждать, что он по-настоящему знает лошадей, пока не сталкивался с ними в степи, которая является для них естественной средой обитания. Здесь, когда лошадь поднимает голову, чтобы приветствовать радостным ржанием первые лучи солнца, это является воспоминанием о далеком прошлом, растаявшем без следа.

Когда мы выехали из расположения нашей части примерно в 3 часа утра, вся прилегающая местность была укутана густым туманом, хотя и не было холодно. Кавказ представляет собой узкую цепочку гор; когда мы ехали по предгорьям, мы находились всего в 30 километрах от их высочайшей вершины. Южный ветер, дувший с противоположного склона, принес с собой не только туман, но и теплый воздух. Хамидия, где я надеялся встретиться с майором Фабрициусом, находилась всего в 4 километрах от расположения нашей роты. Маленькая речка, которая впадает в Терек с юга, была обозначена на карте как раз посредине между нами и штабом, причем нам необходимо было переправиться на противоположный берег реки.

Реки, протекающие по северокавказским степям, не идут ни в какое сравнение с реками, протекающими у нас на родине. Только здесь мы впервые узнали, что такое настоящая река. Долина Терека достигает нескольких километров в ширину, а ее крутые берега достигают в высоту от 35 до 50 метров. Их внимательное изучение позволяет совершить настоящий экскурс в геологическую историю земли. В спокойную погоду долина выглядит очень красиво. Между своеобразными островами, образуемыми зарослями кустов и деревьев, кружатся неисчислимые стайки птиц, извивается река, постоянно меняя направление; она настолько мелкая, что через нее можно пройти вброд во многих местах, вода имеет цвет светло-зеленого изумруда. В половодье ее течение становится настолько бурным, что она с легкостью сносит мосты.

Часто мы скакали вдоль ее берегов по многу часов, ища место, где можно было бы искупаться. Помимо Гарлоффа, на подобные прогулки я также брал с собой и сержанта Германна, поскольку он был настолько же хорош в седле, как и за операционным столом. Лошади отдыхали в течение нескольких дней, и нам с трудом удавалось их поймать. Их утренняя нетерпеливость, размеренное позвякивание упряжи, ритмическое покачивание седел, пар из ноздрей, чувство защищенности, которое давал туман, укрывший собой все окрестности, первые отблески восходящего солнца — все это создавало ощущение, что мир прекрасен, а эта страна полна тайн, опасности, красоты и скрытой мощи одновременно. Каждый из нас, скакавший на коне сквозь предрассветную мглу, точно знал, что он во всем может положиться на двух других своих попутчиков; в наших сердцах жило бесценное чувство товарищества, но некий подсознательный запрет не позволял высказывать его на словах. Наконец-то рассвело, и мы легко нашли дорогу к Тереку. Наши лошади перешли на легкий галоп.

Мы пришли к выводу, что сперва лучше направиться вниз по течению Терека — конечно, это был крюк, но таким образом мы могли спуститься с высокого берега прямо к реке. Затем мы намеревались ехать вдоль реки до того места, где в Терек впадал маленький приток, и далее следовать по нему, пока не доберемся до брода. Однако этот план потерпел неудачу. Приток, который впадал в Терек, протекал через непроходимое болото. В такой первозданной стране, как эта, в подобном болоте легко могли утонуть и лошадь, и наездник.

Мы отправились в обратный путь через степь и через некоторое время вновь оказались у предательской речушки. Хотя это был и не такой уж сложный трюк, но мы не могли спуститься с высокого обрыва к берегу реки и вынуждены были ехать еще около 5 километров, прежде чем нашли тропинку, по которой можно было спуститься прямо к воде. Дорога осыпалась под копытами наших лошадей, но когда мы перебрались на другую сторону, то оказалось, что и эта дорога выводит в степь. При удачном стечении обстоятельств мы должны были добраться до Хамидии за полтора часа. Было уже 10 часов утра, и еще через 4 часа уже стемнеет. Поскольку все еще стояла густая облачность, мы вынуждены были ориентироваться по компасу. Кони перешли на рысь. Тучи леммингов бросались в разные стороны при приближении наших лошадей. В отличие от хомяков это были храбрые создания, которые время от времени собираются в громадные стаи, насчитывающие десятки тысяч особей, и движутся в сторону побережья, преодолевая иногда сотни километров, а затем бросаются со скалы в море. Они не были особенно застенчивыми. Они делали несколько шагов в сторону, затем останавливались, садились на задние лапки и смотрели на нас своими выразительными черными глазками до тех пор, пока мы не исчезали из вида — своего рода граница любопытства. Один раз мы вспугнули стайку дроф. Подобно привидениям, эти громадные птицы растворились в тумане.

Отпуск домой является одним из самых желанных подарков, который может преподнести судьба. Вы можете себе представить Одиссея, уезжающего из-под стен Трои на две недели домой на Итаку. Это относительно новое изобретение, специальное поощрение отдельному человеку, разработанное машиной массовой организации. Это попытка — довольно возвышенная — внести некоторые коррективы в планы бога войны.

Я попрощался с Ромбахом. Мы не знали, встретимся ли мы когда-нибудь вновь. Сталинград был окружен, к тому же наступала суровая русская зима. В том месте, где находилась наша часть, все еще стояла осень, но оба мы уже знали, какими холодными и резкими бывают здесь порывы ветра. Естественно, я рассказал ему обо всем, что узнал от майора Фабрициуса. Возможно, что мы оба — однако нет, поскольку час расставания уже был близок, — возможно, он окажется здесь во втором Сталинграде, пока я буду отдыхать в безопасности на другом конце Европы. С другой стороны, я могу вернуться обратно как раз в тот самый момент, когда разразится эта катастрофа, а Ромбах как раз в это время поедет домой в отпуск. Молчаливое соглашение с богом войны представляло собой определенную лотерею.

У меня было сильное ощущение того, что мне не следует уезжать. Наше замечательное партнерство будет нарушено. Отсутствие одного из хирургов во время столь значительных событий не может не сказаться на общем ходе дел, и мой отпуск будет оплачен человеческими жизнями. Следует ли мне отказаться от отпуска? Однако среди солдат существует старое правило, согласно которому никогда ничего не следует делать самовольно.

Я отправился на лошади в Моздок рано утром 21 декабря. Путешествие домой заняло 10 дней, и вот, наконец, вечером 31-го я добрался до тирольской деревушки с гусем, висящим у меня на плече: он настолько замерз, что по прочности мог сравниться с камнем. Было достаточно тепло.

В нашем доме собрались гости. Несколько симпатичных молодых летчиков и несколько подводников, очень серьезные люди, были приглашены на празднование Нового года. Пенелопа пригласила нескольких симпатичных девушек, которые должны были составить им компанию. Гусь, который был встречен гулом всеобщего одобрения, отправился в печь, а улыбки Пенелопы растопили лед моего сердца.

Так уж получилось, что, несмотря на то что я был переполнен впечатлениями и мог бы поведать о массе приключений, я предпочитал особо не распространяться на этот счет. Мог ли я описать те опасности, с которыми я опять столкнусь всего через несколько дней; следовало ли мне рассказывать об ужасах войны в этих все еще спокойных местах; должен ли был я рассказать о своих собственных достижениях и о том, какое они получили признание? Две тысячи лет назад Плавт насмехался над бравадой ветеранов, вернувшихся с войны. В моих воспоминаниях, связанных с тем, за что мы так отчаянно сражались в этих далеких степях, перемешалось все: имперские чиновники; ничтожество этих грубых людей, которые проявляли мало сострадания к несчастным военнопленным; насильственное перемещение мирных граждан с Востока навстречу неизвестной, но наверняка незавидной судьбе; безопасность тех, кому повезло и кто отправился служить во Францию, Норвегию, Данию или же на Балканы, где они могли спокойно загорать на солнышке.

Вновь наступила весна, но ветер, который дул с востока, утратил уже знакомый нам аромат. Волга осталась далеко позади. Ее берега были усеяны костями тысяч храбрых солдат, а степь превратилась в бескрайнее кладбище, которое весна усыпала букетами цветов.

Отступление от Терека вызвало у нас страшный шок. Наша часть смогла отступить организованно, но, тем не менее, потери материальной части оказались довольно значительными. Гарлофф на самом деле бросил четыре повозки скорой помощи, о которых я вспомнил как раз в тот момент, когда исполнялась увертюра к «Свадьбе Фигаро». В оставшиеся повозки они запрягли от четырех до шести лошадей и, таким образом, смогли успешно выбраться, сохранив в целости и сохранности все необходимое оборудование и инструменты. Люди садились верхом на необъезженных и брошенных лошадей, которых удалось добыть, и только таким образом стало возможным преодолеть громадные расстояния.

Русские, что называется, висели на хвосте. Во время отступления боевые части постоянно перемешивались с нестроевыми частями, отступавшими в тыл, создавая при этом хаос и беспорядок. Не имея достаточной огневой мощи, чтобы участвовать в боях, они думали только о бегстве, хотя обычно у них не хватало транспорта для организованного отступления. У нашего Верховного командующего больше не хватало мужества посмотреть суровой правде прямо в глаза, и части в тылу получали приказы с большим опозданием. В ряде случаев, когда подразделениям приходилось в спешке отступать без запасов бензина, фуража для лошадей и продуктов, они добирались до очередного склада, однако, как оказывалось, там имелось предписание ничего не выдавать, и так продолжалось до тех пор, пока склад не попадал под огонь ввиду приближения русских. Только когда его уже охватывало пламя, людям разрешали выхватывать из огня то, что им было нужно. Однажды один несчастный начальник склада, который, ссылаясь на полученный приказ, отказался допускать кого-либо на вверенный ему склад, был просто застрелен.

Весьма странно, как быстро подобные вещи были преданы забвению. Через некоторое время опытный солдат просто научился быстрее отступать.

Вторая медицинская рота нашей дивизии располагалась на 2 километра ближе к линии фронта, чем наша, в станице Курганской, и довольно часто оказывалась под обстрелом. Русская разведка работала настолько эффективно, что по окончании каждого киносеанса, демонстрировавшегося силами армии, их полевая артиллерия накрывала это место несколькими залпами, что всегда приводило к потерям. В конце концов небольшой русский радиопередатчик, который использовался для корректировки ударов артиллерии, был обнаружен в доме, расположенном как раз рядом с кинотеатром.

Ромбах вернулся из госпиталя. Учитывая сложившиеся обстоятельства, не было никакой необходимости работать под огнем, и расстояние в 2 километра для повозок скорой помощи не представляло собой особого препятствия, поскольку поверхность дороги была твердой. Поэтому мы не стали настаивать на том, чтобы сменить другую роту, и они продолжали принимать основную массу раненых. Наша рота занялась другими делами.

Самое яркое воспоминание, оставшееся у меня в памяти от лета, проведенного на Таманском плацдарме, — это пыль. Она покрывала дороги многосантиметровым слоем; всем повозкам, всем всадникам, всем солдатам приходилось передвигаться в густом облаке пыли. Мы все были постоянно покрыты пылью. Мы постоянно ощущали ее у себя во рту и как-то подсчитали, что каждый из нас за месяц съедает ее чуть ли не килограмм. Гарлофф успокаивал нас рассказами о том, что каждой лошади для нормального функционирования ее кишечника необходимо съедать примерно такое же количество песка в месяц.

Когда по вечерам мы въезжали в Темрюк, нам часто приходилось двигаться среди перегоняемых стад крупного рогатого скота, каждое из которых насчитывало до нескольких сот животных. Пыль, поднимаемая их копытами, была настолько плотной, что впереди ничего не было видно, и ехать было невозможно. Садящееся солнце испускало последние красные лучи, и из дымящихся клубов пыли, заполненных криками погонщиков, мычанием животных, гавканьем собак, внезапно появлялись громадные головы, увенчанные рогами, проходили прямо перед нашей машиной, а затем исчезали в клубах пыли. Но из этого лета в моей памяти осталась не только пыль. На самом деле мои воспоминания о нем — и это достаточно примечательно — в целом доброжелательные и теплые. Только спустя много лет я понял, до какой степени мы сами себя вводим в заблуждение так называемыми соображениями общего порядка. Мы полагаем, что сами мы вели себя «порядочно», а вот русские — нет. Ни одна из их многочисленных атак против Таманского плацдарма не увенчалась успехом, и их потери были просто ужасающими.

Настоящие специалисты — хирурги начали постепенно покидать полевые хирургические госпитали. Их места занимали представители следующего поколения: это были доктора, которые учились своему мастерству уже здесь. Никто не имеет права осуждать асов хирургии за то, что они добивались перевода на более престижную работу, поскольку с чисто профессиональной точки зрения работа в полевом хирургическом госпитале является достаточно однообразной, а надо было развивать целые отрасли хирургии, которые в противном случае могли быть просто утеряны. И, вернувшись в тыловые госпитали, они творили настоящие чудеса, помогая раненым встать на ноги. Но спасение жизни раненого в первую очередь зависело от того хирурга, к которому он попадал в первую очередь. Ни я, ни Ромбах не могли предать нашу роту, которая за многие годы превратилась в слаженную и эффективно работающую команду.

Мы сконцентрировали свои усилия на борьбе с малярией, и к этой борьбе были привлечены не только войска, но также и гражданское население. В результате обследования большой группы пациентов было установлено, что увеличенная селезенка является одним из симптомов хронического заболевания малярией среди значительной части русского населения. Дети выглядели особенно бледными, несчастные маленькие существа с распухшими животами и ногами, напоминавшими спички. Войска снабжали продуктами тех немногих русских, которые остались в станице, поэтому с местным населением у нас были хорошие отношения. Вместе с тем было отнюдь не легко убедить их принимать противомалярийные таблетки, после которых через некоторое время кожа приобретает желтоватый оттенок.

Мы должны были составить полный список местного населения, чтобы контролировать состояние его здоровья. Эта перепись сильно встревожила людей, и нам пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить их в том, что у нас нет дурных намерений.

Был отдан приказ об обязательном лечении всех, проживающих в этой местности. Plasmodium laveran, микроорганизм, который вызывает малярию, не разбирается, кто победитель, а кто побежденный. Большой уровень заболевания малярией среди войск можно было понизить только в том случае, если лечить также и гражданское население. В это же самое время мы провели кампанию по истреблению малярийных комаров, которые передают Plasmodium malariae от одного человека к другому. Исследования показали, что инфицирован только один комар из 10 тысяч, но даже этого количества комаров было достаточно, чтобы довести число заболеваний до уровня эпидемии.

Среди 500 обследованных лиц из числа гражданского населения мы выявили 23 новых случая заболевания малярией и, к нашему ужасу, не менее 11 случаев заболевания тифом.

Тиф передается через вшей, и мы постоянно находили их у себя на теле. Летом это бедствие не так распространено, как зимой, поэтому, соответственно, и опасность распространения тифа не так велика, хотя она всегда существует. Мы создали специальный лагерь для гражданских лиц, больных тифом, в удаленном месте, но, тем не менее, несколько врачей и санитаров все-таки заразились тифом. Уровень смертности среди больных тифом был чрезвычайно высок.

Наша профилактическая кампания имела некоторый успех. Мы взяли на себя труд подробно объяснить нашим людям всю опасность малярии, а также необходимые в подобных случаях профилактические меры. Эта разъяснительная работа была встречена с большим энтузиазмом, особый восторг вызывали латинские термины, которые многие заучили наизусть. Дети из станиц Северные Сады, Голубицкой и Старотитаровской, которым тогда было по 5, а теперь уже по 15 лет, может быть, до сих пор помнят людей, которые давали им шоколадки, чтобы перебить горечь и убедить проглотить горькие на вкус желтые таблетки. Наградой нам послужило чувство удовлетворения, полученное от мирной кампании против комаров и вшей, проведенной в самой гуще смертельной бойни, которая шла вокруг нас. Были также и другие мероприятия, с помощью которых, проявив некоторую изобретательность, мы продолжали нашу службу под невидимым флагом.

Основная линия обороны, которую наша дивизия удерживала в болотистой дельте реки Гурка на Таманском плацдарме, проходила в основном по воде, а не по суше. Солдаты, жившие на островках, покрытых камышом и зарослями ивняка, немилосердно страдали от комаров, мошкары, мух и вшей; неизбежное при этом расчесывание кожи приводило к проникновению в нее различных инфекций. Нам приходилось видеть почти невероятные случаи: люди, у которых кожа представляла собой сплошной волдырь, продолжали стоять на ногах. Пациенты не приходили к нам в самом начале, когда у них только стали появляться подобные проблемы; они были мужественными бойцами, которые никогда не жаловались на боль до тех пор, пока уже были не в силах ее выдерживать. Но к тому времени их кожа уже обычно приходила в такое ужасное состояние, что их приходилось отправлять в тыловые госпитали — хотя они и старались этого избежать. По своему опыту они прекрасно знали, что лучше, чем в собственной части, им нигде не будет; их служба ценилась здесь, и они знали, что могут полностью положиться на своего соседа и что тот досконально знает свои обязанности. Командовавшие ими офицеры в течение многих лет делили с ними все тяготы службы, вместе они прошли не одну кампанию.

Эти старые солдаты составляли костяк армии. Они были опытными бойцами, неприхотливыми, обладали замечательным чувством юмора. В то время среди них ходила одна история, вообще надо сказать, что для них было характерно ироническое восприятие действительности. Они представляли себе торжественный парад под Бранденбургскими воротами после одержанной победы: впереди торжественным шагом идет строй фельдмаршалов; за ними следует Повелитель Мира, весь увешанный золотом, позади него на движущейся платформе закреплен громадный Рыцарский Железный крест с лаврами; сзади двигался бесконечный поток еще каких-то карикатурных персонажей, которых я уже позабыл. В самом конце появлялся очень старый капрал с неимоверно длинной бородой, весь обвешанный наградами, противогазом, саперной лопаткой, походным котелком, ручными гранатами и ружьем. Когда его спрашивали, что он здесь делает, он отвечал на странной смеси немецких и русских слов: «Нихт понимать». Он так долго пробыл в России, что забыл немецкий.

«Понимать» по-русски означает: «Ты понимаешь?» Как известно, рыбак с Фризских островов и виноградарь из Штирии смогут лучше друг друга понять, если они будут объясняться на русском языке. Однажды, например, был один случай, когда у нас на операционном столе оказался один крестьянин из Штирии, высокий черноволосый парень, обладавший неимоверной физической силой. Ему дали понюхать полагавшуюся при обычных ранениях дозу эфира, и четверым санитарам с трудом удалось его удержать. Они, разумеется, не смогли не отпустить едких комментариев относительно его мужских достоинств. Когда этот штириец пришел в себя от действия наркоза и постепенно до него стало доходить, что над ним подшучивают какие-то пруссаки, он приподнялся на операционном столе, недобро посмотрел поочередно на каждого из нас, а затем произнес с несколько необычным акцентом:

— Мы, австрийцы, ненавидим ваши вонючие прусские кишки! — А затем добавил по-русски: — Понимать?

Мы все поняли.

Надо было что-то придумать для пациентов, поступавших из района заболоченных озер. Старые солдаты были полностью согласны с решением своего генерала, что они должны остаться вместе. Генерал — умный, образованный, сдержанный, саркастического склада ума, обладавший хорошими манерами, великодушный — всегда находился либо в окопах, либо обследовал позиции в болотистых зарослях, чем-то напоминая старомодного английского офицера колониальной армии. Он был ранен в годы Первой мировой войны и в результате этого ранения немного прихрамывал. Когда он прохаживался вдоль линии фронта в стальном шлеме на голове, слегка припадая на одну ногу, он выглядел как уважаемый и галантный джентльмен. Он был холостяком, на левой руке носил золотой браслет, который, очевидно, многое значил для него. Однажды он попросил меня — это было как раз за несколько дней до того, как его убили, — чтобы его обязательно похоронили вместе с этим украшением. Он не был по-настоящему популярен в войсках; для этого он был слишком одинок и сдержан. Но среди солдат он пользовался большим уважением.

Генералу очень понравилась наша идея возвращать обратно в свои подразделения солдат, переболевших малярией, а также лечить раны на их коже в госпитале, располагавшемся в непосредственной близости от плацдарма, который должен находиться в подчинении у командования дивизии. Таким образом, опытные солдаты опять будут возвращаться в свои части.

Мы открыли госпиталь для легкораненых в станице Голубицкой, расположенной на берегу Азовского моря, всего в нескольких километрах к западу от Темрюка. Это была весьма живописная рыбацкая деревушка у подножия скалы, напоминавшая маленькие деревушки, характерные для побережья Балтийского моря, — дома, укрытые в тени акаций, были разбросаны довольно свободно. Под воздействием лучей солнца и свежего ветерка болотные болячки заживали очень быстро.

Это оказалось весьма полезным нововведением, мы баловали солдат, как только могли. В Темрюке был рыбоконсервный завод, и однажды я встретил человека в черной шляпе, с зонтиком в руках и в галошах на ногах. Он только что прибыл из Гамбурга. Я вежливо с ним поздоровался, он в ответ приподнял свою шляпу. Как оказалось, он был управляющим этим заводом. Он спросил меня, чем я тут занимаюсь. Когда я поведал ему о том, что здесь мы лечим раненых из района болот, он тут же предложил поставлять нам свежую икру. Таким образом, каждый день бочонок вместимостью до 5 килограммов икры самого высшего сорта отправлялся на специальном самолете в штаб военно-воздушных сил, а другой точно такой же бочонок доставлялся на крестьянской телеге бывалым солдатам, заболевшим в болотах. Мы намазывали икру толстыми слоями на черный армейский хлеб. Однажды мы услышали жалобу от одного из наших героев, что ему не нравится соленый мармелад. Мы стали намазывать ему хлеб сливовым джемом.

Мы переправили всех имевшихся у нас лошадей и весь наш багаж в Голубицкую, и теперь каждый день ездовые гоняли лошадей купаться на мелководье. Пляж был ровным, покрытым твердым белым песком. Было приятно смотреть на покрытых бронзовым загаром людей, сидящих на лошадях и прыгающих с них прямо в море. Однажды над нами пролетел русский истребитель, который выпустил несколько очередей из пулеметов. Хотя с медицинской точки зрения намного безопаснее, если пуля попадает в обнаженное тело, а не через одежду, грязные клочки которой засоряют рану, однако, как оказалось, обнаженный человек чувствует себя в такой ситуации гораздо более беспомощным, чем тогда, когда он одет в военную форму.

Солдатам нравилось развлекать себя тем, что, будучи в обнаженном виде, они с вполне серьезным видом отдавали друг другу честь. Однако мы прервали эту комедию, запретив им отдавать честь на пляже, и постепенно мирный, спокойный ритм жизни наладился сам собой. Помимо борьбы с малярией, наши усилия были направлены на борьбу со вшами, для чего пришлось строить душевые, проводить учебные курсы для медиков, которые тренировались на раненых, постоянно поступавших к нам, так как над пролегавшей рядом с нами дорогой каждую ночь летал самолет, беспорядочно разбрасывая бомбы. Мы также устраивали представления в театре на открытом воздухе, сооруженном на склоне холма на окраине Темрюка, боролись с язвами, от которых страдали лошади, а также готовились к возможной химической войне. Время от времени нам удавалось отправить нескольких человек домой в отпуск. Сержант Германн смог прихватить с собой несколько центнеров кофе во время отступления с Кавказа, и всем, кто отправлялся домой, мы давали с собой определенное количество кофе.

Язвы, от которых страдали лошади, доставляли нам почти столько же хлопот, сколько и болячки солдат. Мы соорудили узкие боксы, в которых лошади стояли так, что наружу, сквозь отверстия в стене, они могли высовывать только головы, кроме того, эти отверстия были прикрыты резиной. Мы смазывали их тела серой.

Подобный метод лечения оказался вполне обнадеживающим.

Никогда нельзя было сбрасывать со счетов вероятности того, что может разразиться химическая война, и тогда могла случиться настоящая катастрофа. Некоторые отравляющие газы, которые можно распылить на позиции врага с воздуха, представляют собой опасность для жизни, даже если они просто попали на одежду. Солдатам в походных колоннах, которые могут стать целью подобной атаки, придется сбрасывать с себя униформу. Такие газы можно нейтрализовать с помощью некоторых химических веществ, но их значительная концентрация в материале будет представлять опасность для жизни. Мы начали тренировать дезактивационные взводы, но вместо настоящего оборудования в нашем распоряжении были только муляжи. Если химическая война начнется по-настоящему, мы будем совершенно беспомощными, во всяком случае, с того момента, когда противник завоюет превосходство в воздухе. Почему одно из самых эффективных средств поражения так и не было применено в ходе войны, до сих пор остается для меня загадкой.

Однообразность существования была одной из оборотных сторон войны. Именно ей было заполнено все время между важными драматическими событиями. Во время подобных мирных передышек солдат занимается тем, что ремонтирует свое личное боевое оружие, совершенствуется в боевом мастерстве, обдумывает свое будущее и готовится к нему, обустраивается как можно комфортнее, в некотором роде уподобляется муравью, который все тащит про запас. Мы ходили друг к другу в гости. Случайно в наш район прибыли понтонеры, и в связи с этим у личного состава роты намечался праздник, поскольку полковнику Рейнхарту было присвоено звание генерала и он получил назначение на должность командующего укрепрайоном в Днепропетровске; по такому случаю он прислал нам пива. Мы сами приготовили свежие колбаски и сосиски. Пригласили к себе в гости командира дивизии, и он сделал нам приятный сюрприз, привезя с собой награды для личного состава.

Мы испытывали острый недостаток только в кирпичах, и так уж получилось, что в станице Северные Сады мы располагались совсем рядом с большим кирпичным зданием. На многие километры вокруг это была, пожалуй, единственная мало-мальски подходящая цель для бомбардировщика. Было очевидно, что в случае нашего отступления авиация русских будет усиленно бомбить этот район. Мы решили разобрать это здание на кирпичи и таким образом использовать материал из заброшенного здания для пользы раненых. В нашей роте служило несколько опытных строителей. Они смогли отобрать нужное количество кирпичей так, что здание даже не обрушилось. Мы закрыли листами фанеры пустые оконные глазницы, так что с дороги никаких следов повреждений не было заметно. Однажды генерал, который, так уже получилось, ничего не знал о нашей просьбе разобрать часть здания на кирпичи, проезжал мимо него на лошади и неожиданно для себя заметил следы наших работ. Он рассмеялся и прислал крест «За отличную службу» 2-го класса для того человека, который додумался это сделать. Три недели спустя русские во время авиационного налета разнесли это здание вдребезги.

Гораздо труднее оказалось найти необходимую рабочую силу. Во время таких относительно спокойных периодов мужчин из числа местного населения привлекали для выполнения различных работ. Однако мы смогли преодолеть и эту трудность. Две недели назад у нас гостил командир батальона майор Фельдман; во время осады Севастополя он командовал операцией, в ходе которой оборона крепости была прорвана в одном из ключевых пунктов. Он рассказывал нам, что ему выдали отпускных билетов даже больше того количества людей, которое он мог бы спокойно отпустить, не опасаясь оголить свой участок обороны. Мы обсудили с ним эту проблему. Мы приказали сержантам узнать у наших людей, не согласится ли кто-нибудь из них на время добровольно перейти в батальон Фельдмана, чтобы как можно больше его солдат смогли поехать домой в отпуск. Отношение нашей команды к данному вопросу было весьма характерным. Солдаты сказали, что они не против на время перейти на службу в другой батальон, но они не хотят писать рапорт, что они делают это добровольно, а хотят, чтобы им это приказали. Начальник медицинской службы дивизии, которого не так давно к нам прислали, был здравомыслящим, интеллигентным человеком, к тому же большим ценителем кларетов, а поскольку он занимался лечебной практикой между двумя мировыми войнами, неплохо разбирался в медицине. Он с готовностью удовлетворил нашу просьбу и приказал, чтобы людей заменили так, как мы сами предлагали.

Когда 2 недели спустя майор Фельдман заехал к нам в гости, мы рассказали ему о тех трудностях, с которыми мы столкнулись при поисках рабочей силы. Через 3 дня, с первыми лучами солнца, на наш пост прибыл сержант из его батальона:

— Самые добрые пожелания от майора Фельдмана. Он прислал вам двадцать русских для строительства бомбоубежища.

Фельдман прислал нам военнопленных. Не докладывая никуда об этом официально, он просто отправил их к нам.

У нас не только не было возможности охранять пленных, но мы даже и не хотели этого делать. Мы просто попытались завоевать их симпатии, надо сказать, только один из них впоследствии сбежал; все другие остались служить в роте, через некоторое время превратились в добровольных помощников и стали носить немецкую форму.

Однажды к нам подошел старший сержант из нашей роты, у которого было письмо от вдовы человека, умершего в нашем госпитале. Он получил ранение в брюшную полость в 3 часа утра и был доставлен к нам час спустя. Я сделал ему операцию, но его не удалось спасти. Через 3 дня он умер. Мы отправили вдове все его личные вещи.

Сейчас его вдова писала о том, что она получила письмо от своего мужа, которое он ей отправил вечером накануне гибели. В этом письме он писал ей, что собирается отослать ей 400 марок, которые ему удалось сэкономить, на следующий день. Однако эти деньги так и не дошли до нее, а среди личных вещей, которые мы ей отправили, было всего 20 марок.

Это было совершенно невозможно, чтобы эти деньги были украдены. Подобные вещи в нашей роте просто никогда не случались. Водитель «скорой помощи», который доставил раненого солдата, служил в нашей роте чуть ли не дольше всех. Санитаром, который ухаживал за раненым, был сержант Германн. Отправкой личных вещей занимался сержант Кинцль.

Мы обратились за помощью к майору Фельдману, так как раненый был из его батальона. Майор занялся расследованием и выяснил, что солдат на самом деле написал это письмо и передал его почтальону; затем он проиграл эти 400 марок в карты, потом отправился в караул, где и был ранен. Тех солдат, которые играли с ним в карты, он заставил вернуть деньги, и они были отправлены вдове.

Когда лето закончилось, днем стало заметно холоднее. Активность противника возросла. Это был верный признак того, что русские что-то замышляют.

Майор Фабрициус отправился домой в отпуск. Командный пункт дивизии находился всего в нескольких километрах от нас, на другой стороне холма. Из штаба открывался широкий вид на заросли камышей вблизи Кубани. На реке обитало немыслимое количество птиц, которыми правили несколько величественных лебедей. Фабрициус пришел к нам рано утром, чтобы попрощаться, и мы расположились на небольшой террасе, имевшейся перед нашей хижиной: двое старых друзей, которым многое надо было обсудить. В течение лета становилось все более и более очевидно, что «партия проиграла войну». Но в то время мы еще не особо задумывались над тем, что будет лично с нами.

Фабрициус объяснил мне, что стратегически важные события, которые произошли этим летом в России, явились неизбежным следствием ошибок, допущенных в 1941-м и 1942 годах. Новые ошибки, которые Диктатор совершает раз за разом, можно объяснить только тем, что он сам уверовал в миф о своей стратегической гениальности.

Как раз перед нами располагалось кладбище дивизии. Позади него солнце отражалось в глади Курганского лимана, населенного громадным количеством птиц. Мы прикинули, следует ли нам отводить нашу часть. Однако это было невозможно. Что с нами случилось, если старые степные лисы, которые знают внутренность и изнанку войны, отойдут в тыл, а фронт оставят оборонять новобранцам, которым еще предстоит всему научиться? Разве мы не хотели победить? Японцы в Карачи! Мы оба рассмеялись. Они даже не осмелились напасть на Индию.

Однако они захватили всю восточную часть Азии.

Наконец, настал день «X». Начиная примерно с конца лета становилось все более и более очевидным, что Таманский плацдарм придется эвакуировать. Вся операция была продумана вплоть до мельчайших деталей. И была проведена в соответствии с намеченным планом.

Ситуация была отнюдь не простая. Русские сконцентрировали значительные силы для наступления на наши позиции, и мы, вероятно, опередили их всего на несколько дней; было ясно, что они сделают все возможное, чтобы нанести нам как можно больший урон. Их планы были сорваны. Проведенную эвакуацию можно считать образцом оперативного искусства, разработанного Генеральным штабом; по всей видимости, на ее примере каждый год в Академии имени Фрунзе в Москве до сих пор рассказывают молодым штабным русским офицерам, как вообще надо проводить подобные операции.

В последние дни перед эвакуацией нас не только усиленно бомбили с воздуха, но и обстреливали из артиллерийских орудий. Русские ввели в действие батарею новых дальнобойных орудий калибра 8,8 сантиметра, установленных в зарослях ивняка на болотах, откуда они могли легко нас достать. Однако возведенные нами в течение лета укрытия спасли нас от неоправданных потерь, и теперь мы делали операции под землей. У нас даже была проточная вода, которая поступала из бетонного резервуара, расположенного на крыше бункера. В день «Х2» мы передали этот бункер другой медицинской роте, которая не могла больше оставаться в станице Курганской, потому что ее очень сильно бомбили, и их искреннее изумление от увиденного компенсировало нам все страдания от расставания с нашим детищем.

Мы открыли полевой хирургический госпиталь в Голубицкой, к западу от Темрюка. Наш госпиталь для легкораненых был расформирован некоторое время назад, и все медицинское оборудование было отправлено в Крым. Рота сформировала две независимые друг от друга полевые хирургические группы, которые были весьма подвижны и снабжены только самым необходимым; наш второй хирург был включен в одну из них, а молодой военный медик — в другую; меня вызывали туда, где в этом возникала наибольшая необходимость. Обе группы имели в своем распоряжении грузовики и машины скорой помощи, но на всякий случай — поскольку в любой день могли пойти дожди — мы приберегли несколько крестьянских телег. Все это было сплошной импровизацией; но эта импровизация была основана на накопленном нами громадном практическом опыте.

За ночь мы добрались до Голубицкой, и на рассвете следующего дня мы в последний раз искупались в волнах прибоя. Я позавтракал вместе с Ромбахом. Мы оба знали, что день «X» назначен на завтра, и ждали возвращения Самбо — он должен был доставить самые последние распоряжения командира дивизии. Он прибыл через некоторое время в сопровождении Германна — теперь уже старшего сержанта — и капрала Шварцбаха, который занял место сержанта Кляйна в качестве начальника канцелярии. Кляйн был переведен в непосредственное распоряжение начальника медицинской службы дивизии. Нам было очень жаль с ним расставаться, он был непревзойденным мастером военной бюрократии, но иметь близкого друга, который служит в канцелярии у нашего непосредственного начальника, было большим преимуществом.

Германн и Шварцбах выглядели очень живописно, когда пытались проехать на старом заржавевшем мотоцикле по песку. Мы понятия не имели, какая муха укусила вышестоящее начальство, и просто должны были выполнять приказ. Дело в том, что как раз этим утром мы получили распоряжение о повышении мобильности медицинских рот, оснащенных конной тягой; и это после двухлетнего опыта ведения войны в России. В соответствии с новым приказом, старший сержант роты и начальник канцелярии должны были иметь в своем распоряжении по мотоциклу. На самом деле в распоряжении у старшего сержанта роты имелся не только мотоцикл, но и лошадь, иначе он просто не смог бы справляться со своими многочисленными обязанностями.

Мы перебрались на другой берег пролива вечером самой последней ночи пребывания наших войск на Кубани. Мобильный отряд нашей роты оставался там до тех пор, пока Тамань не покинули последние части. С точностью до минуты эти части прибыли к местам посадки, где их ожидали скоростные катера, которые и доставили их на Керченский полуостров. На каждый причал было выделено по два сапера, которые должны были заминировать их до того, как корабли уйдут в море. Последний отряд прибыл на один из этих причалов в 3 часа и 10 минут утра; их забрал скоростной катер — и начал уходить в море, в сторону другого берега. Все прошло четко, как по секундомеру, но тут выяснилось, что исчезли два сапера. В конечном итоге их нашли, оказалось, что они просто уснули под причалом!

В полдень мы уже находились на дороге, идущей вдоль берега моря в сторону Керчи. Офицер из подвижного отряда нашей роты присоединился к Ромбаху, которого сопровождал сержант Вотруба. Водитель Ромбаха включил радио в машине своего начальника, и вся рота собралась вокруг нее. На противоположной стороне пролива был виден Таманский полуостров. По радио начали передавать очередное коммюнике вермахта: «Сегодня на рассвете, с гордо поднятой головой, последний немецкий солдат покинул Таманский плацдарм…»

— Капитан Ромбах, — сказал Вотруба, — вероятно, это был солдат из пополнения. Мы все уползли на собственном брюхе!

Вот так этот грандиозный успех нашей армии был увенчан смехом всей нашей роты.

Итак, мы снова были в Крыму. Еще одна осень в степи, где восточный ветер без конца гоняет кусты перекатиполя от одной линии горизонта к другой. Снова они проносились перед нами. Когда наша дивизия была здесь в предыдущий раз, все уже успели к ним привыкнуть.

Нами теперь командовал новый генерал, и мы снова были счастливы. Он всегда прислушивался к запросам медиков и делал все возможное, чтобы обеспечить раненых всем необходимым.

В это же самое время в нашу дивизию прибыл новый начальник медицинской службы — уже двенадцатый по счету с тех пор, как я сам служил в ней. Я так и не смог понять, в чем заключался смысл политики постоянного перетряхивания людей; могу сказать только одно — эта политика была неверной. Этот полковник ранее никогда не бывал в России, поэтому мы с ужасом ждали целой череды приказов, которые наглядно продемонстрируют всю степень его некомпетентности.

В ходе двух последних зимних кампаний стали очевидны многие недостатки в системе эвакуации раненых, а транспортные возможности частей, занимавшихся их эвакуацией, все еще были далеки от потребностей. В Симферополе имелись новые шестиколесные машины скорой помощи, которые могли ездить только по очень хорошим дорогам, они и доставляли раненых по асфальтированным улицам города из главного госпиталя на железнодорожную станцию, тогда как древние колымаги лейтенанта Иохима запросто преодолевали любую грязь. Некоторые из них уже преодолели сотни тысяч километров — сотни тысяч километров дорог, покрытых пылью, грязью и снегом. Майор Штуббе был где-то на Большой земле. Больше я его никогда не видел и даже не знаю, жив ли он.

Если мы, несмотря ни на что, все-таки смогли преодолеть большинство из возникавших перед нами трудностей, то этим мы обязаны только помощи майора Фабрициуса. Каждый раз мы отправляли к нему Самбо, который доставал сигару из ящичка, ставшего знаменитым на всю дивизию, и майор давал нам столько машин для перевозки снаряжения, сколько мы просили.

Мы располагались в деревушке, расположенной в степях северной части Крыма, населенной болгарами. В 1878 году царь Александр II освободил болгар из-под власти турок, а затем пригласил предков этих людей поселиться здесь. Они расчистили эту землю и начали ее обрабатывать; деревня была окружена громадными полями подсолнухов и кукурузы, а в степи мирно паслись стада животных.

Мы жили в доме старосты. Это был высокий человек крепкого телосложения, с длинной черной бородой, что придавало ему сходство с изображениями святых на средневековых миниатюрах. Мы относились к нему с большим уважением, впрочем, как и все жители деревни, он же, в свою очередь, также весьма неплохо к нам относился, поскольку в тот же самый день, когда мы появились в деревне, мы заверили его, что не будем заниматься грабежами. Как он позднее нам рассказывал, в тот момент он не очень нам поверил, но мы твердо держали свое слово.

Наш собственный опыт показывал, что если относиться к крестьянам хорошо, платить им за яйца и цыплят или же просто обменивать их на нужные им вещи, то нужные нам продукты всегда оказывались в наличии. Более того, мы подружились с крестьянами и во время уборки урожая часто предоставляли им своих лошадей. Большинство из наших ездовых сами были из крестьян, и заботы местного населения им были близки, что способствовало установлению между ними дружеских отношений.

Однажды к нам пришел староста и попросил разрешения ему и старостам из нескольких близлежащих деревень слушать новости из Софии по нашему радиоприемнику. Командир сразу же дал такое разрешение, и теперь каждый полдень благообразные старики собирались в гостиной комнате дома старосты, в котором жили я и Ромбах. Мы всегда уходили, оставляя крестьян одних, а после выпуска новостей староста обычно приглашал нас выпить вместе с ними по стакану домашнего вина. Однажды я зашел в комнату во время прослушивания новостей, чтобы забрать свой ремень; я ни слова не знаю по-болгарски, но несколько раз я услышал словосочетание «Красная армия». Я позвал сержанта Вотрубу. Оказалось, что крестьяне слушают московское радио.

Следующие три дня крестьяне посвятили подготовке к отъезду, а в это время линия фронта, проходившая по северному берегу Азовского моря, начала постепенно откатываться на запад. Крестьяне крепили к колесам своих телег новые ободы; забивали овец, варили мясо и солили его в больших чанах; в кирпичных печах, расположенных прямо во дворе, они пекли хлеб. Все, что они делали, было вполне разумно и хорошо продумано; причем все это делалось спокойно и сосредоточенно. Казалось, что они действовали в соответствии с неким давно разработанным планом. Несколько поколений назад их предки прибыли на эту дарованную им землю, а теперь они готовились ее покинуть. Они сохранили чувство собственного достоинства.

Рота выделила старосте несколько карабинов, поскольку, не имея оружия, крестьяне были беззащитны против волков. Генерал был здравомыслящим человеком, и он благосклонно отнесся к нашей просьбе выдать им соответствующее разрешение.

На рассвете следующего дня лошади были запряжены в телеги, а скот выгнан на улицу из сараев. При первых лучах солнца собралась вся семья старосты. Старший сын поднял икону, которую его прадед привез некогда из Болгарии; вплоть до сегодняшнего дня она оберегала их всех. Вся семья начала молиться, опустившись на колени, староста на прощание прочитал «Отче наш» в своем старом дворе; он упал на колени рядом с печью, в которой они каждый день пекли хлеб в течение многих лет. Склонив свое бородатое лицо, поцеловал землю, которую всю свою жизнь поливал потом, землю, которая в благодарность за труд дарила им изобилие. Поцеловал икону. Потом поднялся на ноги, направился к нам, обнял, по-отечески расцеловал каждого, а затем призвал на нас Божье благословение. Череда телег тронулась в путь.

Медленно громоздкие телеги выехали за ворота. Коровы и овцы плелись сзади, окруженные лающими собаками. На широкой деревенской улице к этой процессии начали присоединяться прочие крестьяне, гоня свой скот в степь. Вплоть до полудня мы могли видеть облако пыли, которое постепенно исчезло за горизонтом. Бездомные и гонимые, эти люди скитались по земле, как и их далекие предки в незапамятные времена.

Через несколько дней, когда меня отправили за пределы части с разведывательной миссией, я вновь наткнулся на этих вынужденных переселенцев. Крестьяне ехали по дороге на телегах в строго установленном порядке, а староста приветствовал меня как старого друга. Мы отдали ему весь табак, который у нас был с собой. Крестьяне пересекли Перекопский перешеек, но они так никогда и не добрались до Днепра. Передовые части русских настигли их в Ногайской степи, и они рассеялись во всех направлениях. Их надеждам на светлое будущее не дано было осуществиться. Вряд ли кто-нибудь из них сможет вернуться в свое прежнее степное село, а если это и случится, то весьма нескоро. Вновь и вновь оно будет являться им в ночных снах, и они будут просыпаться по утрам со слезами на глазах.

Через несколько дней после отъезда крестьян Ромбах покинул роту. Он был назначен начальником медицинской службы одной из дивизий, занимавшей позиции на центральном участке Восточного фронта. Можно сказать, что дивизии, в которую его назначили, повезло: в его лице она получила человека, который впитал в себя весь опыт войны с русскими. Все были очень расстроены, поскольку надеялись, что он станет начальником медицинской службы нашей собственной дивизии. Вся наша часть выстроилась вдоль той самой деревенской улицы, по которой всего несколько дней назад ехали крестьяне на телегах. Ездовые даже поставили в парадную шеренгу двух коров, которых крестьяне нам отдали, чтобы раненые, которым требовалось диетическое питание, могли получать молоко, а также двух блеющих баранов и свинью.

Ромбах каждому пожал на прощание руку. Обошел строй своих старых товарищей, даже погладил лошадей, коров, баранов и свинью — при этом раздался оглушительный взрыв хохота. Затем, произнеся несколько напутственных слов, передал мне командование ротой. В течение 3 лет рота несла невидимый флаг под его мудрым и эффективным командованием. Расчувствовались даже испытанные и закаленные в трудностях бойцы.

Дежурный, весьма упитанный офицер военно-воздушных сил, подошел ко мне, вспотевший и несчастный, и рассказал, что вещи разворовываются направо и налево, а он с несколькими людьми, которые остались в его распоряжении, больше не в силах обеспечивать охрану склада. Я сказал ему, что согласен взять этот груз под свою охрану и могу дать ему письменную расписку о получении. Он согласился со мной. Его люди начали загружать вещи в наш поезд. Примерно через час прибыл капитан из полевой жандармерии, кто-то поднял тревогу, появился Германн, немного бледный; капитан заявил, что к ним поступило сообщение, что наша рота занимается мародерством. Ситуация была довольно сложной; с капитаном полевой жандармерии связываться было опасно. Я начал надевать свою шинель.

— Нет, нет. Не надо надевать шинель, — сказал мне Германн.

— Почему не надо?

— Чтобы были видны ленточки, которые прикреплены к вашему мундиру. У капитана имеется точно такая же саксонская медаль, как и у вас.

Столь удачному разрешению этой ситуации я был обязан только его величеству королю Саксонии, светлая ему память, а также сообразительности своего старшего сержанта. Когда двое офицеров сталкиваются в столь напряженной ситуации, еще до того, как посмотреть друг другу в глаза, они в первую очередь бегло оценивают награды друг друга. У капитана полевой жандармерии на самом деле имелся саксонский орден Святого Альбрехта 2-го класса. Такой же орден был и у меня. Свой орден я получил в 1917 году, будучи еще очень молодым офицером, прикомандированным к штабу полка саксонских королевских гренадер, и только за то, что проверил качество завтрака, который особенно пришелся по вкусу его превосходительству командиру корпуса. Я не стал спрашивать капитана, за какие заслуги он получил свой орден. Но я спросил его, в каком полку он служил в годы Первой мировой войны; и поскольку была найдена основа для взаимопонимания, он не стал обвинять нас в мародерстве. Мы достигли компромисса. Рота должна была выгрузить из поезда и сложить на железнодорожной платформе все те вещи, которые я принял на хранение и которые, по его словам, были похищены. К счастью, у нашего квартирмейстера оказалась накладная, в которой указывалось количество подбитых мехом сапог, хотя их на самом деле и не пересчитывали. Не было особых причин, чтобы отдавать их все, да и капитан не собирался пересчитывать их точное количество — он просто поверил нам на слово. Так что мы оставили себе сотню лишних пар.

Был получен приказ расположить полевой хирургический госпиталь в поселке Бромзавод, который, по сути дела, представлял из себя фабрику по производству брома; он располагался на берегу Сиваша, Гнилого моря, в самой узкой части Перекопского перешейка, который достигает в длину всего 5 километров. Сиваш крайне мелководен, и, когда дует западный ветер, вода вообще уходит из него. Вдоль берега расположены большие ванны, покрытые цементом, в которых морская вода выпаривается на солнце; во многих из них лежали небольшие кучки соли, из которой, собственно говоря, и добывается бром.

Дома в поселке были частично разрушены огнем нашей артиллерии во время наступления 2 года назад, но через некоторое время управляющий делами сельского хозяйства в этом районе открыл в здании фабрики свою контору и отремонтировал несколько домов. Операционную решено было разместить в большой комнате каменного здания — удобство, которого у нас давно уже не было. Рядом с нами располагался дивизионный склад провизии, и, учитывая, что в течение многих лет мы были в прекрасных отношениях с его начальником, это было весомое преимущество. Однако, с другой стороны, любое скопление крупных строений было желанной целью для русских бомбардировщиков.

Офицерам не было никакой необходимости лично наблюдать за устройством полевого хирургического госпиталя. У наших людей был такой богатый опыт в этом деле, что они вполне могли все сделать самостоятельно, и нам только оставалось прийти на все готовое. Остававшийся в нашем распоряжении час до того, как начнет поступать поток искалеченных тел, можно сравнить с короткой передышкой перед тем, как отправиться в самое пекло пустыни. Мы всегда использовали его для того, чтобы немного подкрепиться. Повар приготовил нам цыплят а-ля Генрих IV, и в этот вечер каждому человеку в роте досталось по отдельному цыпленку — результат взаимовыгодного обмена с сельскохозяйственным чиновником.

Бедняга находился в самом эпицентре предстоящего боя, а у него все еще не было приказа покинуть данную территорию. Когда Крым превратился в поле боя, его начальство исчезло в неизвестном направлении, а о нем в спешке просто позабыли. Если бы он самовольно отправился в путь, не имея на руках надлежащих документов, его запросто могли бы арестовать как дезертира, а затем либо расстрелять, либо направить в пехоту — с некоторого времени людей стали в качестве наказания направлять служить в пехоту. Мы добыли для него пропуск, на котором красовалась печать дивизии, а взамен он предоставил нам целое богатство: 40 коров, 200 овец, 400 цыплят, много центнеров меда, а также несколько бочонков коньяка, изготовленного из крымского вина.

Раненые из нашей собственной дивизии совсем пали духом. Поступило несколько раненых с самострельными ранениями; люди сами себе стреляли в руку. В таких случаях входное отверстие раны окрашено в характерный цвет: вокруг раны видны черные частички пороха, а волосы на коже обожжены. Многие опытные солдаты знали об этом; но время от времени русские разбрасывали листовки, в которых сообщалось, каким образом можно так совершить самострел, чтобы он выглядел правдоподобным. Но на практике это было почти невозможно; опытный специалист всегда мог распознать такую рану. Обо всех таких случаях надо было незамедлительно докладывать командованию, после чего обычно следовал суд военного трибунала, завершавшийся расстрельным приговором.

Первым с таким ранением поступил молодой крестьянский парень, прилетевший из Германии всего 3 дня назад после подготовки, длившейся лишь несколько недель. Я тщательно обследовал его рану; ее края были обожжены и покрыты черными крупинками пороха. Я осторожно прикоснулся к ней тампоном, она не была загрязнена. Затем я взглянул на пациента — на вид около 18 лет, даже еще усы не появились. Было понятно, что он просто впал в отчаяние, сразу же оказавшись в самой гуще сражения. Было также понятно, что он даже не догадывался, что подобный поступок может стоить ему жизни. Я задумался на какое-то мгновение. Германн внимательно на меня посмотрел; сержант Фуш, уже державший наготове маску и бутылку с эфиром, поднял лицо и уставился на руку пациента, чтобы определить область, которую я сейчас буду оперировать. Оба сразу же поняли, чем было вызвано это ранение. В задумчивости я приподнял брови. Если начнется череда самострелов — что, учитывая нынешнюю ситуацию на фронте, было отнюдь не исключено, — тогда нам всем конец.

Я попал в собственную ловушку. С самого начала войны я призывал всех членов нашей операционной бригады следовать принципам гуманизма и быть достойными этих высоких принципов. Я часто называл свой хирургический нож «скальпелем Гиппократа», и с течением времени мои подчиненные настолько привыкли к этой фразе, что сами стали постоянно ее употреблять. Мне также удалось объяснить им, каким великим человеком был Гиппократ.

Мой ассистент и анестезиолог обменялись взглядами. Затем сержант Фуш, почесывая свой громадный нос маской для наркоза, произнес:

— Здесь только древний Гиппократ смог бы рассудить верно, — и начал смачивать маску эфиром.

Германн передал мне скальпель. Я удалил все следы самострела единственно доступным способом, просто вырезав их, после чего рана стала весьма обширной. Таким способом я спас в русской степи жизнь молодому немецкому крестьянину; но последовавшие этой зимой бои оставляли все меньше и меньше возможностей следовать заветам великого Гиппократа.

С короткими перерывами мы оперировали в течение всей ночи, вплоть до следующего полудня. Ситуация на фронте становилась все более и более угрожающей. Иохим, который уже стал лейтенантом, заглянул к нам во время одного из таких перерывов — он прибыл прямо из передового поста по оказанию первой помощи, располагавшегося на Татарском валу. Он также, всегда выглядевший свежим, ухоженным и неизменно пребывающим в добром расположении духа, не спал три ночи и поэтому сейчас выглядел очень подавленным; я понял, что это объясняется не только чисто физической усталостью. Он несколько взбодрился после выпитого кофе, который всегда стоял наготове в операционной, после чего мы присели на ящики.

Через несколько дней после памятного разговора в степи штаб дивизии перебазировался в Пятихатку, деревушку, расположенную прямо на перешейке, — одна из тех маленьких, убогих деревень, в которых в царские времена жили переселенцы из других краев. Из-за угрозы авиационных налетов на прочное каменное здание вблизи Бромзавода мы перевели полевой хирургический госпиталь в те помещения на Ишуни, которые ранее занимал штаб дивизии, а сами поселились в Воронцовке, расположенной в 4 километрах южнее.

Воронцовка некогда представляла собой имение графа Воронцова. В конце XVIII века Воронцов в течение многих лет являлся русским послом при Сент-Джеймсском дворе; его сын вырос в Англии, получил образование в Оксфорде, а после смерти своего отца вернулся в Россию и на южном побережье Крыма построил нечто вроде Версальского дворца. Когда умерла последняя графиня Воронцова, после нее остались сотни ценных платьев и костюмов, и их показывали перед войной посетителям дворца как ужасный образец излишеств, присущих правившему классу феодалов. В доме осталось большое число прекрасных греческих скульптур. Они были выкопаны из земли, когда разбивался сад, который отдельными террасами спускается прямо к морю.

Каждый раз мы выбирали себе жилье с той точки зрения, чтобы из него можно было легче всего эвакуироваться во время отступления, другой нашей важнейшей задачей была эвакуация раненых. Госпиталь не делал операций в тех местах, откуда невозможно было бы вывезти наших пациентов.

В результате прорыва немецких войск через Перекопский перешеек в 1941 году советские войска оказались расчленены на две группировки; одна из них отступала в сторону Севастополя, а другая — в сторону Керчи. Не было никаких сомнений, что подобная ситуация может повториться и на этот раз. Русские использовали Керчь как перевалочный пункт для дальнейшего отступления. Поэтому мы и выбрали Воронцовку, которая лежала немного к юго-западу от перешейка. Мы могли отступать в южном направлении или в сторону моря и в конечном итоге добраться до Севастополя.

В подобных ситуациях не могли помочь ни правила, регламентировавшие обращения с ранеными, ни инструкции начальника медицинской службы корпуса, во время отступления было не до хирургии.

В течение последующих двух недель продолжали прибывать некоторые новые подкрепления. Линия фронта вдоль Татарского вала вновь стабилизировалась, и во время затишья повседневная жизнь пошла своим чередом. Однако войска больше не чувствовали себя в относительной безопасности, как это было летом на Таманском полуострове. Где-то за линией горизонта притаилась постоянная угроза.

Даже во время затишья у медицинской роты было множество забот. В подобные периоды на роту было возложено не менее 19 различных поручений.

Самой главной заботой был полевой хирургический госпиталь, имевший двадцать коек для серьезно раненных, а также отдельную палату с 40 койками для легко раненных или же просто больных. На нашем попечении находились также два стоматологических кабинета, четыре химические лаборатории (они должны были использоваться в случае химической атаки), диспансер, наблюдательная палата для больных с нарушениями психики или же совершивших самострелы, а также мобильное подразделение, которое должно было обслуживать больных прямо в войсках.

Мы должны были снабжать всем необходимым медицинский персонал передовых постов, откуда раненых забирали машины скорой помощи и доставляли к нам. Кроме того, нашей роте иногда приходилось выделять людей для других заданий, например выносить раненых с поля боя. Надо сказать, что потери среди санитаров были даже выше, чем у солдат пехотных подразделений; вполне понятно, что раненых приходится вытаскивать с тех участков, где шли наиболее ожесточенные бои. Когда одного из наших капралов направляли в качестве санитара на передовую линию, он всегда очень быстро возвращался к нам обратно, но уже в качестве раненого. Люди крайне неохотно принимали подобные назначения.

Помимо всех этих обязанностей, мы должны были еще оказывать помощь ветеринарной роте, ремонтной роте, личному составу бронепоезда, а также грузинскому добровольческому батальону.

Один из наших офицеров был ответственным за медицинское обслуживание примерно 3 тысяч лиц из числа местного гражданского населения; он получил прозвище Списочный Доктор. За эту зону также нес ответственность боевой командир, который должен был обеспечить сохранность созданных здесь оборонительных сооружений. Затем мы вынуждены были взять под охрану знаменитый мост через Четарлык, находившийся как раз к югу от Ишуни. Наш сержант, заведовавший конюшней, проводил почти все свое время во внутренних районах перешейка, заготавливая исключительно хороший корм для лошадей. Зона ответственности нашей роты охватывала территорию с радиусом более 20 километров.

Когда русским не удалось внезапным броском прорваться через Перекоп, они обошли Крым стороной, и вскоре, впервые за долгое время, их наступление было остановлено на Днепре. В течение всего одного года Красной армии удалось отвоевать почти все те территории, которые немецкая армия захватила в ходе летних кампаний 1941-го и 1942 годов; линия фронта стремительно приближалась к нашим собственным границам. Чувство безопасности, которое основывалось на том, что у нас в запасе были огромные пространства завоеванных земель, постепенно исчезало; постепенно исчезало также и чувство превосходства, которое в течение долгого времени было присуще немецкому солдату. Бумеранг возвращался.

Все это сказалось на психологическом состоянии войск, сражавшихся на Восточном фронте. Когда армия терпит одно поражение за другим, ее моральный дух постепенно слабеет. Но успех русских имел и еще одно последствие. Совершенно была забыта причина, по которой начиналась эта война, борьба приобрела совершенно другой смысл, и теперь уже ничто не могло его изменить. Красная армия упорно продвигалась все дальше и дальше на запад, и никто не мог с уверенностью сказать, где она теперь остановится. Теперь не оставалось никаких сомнений, что из-за политических просчетов война на востоке приобрела для войск совершенно иной смысл. Теперь они уже защищали свою собственную страну.

Через несколько недель людям опять разрешили ездить домой в отпуск. Отправлявшиеся домой добирались из Севастополя до Одессы на катере, а затем, если повезет, летели на самолете прямо на родину. Бывалые бойцы шутили, что Крым является самой современной тюрьмой на свете. Спустя несколько лет я выяснил, что Черчилль то же самое сказал и о Крите. >Наступило Рождество, наше третье Рождество в России. Люди так страстно мечтали о мире, что едва не забыли о нем. Исполненные скорби, они сидели вокруг свечей и гадали, когда это все закончится.

Время от времени мы ходили друг к другу в гости, как мы это делали и на протяжении всех предыдущих лет. В Пятихатке Варнхаген сделал невозможное: он переоборудовал один из домов в баню, но из-за постоянной угрозы обстрелов ванна была вмонтирована прямо в пол. Но ситуация изменилась. Будущее рисовалось нам во все более и более мрачных тонах. Мы ждали приказа о начале подготовки всеобщей эвакуации из Крыма. Однако такой приказ все никак не поступал; из окружения эвакуировали только партийных функционеров.

Однажды мне пришлось поехать по делам в Севастополь. Русские доктора, которых мы освободили из заключения в 1942 году, все еще работали при госпитале, и я выпил с ними по чашке чаю. Когда я собрался уходить, русский главный хирург проводил меня до выхода, и я спросил его, не боится ли он, что, когда вернется советская власть, его могут обвинить в сотрудничестве с немцами. Он не боялся этого. Скорее всего, он уже давно установил контакты с партизанами, действовавшими в крымских горах. И кто может его осудить за это? Ведь это был его собственный народ.

Когда мы прощались, он сказал мне с любезной улыбкой, что мне не надо волноваться на этот счет, что русским также нужны хорошие хирурги. Мы пожали друг другу руки. Мы оба были солдатами, служившими под невидимым флагом. Я просто уверен, что этот благородный человек спас жизнь сотням немецких солдат, когда русские вновь заняли Севастополь. Нам не довелось больше встретиться, но мы никогда не забудем друг друга.

На четвертый год войны любой немецкий солдат, воевавший на Восточном фронте, начал понимать, что он защищает свою родину от Красной армии, и эта мысль повышала его волю к сопротивлению. Понимал ли он, что руководители его страны ведут ее к катастрофе? Ошибки Верховного командования стали повторяться столь часто, что теперь они были очевидными для всех.

Цинизм одних порождает ответный цинизм у других. Войска начали насмехаться над теми, кто погибли в бою, над теми, кто остались лежать непогребенными в степи.

Всего лишь год назад я сомневался в том, стоит ли мне ехать в отпуск перед самым началом наступления. Теперь отпуск стал законным средством избежать, по крайней мере, очередной катастрофы. Я неудачно упал с лошади и что-то повредил себе в верхней части позвоночника; было невозможно сразу определить, что случилось, так как рентгеновские аппараты были уже эвакуированы из Симферополя. В конце концов генерал разрешил мне отправиться в отпуск.

Я откладывал свой отъезд с недели на неделю. Возвращаться после каникул в изолированный очаг сопротивления — это был бы верх безумия. Мне хотелось использовать шанс и отгулять полноценный отпуск. Если русские внезапно начнут наступление, все отпуска наверняка отменят. Но если такое наступление и на самом деле готовится, признаки этого всегда можно обнаружить, как бы противник их ни пытался скрыть.

В этой мрачной атмосфере мелькнул один лучик света — история одного скромного железнодорожного инженера.

Перед Татарским валом, на нейтральной полосе между немецкими и русскими позициями, на железнодорожной ветке, ведущей в сторону Херсона, оказались брошенными два вагона. Однажды немецкий патруль обследовал их содержимое и обнаружил, что в них хранятся невероятные сокровища — вагоны до крыши были забиты сигаретами, сигарами, шоколадом и водкой. Можно ли было их оттуда вывезти? Было несколько боковых веток, по которым их можно было перегнать на главную магистраль — она находилась в рабочем состоянии, так как по ней передвигался бронепоезд. Но дело было в том, что стрелки находились вблизи проволочных заграждений русских, однако в течение одной или двух ненастных ночей наши инженеры смогли их отремонтировать.

Теперь надо было подобрать опытного железнодорожного инженера, такого удалось найти в Симферополе. Он вполне соответствовал всем требованиям; правда, он был не военным, а гражданским специалистом, но в годы Первой мировой войны он служил в одной из инженерных частей и был награжден Железным крестом 2-го класса. К его голубой фуражке была прикреплена эмблема в виде дубовых листьев — символ того, что он 25 лет безупречно прослужил на железной дороге. Когда его спросили, сможет ли он оттащить с помощью маленького паровозика два вагона в безопасное место, он ответил, что, вероятно, сможет.

И вот в одну из темных, безлунных ночей маленький паровозик отправился в путь. Это был отважный маленький паровозик, изготовленный некогда в Касселе и безупречно прослуживший по крайней мере лет пятьдесят. В кабине управления стоял старый железнодорожник, которого сопровождал молодой командир бронепоезда.

Очень осторожно маленький локомотив прошел по путям до того места, где начинались проволочные заграждения русских. Стрелка была переведена, и паровозик перешел на боковую ветку, а затем к нему были прицеплены два вагона. Соблюдая все меры предосторожности, он тронулся в обратный путь. Стрелка была переведена вновь, и состав поспешил вперед по главной магистрали. Ничего страшного не произошло. Уже когда грузовой состав достиг немецких позиций, инженер обернулся к командиру бронепоезда и спросил:

— Могу ли я дать гудок?

И вот всего в сотне метров от проволочных заграждений русских прозвучал мощный паровозный гудок. Вероятно, русские подумали, что к ним явился сам дьявол. Инженер прибавил пару и умчался прочь; когда русские начали стрелять, он был уже в безопасности.

Весь Крым смаковал подробности этой истории. Генералу пришла в голову прекрасная идея наградить его планкой в дополнение к Железному кресту. Но поскольку в дивизии так и не смогли найти ни одной из них, военный прокурор торжественно вручил ему свою собственную. Во время поисков этой планки выяснилось, что в начале войны их было великое множество — ими старались награждать солдат, которые уже служили в армии в годы Первой мировой войны. Первоначально они изготовлялись в качестве значков для участников партийных съездов, но поскольку после начала войны съезды перестали созываться, то их просто передали в армию.

Пока я лежал в госпитале в Вене, туда стали прибывать первые раненые из Крыма. В госпитале разразилась эпидемия тифа, и медицинское начальство охватила паника. Пораженные вшами раненые Крыма, которые и привезли с собой тиф, были распределены кое-как по различным тыловым госпиталям без всякой дезинфекции — так что мы все оказались в карантине. Через некоторое время меня перевели в запасной батальон, расквартированный в Берлине.

К тому времени в Крыму уже все закончилось; 17-я армия прекратила свое существование. Это была катастрофа, которая в некотором смысле по своим масштабам превосходила даже катастрофу под Сталинградом; и в этом случае Верховное командование продемонстрировало свое полное равнодушие к судьбам простых солдат. Пехотинцы, которые до последнего прикрывали места погрузки войск на корабли, были просто брошены на произвол судьбы. Когда они поняли, что их предали, они выпустили оставшиеся у них боеприпасы по уходящим кораблям, а затем подняли руки вверх и сдались в плен. Тысячи раненых — ими были усеяны все окрестные поля — были брошены возле пунктов посадки войск на корабли.

Остатки нашей дивизии прибыли на поезде в Германию из Румынии. Среди потерь, которые понесла наша рота, значился и сержант Майер. Он находился на корабле, уходившем из Севастополя, в тот момент, когда в него попала бомба, и утонул вместе с несколькими нашими лучшими людьми.

Дивизию разместили в казармах, расположенных в окрестностях Берлина. Людям в приказном порядке запретили рассказывать о том, что они видели в Крыму; более того, им сказали, что они даже не могут обсуждать это между собой, — это начисто уничтожило остатки веры в победу, которая все еще тлела у них. Всех командиров отдельных подразделений одновременно перевели в другие части. Трудно сказать, насколько эта мера была оправдана, но дивизия, с которой поступили столь позорно, была полностью деморализована.

Однако нам не долго пришлось наслаждаться тишиной и покоем в уютных маленьких городках и деревушках Бранденбурга. Дивизия получила свежее пополнение, а затем погрузилась в поезда. Начался последний акт трагедии.

Мы снова находились в поезде. Сначала ехали на север, и начали ходить слухи, что дивизию направляют в Норвегию, но вскоре поезд повернул на восток. Где-то в районе Минска Красная армия прорвала нашу оборону и устремилась на запад. Состав двигался очень медленно. На всех станциях царил хаос; не хватало паровозов; иногда мне часами приходилось беседовать с транспортными чиновниками, чтобы поезд мог проехать хоть немного вперед. Я был просто уверен, что дивизию сразу же бросят в бой, и, пока мы не прибыли на место назначения, в услугах медиков не было особой потребности. С помощью проклятий, угроз и взяток мне удавалось время от времени добиваться того, чтобы поезд выводили с запасных путей, и постепенно мы стали приближаться к линии фронта.

Однажды, вернувшись после продолжительной беседы с транспортным чиновником к тому месту, где ранее стоял наш поезд, я обнаружил, что он исчез. Но в одинокой фигуре, стоявшей на железнодорожных путях, я узнал Самбо, причем рядом с ним был его мотоцикл. Германн высадил его с поезда вместе со «стальным конем» в самый последний момент. Мы поехали на мотоцикле в том направлении, в котором, как видел Самбо, исчез поезд. Ехать надо было или по шпалам, или рядом с железнодорожными путями. Это был настоящий цирковой номер. В какой-то момент нас сзади стал догонять паровоз, и мы в спешке вынуждены были отъехать в сторону. Я поднял руку, и даже Самбо, у которого не дрогнул ни один мускул, был очень доволен, когда локомотив остановился, и машинист провез нас около 20 километров. Наконец, ближе к вечеру, мы смогли догнать наш поезд, следуя по шоссе, которое тянулось вдоль железнодорожных путей. Все стали смеяться и махать руками, когда заметили своего пропавшего начальника, вспотевшего и уставшего, сидящего на заднем сиденье мотоцикла Самбо. После возвращения в свой товарный вагон я испытал такое чувство, будто вернулся в свой родной дом, после этого, когда я выходил на станции, чтобы собрать информацию, мы всегда выставляли целую группу наблюдателей, чтобы у меня была постоянная связь с поездом.

Чем ближе была линия фронта, тем становилось яснее, что произошла страшная катастрофа. Большое число отставших от своих частей солдат подходили к нашей полевой кухне, чтобы впервые за много дней получить горячую пищу, а затем они рассказывали нам, что больше нет никакого организованного отступления и войска просто бегут.

Уже несколько поездов со свежим пополнением попали прямо в руки к русским. Это было вполне объяснимо: приказы о маршруте следования, которые передавались через начальников железнодорожных станций, шли таким кружным путем, что к тому времени, когда войска достигали пункта своего назначения, ситуация могла уже коренным образом измениться.

Будучи ответственным лицом и не имея достоверной информации о ситуации на фронте, я должен был сам решить, где закончится наше путешествие. Если мы заедем слишком далеко, то попадем в плен к русским, если же мы выгрузимся из поезда слишком рано, то мне придется отвечать перед военным трибуналом за невыполнение приказа.

Не существовало никаких инструкций, которые бы четко регламентировали, как далеко в подобных обстоятельствах распространяются полномочия командира, и то, что подобные инструкции так никогда и не были изданы, явилось одним из симптомов дальнейшего разложения армии. В данном случае командующие войсками на местах ничем не могли помочь, поскольку у них не было таких полномочий. Верховное командование не делало этого по той простой причине, что тогда всем стало бы ясно, что ситуация становится катастрофической.

Партия отказывалась признать тот очевидный факт, что дело близится к развязке. Подобный подход к делу был вообще типичным для партийных функционеров. Они верили в чудо: мы только тогда сможем выиграть войну, если будем верить в победу, следовательно, если мы будем верить в победу, то победим в войне. Они пытались влиять на ситуацию с помощью заклятий. Войска скандировали лозунг: «Колеса должны крутиться в сторону победы», при этом речь шла о паровозе, который попал в катастрофу и лежит разбитый под насыпью.

То расхождение между действительностью и реальностью, которое было характерно для жизни страны в течение 10 лет, теперь стало характерно и для армии.

Тишина была нарушена разрывом русского артиллерийского снаряда. Мы находились где-то восточнее Гродно. Поезд, который следовал впереди нас, вынужден был остановиться, когда прямым попаданием из пушки был убит машинист паровоза. Но к счастью, наш состав встал у маленькой платформы на станции, и люди смогли покинуть поезд в рекордно короткое время. Точно так же, как в свое время на Кубанском плацдарме, мы сформировали две подвижные операционные бригады. Одну из этих групп, а вместе с ней весь транспорт и багаж, я немедленно отправил в тыл; а другая отправилась в замок, располагавшийся в полутора километрах от железнодорожной станции, там мы и открыли полевой хирургический госпиталь.

Прямо перед нами с поезда сгружалась батарея шестидюймовых гаубиц на конной тяге. Ее удалось выгрузить только под прикрытием пехоты, и она сразу же вступила в бой. Она сделала несколько впечатляющих залпов по русским, но когда через некоторое время батарея решила сменить позицию, то выяснилось, что исчезли кони. Батарею удалось переправить на новое место и без них. Но к вечеру эти пушки захватили русские, развернули их и открыли огонь по деревне, примыкавшей к парку возле нашего замка.

Я отправился на поиски штаба дивизии. Найти его было не так-то просто, и я даже представить себе не мог, где он может находиться. Прямо перед нами были русские, поэтому я поехал в северо-восточном направлении.

Естественно, я привез с собой бутылку водки: это была одна из моих приятных обязанностей. Дивизия находилась в гуще боя и при этом не имела своей медицинской службы — другая медицинская рота, которая прибыла раньше нас, высадилась из поезда где-то далеко от расположения основных частей нашей дивизии — она помогала полевым хирургам наших соседей. Все они были перегружены работой сверх всякой меры.

Старший сержант Бирнбаум немедленно сел за свою пишущую машинку. «Капитан, параграф 11 приказа по дивизии. Полевой хирургический госпиталь будет размещаться…» Я показал Варнхагену на карте то место, где стоял наш поезд. Это место находилось вне зоны расположения дивизии. Пришлось отправить обратно Самбо, чтобы он вызвал оттуда операционную бригаду.

Перчатки были непременным атрибутом военной формы, когда приходилось докладывать генералу, — последний реликт средневекового рыцарства.

После нескольких дней отступления стало совершенно ясно, что для нас было бы большим преимуществом держать одну из операционных бригад вблизи штаба дивизии. В этом случае она находилась гораздо ближе к линии фронта, чем раньше, однако теперь у нас была возможность получать самую свежую информацию о положении дел на фронте. Помимо этого, я хотя бы приблизительно мог знать, когда наши части собираются отходить. Теперь наше решение о начале сложной операции основывалось только на расчете времени, которое может на нее потребоваться.

Рота столкнулась с некоторыми трудностями при размещении второй операционной бригады в тылу. Это означало, что мы будем зря терять драгоценное время, расстояние между двумя бригадами оказывалось слишком коротким, и следовательно, раненых вскоре опять приходилось эвакуировать. Для раненых это означало то, что их путешествие затянется на три или четыре этапа, пока они окажутся в безопасном месте.

Такая сложная система работала достаточно слаженно, хотя такое вряд ли было бы возможным, если бы она держалась только на приказах. Она так хорошо работала только потому, что имевшие к ней отношение люди испытывали чувство законной гордости оттого, что они не оставили позади себя ни единого раненого. Все успехи водителей машин скорой помощи были тем примечательнее, что их самоотверженность была во многом сугубо добровольной. Никто не мог их проконтролировать; они всегда сами должны были принимать нужные решения; они работали почти без сна; в дневное время они могли попасть под обстрел, а ночью могли нарваться на засаду партизан; никогда нельзя было исключать вероятности того, что они могли заблудиться и оказаться на территории, уже занятой врагом.

Однажды ночью я подошел к только что прибывшей машине скорой помощи и спросил ее водителя, каких раненых он привез с собой. В двери кабины водителя зияла огромная дыра, и когда он попытался выйти, то внезапно потерял сознание. Я сам открыл дверь, и он выпал из кабины прямо мне на руки. У него была оторвана левая нога. Примерно за полтора километра от деревни рядом с его машиной разорвался снаряд, и все оставшееся расстояние он проехал, держа правую ногу на сцеплении. Внутри машины скорой помощи находились трое серьезно раненных. Если бы он остановил машину, они наверняка бы погибли, всего через полчаса русские прорвались на окраину деревни.

Мы наложили повязку на раненую ногу водителя, а затем поместили его с теми тремя ранеными, которых он привез, в другую машину скорой помощи, и уже новый водитель отвез их в тыл.

Человеческие амбиции являются верным союзником способности человека приспосабливаться к любым трудностям. Все стали специалистами по отступлению. Ситуация менялась с каждой минутой, соответственно, и мы научились менять наши планы в считаные минуты. При такой сложной системе организации транспорта становилось неизбежным, что некоторую часть раненых не удастся эвакуировать, особенно если принять во внимание, что у нас всегда не хватало машин «скорой помощи». Если нам приходилось очень быстро оставлять прежние позиции, то число подобных несчастных возрастало; если бы мы хоть немного задержались, то вся операционная бригада попала бы в руки к русским. Для тех раненых, которые попали бы в плен одновременно с нами, это было не так уж и плохо. Русские обычно разрешали немецким хирургам продолжать лечить своих раненых, а иногда даже приносили своих раненых к только что захваченным в плен немецким хирургам. Однако в таком случае наша операционная бригада была бы потеряна для дивизии, а это означало бы верную смерть для многих раненых; так как другой операционной бригаде пришлось бы работать на износ, наиболее успешные результаты достигались только при полном взаимодействии двух бригад. Здесь не было места героизму; операции в дневное и в ночное время требовали совершенно разного подхода.

Запряженные лошадьми повозки исчезли на раскисшей от дождя дороге, которая начиналась на другом конце деревни, но в это же время прибыли четыре машины скорой помощи, и их пришлось срочно загружать. У них с собой было 16 раненых. Еще 14 раненых оставалось в деревне. Я приказал водителям доехать до небольшого леса в полутора километрах к западу от деревни, спрятать там 16 раненых среди деревьев и немедленно возвращаться обратно.

Я вернулся к тому месту, где деревенская улица делала поворот, и приказал Самбо встать вместе с мотоциклом сразу же за углом. Он оставил двигатель включенным. С той точки, на которой я стоял, я мог держать под наблюдением восточную и западную околицы деревни, но у меня не было укрытия; с западной околицы меня было хорошо видно. Однако, пока я здесь буду стоять, уехавшие водители будут знать, что они могут вернуться и забрать раненых.

Если русский танк приблизится к околице и не откроет с ходу огонь, у меня был шанс успеть нырнуть в мотоцикл Самбо и доехать до раскисшей дороги на западной околице деревни до того, как танк доедет до развилки и успеет выстрелить вновь. У машин скорой помощи, которые должны были прибыть к тому месту, где раньше размещался полевой хирургический госпиталь, также было мало шансов на успех. В случае появления русского танка людям придется большую часть пути преодолеть по открытой местности, и у нас не останется другого выхода, кроме как бросить раненых.

Я и Самбо внимательно прислушивались к доносившимся до нас звукам боя. Вероятно, теперь русские подошли к деревне с южной стороны. Но прямо перед нами пока все было тихо. Все жители деревни куда-то исчезли. Только один раз где-то промычала корова. На некоторое время стрельба стихла, и внезапно я услышал жужжание пчел, копошившихся прямо надо мной в цветущей кроне дерева.

Бросим ли мы раненых? На это трудно было решиться. Каждый из нас был гарантией того, что сотням раненых будет оказана помощь. Но что делать в тех случаях, когда приходится спасаться бегством, недостойным — хотя зачастую и оправданным — побегом от ответственности? Больных и беспомощных приходилось бросать на произвол судьбы.

Я завидовал своим подчиненным. Хотя они делили со мной все тяготы и невзгоды, они с чистой совестью могли отступить, тем более имея такой приказ. Но этот приказ отдал я сам; я, стоящий сейчас на деревенской улице в Польше, под цветущим деревом, в ветвях которого копошатся пчелы. Во всяком случае, до тех пор, пока я здесь стою, эвакуация раненых будет продолжаться.

Четыре машины скорой помощи вернулись и забрали меня как раз вовремя. Оставшиеся 14 раненых были бережно и быстро погружены в машины, и одна за другой они тронулись в путь. Мы слышали, что звуки выстрелов все ближе и ближе подходят к деревне. Германн стоял посреди дороги, он поднял обе руки над головой. Это был условный сигнал, что все в порядке. Некоторое время он выглядел точно так же, как и тот поляк из деревни полчаса назад. Затем он запрыгнул в последнюю из машин скорой помощи. Машина тронулась с места и вскоре исчезла из вида. Несколько пехотинцев перебежали через луг и заняли позиции на окраине деревни. Вокруг нас раздавались выстрелы из винтовок.

Оба еще раз посмотрели в сторону восточной околицы деревни, танка не было видно. Мы тронулись в путь на мотоцикле.

Три дня спустя к нам поступил достойный внимания пациент. Это был высокопоставленный генерал, представитель старинной прусской фамилии, который совершил вынужденную посадку на своем «шторьхе» как раз рядом с нашим госпиталем. Во время посадки самолет упал в озеро, генерал сломал себе правую руку, а также немного разбил лицо. В довершение всего этот почтенный господин свалился в воду. Он промок насквозь, но не был напуган и даже пытался шутить. Пока мы делали ему перевязку, он выкурил сигару. Поскольку он собирался отправиться в полевой госпиталь, мы решили не накладывать ему гипс до тех пор, пока руку не обследуют с помощью рентгеновского аппарата, а чтобы снять боль, сделали ему очень сильную инъекцию из смеси скополамина, эвкодаля и эфетонина.

В данный момент эвакуировать раненых стало гораздо проще, поскольку неподалеку от нашего госпиталя проходила железная дорога. Поэтому у меня оказалось немного свободного времени, и я вызвался сопровождать генерала в машине, которая была специально вызвана по этому случаю. Сначала его доставят в госпиталь люфтваффе, а уже оттуда должны были переправить на самолете в тыл. >Во время поездки в госпиталь генерал стал очень разговорчивым. Я вспомнил, что скополамин является сильным наркотиком, вызывающим чувство эйфории, которая сопровождается — как и в случае с так называемым «эликсиром правды» — ослаблением чувства самоконтроля. Пока он пребывал в подобном состоянии, рассказал мне, что накануне он присутствовал на совещании в ставке фюрера, которое было посвящено обсуждению текущей ситуации на фронте. Отступление не прекратится на линии Гродно, как мы предполагали с Варнхагеном, а будет продолжаться еще на несколько сот километров к западу, вплоть до границ Восточной Пруссии.

В операционной госпиталя люфтваффе мои коллеги столпились вокруг генерала, поглядывая на него с изумлением: очевидно, раненый генерал являлся неким феноменом, которого они ранее никогда не видели. Пока они его рассматривали, я снял полдюжины резиновых перчаток с батареи, куда их положили сушиться, и сунул к себе в карман. К нам уже давно не поступали новые резиновые перчатки. Затем я вежливо распрощался.

На следующий день генерал прислал к нам своего адъютанта, чтобы извиниться за то, что он не успел нас поблагодарить за все то, что мы ему сделали. Это был рыцарский жест из давно забытого прошлого.

Из госпиталя я прямиком направился к командиру нашей дивизии и сообщил ему о решении фюрера. Генерал выслушал меня молча. У него не дрогнул ни один мускул на лице, хотя эта информация явилась для него, по всей видимости, полной неожиданностью. Затем он произнес:

— Они настоящие преступники!

Откуда он знал, что мне без опаски можно говорить подобные вещи, я так никогда и не выяснил. Затем он разрешил мне уйти.

В течение последующих нескольких дней наша дивизия была отведена в тыл, мы пересекли Неман, но не в районе Гродно, а значительно южнее. Занявшая наш участок обороны другая дивизия получила приказ, который через некоторое время привел к ее полному окружению в районе Гродно.

Летнее наступление Красной армии постепенно начало выдыхаться. Сопротивление немцев усиливалось. Темпы нашего отступления замедлились.

Как раз в это время граф Клаус фон Штауффенберг сделал попытку убить тирана. Как ни странно, это событие не произвело на нас особого впечатления. В течение многих недель, днем и ночью, мы находились в состоянии такого сильного напряжения, что отвлекаться на посторонние вещи просто не оставалось сил; в течение суток медицинский персонал мог себе позволить поспать не больше часа; все находились в состоянии полного душевного и физического истощения. Как раз в это время мы и услышали о заговоре, который был жесточайшим образом подавлен.

Мне трудно сказать, какое впечатление он произвел бы на войска в случае его успешного исхода. Без сомнения, идеи Диктатора, так или иначе, довлели над многими. Только крошечное меньшинство солдат понимало реальное положение дел, большинство было отравлено официальной пропагандой. С истеричной яростью Диктатор реагировал на известия, что некоторые не воспринимают его тем самым идолом, которым он воображал сам себя; своих политических противников он подавлял с садистской жестокостью. Постепенно становилось все более и более очевидным, кем он был на самом деле. Он сделал убийство средством политической борьбы, причем это происходило в стране, которая считала себя цивилизованной. Теперь он жаловался на то, что его противники используют точно такие же методы и против него.

Оргия убийств, которая началась по приказу Диктатора, обернулась и против его же сторонников. Для простых солдат все это было отвратительно. Несомненно, что существовала прямая связь между покушением на жизнь тирана и крушением мифа о нем. Хотя бомба, подложенная Штауффенбергом, не убила его в физическом смысле, но она полностью уничтожила тот образ, который создавался официальной пропагандой.

В ходе этой вакханалии жестокостей приветствие в виде вскинутой вверх руки было в обязательном порядке введено в армии. Ранее такое приветствие полагалось только в том случае, если у солдата на голове не было головного убора, теперь же эта форма приветствия заменила все остальные. Здесь также сыграл свою роль магический метод мышления. Поскольку все преданные сторонники Диктатора приветствовали друг друга вскинутой рукой, следовательно, если все будут приветствовать друг друга подобным образом, значит, все они являются его преданными сторонниками. Однако новые правила вызвали недоразумения. Обыкновенный солдат чувствовал, что с помощью этого приветствия его низводят до уровня рядового члена партии, к которому он испытывал мало почтения, и это вызывало у него возмущение. Более того, никто не мог предсказать, что введение этой меры приведет к столь неожиданным последствиям: эта форма приветствия оказалась совершенно абсурдной в повседневной армейской жизни. Начиная с этого времени все военнослужащие старались хоть что-нибудь держать в правой руке, чтобы только не отдавать салют подобным образом.

Как раз в это время в нашу дивизию прибыл новый командир, и, к нашему удивлению, это был тот самый генерал, который ранее командовал ею в Крыму. Все были рады. Но для меня эта встреча тут же обернулась грустным прощанием, поскольку начальник медицинской службы группы армий перевел меня в полевой госпиталь.

В тот самый день, когда о моем новом назначении было объявлено в приказе по дивизии, нас всех пригласил на званый ужин весьма гостеприимный восточно-прусский землевладелец. Всем подали громадные порции гусятины, сливовица лилась рекой. Эта земля была очень богатой, и до сих пор местное население не испытывало продовольственных трудностей. Уже была ночь, светила яркая луна. Наш гостеприимный хозяин предложил отвезти нас домой в открытой коляске. По дороге лошади свалились в большую яму, и мы все покатились вниз с обрыва — коляска, лошади, люди. Как ни странно, никто не пострадал, и даже лошади остались невредимыми, но на следующее утро я обнаружил, что сильно разбил себе коленку. В таком состоянии я мог бы остаться в своей роте еще на 2 недели, но мой медицинский начальник оказался человеком, который строго следил за тем, чтобы его приказы неукоснительно выполнялись.

Итак, мне пришлось расстаться со своей ротой. Теперь у нас не было возможности устроить по такому случаю парад на деревенской улице. В воздухе почти постоянно кружили русские самолеты, а немецких истребителей на тех участках фронта, где не велось активных боевых действий, практически не было. Рота собралась под кронами небольшой каштановой рощи. Были выделены два авиационных наблюдателя, чтобы предупредить о приближении вражеских самолетов.

На прощание я попросил генерала выделить для роты определенное количество наград, и он выполнил мою просьбу. Причем он лично пришел, чтобы вручить их. Личный состав роты насчитывал 160 человек, причем я мог представить генералу по крайней мере 52 человека, которые значились в ее списках с самого первого дня войны против России. Иван, который некогда брел к нам по полю подсолнухов на Украине, теперь стоял в строю вместе со всеми другими; он уже дослужился до звания капрала и получил награду наряду с остальными. Наша операционная бригада осталась в том же составе, в котором я принял ее в маленьком лесу на берегу Днестра. Погиб только сержант Майер.

За эти 4 года рота преодолела расстояние в семь с половиной тысяч километров. За это время наш полевой хирургический госпиталь 50 раз менял свою дислокацию, нами было сделано около 8 тысяч операций. На нашу долю выпали неимоверные трудности; нам пришлось много работать, пролить немало пота, страдать от холода, вместе пережить и голод и страх и при этом часто смеяться от всего сердца. Сидя вечерами при тусклом свете свечи, мы рассказали друг другу неимоверное количество историй. Здоровое чувство юмора и врожденное жизнелюбие, присущее многим берлинцам, никогда нас не подводили.

Рота продолжала свою нелегкую службу под невидимым флагом вплоть до конца войны. В дальнейшем она понесла тяжелые потери. Неунывающий Самбо был убит пулей в голову, находясь в окружении под Хейлигенбейлем.

Полевой госпиталь, над которым я принял руководство, находился в небольшом городке вблизи Роминтенского леса; он был создан на базе окружной больницы, оснащенной самым современным оборудованием. С собой я взял Мокасина. Когда мы прибыли в полевой госпиталь, в мое распоряжение была предоставлена комната, все стены которой были увешаны картинами. Когда я нажал на выключатель, расположенный возле двери, всю комнату залил яркий свет. К этой комнате примыкала ванная, и Мокасин быстро повернул кран с горячей водой, сполоснув руки. Мы внимательно посмотрели друг на друга и вспомнили о том, как мы жили в степи. Затем Мокасин сказал:

— Ничего лучшего даже и найти нельзя.

Принятый мной полевой госпиталь почти всю войну располагался в Минске, а служивший в нем персонал из числа унтер-офицерского состава, как, впрочем, и все солдаты, были из Силезии. В госпитале также работали медсестрами десять русских девушек; они работали весьма неплохо и почти все эвакуировались из Минска вместе с госпиталем во время летнего отступления. Пока госпиталь находился в Минске, у докторов не было необходимости работать в бешеном темпе, они привыкли все делать в нормальном ритме. Главный хирург госпиталя, доктор Матиезен, высокий, светловолосый мужчина родом из Голыптейна, был прекрасным диагностом и очень хорошим хирургом-практиком. Он приобрел громадный опыт за годы войны, сделав тысячи операций, и я многому у него научился. Вскоре мы стали добрыми друзьями. Мы оба любили Россию, ее бескрайние просторы, открытые степи. Благодаря счастливому повороту судьбы нам пришлось работать вместе вплоть до конца войны.

Раньше мне приходилось оказывать раненому только первую хирургическую помощь, дальнейшее лечение он проходил уже без меня. Теперь мне представилась возможность более пристально приглядеться к раненым. Немедленные ампутации, которые были вполне оправданны в полевых условиях, поскольку они спасали жизнь раненым, теперь были неприемлемы. Здесь больных можно было лечить в течение многих недель, и только в том случае, если не оставалось другого выхода, нужно было делать операцию.

В случае легочных ранений шоковое состояние бывает вызвано тем, что в плевральную полость попадает воздух, обычно там низкое давление. Раненое легкое сокращается, что приводит к нарушению работы внутренних органов и может вызвать серьезные перебои в работе сердца. Если такую рану закрыть спустя несколько часов после ее получения, давление в грудной клетке нормализуется само собой, и пациент может довольно быстро поправиться. Именно в таком состоянии мы отправляли раненых в тыловые госпитали. Здесь они проходили дальнейший курс восстановления.

Мне пришлось столкнуться с настоящим бичом полевых госпиталей: внезапное открытие кровотечения. Прочные шелковые нити, которыми мы стягивали большие кровеносные сосуды в полевом хирургическом госпитале, были достаточно надежными, но через некоторое время у организма начиналась реакция отторжения. Если к этому времени внутри сосуда не образовался тромб, из главной артерии внезапно начинает идти кровь. В таких случаях счет для спасения раненого идет на минуты.

Однако на помощь приходят технические достижения современной хирургии. В тыловом госпитале шанс на удачный исход операции при ранении в брюшную полость, естественно, гораздо выше, чем в полевом хирургическом госпитале. Здесь можно делать даже черепно-мозговые операции. Квалификация медицинского персонала здесь очень высокая. В распоряжении врачей имеется рентгеновский аппарат. Часто в полевых условиях у нас просто не успевали делать переливания крови, но в тыловом госпитале это можно было делать без всякого риска для раненого.

В течение необычайно теплой осени Восточная Пруссия прощалась со своими древними традициями, которые насчитывали уже 8 столетий. В эти месяцы гладь расположенных в глубине лесов Мазурских озер блестит, словно серебряные щиты, и рыбаки из окрестных небольших деревушек собираются каждый день на берегу, чтобы посидеть с удочкой. Передающиеся из поколение в поколения замки старинных фамилий, чьи предки под сенью креста некогда покорили эти земли, а затем привели к процветанию и достатку, раскинулись под массивными кронами деревьев в их бескрайних парках. В результате войны эти замки немного запустели, никто не ухаживал и за парками, но породистые лошади, которые являлись гордостью округи, все еще бродили по пастбищам. В соборах старинных городов все еще звонили колокола, напоминая людям о вечном, но очень часто в последнее время их звон заглушался воем сирен, возвещавших о воздушной тревоге. В очередной раз с плодородных полей был собран богатый урожай — но никто не знал, когда они опять будут засеяны. Мрачная тень легла над этой землей и над каждым из нас.

В течение осени русские сильно продвинулись вперед в Восточной Пруссии, и, хотя их удалось остановить после упорного сражения возле Мазурских озер, никто не сомневался, что они опять возобновят свои атаки сразу после того, как перегруппируют силы. Учитывая сложившуюся ситуацию, было самое время принять решение о дальнейшей судьбе гражданского населения. Оставить ли его на прежнем месте, чтобы оно попало в руки к русским, или эвакуировать? Обязательную и всеобщую эвакуацию населения было провести не так уж и сложно, но преступный негодяй, ответственный за гражданское население Восточной Пруссии, просто запретил это делать. Когда зимой началось крупное наступление русских, немецкая армия, оборонявшая эту территорию, решила прорываться в направлении Силезии, то есть на запад, по тылам русских армий. После того как войска приступили к осуществлению этой операции и сильно укрепленная линия вдоль Мазурских озер была оставлена, этот негодяй внезапно изменил свое первоначальное решение. Затем в сильном возбуждении он бросился к своему хозяину, убедил его запретить армии прорываться в юго-западном направлении и отдал приказ о начале эвакуации. Но на этот раз эта акция была не скоординирована с действиями войск, и эвакуацию пришлось проводить в самой гуще боя. Армия потерпела поражение, а потери гражданского населения достигли громадных величин, хотя точно они не известны и по сей день. Человек, который отдал этот приказ, благополучно скрылся, и его удалось задержать только через несколько лет после окончания войны.

Незадолго до начала осеннего наступления русских в наш госпиталь с инспекцией прибыл командующий армией. Обычно он появлялся без всяких предупреждений, но комендант округа, с которым я иногда играл в «скат», смог меня заблаговременно предупредить в неофициальном порядке. Я встретил генерала при входе в госпиталь, и он попросил меня показать дезинфекционное оборудование, кухню, операционную и палату, в которой лежали раненые.

В этом оборудованном по последнему слову техники госпитале все было на порядок лучше, чем в обычном полевом госпитале. Когда мы вошли в палату, где лежали раненые, генерал приказал своему адъютанту дать им большую коробку сигарет. Затем он обратился к раненым:

— По сигарете за каждую вошь, от которой вы избавитесь!

Я стоял позади генерала и поднял руку, выпрямив средний и указательный пальцы. Этот знак не означал V—Victoria, как у Черчилля, — он просто означал «два». Солдаты сразу же все поняли. Широко улыбаясь, они сказали, что у них нет вшей, но в полдень я, как и обещал, отдал им более двух сотен сигарет. Позднее я узнал, что солдаты даже покупали вшей в соседних палатах. Когда их спросили, есть ли у них какие-нибудь жалобы, солдаты сказали, что почта приходит к ним слишком поздно или не доходит вообще. На следующий день был издан приказ по армии, в котором говорилось, что доставка писем раненым должна быть ускорена.

Когда мы шли обратно к выходу, я сказал генералу, что я оперировал его предшественника. Он резко обернулся назад, а затем начал смеяться. В это трудно было поверить, но всего через 5 минут после того, как он покинул госпиталь, его привезли обратно уже раненого. Его машину обстрелял летевший на бреющем полете истребитель русских. У хирурга есть определенное воинское звание, но бывают случаи, когда скальпель становится символом высшей власти. Командующий армией заявил, что он остался доволен результатами инспекции.

Во время осеннего наступления русских тот маленький город, в котором я руководил окружным госпиталем, был эвакуирован, и монахини, которые там работали, перешли на работу в полевой госпиталь. Я восхищался этими восточнопрусскими женщинами. Они были настолько же стойкими, насколько и добрыми; переносили все тяготы зимы наравне с нами; они отдавали все свои силы уходу за ранеными — неустрашимые, непоколебимые, всегда в хорошем настроении. Если у них иногда выдавалась минутка свободного времени, они пекли кремовые пирожные, громадные, как колеса, так что даже солдатам иногда с трудом удавалось их доесть.

Мы решили остановиться в одной деревне, единственным свободным зданием, которое смогла подыскать для нас квартирьерская служба, был большой холодный амбар. Когда я прибыл туда, мне стали рассказывать о слишком пронырливой медицинской роте, которая прибрала к рукам все свободные помещения. Как оказалось, это была наша «старая банда». Естественно, Германн тут же вызвался найти для нас теплые помещения в частных домах, и все руководство госпиталя было размещено наилучшим образом буквально через 5 минут. Мы как следует отметили нашу встречу.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Мы попросились на прием к аббату монастыря, и он принял нас с большой сердечностью. При монастыре находился дом для престарелых, но из-за холодной погоды было невозможно эвакуировать немощных и пожилых людей, поэтому он и его монахи решили остаться вместе с ними здесь. Этот набожный человек с большими, ясными и внимательными глазами, посаженными на испещренное тысячами морщинок пожилое и благородное лицо, был, как и подобает его сану, спокоен и приветлив. Он рассказал историю своего монастыря, которая насчитывала уже несколько веков. Он был уже не первым аббатом, который решил остаться на своем посту перед угрозой вторжения с востока, но, разумеется, в отличие от своих предшественников, принявших мученический сан, он не носил меч и понимал точно так же, как и мы, что его жертва будет напрасной.

Вскоре после нашего разговора монастырь был захвачен частью, состоявшей из одних азиатов, все монахи и находившиеся на их попечении пожилые люди были убиты.

Мы получили приказ занять позиции в точке, расположенной на берегу Фришес-Гафф, примерно в 12 километрах к западу от Кенигсберга. Русские острие своего удара нацелили на побережье западнее Кенигсберга, чтобы рассечь восточнопрусский «котел» на две части. Большинство частей отходило в сторону Кенигсберга — несмотря на то что у них уже был достаточно большой и неудачный опыт обороны укрепрайонов, большой город всегда привлекает солдат. Во время перегруппировки войск русские танки появились в самых неожиданных местах, и в результате этого ситуация на несколько дней вышла из-под контроля. Больше никакие приказы до меня не доходили, поэтому я решил двигаться дальше на запад. Когда я узнал о том, что в Хейлигенбейле скопилось большое количество раненых и им не оказывают необходимую медицинскую помощь, я отправился туда. Мы нашли заброшенный авиационный завод и на его территории открыли наш госпиталь. Никто не задавал мне никаких вопросов.

За первый месяц пребывания в Хейлигенбейле мы приняли в нашем госпитале — подумать страшно — 13 тысяч больных и раненых. 13 тысяч! Это означает, что ежедневно нам приходилось принимать от 200 до 400 человек. А затем их еще приходилось эвакуировать. Я до сих пор не могу понять, как нам удалось со всем этим справиться.

Один из русских докторов, работавший при этом лагере, был родом из Краснодара, и у него слезы навернулись на глазах, когда он узнал, что я бывал в тех местах. Ему выделили палату с больными в нашем госпитале, и он получал столько еды и лекарств, сколько ему было нужно. Тех русских пленных, которые получили ранения во время авиационного налета, мы разместили по двум нашим госпиталям.

Но русский доктор ничем не мог нам помочь в плане того, чтобы вывести всех пленных за территорию завода; тогда я обратился к начальнику местного гарнизона, заслуженному ветерану Первой мировой войны. Он оторвался от кофе… Я получил в свое распоряжение две роты рабочего батальона, которым было приказано охранять территорию завода. Нам пришлось выделять по 20 пар солдат, чтобы сделать охрану достаточно эффективной. Мы отремонтировали очень удобные заводские кухню и столовую, заменили все разбитые окна, завезли несколько машин соломы и приобрели дюжину печек, чтобы обогревать подсобки.

Недостача одеял была ужасающей. Каждую неделю от 100 до 200 одеял исчезало без следа, и нам приходилось посылать специальные группы для сопровождения барж до Пиллау, чтобы быть уверенными, что наши одеяла и носилки вернутся обратно. Каждое утро Регау собирал группу из больных и раненых, способных самостоятельно двигаться, а затем назначал в ней старшего из числа офицеров или унтер-офицеров. Затем он отправлял эту группу в Данциг. На них было страшно смотреть, когда они молча и со злым выражением на лице, проходили мимо нас, но вслух они свое недовольство выражали редко. Иногда мы возвращали обратно какого-нибудь старика, которого излишне усердный капрал включил в колонну, и эффект от этого всегда был умиротворяющим. Мы вообще не отправляли бы этих несчастных подобным образом из госпиталя, если бы не знали, какие неимоверные трудности им придется претерпеть, если они останутся в «котле».

Количество пациентов, лежавших в нашем госпитале, продолжало стремительно расти, несмотря на все наши усилия хоть как-то уменьшить их число; я помню, что в один прекрасный день мы насчитали их 1200 человек. Авиационные налеты случались все чаще и чаще, и нам надо было любой ценой сократить число пациентов. Кроме того, мы испытывали острую нужду в медицинском персонале, поэтому Регау и я занялись его поисками.

Мы держали дом открытым для всех желающих, и Мокасин с утра до вечера готовил кофе и бутерброды. Это стало широко известным в округе, и к нам в гости заходили самые разные люди. Однажды появилась целая бригада хирургов, теперь, по сути дела, никому не подчинявшаяся, так как их дивизия попала в плен к русским, и они сразу же получили приглашение остаться и помогать нам. Однако в любом случае эту проблему надо было решить официально. К счастью, начальнику гарнизона, который так любил кофе, в это время поручили командовать всеми боевыми операциями в районе Хейлигенбейля, поэтому он мог издать любой приказ, который считал нужным. Он приказал вновь прибывшей хирургической бригаде остаться работать в нашем госпитале, поэтому теперь у нас появилась возможность оперировать одновременно на четырех столах. Регау уговорил главного хирурга группы армий, настоящего виртуоза скальпеля, также к нам присоединиться, так что мы получили в свое распоряжение исключительно хорошего специалиста. Однако он начал работать теми методами, к которым он привык в больших тыловых госпиталях, а у нас всего лишь был полевой госпиталь, поэтому та неделя, которая ему понадобилась для того, чтобы привыкнуть к новым условиям, оказалась для него довольно тяжелой.

Две очень красивых латышских медсестры, которые заглянули к нам, чтобы немного обогреться и выпить по чашечке горячего кофе, остались с нами на 3 недели и помогали своим русским подругам.

Однажды ко мне подошел капитан СС, служивший в службе безопасности; он сказал, что видел, как мы здесь работаем, и, поскольку в данный момент он был не у дел, не мог ли он остаться с нами? Мы предложили ему кофе и сигарет. Да, долгое время он находился в Минске. Да, там он служил в СД! Он хотел бы знать, какого дьявола мы об этом спрашиваем. У нас сложилось впечатление, что уж дьявол точно знает зачем.

— Наши «пани», — внезапно сказал Регау, внимательно глядя на эсэсовца.

От Розенберга до Пиллау во льду залива был сделан проход для барж, но иногда он полностью замерзал, что приводило к остановке судоходства. Тогда для перевозки тяжелораненых нам приходилось пускать по льду «пани». Так назывались двухколесные телеги, которые мы заимствовали у крестьян из соседних деревень. На каждой такой телеге помещалось по двое носилок, а также один или два сидящих раненых. Мы накрывали носилки большими бумажными мешками, обкладывали их раскаленными кирпичами и давали раненым целый термос горячего чая. Если они не попадали в снежную бурю, то путешествие до Пиллау обычно занимало от 6 до 8 часов. Смертность от переохлаждения при этом была сравнительно невысокой.

Поначалу все шло хорошо, но затем крестьяне стали чинить различные препятствия. Мы объяснили суть дела эсэсовцу, и он сразу же все понял. Со своими непосредственными обязанностями он справлялся блестяще. Начиная с этого дня каждое утро перед госпиталем стояло 40, а иногда и 60 «пани». Крестьяне больше не издали ни единого жалобного звука, когда поняли, что имеют дело с человеком из секретной службы.

В целом Регау отправил на телегах, которые удалось добыть капитану, 1200 носилок, при этом потери от переохлаждения пришлось воспринимать просто как неизбежное зло. Иным путем наших пациентов эвакуировать уже было нельзя. Поэтому даже эсэсовец хоть раз в жизни смог послужить под невидимым флагом — в основном, конечно, присущими ему методами.

В течение многих недель мимо нашего госпиталя тянулся нескончаемый поток беженцев, поэтому мы открыли специальное отделение для больных и раненых женщин. Иногда, когда проходила особенно интенсивная переброска войск, армия вынуждена была очищать дорогу от беженцев, и не оставалось другого выхода, кроме как столкнуть их повозки с помощью танков на обочину. После этого женщинам приходилось тащить своих детей на руках, и врачи стали большими специалистами по приведению в чувство детей, которые почти замерзли на руках у своих матерей. >Постепенно поток беженцев иссяк, и мимо нас начал двигаться личный состав армейских тылов. Было странно наблюдать, какое громадное количество частей там располагалось и сколько приписанных к ним тысяч людей пережили всю войну, не подвергая себя, по сути дела, никакому риску. В один прекрасный день эвакуация раненых на баржах из Розенберга в Пиллау полностью прекратилась, со всеми имевшимися в его распоряжении машинами в Пиллау перебрался штаб группы армий, который до этого находился внутри «котла», хотя там вряд ли осталась хоть одна дорога, по которой эти машины смогли бы ездить. Нам понадобилась почти неделя, чтобы ценой неимоверных усилий вывезти на наших «пани» раненых и восстановить нарушенный график. В конечном итоге внутри «котла» остались только боевые части.

Линия фронта приближалась все ближе. Русские начали обстреливать город с помощью дальнобойной артиллерии. Число авиационных налетов также возросло, мы их пережидали в бомбоубежищах под административным зданием. В результате сужения линии фронта количество дивизий, которые присылали своих раненых в Хейлигенбейль, постепенно сокращалось; поток раненых не превышал средние показатели, характерные для крупного сражения. Но даже в этом случае наши медсестры могли себе позволить вздремнуть хотя бы на короткое время только в том случае, если наступало затишье на один или два дня. Уже наступил март, и на улице немного потеплело.

Наибольшую тревогу у нас вызывали пациенты с ранениями в голову; пока они находились у нас, им было невозможно сделать операцию. Уже было несколько случаев прямого попадания артиллерийских снарядов в верхние этажи административного здания, а один угол был полностью разрушен во время бомбардировки с самолета. Было понятно, что войска в «котле» не продержатся столь долго, сколько необходимо для восстановительного периода после черепно-мозговой операции.

Однажды мы получили приказ, согласно которому необходимо было делать дубликат больничного предписания на каждого раненого. Долгое время мы не знали, чем был вызван подобный приказ; но затем капрал, которого отправили в Пиллау, чтобы доставить обратно наши одеяла и носилки, выяснил, в чем дело. Корабль с 2 тысячами раненых на борту был торпедирован русской подводной лодкой вскоре после того, как он покинул гавань Пиллау. Он затонул в течение нескольких минут, спасти удалось всего нескольких раненых, а установить личности остальных не было возможности.

Отныне на любого раненого, который поднимался на борт судна, заполнялся дубликат больничного предписания. Вскоре его стали называть «билет для торпеды».

Я распустил роту, которая охраняла территорию завода. Кухня и столовая были разрушены прямым попаданием бомбы во время авиационного налета, и все повара погибли под их развалинами.

Бригада хирургов, которая помогала нам, больше не могла продолжать свою работу, так как здание, в котором они проводили операции, находилось под постоянным обстрелом. Они покинули нас. Командир местного гарнизона, который оказал нам большую помощь, посетил госпиталь с прощальным визитом накануне эвакуации. Телефонная связь была прервана. Когда лед начал таять, мы остались без наших «пани». Капитан СС отправился в Пиллау. Латвийские медсестры решили пробираться в Данциг.

В очередной раз мы остались один на один с русскими. Они были в 8 километрах от нас.

Когда стало ясно, что Хейлигенбейль не будет взят русскими с ходу, управляющий прислал из Германии специальный самолет, чтобы забрать все его рыболовецкое снаряжение и несколько чемоданов, забитых туфлями. Летчик пришел прямо ко мне в комнату; он был обаятельный человек и очень переживал о порученном ему деле. Чтобы успокоить его совесть, мы посадили к нему на самолет двух пациентов с ранениями в голову. Туфли мастера Одебрехта, проживавшего в Берлине, на Вильгельмштрассе, были и в самом деле очень хороши. Мы раздали их французским военнопленным, сопровождавшим группы беженцев, и они были очень рады неожиданному подарку.

Регау отправился обследовать виллу директора и вернулся обратно весьма довольным.

— Там имеется радиоприемник в прекрасном состоянии. Сегодня воскресенье. Через полчаса будут передавать симфонию до минор Брукнера. Послушаем?

— Обязательно послушаем.

Мы спросили Мокасина, хочет ли он пойти с нами, и он захватил с собой кофе и водку. Затем направились на виллу директора.

Комната была украшена богато, но совершенно безвкусно; но самое главное, что еще ни разу в своей жизни я не видел радиоприемник таких громадных размеров. За 2 минуты Мокасин нашел кофеварку, а также большие граненые стаканы; все удобно расположились в мягких креслах, просто утонув в них, забросив ноги на стол. Мы точно знали, что больше никто здесь жить не будет. Регау в течение одной или двух минут рассказывал нам о музыке, которую мы собирались слушать. Особенно ему нравилась четвертая увертюра, в которой шорох лесной листвы внезапно прерывается плясками мальчиков. «Находясь в гуще жизни, — говорит эта музыка, — не забывай о смерти». Концерт начался.

И сразу же мир, заполненный кровью и болезнями, опасностями и острыми запахами, страхом и голодом, холодом и отчаянием, отравленный и больной мир, в котором мы жили долгое время, куда-то исчез. Мокасин все еще стоял возле кофеварки, я сделал жест, чтобы он взял себе кресло; он слегка кивнул мне в знак благодарности. Первая увертюра завершилась.

Мы посмотрели друг на друга; никто не сказал ни единого слова; выпили водки. Затем началась вторая увертюра. Однако наше приподнятое настроение вскоре улетучилось; мы все явственно услышали свист летящего крупнокалиберного снаряда, которыми русские в последнее время обстреливали город. Во время адажио мы попытались поймать взглядом этот снаряд. В течение почти 20 секунд мы могли слышать все нараставший свист, как в неком демоническом крещендо; однако он пролетел выше нас и разорвался в стороне. Дом тряхнуло; задрожали кофейные чашки; мы сделали по большому глотку водки.

В последующие нескольких дней русские подошли к окраинам города, и в течение дня на территорию завода пытались проникнуть отдельные группы русской пехоты. В сумерках наши друзья из учебной школы вытесняли их обратно, причем так умело, что сами не понесли никаких потерь.

Мы пригласили генерала на чай, и, пока он готовился, лицо у Мокасина было таким же невозмутимым, как и у английского дворецкого. Будучи загнанными в угол, Регау, Матиезен и я не хотели упустить возможности притвориться, что для нас нет ничего естественнее, чем попить чайку в тот момент, когда на пороге стоят русские.

Пока мы сидели подобным образом, внезапно раздался двойной удар, из-за которого мы чуть не попадали со стульев, а свечка, закрепленная на стене, упала вниз. Две пушки нашей батареи шестидюймовых орудий разместились как раз за нашим зданием и открыли огонь по противнику. Естественно, генерал не отказал своим хозяевам в их просьбе и приказал батарее занять другую позицию.

На следующий день вместо штаба дивизии виллу директора занял штаб полка, и, когда мы прощались с генералом и другими офицерами, Матиезен заметил с улыбкой:

— Если кто-нибудь из джентльменов вновь окажется в этих краях, мы всегда будем рады пригласить его на чай!

Однако все промолчали. Молча, как на похоронах, они пожали нам на прощание руку.

В тот же вечер мне было приказано явиться к начальнику медицинской службы гарнизона, и мы все очень надеялись, что, наконец, получим приказ собирать вещи. Я сел в последнюю из оставшихся у нас машин, которая пока еще не была повреждена прямым попаданием артиллерийского снаряда, я держался рукой за открытую дверь, чтобы в случае необходимости можно было выскочить из машины и где-нибудь спрятаться. Однако стрельба на время утихла; только на город было сброшено несколько бомб, впрочем, он и так уже лежал в руинах.

Как и вся западная группировка, мы были вычеркнуты из списков личного состава армии. Занавес упал. Нам надо было приступать к изучению русского языка — единственным среди нас, кто неплохо на нем говорил, был старший сержант роты.

Необходимо было уничтожить все запасы водки; русским они не должны были достаться. Напившись, они могли натворить все, что угодно. Мы вылили сотню бутылок в раковину, которая находилась в бомбоубежище.

При входе туда мы закрепили большой плакат, на котором по-русски было написано «Госпиталь». По крайней мере, оставался хоть какой-то шанс, что они не станут поливать подвал из пулемета, перед тем как войти туда. Ранее один из госпиталей на некоторое время был захвачен русскими, и когда его удалось отбить обратно, то выяснилось, что с ранеными ничего плохого не случилось, но всех докторов они увели с собой. Нам рассказывали, что немецких докторов сразу же направляли в русские полевые госпиталяи, так как русские поняли, что при тех громадных потерях, которые они обычно несли, их собственные врачи не могли справиться с таким наплывом раненых.

На нашем попечении все еще оставалось двадцать раненых, в последнее время к нам почти не доставляли пациентов. Вряд ли перед нами оставались хоть какие-то боевые части. Во второй половине ночи мы погрузили наших раненых в машины скорой помощи, но водители смогли эвакуировать через порт Розенберга только двенадцать человек. Они привезли обратно восьмерых оставшихся, напрасно прождав в течение нескольких часов следующего транспортного судна в гавани. Причем все это время они находились под обстрелом. Восемь раненых: у нас было достаточно людей, чтобы унести их на носилках. Подбор персонала в нашем госпитале был просто великолепным. Ни о какой дисциплине даже речи не заходило, люди и так делали все, что было в их силах.

На следующий день попытка штурма опять повторилась. Сразу же после полудня русские опять попытались атаковать город, но снова были отброшены. Русская пехота находилась на пределе сил, измотанная непрерывными боями, продолжавшимися в течение многих недель.

Ближе к вечеру стрельба немного утихла, и мы стали грузить оставшихся раненых на машины скорой помощи. Затем я доложил начальнику медицинской службы гарнизона, что госпиталь пуст. Эти два дня отсрочки, которые мы неожиданно получили благодаря стойкости немецких солдат, позволили наладить транспортное сообщение, и мы получили разрешение на эвакуацию. >Наспех организованная оборона оставшейся не занятой русскими части Восточной Пруссии была сметена в течение нескольких дней. Армия утратила свою боеспособность в результате бессмысленных приказов, страшной паники, а также бессмысленного, хотя и потрясающе мужественного сопротивления.