Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Горский Семён

"Записки наводчика СУ-76. Освободители Польши"

Издание: Москва, Центрполиграф, 2010 год

(сокращённая редакция)

Ранним сентябрьским утром 1944 года наш эшелон прибывал на станцию выгрузки. Моросил мелкий осенний дождь. «Погода не летная», – шутили ребята. Конечно, такая погода не очень хороша для производства работ по выгрузке боевой техники, но зато удобна в смысле безопасности при налетах вражеской авиации.

В каждом деле есть свои плюсы и минусы, но в данном случае нас больше устраивала такая погода: налет фашистских самолетов мог бы нам помешать успешно выгрузиться. Вся наша 71-я стрелковая дивизия после боев на Сандомирском плацдарме была выведена на короткий отдых и доукомплектование в район Равы-Русской. Закончив доукомплектовку, по решению командования она была передана из состава 1-го Украинского фронта в состав 1-го Белорусского и эшелонами по освобожденной украинской и белорусской земле, а дальше по польской прибывала к новым местам боевых действий.

Для нашего отдельного самоходно-артиллерийского дивизиона местом выгрузки была определена станция Минськ-Мозовецкий, что восточнее Варшавы. Небольшой польский городок летом утопал в зелени, но сейчас облетевшая листва плотным слоем лежала на земле, на перроне небольшой станции, а оголенные деревья стояли плотной стеной возле железнодорожного полотна и станционных строений.

На станции нас ожидали офицеры нашей дивизии, посланные вперед. Не успел состав остановиться, как к вагону, в котором ехал командир дивизиона и штаб дивизиона, подошли представители дивизии. Разговор был недолгим. Последовала команда: «Приготовиться к выгрузке!»

Мы были готовы к этому еще на подходе. Крепления сняты, осталось обрубить последние стяжки, и наши СУ-76 готовы к совершению марша хоть прямо с платформы. Недалеко от станционного здания была собрана небольшая разгрузочная платформа из бревен и шпал. Вот на нее мы и должны были съезжать по мере подачи платформ паровозом. Но произошло все не так, как планировалось. Лишь только началась разгрузка, как послышался вой летящего снаряда, и первый сильный разрыв ухнул в хвосте эшелона. Немцы вели обстрел станции из дальнобойных орудий. Не прошло и трех минут до момента второго разрыва. Для нас это было неожиданностью. Командир принял своевременное и очень правильное решение. Последовала команда: «Разгрузиться с платформ без площадки!» Несмотря на то что высота была больше метра от земли до основания платформы, мы быстро развернули свои самоходки на месте на правую сторону и спустились на землю.

К такого рода разгрузкам наши экипажи были готовы. Это упражнение отрабатывалось механиками еще в учебных подразделениях. Наш механик-водитель Николай Иванович Лукьянов немалое время был на заводе испытателем боевых машин и вождением СУ-76 владел мастерски. Для него такого рода задача не представляла никакого труда, и поэтому наш экипаж оказался на пристанционной дороге первым. За нами последовала самоходка командира батареи, где механиком был Николай Иванов.

Обстрел не прекращался. Снаряды начали падать в непосредственной близости от станционного здания, но в эшелон пока что еще не было ни одного попадания. Конечно, это в значительной мере мешало нам в разгрузке, но остановить дело было невозможно. Весь дивизион был уже на земле. На это ушли считаные минуты. Но ведь предстояло разгрузить и другие материалы, а они были в крытых вагонах. И тут, конечно, артобстрел мог остановить разгрузку, а это значит — срывались сроки. На подходе были другие эшелоны. И тут кто-то из стоявших недалеко от нас солдат из команды, обеспечивающих разгрузку, сказал, что как только приходит новый эшелон, так сразу же следует артналет. Значит, кто-то сообщает фрицам о прибытии эшелонов. «И не исключена возможность, что где-то сидит корректировщик, – громогласно произнес Семен Поздняков, – а то откуда бы фрицы знали? Кто-то, конечно, им стучит».

Это предположение сразу же нас насторожило. Мы начали смотреть по сторонам. Откуда бы было удобнее всего корректировать огонь? Сразу же за станционными строениями метрах в ста пятидесяти стояла водонапорная башня. Почему-то мы все обратили внимание именно на нее. Но там, наверху, было не видно ни одной щели в крыше и окна отсутствовали. Нет, не может быть, да и разрывы были вблизи от этой башни. Немного в стороне от станции, на одной из улиц, стояла другая башня, по всей вероятности, для пожарного дежурного, и смотровая площадка была хорошо укрыта от дождя и ветра. Внимания она могла не привлекать, потому что стояла в стороне от железной дороги.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Разгрузка вагонов с боеприпасами и другим имуществом шла полным ходом. Весь состав пустых платформ уже был оттянут на запасные пути, а вагоны с грузом поставлены в тупик, где мы вместе с разгрузочными командами таскали на машины ящики со снарядам. Должен был подойти новый эшелон нашей дивизии. И в это время, несмотря на непогоду, появился наш самолет — мы их звали «кукурузниками». Сделав круг над станцией, чуть ли не задевая колесами крыши домов, он начал кружить над вышкой, которую мы считали пожарной. Что бы это значило? Вскоре все выяснилось. Наш механик Николай Иванов увидал, как за барьером смотровой площадки на вышке раза два мелькнула голова человека.

«Да вон же он. Корректировщик-то на вышке!» — крикнул он нам. Несколько человек бросились в сторону вышки. «Куда вы? Он же вооружен, а у вас ничего нет!» — кто-то крикнул нам вдогонку. Но от станционного здания уже бежало четверо солдат с автоматами. Видимо, летчик имел связь с комендантом станции и о своих наблюдениях сообщил по радио. После чего последовала команда коменданта станции. Наблюдатель особого сопротивления не оказал. Он сдался, не произведя ни одного выстрела. При нем оказалась и радиостанция, и немалый запас патронов к автомату. Вскоре подошел новый эшелон, но артналета уже не последовало. Пока происходили эти события, мы закончили погрузку боеприпасов, и все экипажи были в сборе у своих самоходок. Командиры получили приказ на совершение марша в сторону фронта.

На соседних понтонах и слева и справа тоже уже закончена погрузка, и катера направились к правому берегу Нарева. Насколько видел глаз, и влево вниз по течению, и вправо вверх по течению реки, всюду были видны переправочные средства, которые сновали от берега к берегу, переправляя все новые подразделения туда, где нарастал бой за овладение плацдармом. Уже наша артиллерия перенесла огонь в глубь обороны противника. Но, несмотря на это, фашистская артиллерия вела огонь по реке, и от ее огня уже не один солдат не доплыл до правого берега.

Один снаряд разорвался совсем рядом от нашего понтона, но вреда не причинил. До берега осталось метров тридцать, когда новый взрыв поднял со дна реки ил и песок, понтон наклонился в сторону берега, и машина начала сползать. Даже подставки не помогали. Катер ускорился, и наш понтон ткнулся в отмель. Все время переправы мотор работал, и, как только стало возможным, Николай Иванович сразу же дал газ и ринулся на берег. Мы с Иваном прыгнули следом за машиной в воду. Было неглубоко, по пояс, и мы вскочили в самоходку уже на песчаной отмели. Все было так просто и ясно, как будто мы не раз это репетировали. Иван сразу же зарядил пушку, а я изготовился к открытию огня.

Наши артиллеристы постоянно наносили свои удары по скоплению врага, по целям, которые указывали им пехотные подразделения. Теперь уже создалась возможность переправлять на правый берег артиллерийские подразделения, потому что я увидел, как слева от нас разворачивалась для прямой наводки батарея 76-миллиметровых орудий. Темп продвижения несколько снизился. Все наши СУ, а их было на этом направлении шесть, выдвинулись для ведения огня по кустарнику, где, по-видимому, немцы сосредотачивались для нанесения контратаки. В том же направлении открыли огонь и артиллеристы. Наш огонь пришелся не по вкусу немцам, и мы увидали, как из кустарника в сторону Дембы начали отходить солдаты противника, а потом, следом за ними, выскочило несколько бронетранспортеров, которые, обгоняя бегущих солдат, ринулись в укрытие за холмом. Огонь наших самоходок настиг два бронетранспортера. Два столба черного дыма стояли над полем боя. Я тоже вел огонь, но моя цель была иная.

Из-за придорожной посадки открыл огонь пулемет и своим смертоносным огнем положил нашу пехоту. Двумя снарядам нам удалось его уничтожить, и пехота двинулась вперед. До рощи оставалось метров пятьсот. Передовые бойцы уже подбегали к кустарнику и, строча из автоматов, делали зачистку, но живых немцев там уже не было. Слева от нас неустанные артиллеристы двигались, почти не отставая. Но вот что-то случилось, и мне показалось, что пушка отстала. Как вскоре выяснилось, там местность была ниже и земля раскисла от дождя. Пушка увязла в грязи, и вытащить ее силами расчета было почти невозможно. Их командир, молодой младший лейтенант, примчался к самоходке, моля о помощи.

Вернувшись к орудию, подцепили его за станины тросом и выволокли на твердое место. А немного позже они нас тоже выручили.

Дожди прекратились, на смену пришли холода, и нам следовало подумать о том, чтобы было где укрыться. Значит, нужно строить блиндаж или землянку в несколько накатов. Пехота — народ практичный; уже кое-что в этом направлении предпринято, а мы еще ночью ютились в самоходке. Наконец и нам был отдан приказ соорудить землянки. Лес валили далеко от огневых позиций, и заготовленные бревна пришлось носить метров двести. Но что поделаешь, хотелось жить в тепле, а главное, надежно. Потому что налеты фашистских самолетов, артобстрелы не прекращались.

Впереди нас, метрах в ста оборонялись пехотные подразделения вперемешку с артиллеристами. Артиллеристы выдвинули свои противотанковые пушки на прямую наводку, но замаскировали орудия искусно. Лощина, ведущая от противника, хорошо простреливалась и с той и с другой стороны. Встали они очень удачно, на самом противотанковом направлении. Если гитлеровцы и будут контратаковать, то по этому маршруту, вероятнее всего, пойдут танки. Наша пехота расположилась по скатам небольшой высотки, покрытой мелким кустарником, и это в значительной мере скрывало бойцов от противника.

Перед пехотой было поле, за которым тоже шел кустарник, а дальше немцы. Кто мог подумать, что это после станет интересной страницей нашей жизни на плацдарме. Дело в том, что на этом поле осталась невыкопанная картошка, и вот, когда настала зима и поле засыпало снегом, начали потихоньку наведываться на поле сначала немцы, а потом и наши бойцы. Стали по ночам подкапывать картошку, и, конечно, были случаи столкновений этих групп под покровом ночи. И тут у разведчиков возникла мысль воспользоваться такой благоприятной возможностью и захватить языка. Конечно, такую мысль вынашивали и немцы. Подтверждением этого был случай, когда двое пехотинцев чуть было не стали жертвами гитлеровских лазутчиков. Началась тонкая игра, кто кого перехитрит.

И вот в одну из ноябрьских ночей нашим разведчикам удалось захватить сразу двух солдат, которые, увлеченные выкапыванием картошки, не заметили, что слишком далеко заползли по борозде, и вот тут-то их накрыли наши ребята. После этого настал какой-то перерыв, и копка на время прекратилась, но недели через две все забылось, и снова противники начали ползать по полю. Ископали так, что выпавший снежный покров перемешался с землей, и казалось, что на нем были следы от мощного мимолетного обстрела. Но потом снег стал выпадать чаще и закрывать следы ночной работы любителей картошки.

Много внимания уделялось изучению правил стрельбы. Уметь быстро решать огневые задачи, безошибочно определять расстояние до цели, выбирать правильное упреждение при стрельбе по движущимся целям, а также точно знать уязвимые места тех целей, по которым ведется огонь, – все это было очень важно, и без этого нельзя выйти победителем в бою. Этому мы учились в свободное от работ по усовершенствованию наших огневых позиций время. А работы хватало. Копать приходилось много. То ровики для снарядов, то расширяли свои землянки, то улучшали танковые окопы. За сутки накидаешься досыта.

Аппетит был невероятно хорош. Особенно мне запомнился наш кулеш, который готовил сам командир. Не знаю, что за рецепт он знал, но только когда он готовил кулеш, то он всегда был настолько вкусный и ароматный, что казалось, и наша чаша была мала. Варили мы обыкновенно по очереди. Закладывали, казалось бы, одно и то же количество концентрата и воду брали в одном месте, а вот кулеш командирский был вкуснее. Секретом он не делился, но шутя говорил, что знает слово. Конечно, наша кухня нас добросовестно снабжала горячей пищей, но физическая работа требовала дополнительного приварка, и мы его организовывали сами. Ребята мы были молодые, самый, как говорили пожилые солдаты, рост, и наша «домашняя» кухня была очень кстати. Помню, была моя очередь готовить перловую кашу. Все были заняты делом. Николай Иванович занимался обслуживанием самоходки, что-то чистил внутри машины, а Иван Староверов стоял на посту. Командир ушел к командирской машине.

И в это время немцы начали обычный артналет. В окопчике я варил в котелке кашу, а он у нас был сделан из верхней крышки воздухоочистителя от английского танка «Черчилль». Разумеется, крышки у этого котелка не было. Я развел небольшой огонь и кашеварил. Один снаряд упал совсем рядом, но вреда особого не причинил. Пока я варил кашу, ничего такого не заметил, что могло бы повлиять на вкусовые качества моей каши. Налет кончился, и я спокойно доварил кашу и унес в землянку. Там горела наша знаменитая фронтовая люстра, сделанная из гильзы снаряда. Нам казалось, что светлее этого света и уютнее нет ничего на свете. Собрались на кашу, ели обычно из общего котла, а к каше были у нас американские консервы свиной тушенки или бекон — когда какие старшина подбросит.

В самый разгар трапезы механик вдруг что-то выбросил на плащ-палатку, которой мы покрывали снарядный ящик, служивший нам столом. Оказалось, что это осколок. И как он попал? Следом за ним и я выкинул осколок несколько меньше первого. Видимо, они угодили в кашу в тот момент, когда рядом разорвался снаряд, и на излете уже упали в котелок. Ребята шутили, но мне было неудобно и совестно за то, что я не усмотрел и поставил на наш стол кашу с фашистскими осколками.

Отчетливо помню, как под самый Новый год в нашу землянку пришел старшина Смола и позвал меня с собой. «Идем, – сказал он, – пришли подарки от рабочих Сормовского завода, получишь на экипаж!» Я вначале не понял, что это за подарки, но потом, когда я подошел к машине, на которой у него было все разложено поэкипажно и приложены бумажки, кому какая посылка, я понял и подставил вещмешок, чтобы он высыпал мне наши посылки. Одна была объемистая, и на ней было написано: «От бригады штукатуров». Вот эта посылка оказалась в моем вещмешке. Другие три были поменьше. Единогласно было принято решение большую посылку отдать механику. Николай и не сопротивлялся.

Вечером последние два часа 1944 года я стоял на посту. Напряженно вслушивался в обычный звуковой фон переднего края, вглядывался в темноту. Мне было слышно, о чем говорили в землянке, и не только в нашей, но и в соседней с нами, где жили артиллеристы.

Вдруг раздался дружный смех и до меня долетела фраза: «Вот это да! Сразу столько невест, везет же некоторым!» Я вначале ничего не понял, но когда заговорил Николай Иванович, то стало ясно, что повезло ему. В той посылке были теплые носки ручной вязки, перчатки и папиросы. Запах ароматного табачного дыма доходил и до меня, несмотря на то что я был в нескольких шагах от входа в землянку. Приятные чувства переживали мы все, когда получили эти скромные новогодние подарки от наших замечательных людей. Мы знали, что в тылу тоже нелегкая жизнь. Невольно наворачиваются слезы, когда прикасаешься к теплым шерстяным носкам. Чем-то родным, домашним пахнет от них. Как будто сама мама прислала на фронт посылку.

После войны уже я узнал от своей матери, что она тоже готовила не раз такие посылки на фронт, и ее подарок, также материнской лаской, согревал сердце солдата, может быть, и моего фронтового товарища.

Небо хмурилось, освещенность слабая, и мы торопились засветло разобраться с обстановкой на местности, установить связь с соседями и хоть что-то узнать о противнике, а с началом сумерек — занять огневые позиции и замаскироваться, чтобы нас не обнаружили. А пока мы остановились за строениями завода, и немцы нас не могли просматривать со стороны города. Существовала реальная опасность внезапной атаки немцев, значит, нам надо было быть готовыми в любую минуту открыть огонь.

Справа был берег реки Вислы, вот на ее берегу и был расположен заводской двор и его производственные строения. Левее завода пролегала дорога, идущая из города по опушке леса. Лес тянулся на север, а начинался сразу же почти от края городских строений. Только небольшое поле метров двести отделяло лес от города. Вот через этот лес мы и прибыли с восточной окраины на западную. И встали фронтом на восток. Как-то необычно было для нас вести огонь с таких огневых позиций. Но чего только не было на фронте.

Предстояло оборонять спиртзавод и дорогу, ведущую из города, чтобы не пропустить на этом участке немцев на запад и на север. Получалось по фронту что-то около километра, и это — на три самоходки. Многовато, но что поделаешь: вот-вот подоспеют и остальные взводы, а пока надо рассчитывать только на то, что есть в наличии.

Впереди перепаханное поле, припорошенное снегом, а за ним редкий кустарник по окраине города. Там в кустарнике были немцы. За кустарниками начинались городские строения. От немцев нас отделяло примерно около километра, может быть, чуть больше. В нашу сторону то и дело летели светящиеся трассы, по которым можно было определить, где противник и как проходит его передний край. Зимние сумерки наступают быстро, и вскоре начало темнеть. Тем временем мы успели многое сделать. Командиры наших самоходок двинулись на рекогносцировку.

Нужно было уточнить, где позиции и кто обороняет территорию завода, где и какие подразделения расположены, и отработать вопросы взаимодействия. Задача эта оказалась не из легких. Нашей пехоты, скажем прямо, не было, вернее, она была, но очень мало. Человек тридцать бойцов вместе с пехотным офицером держали оборону в разрушенных строениях завода и его подсобных помещениях. Были у них пулеметы, в основном ручные. Пехотные подразделения за время наступательных боев заметно поредели, и во взводах было десять, а то и по шесть человек. И если все это учитывать, то тут оборонялась не полная рота. Мы это прекрасно понимали и знали, что на большее рассчитывать нечего, надо довольствоваться тем, что есть.

Изучая местность в своем секторе, я обратил внимание на такую особенность: стреляя в нашу сторону, немцы почему-то все больше стреляли именно в сторону спиртзавода, а в сторону леса трассы летели очень редко. Значит, они знают, что там никого нет. Вероятнее всего, выступ этого леса пустой, и поэтому они не активизируются на его направлении. Со стороны леса нашими подразделениями стрельба тоже не велась, тогда как от нас нет-нет да протянется ниточка трассы. Я свои соображения высказал вслух. Наш заряжающий Иван Староверов тоже наблюдал за левым соседом и тоже ничего не заметил такого, что говорило бы о близости нашего левого соседа.

Наблюдая вперед и влево, я постоянно старался думать о чем-то другом, отвлеченном. Чтобы не думать о предстоящем бое, но, когда грянет первый выстрел, выполнять свои обязанности спокойно и уверенно, без суеты.

Почему-то на ум пришла моя короткая жизнь. Я подумал о том, что еще фактически не жил и ничего еще не сделал. Сразу из детства в солдатскую шинель. Юность окунулась в войну. Нам бы учиться да учиться, а судьба распорядилась так, что вот приходится стоять у прицела пушки, лежать за пулеметом и смотреть через прицел смерти в глаза. Приходится учиться не тому, чему бы следовало в эти юные годы.

Ведь война это временное, а наша жизнь совсем другое, нечто более значительное и прекрасное. А может, это и есть то самое, что понадобится на всю жизнь? А? Ведь без этого «ремесла» — умения защищать себя, свой дом, свою Родину — невозможно сегодня жить. Да, мы учимся этому мастерству по ходу нашей жизни, учимся в боях, а за каждый урок приходится расплачиваться кровью и самой жизнью. Такова школа жизни — война.

Только вчера в бою мы получили повреждение. Снаряд разорвался возле самой самоходки, и левую гусеницу повредило. Несколько траков исковеркало, и их надо было срочно заменить. Бой прошел дальше на запад, а мы остались на месте, возле одинокого фольварка, и занялись ремонтом. Своих запасных траков нам не хватало, и все тот же вездесущий Павлик, подскочив на какой-то трофейной машине, сказал, что через час, самое большее полтора, траки будут доставлены, и, как метеор, скрылся за холмом.

В доме оказалась польская семья. Они на наших глазах вылезали из подвала, который находился рядом с домом в сарае. Пока шел бой, они прятались там. Муж, жена и шестеро детей. Не знаю, все ли дети были им родные, но они были сильно похожи друг на друга. Старшей девочке лет двенадцать, а младшему мальчишке — чуть больше трех.

Дети были почти погодки. Просто невероятно, как эти простые поляки решились на такое трудное дело в страшные годы фашистской оккупации. Нет, это просто мужество с их стороны. Мы смотрели на эту лестницу из ребят, и каждый из нас думал — какая же беднота! Одеты они были очень плохо, а для зимнего времени еще и довольно легко. Да, жизнь их не баловала. Жили в маленьком домике, в котором даже полов не было. Мебель в доме была самая простая: стол, несколько скамеек и что-то вроде кровати. Нары не нары, настил из досок, закиданных разной рухлядью, которая, по всей вероятности, служила детям постельными принадлежностями. Одним словом — голь перекатная..

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Больно было смотреть на эту семью, доведенную до такой нищенской жизни. Но что больше всего меня удивило, когда мы узнали, что хозяйку звали пани Зося. Ну и «пани», подумал я. Ведь в моем сознании слово «пан» или «пани» ассоциировалось с понятием «господин». Уже потом, когда я стал лучше понимать польский язык, я смеялся над собой, какой же я был несведущий в таких, казалось бы, простых вопросах.

Да и откуда я мог знать польский язык, польские обычаи и формы обращения людей к друг другу? Я знал твердо, что пан — значит, богач, кулак, мироед и вообще заклятый враг простого рабочего люда. Но жизнь учила всему. Пани Зося оказалась простой и хорошей женщиной. Пока мы возились возле машины и ремонтировали гусеницу, она времени даром не теряла. Наварила вкусной рассыпчатой картошки и через своего мужа, тоже пана, пана Яцека, пригласила нас кушать.

Почти бегом вернулся командир машины. На командирской машине тоже заметили приближение противника. Становилось ясно, что гитлеровцы решили под покровом ночи приблизиться к нашим позициям и броском овладеть ими, а потом прорваться на запад. Мы еще не знали, что на Висле, ниже Кульма, гитлеровцы удерживали переправу и пытались прорваться навстречу окруженным частям в надежде, что окруженные тоже пойдут навстречу. Видимо, немецкое командование не имело представления о тех силах, которые собраны для ликвидации Торуньского котла. Знай это, они действовали бы более уверенно и могли бы просто смять наши немногочисленные подразделения. Но страх за свою жизнь удерживал их, и это был наш самый главный козырь.

В это самое время прибежал тот самый солдат, уже немолодой, фамилия его, как я потом узнал, была Сазонов, которого послали вместе с молодым бойцом встречать машины со снарядами. На плечах у него были два 76-миллиметровых снаряда — как раз то, что надо. Да и к тому же они были осколочно-фугасные. Хорошо такими по пехоте стрелять.

«Принимай, братва, а я побегу еще». – «Неужели машины подоспели?» — обрадованно переспросили мы в один голос. «Нет, нашел в лесу разбитое орудие, а рядом разбросаны ящики со снарядами. Вспомнил про вас и давай быстрей сюда. Сейчас возьму с собой еще кого-нибудь, и живо обернемся».

«Вот молодец», – подумал я. И ведь увидел же в темноте, да еще и в лесу. Значит, и у него душа болит за наше общее дело.

Тем временем немцы все ближе и ближе. В наступившей вдруг тишине (а с нашей стороны огня не велось) стали нарастать пьяные голоса гитлеровцев. Разобрать отдельные слова было невозможно, но стоял гул, подобно пчелиному в улье.

Первая цепь, а вернее сказать, волна тесно примкнувших друг к другу солдат приближалась. Фашистское командование часто прибегало к такому способу, а чтобы поднять бодрость духа своим воякам, перед атакой их спаивало. И на этот раз оказалось, что они остались верны своим правилам.

Заряжающий Иван Староверов зарядил пушку и доложил: «Осколочным, готово!»

Мы ждали. Было решено подпустить гитлеровцев ближе и, использовав фактор внезапности, в упор расстрелять их. Как потом оказалось, это было правильное решение. Нас разделяло не более трехсот метров, когда грянул залп из всех видов оружия. Внезапность в бою всегда действует ошеломляюще и приносит наибольший успех. Так случилось и в этот раз. Пьяная орда вдруг остановилась, не зная, как поступить — залечь или продолжать движение. Теперь стали слышны отдельные слова: «Шнель! Шнель!» — это, видимо, подбадривали их офицеры. За первой цепью уже стала видна вторая цепь, а за ней и третья. Гитлеровцы наседали, подпирали передних.

«Торопятся гады!» — высказался вслух командир. Минутное замешательство, видимо, прошло, и немцы бросились вперед. Мое внимание было приковано к первой цепи. Я вел перекрестье панорамы за передними фашистскими солдатами и мысленно подсчитывал расстояние и ритм стрельбы, а также на сколько хватит снарядов.

Пьяные немецкие солдаты приближались и были уже совсем близко, но в это мгновение в сторону немцев полетела серия белых ракет, а следом — очередная порция свинца. Смертоносный огонь большой плотности заставил немцев остановиться и залечь. Гитлеровцы явно не ожидали такого отпора, а задние цепи, не разобравшись, стали напирать еще больше. Плотность рядов увеличивалась, что было нам явно на руку. Разрывы наших снарядов были в самой середине, нанося колоссальный урон. Потухающие ракеты сменялись новыми, освещая вражеские цепи, что давало возможность вести прицельный огонь… >Висла осталась позади. Еще не остыли стволы от ночного боя на подступах к Торуню. Еще не отдохнули от напряженного марша, который мы совершили через переправу в районе города Кульма к линии фронта, как нам уже была поставлена новая задача на подступах к польскому городу Хойнице. На немецких картах он назывался Конниц. Немцы все города старались называть по-своему, и все, что принадлежало памяти народа, который они завоевали, подлежало забвению.

Мы должны были занять огневые позиции на пути отступления разгромленных и раздробленных немецких частей и отдельных групп, которые всячески пытались просочиться через наши боевые порядки и выйти на соединение с основными войсками померанской группы.

Немцы оказывали яростное сопротивление нашим наступающим частям. Сплошной линии фронта не было, и порой было трудно разобраться, где наши, а где немцы. Наши войска занимали населенные пункты, узловые станции, перекрестки основных дорог, которые играли важную роль в переброске войск, господствующие над местностью высоты, а самое главное — владели инициативой, навязывали немцам те пути отхода, на которых нам удобнее всего было их уничтожать.

Заставляя фашистов откатываться, тесня их на запад и к северу, наши передовые подразделения все время были в тесном соприкосновении с врагом. Это не давало гитлеровцам возможности провести необходимые перегруппировки и переброски подкреплений на участки, где особенно наши части усиливали натиск. Но отдельные контратаки им удавались, а за последние дни они стали наиболее яростными. Объяснить это можно было тем, что мы сжимали гитлеровцев, как пружину, а силы наши за время наступательных боев, конечно, поредели. Даже по нашему дивизиону это чувствовалось. Многих ребят не стало в живых, а многие оказались в госпиталях, да и самоходок стало меньше. Только в нашей батарее сгорело две.

Передовые части нашей дивизии вели бои на подступах к городу Хойнице. Батареи дивизиона были приданы полкам и действовали совместно со стрелковыми подразделениями, поддерживая их огнем своих орудий. Самоходки верткие, маневренные, с хорошей проходимостью и приличной скоростью, они могли быстро менять огневые позиции с фланга на фланг, и это нравилось командирам. Пока орудие перебросишь, уйдет немало времени, а тут пушка с боекомплектом сама может быстро решать огневые задачи. И хоть малая, но броня есть. Все не каждая пуля попадет.

Наша самоходка последней покинула район города Торунь и теперь, догнав полки дивизии, нуждалась в пополнении боеприпасами и горюче-смазочными средствами. Заправляться пришлось на окраине небольшого фольварка. Сюда же подскочили и артснабженцы. Вместе с ними приехал и наш артвооруженец старший лейтенант Маргулис. Обошел все экипажи, поинтересовался, не надо ли что ремонтировать, проверил, не текут ли противооткатные устройства, и, довольный тем, что не пришлось ничего делать, помчался догонять ушедшие вперед самоходки других батарей.

Командира батареи капитана Приходько вызвали в штаб полка, которому мы придавались. Там ему была поставлена задача. Наученные горьким опытом, когда нам пришлось туго из-за того, что своевременно не пополнили боекомплект, мы старались разместить в самоходках по два боекомплекта. Укладывали прямо на днище, заполняли все свободные места в боевом отделении. Да, мы знали цену каждому снаряду, и кто знает, что еще будет впереди? Сплошной линии фронта не было, и может случиться всякое.

Уже не раз приходилось нам разворачивать стволы своих пушек на восток. Передовые части шли ходко вперед, едва поспевая за удиравшими немцами, но отдельные довольно сильные группы, вооруженные даже танками и самоходками, оставались в тылу наших передовых частей и наносили удары в спину. Тогда становилось тяжеловато. Или перережут дорогу, по которой шло снабжение фронта, и сидим без боеприпасов. Но чаще всего это были группы разгромленных нами гитлеровских частей. Они прятались в лесах в надежде спасти свои шкуры, а некоторые искали способ, как бы сдаться в плен. Но гитлеровские офицеры следили за своими солдатами строго, и таких они расстреливали не задумываясь. Мы видели расстрелянных солдат. Завязывались жаркие бои, и только после того, когда и второй наш эшелон навоюется досыта, налаживалось нормальное снабжение. Так вот, чтоб такого с нами не произошло, мы и старались снабдить себя боекомплектом на такое черное время.

И все же немцы стали сдаваться в плен. Пусть небольшими группами, но сдавались. Но были такие, которые дрались до последнего патрона. Главным образом это были эсэсовские подразделения. Они боялись русского плена. Многие боялись расправы над своими семьями за сдачу в плен. Нам это пришлось узнать из уст самих же немецких солдат, плененных нами в ходе наступательных боев. Подгоняемые своими офицерами, они шли в бой, но в ходе боя прятались и выжидали удобного момента, чтобы поднять руки.

Вот так складывалась обстановка на подступах к городу Хойнице, а это было характерно и для других участков фронта. Фронт нашего наступления начал разворачиваться на север, то есть вдоль течения реки Вислы. В последующие дни это стало особенно заметно. В дневное время, когда сквозь тучи проглядывало солнце, оно нам пригревало спину.

Закончив свои хозяйственные дела, мы с наслаждением наворачивали макароны со свиной тушенкой. Последние дни нам не очень-то регулярно приходилось пользоваться услугами нашей полевой кухни. То она отстанет, то мы отстанем, но в этот раз получилось согласованно и по месту и по времени.

Дело шло к ночи. Быстро наступили февральские сумерки. Вернулся с рекогносцировки командир батареи капитан Приходько, и по его деловому виду можно было понять, что нам предстоит выполнять что-то новое. Не успели командиры самоходок как следует с экипажами поесть, как последовала команда: «Командиры машин, к комбату!»

Вернулись быстро, не прошло и десяти минут. Начали готовиться к совершению марша. А что готовиться-то, мы уже были готовы. Осталось убрать котелки да ложки, и можно заводить. Через несколько минут первая батарея уже вытянулась в колонну, и ее головная самоходка растаяла в наступившей темноте. За первой батареей последовали остальные.

В ночь на 13 февраля мы заняли огневые позиции в 15 километрах северо-восточнее города Хойнице. Марш совершали по проселочным дорогам. На опушке небольшого леска нас поджидали пехотинцы, которых мы приняли на броню. Это были бойцы из 131-го стрелкового полка нашей дивизии, на каждую машину по пять-шесть человек. Хоть не так грустно, все же это поддержка, это прикрытие нашим самоходкам. Под Торунем и того меньше было. Пехотные подразделения тоже изрядно поредели, так что надеяться на большее было бесполезно. Были рады и этому.

Нам предстояло занять огневую позицию с задачей не пропустить фашистов, если они вдруг попытаются здесь ночью пройти. Командование считало, что эта дорога могла немцам показаться подходящей для того, чтобы проскочить в Хойнице. Ночной бой, который мы позже дали немцам, целиком и полностью подтвердил расчеты наших командиров.

Огневую позицию выбрали в саду за оградой из аккуратно подстриженных елочек. Вот за этой оградой, тем более что она скрывала нашу самоходку по самый ствол пушки, мы установили наблюдение за дорогой и опушкой леса.

Хозяев в доме не было. Видимо, эта усадьба принадлежала состоятельным людям, которые, наверное, успешно ладили с немцами. Доказательством этому могли служить многочисленные фотографии на стенах в доме, где изображены были немецкие офицеры, и конечно же портреты фюрера. И во дворе, и в доме все было аккуратно расставлено, ничего не разбросано. Даже посуда на кухне была на своих местах. Такое впечатление, будто хозяева отлучились на минуточку куда-то недалеко и вот-вот вернутся. Во дворе и в подсобных помещениях скота не было. Видимо, успели угнать или немецкие солдаты съели. Но жили в этом имении в достатке.

Командир предупредил нас, чтобы мы ни до чего не дотрагивались и ничего самостоятельно не брали в руки, так как могут быть мины-сюрпризы. Такое не раз уже бывало, и нас предупреждать было излишне, но порядок этого требовал, и командир лишний раз напомнил об этом. Вот-вот должны подойти саперы, и мы не собирались нарушать приказ, но все же наш механик-водитель Николай Иванович, имея кое-какие познания в этом деле, обошел внимательно все подозрительные места и с удовлетворением отметил, что мин, по всей вероятности, нет.

Осмотревшись на местности, оглядев занятую нами позицию, командир собрал нас всех у самоходки и поставил задачу. Стрелки тоже стояли вдоль борта самоходки и внимательно слушали задачу. Было ясно одно — немцев пропустить в поселок нельзя. Потому что он был на доминирующей высоте и от этого поселка очень хорошо просматривалась дорога, по которой шли войска и грузы. Можно было успешно вести артогонь во фланг этому нескончаемому потоку.

Я заступил на пост у самоходки, чтобы вести постоянное наблюдение. Один боец был выдвинут вперед метров на тридцать, а еще двое с ручным пулеметом — метров на сто. Таким образом, у нас получилось двойное боевое охранение.

Ребята наскоро перекусили и пошли занимать свои места. Как выяснилось, они не успели покушать из полевой кухни и прямо с марша попали к нам на броню. Окопы рыть не собирались, но что-то вроде огневой позиции оборудовать было надо.

Мы стали маскировать самоходку. Снова начал падать снежок, который вскоре перешел в сплошную белую стену. Крупные хлопья покрывали кустарник, фруктовые деревья. Поначалу падавший на броню снег таял, но, как только броневые листы поостыли, машина слилась с местностью и ночной темнотой и стала совсем неразличима. Только если зайти с кормы, можно было увидеть темноту боевого отделения. Такая маскировка была нам на руку.

Но и врагу такая погодка тоже была на руку. Можно незамеченным подойти совсем близко. Я стоял в напряжении и всматривался в эту сплошную белую мглу, боясь просмотреть или не услышать приближения врага.

Оставшиеся свободными от караула боец и Иван Вишневский, а также наши ребята вместе с командиром пошли в дом и, как я понял, затопили печь, потому что со стороны дома потянуло дымом. Вскоре справа на дороге, которая шла от поселка, показались две фигуры. Я окликнул и запросил пропуск. А пропуск у нас был в эту ночь цифровой. Они ответили. Это оказались два сапера, которым командир батареи приказал установить на полотне дороги мины. Шоссе — это, пожалуй, будет слишком сказано, но все же, наверное, в былое время эта дорога была под хорошей нагрузкой, потому что на полотне дороги прослеживалась хорошо наезженная колея, и даже в самое мокрое время она никогда не раскисала. Содержалась дорога в довольно хорошем состоянии. Вот на этом полотне и предполагалось установить четыре противотанковые мины, которые саперы принесли с собой.

Сидоренко, вышедший их встретить, указал им место, где устанавливать. Это было впереди самоходки метров пятьдесят. Ребята одобрительно закивали и пошли делать привычное для них дело.

Минут через пятнадцать саперы вернулись и доложили командиру, что мины на указанном месте установлены. Сидоренко отпустил их и приказал Лукьянову сменить меня с поста, так как ребята вскипятили чаю и погреться было как раз кстати. Из дома вышел механик, а я, довольный, побежал в дом. Наш пехотный десант сушил портянки и распивал чаи. Иван Вишневский оказался практичным малым. На кухне оказалась мука, и он напек каких-то оладьев. Не знаю, какие они были на вкус, я их не пробовал, но вкусный запах и горячий пар расплывались по кухне. Кушать я не хотел, но кружку хорошо заваренного чая я выпил и снова отправился к самоходке.

Занял место для наблюдения впереди зеленой изгороди из декоративного кустарника, а механик разместился в машине на своем месте. Так было надежнее, и он в любую минуту мог оказаться на своем боевом посту. Начавшийся снегопад утих, самоходку припорошило так, что и в дневное-то время не обнаружишь. Время близилось к полуночи. Слева от нас доносились отзвуки далекого боя, а у нас — тишина. Даже не верилось, что может быть так тихо. Фронт — и вдруг такая тишина. За последнее время мы привыкли к постоянному артиллерийскому гулу. Даже не по себе как-то, чуточку жутковато. Но сознание того, что немцы находятся где-то совсем рядом, возвращало к действительности, и я продолжал напряженно вслушиваться и всматриваться в ночь. А может, немцы в эти минуты готовятся к бою и вот-вот будут тут, и тогда начнется этот шум и гром, без которого мне показалось сейчас скучно.

Рассуждая так, я ни на секунду не отвлекался от дела, для которого меня поставил командир. Когда долго находишься в темноте, то глаза привыкают или, как говорят медики, адаптируются. Вот и у меня зрение было как у кошки, я видел все, что было впереди меня, тем более выпавший снежок добавил освещенности местности, и я хорошо просматривал все полотно дороги почти до самого леса, и даже кромка леса четко вырисовывалась на фоне неба. Уши мои были напряжены так, что порой мне казалось, будто они шевелятся.

На имевшейся у нас карте значилось, что продолжительность леса невелика, километра три, дорога шла еще дальше, делала дугообразный поворот на восток, уходила в низину, переходящую в болото. Местность эта на протяжении десятка километров была малопригодна для ведения боевых действий, и наши войска ее обошли. Только эта дорога позволяла пройти через болото и низкорослый кустарник. Все это мы прочитали на карте, когда просматривали ее при оценке обстановки. Немцы тоже это понимают и не упустят возможности использовать эту местность, чтобы избежать столкновения с нашими наступавшими частями. А наше командование не зря приняло решение на устройство здесь засады. Все равно, стремясь выйти к своим, гитлеровцы неизбежно пойдут этим маршрутом. Только какими силами? Сколько их здесь? Этого мы пока не знали.

Другие наши самоходки тоже были установлены на возможных путях отхода немцев по всей кромке этой низины, упиравшейся своими берегами в лес и поселок. Левее нас никого не было — об этом нас предупредили, – только машина командира батареи была несколько левее и сзади метров триста. По радио мы связь не держали. Установлено было связь поддерживать связными до начала боя, а уж когда начнется пальба, можно будет пользоваться радио. Лишние разговоры в эфире могли принести только вред нашей засаде.

Изучая местность по карте, командир привлекал к рассуждениям и нас, тем более он знал, что топографию я знаю неплохо. Учась в учебном подразделении, я с большим интересом занимался этим предметом, потому что умел неплохо рисовать и чертить, и это в определенной степени способствовало мне полюбить этот предмет. Внимательно просматривая рельеф местности на карте, я мысленно представлял ее себе, как она выглядит в действительности, если посмотреть со стороны болота на наш фольварк и высоту, то есть посмотреть глазами противника. Получилось, что ближе и удобней дороги на Хойнице нет. И если выходить, то только здесь. А если так, то почему нас поставили так редко. Надо бы чуть побольше. Район для нашей батареи был не мал — больше километра по фронту. Это, наверное, оттого, что не хватает нас. Все заняты на основном направлении наступления, да и не скоро перебросишь, а мы, самоходчики, наиболее маневренны, можем быстро менять направления, мы на ходу. Нам, как говорят, и карты в руки, вот и поставили на этом «пожарном» дивизионном фланге.

Постепенно снег перестал падать совсем, и ночь стала светлее. Морозов больших не было, оттепели нас преследовали все время наступления от самого Нарева, дороги развозило так, что уж если свернешь с полотна дороги, то трудно потом без посторонней помощи выбраться на проезжую часть. Увязнуть в грязи было простым делом. Вот почему наш расчет сводился к тому, что немцы неизбежно будут липнуть к дороге. Гусеничной тяги у них было не густо, а для колесной техники нужна хорошая дорога.

За спиной я услыхал чьи-то шаги. Окликнул паролем. Отозвался командир. Он просушил портянки, напился чаю и пришел проверить нас с механиком, а заодно и еще раз проинструктировать. Но на посту у нас было все тихо и ничего подозрительного не замечено. Постояв со мной рядом минут пять, он пошел вперед по дороге, где в боевом охранении находились бойцы из нашего десанта.

Через несколько минут он вернулся, еще раз напомнил мне и механику, чтобы мы были предельно внимательны, и пошел в дом. Где-то слева и сзади ухало, но это было от нас километров десять в стороне, где Хойнице. Мы знали, что немцы на других участках постоянно контратаковали и там, откуда сейчас доносились звуки ночного боя, было жарко, там наши ребята отбивали натиск врага, не давая ему возможности достичь своей цели — нанести удар во фланг нашим частям. >Гул фронта не умолкал, а у нас по-прежнему тихо. Но так продолжалось недолго. За лесом и немного правее я начал улавливать слабый, но постоянно устойчивый шум мотора. Поначалу я подумал, что это где-то в стороне, где были предположительно наши, но вскоре этот шум стал более сильным и уже можно было точно определить направление, откуда он доносился. Шум был похож на работу дизеля. Такие моторы у немцев были установлены на гусеничных тягачах, таскавших противотанковые пушки и зенитки. У нас был один такой трофей, и я запомнил его звук.

Убедившись в том, что шум устойчив и он приближается, я своими соображениями поделился с механиком, который уже начал было дремать на своем сиденье. Николай вылез до пояса из машины, снял шлемофон и тоже стал слушать. Стало ясно, что по дороге идет гусеничная техника, но пока это было далековато, километра три. То, что шум приближался к нам, еще было не очевидно. Видимо, техника шла по отношению к нам справа налево. Теперь мы уже вместе напрягали свой слух. Из боевого охранения прибежал боец и доложил, что слышит приближающийся гул работающего мотора.

Я ответил, что мы тоже слышим, и предложил ему возвратиться на место, усилить наблюдение. Солдат побежал в темноту, а я залез на броню в надежде увидеть хоть что-нибудь. Поскольку дорога за лесом уходила вправо на восток, шум слышался именно оттуда, и местность была там ниже, то можно было рассчитывать на то, что, может, какие-нибудь огни будут перемещаться. Но увидеть ничего не удалось.

Пошли самые напряженные минуты ожидания, которые тянулись медленно. Переговариваясь вполголоса с механиком, пришли к единому мнению, что немцы идут сюда, но не ясно, через сколько времени они выйдут из леса. А может быть, остановятся в лесу и проведут разведку? Без этого опытный командир не поведет своих солдат. Так оно и будет. Значит, надо ждать разведчиков или головной дозор. Только если сильно спешат, то и без разведки сунутся. Такой ход рассуждений был у нас.

«Надо теперь доложить командиру», – подумал я и предложил Николаю сбегать в дом. Не успел он выскочить из люка, как перед кустами и из темноты появились два бойца — те, что были в боевом охранении. Один из них доложил, что видел на опушке леса огоньки, которые, как он думает, были головой колонны. Огоньки остановились на краю леса, до которого было около восьмисот метров. Впереди остался еще один боец, который тоже сейчас прибежит сюда. По их взволнованным лицам было видно, что они еще мало бывали в боях, а один, как мне показалось, вовсе еще не обстрелян.

Дослушав доклад солдата, Николай стремглав бросился в дом, а я, успокоив и поблагодарив солдата за сообщение, вскочил в машину и приник к прицелу. Следом за мной через какое-то мгновение в боевое отделение ввалился Николай и юркнул под ногами у меня на свое место, за ним — командир с Иваном. «Быстро же они прибежали», – подумал я, наводя перекрестье прицела в дальнюю точку дороги, выходящей невидимой ленточкой из леса. Присмотревшись, я действительно увидел огоньки, приближающиеся по дороге к нам. Раздумывать нечего. Я, машинально шаря рукой по боеукладке, слева от себя нащупал бронебойный снаряд и стал высвобождать его от зажима, но мое движение понял заряжающий и, отстранив меня, взял снаряд и дослал его в ствол орудия. Звякнул затвор, и послышался доклад почти шепотом: «Бронебойным готово!»

Я еще раз внимательно пригляделся в ночную темень и доложил командиру: «Вижу четыре огня!» Командир ответил, что тоже видит. Он встал на свое сиденье и смотрел на дорогу без бинокля.

Рокота мотора не слышно. Значит, это легковая машина. «Мотор бензиновый», – рассуждал он вслух.

Огоньки приближались довольно быстро. Я вел перекрестье панорамы за его перемещением, готовый в любую секунду произвести выстрел. Сердце билось учащенно. Нет, это не то чувство, которое обычно бывает перед боем, волновало другое — сколько их? Последовала команда: «Заводи мотор!»

Механик незамедлительно выполнил команду. Мотор работал на малых оборотах и своим ровным ритмом работы вносил своеобразное успокоение. Так надежней, когда работает мотор. В бою всякое может случиться, а вдруг придется менять позицию? Правильное командир принял решение. Огоньки приближались, а командир молчал. Либо решил пропустить разведку, либо подпускает ближе, чтоб бить наверняка. Первые два огонька были чуточку потемней. На них была светомаскировка, и узкая полоска света падала на полотно дороги. За первыми огоньками я увидел еще два, а за ним еще две пары.

До места, где должны были быть мины, осталось не больше сотни метров. Командир произнес: «Сейчас рванет, тогда и мы, понял?» — «Ясно, товарищ старший лейтенант», – ответил я ему официальным тоном. Обычно он меня называл по имени, а сейчас обратился, как будто первый раз видимся.

Мне казалось, что время идет очень медленно, и я мысленно подгонял его, а вместе с ним и подгонял события. Но что это? Место, где были установлены мины, первые огоньки прошли, а взрыва не последовало.

Командир чертыхнулся и произнес: «Так может и вся колонна проскочить». Я продолжал вести перекрестье за первой машиной. Теперь и я увидел, что это был легковой автомобиль. О своих наблюдениях доложил командиру. Сидоренко промолчал. Наконец, до головной машины осталось меньше сотни метров. Я понимал, что все это время он раздумывал и прикидывал варианты решений, которые у него были в голове, и конечно же выбирал наилучший, который должен принести нам только победу. Вдруг я услышал в шлемофоне команду: «Огонь!»

Уточняю наводку и нажимаю на спуск. Выстрел прозвучал как гром в ясном небе, разорвав ночную мглу своей вспышкой. Выстрел был точным. Передняя машина, а это действительно была легковая машина, загорелась, снаряд попал в бензобак. Вспыхнув, как факел, она осветила дорогу и всю колонну шедших за ней машин. Это были грузовые автомобили, тащившие на прицепах орудия. Автомобили марки «Опель-блиц» были крытыми фургонами, и что в их кузовах, не было видно. Молниеносно перекидываю прицел в хвост колонны и произвожу второй выстрел. Теперь мы уже все действовали как один организм. Каждый знал свое дело, и напоминать о том, что надо заряжать, – излишне. Командир корректировал огонь орудия.

Немцы заметались. Начали выпрыгивать из фургонов на дорогу и бросаться в стороны. Колонна оказалась довольно длинной. Произвели еще два выстрела в самую сутолоку. Это уже на уничтожение. Пробка получилась хорошая. Немцы не успели ничего сообразить. Я видел, как сразу же на полотне дороги падали сраженные гитлеровцы. Это наши десантники открыли пулеметный огонь по метавшимся и убегавшим в темноту немцам. В это время произошло еще четыре взрыва, это взорвались мины, которые не сработали вовремя, а теперь, видимо, убегавшие гитлеровцы на них напоролись. Создалось впечатление, что огонь ведет не одно орудие, а много. Это, конечно, сыграло немалую роль в том, что отдельные солдаты остались на месте и подняли руки. Теперь уже достаточно хорошо было видно, что на нашу засаду напоролась какая-то артиллерийская часть или, во всяком случае, остатки части. Было около двух батарей в этой колонне. На дороге пылали четыре тягача с прицепленными к ним пушками 75-миллиметрового калибра. Эти пушки мы хорошо знали: они ловко бьют по нашим танкам и самоходкам. Потом мы увидели, что в кузовах было достаточно снарядов.

Всего в колонне было 11 машин. События развивались молниеносно. Бойцы из нашего десанта, возглавляемые Иваном Вишневским, бросились вперед, к горящей немецкой технике, и автоматами довершали начатое дело до конца. Те, кто не успел убежать в ночную темноту и оказывал сопротивление, были опасны, и бойцы поливали их огнем из автоматов. В сполохах горевших машин мне хорошо видно было стоявших на обочине гитлеровцев с поднятыми вверх руками.

До рассвета осталось совсем немного, около часа. Командир поднял нас, как только пришел связной от комбата с приказом сняться с огневой позиции и выехать на окраину поселка, где будет поставлена дальнейшая задача. Там вытягивалась колонна батареи. Загудел мотор, и мы выскочили из-за ограды на полотно дороги. Развернувшись влево, остановились. Ребята из нашего десанта уже стояли на обочине. Быстро вскочив на броню, расположились возле пушки, и мы помчались на указанное нам место. Вишневский что-то рассказывал ребятам на украинском языке, они смеялись. Мне не было слышно, о чем он там шутил, но, глядя на их веселые лица, и мне стало весело.

Минувшая ночь принесла душевное удовлетворение всем. Другие самоходки уже были в колонне, мы пристроились сзади, но командир приказал занять свое место, и мы выполнили его приказ. Колонна двинулась, как только командиры машин после небольшого совещания разбежались по местам. Наш маршрут лежал в город Хойнице. Там шли бои за овладение городом. По-видимому, нам предстояли бои в городе.

Стрельба доносилась из северной части города. Восточная часть была уже нашей. На окраине нас встретил начальник штаба нашего дивизиона капитан Искричев.

Уже на подходе к городу мы увидели всполохи идущего боя. Немцы вели артогонь по улицам, занятым нашими подразделениями. Уже светало, и утренний свет сливался со светом пожарищ. Горевшие здания стали просматриваться не так фантастично, как в темноте. Над городом стоял дым, особенно сильно дымило в стороне железнодорожного вокзала. Наверное, горел мазут. Комбат вылез из машины и подошел к начальнику штаба. Мне было видно, как он показывал нашему комбату что-то на карте. Моторы продолжали работать. Мы, высунувшись по пояс из боевых отделений, с интересом изучали окрестные строения и уходившие ровной линией в глубь города улицы.

Всюду двигались войска. По обочине дороги шла пехота, а по брусчатой мостовой двигалась техника. Навстречу этому нескончаемому потоку выбирались санитарные машины, а по другой стороне обочины шел поток пленных. Пленных немцев было не так уж и много, но колонна растянулась почти до первых домов, и создавалось впечатление, что их много.

Получив указания, комбат повел нашу колонну в указанное место. Искричев стоял на камне и внимательно осматривал каждую самоходку. Обогнув станционные строения и выехав за полосу черного дыма, батарея остановилась. К машине комбата подбежали два пехотных офицера. Вероятно, они давно нас ждали, так как на шинели у них были накинуты плащ-палатки.

«Значит, мы с ними будем взаимодействовать», – подумал я. Комбат подал сигнал, означавший сбор командиров машин. Сидоренко выскочил на избитую машинами дорогу. Мороза сильного не было, а за день, видимо, немцы здесь «натоптали». Грязь прилипала к ногам. Серафим Яковлевич подождал, когда к нему подойдут остальные командиры стрелковых подразделений. Вернулись быстро, и началось рассосредоточение самоходок, на случай если вдруг налетят мессеры, а то еще того хуже, если «рамы». Тогда невесело будет. Накроют нас артогнем — греха не оберешься. Такое бывало.

Выбрав мало-мальски подходящие места для самоходок, забросали кое-чем: кто щитами, кто валявшимися повсюду дверьми, но замаскировали. Больше нечем — деревьев и кустарника поблизости не было. Ждать пришлось недолго. Минут через тридцать командиров машин вызвали вновь. На этот раз окончательно все вопросы взаимодействия были увязаны.

Нам была поставлена задача своим огнем поддержать и сопровождать атаку пехоты, которая должна овладеть высотой. На этой высоте был расположен спиртзавод со всеми подсобными настройками. Ребята шутили, что будем брать «пьяное место». Как мы потом убедились, это был целый поселок, который являлся пригородом Хойнице.

Атака была назначена на восемь утра после небольшого артналета. Артиллеристы уже изготовились к стрельбе. Совсем недалеко от того места, где мы рассредоточились, были огневые позиции батареи 76-миллиметровых пушек. Видимо, огонь они вести будут прямой наводкой, так как высота была видна как на ладони. Командованию было известно, что немцы удерживали высоту сравнительно небольшими силами. Возможно, их добавилось за счет тех, что отошли из города. Ночью наши разведчики там побывали, и это давало основание принять решение атаковать.

В городе заметно притихла стрельба, если не считать отдельных снарядов, которые посылала немецкая артиллерия. Повозки с ранеными стали реже выходить из города, и ребята говорили, что город уже полностью наш.

Спиртзавод имел каменные строения. Хорошо видно большое трехэтажное, красного кирпича здание. Длинные кирпичные сараи тоже представляли собой прекрасные объекты для удержания обороны.

Попробуй выколоти их из таких укрытий. Немцам было очень важно удерживать в своих руках эту высоту. От города близко, и местность, прилегающая к городу, хорошо просматривалась, а самое главное, можно наносить удары своих многоствольных минометов по улицам города. Неприятно их слышать. Но и к таким «зверям» привыкли. Вот по этой причине немцы и старались удержать этот рубеж.

На малых оборотах мы выдвинулись и рассредоточились по фронту, как было обусловлено с пехотой. Каждый вышел на направление своей роты, с которой предстоит взаимодействовать. Впереди лежала местность, типичная для пригородов любого города. Повсюду разбросаны отдельные домики с аккуратными заборчиками и садиками. В некоторых домах, что ближе к высоте, еще удерживались немцы. А основная масса была отбита, и в них располагались передовые взводы.

Мы внимательно рассматривали предстоящий маршрут. Командир в бинокль, я в панораму, а у Ивана были и так глаза остры. Хотелось лучше узнать все, что находится впереди. Обычно пехота нам указывала цели различными световыми сигналами: ракетами, трассирующими пулями, а то и просто так — подбегут к машине и расскажут, а уж мы принимаем меры к подавлению огневой точки.

В назначенное время артиллеристы обрушили свой огонь по высоте. Мы наблюдали, как точно рвались снаряды на полосе, похожей на траншею, и по местам, где находились разведанные огневые точки. Как потом мы убедились, полоса, по которой особенно рьяно стреляли наши артиллеристы, была вовсе не траншеей, а канавой для стока нечистот из цехов этого завода — немцы ее приспособили для хода сообщения, и там же были их огневые средства. Налет длился 20 минут.

Взлетели три зеленые ракеты, это сигнал начала атаки. Пехота поднялась и пошла вперед. Наконец и нам подали сигнал начала движения. Командир по ТПУ скомандовал: «Вперед!» Сделав с места один прицельный выстрел по намеченной нами цели, Николай тронул машину вперед. Перед всякой атакой мы намечали себе ориентиры на местности, которыми пользовались для целеуказаний. Ориентиры для нас и пехоты были общими, это удобно.

Мы двигались за пехотой метрах в пятидесяти позади. Я уже не слышал шума боя, трескотни пулеметов, разрывов снарядов. Я был весь внимание, смотрел только вперед в своем секторе, чтобы ничего не пропустить. Я слушал только голос командира в шлемофонных наушниках. Правее угла дома вспыхнули огоньки строчащего пулемета. Заметил я это одновременно с командиром. Последовала команда, а пулемет у меня был уже в перекрестье прицела. «Коля! Короткая!» Уточняю наводку, выстрел! Вижу, что недолет. Проскочив еще метров тридцать вперед, даю второй. Чувство удовлетворения расплывается по всему телу. Разрывом накрыло пулемет, и я слышу в ушах голос командира: «Порядок!»

И сразу же наши пехотинцы, бежавшие впереди нас, бросились на бруствер канавы. Слева и справа дела тоже шли успешно. Правым соседом была самоходка старшего лейтенанта Тимакова. Лавируя между небольшим кустарником, его механик, Семен Поздняков, ловко вел свою машину вперед. Я успел заметить, что они были впереди нас метров на пятьдесят.

Огонь наших установок пришелся не по вкусу гитлеровцам, а нашей пехоте было намного веселее наступать. Мы хоть и не танки, но все же бежать рядом с самоходкой добавляло духу и бодрости. Да, моральная поддержка великое дело. Откуда-то брались силы, и бойцы весело продвигались вперед, несмотря на сильный пулеметный огонь.

Наступая с Наревского плацдарма, танковые подразделения сильно поредели, и наши СУ-76 были незаменимы в выполнении боевых задач. Быстроходные, верткие, обладающие высокой проходимостью, они пользовались любовью у стрелковых подразделений.

И в этом бою примеры, подтверждающие эту органическую связь с пехотой, были. Из-за ограды выскочил фашист с фаустпатроном. Еще бы мгновение — и Тимаков с экипажем взлетели бы на воздух. Но немец не успел и прицелиться, как его сразил боец, который бежал впереди нашей машины. Я его запомнил и еще подумал, что после боя найду и покажу ребятам, ведь ему они обязаны своей жизнью. Так было не раз и раньше, и в последующем, без такого тесного взаимодействия нельзя успешно действовать в бою.

Канава оказалась довольно широкой — метра три и глубиной больше метра. С трудом перебрались через это препятствие, так как на дне была вязкая грязь. Пока перевалили через кучу земли, ушло немало драгоценных секунд.

Бойцы нас прикрывали своим огнем, чтобы, не дай бог, не попасть под огонь фаустпатронщика. За нами артиллеристы катили свои пушки. Их огонь был ощутим, потому что немцам не удалось использовать свою артиллерию, а возможно, ее было недостаточно. Но во всяком случае, на нашем направлении артогня мы не встретили. Зацепились за крайние строения. Теперь дела пошли веселее. Немцы дрогнули и начали отходить.

Началась обычная картина, уже виденная раньше. Одни поднимали руки, другие искали пути, как незамеченными скрыться. Бой продолжался минут сорок. Наконец, мы продвинулись по территории завода, выскочили на противоположную сторону, за ограду. Там был поселочек, состоявший из одной улицы. На дороге горел бронетранспортер. У каменного забора артиллерийский расчет, неизвестно как нас обогнавший, вел беглый огонь по удиравшим немцам. Бойцы остановились и залегли по обочине дороги. Дело сделано, высота наша. Теперь предстояло закрепиться.

В центре этого небольшого поселка было трехэтажное здание из красного кирпича. Внешне оно было похоже на казарму. Несколько заводских производственных зданий примыкали к основному корпусу заводского сооружения. Там же оказались погреба, в которых, как выяснилось, имелось много емкостей со спиртом. В некоторых погребах емкости были разбиты и спирт заполнил подвалы, а между рядами разбитых емкостей плавали фашистские солдаты. Вероятнее всего, перепившиеся и не в состоянии выбраться наверх.

Командиры приняли меры, чтобы оградить наших бойцов от этого соблазна. Были выставлены часовые. Мало ли что могло произойти, а может, спирт отравлен! Такое бывало не раз. Самоходки мы рассредоточили на краю заводского двора, там, где располагались свинарники. Но животных там не было. Огневые позиции у нас были в неудобном месте. Нет, секторы обстрела были хорошие, но вокруг нас были кучи навоза и отходов от заводского производства. Вонь стояла неприятная, но более удобного места не было, и пришлось смириться.

Вдруг в нижнем свинарнике послышался поросячий визг. Ребята из стрелкового взвода, что расположились вблизи этого строения, пошли посмотреть, что там происходит. Оказалась, пока шла стрельба, свиньи молчали и не подавали признаков своего присутствия. Но когда все поутихло, а время кормления прошло и ничего им подано не было, они заявили о своем существовании.

Ребята обрадовались, что такой трофей достался. Какой-то старшина сразу же наложил табу на них и выставил охрану. Не прошло и получаса, как начались артиллерийские налеты.

Немцы, конечно, подготовили данные для стрельбы, и снаряды падали в самом центре заводской территории. Согласиться с потерей такого места, как эта высота, немцы не могли и, вероятно, старались ее вернуть или хотя бы напоминать о себе артобстрелами.

Высота была удобная — город как на ладони виден, а если с нее вести огонь по городу, то лучшего и желать не надо. Мы пришли к выводу, что спокойно нам здесь жить не дадут. Действительно, заскрипел «ишак», и мы услышали пронзительный вой приближающихся мин. Экипажи были в машинах. Только наш командир вышел и направился было к пехотному начальнику, но, услыхав вой, бросился назад, вскочил в машину, чтобы переждать.

Разрывы пришлись впереди нас возле свинарников, один снаряд угодил в крышу. Благо там никого не было: ребята, которые кормили поросят в нижнем сарае, выскочили и залегли за кучей навоза. Мне было хорошо видно, как их накрыло этим дерьмом. Вскочив на ноги, они побежали к свинарнику, чертыхаясь на разные лады и стряхивая с себя навоз. Наши артиллеристы засекли огневые позиции, откуда прилетели к нам «гостинцы», и открыли ответный огонь.

Наступило относительное затишье. Но надолго ли? Мы выбрались из машины, чтобы поразмяться и получше замаскировать позиции. Примерно с час было относительно тихо, если не считать прилетавших отдельных снарядов, но они были уже не в счет. Вдруг среди всего этого шума, как из-под земли, появился наш старшина Смола. Закопченное лицо, вымазанные в саже руки. Он похож был на паровозного кочегара. Мы его за то любили и уважали, что в самый трудный и невероятно сложный момент он появлялся с кухней. Есть хотелось всем, и его появление было встречено с восторгом. В такой обстановке даже кружка кипятка кажется царским блюдом. Но когда пропустишь еще и наваристой гречневой каши с тушенкой, то это было верхом блаженства.

Изрядно наевшись, захотелось отдохнуть. Ребята разошлись по своим самоходкам и стали искать способы отдохнуть. Снова начали чаще падать вражеские снаряды, становилось небезопасно. Командир приказал находиться в машине и не отлучаться. Неожиданно в промежутке между серией разрывов мы услыхали голоса. Речь была явно русская, с крепкими выражениями.

«Что бы это могло быть?» — сказал Николай Иванович и пошел в направлении громкого «разговора». Вскоре он явился в сопровождении Семена, который стоял и потирал щеку, однако оправдываться не пытался.

Командир сказал, что еще легко отделался, могли и кокнуть. А произошло вот что. Когда мы окончили завтрак, ему захотелось посмотреть на окружающую местность с крыши трехэтажного здания. Забравшись на третий этаж, заглянул в одну из комнат и увидел на вешалке шинель и фуражку немецкого офицера, оставшуюся от бывших хозяев. Семен был парень долговязый и к тому же очень любопытный. Осмотрев вещи, он захотел их еще и примерить. Шинель пришлась ему по росту. Надел и фуражку. И только хотел посмотреться в зеркало, как был застигнут нашими пехотинцами. Те, конечно, посчитали его за немца. Продолжая играть, он только навредил делу.

«Ах ты, фашистская сволочь!» — закричал один солдат и набросился на него. Семен понял, что дело получает совсем не тот оборот, на который он рассчитывал. Начал объяснять им, что он свой, русский, а те только еще сильней угощали его тумаками, приговаривая: «А, да ты еще и по-русски говорить умеешь! Мы тебе покажем! Свой! Нашелся родственничек!» Схватили и поволокли по лестничной клетке, а тот орет, как может. Он вырывается, но не на таких напал — ребята попались крепкие, так до первого этажа и волокли, пока не подоспел Николай Иванович: «И чего ты эту грязь на себя напялил? Мало всыпали, я бы еще тебе дал, чтоб проучить как должно».

Семен стоял и молчал, понимал, что виноват по самые уши. Этот урок был ему кстати. Он и раньше надевал на себя разные жилетки, а когда пыжевали пушки, всякий раз снимал и наматывал на пыж, ведь не всегда под рукой находилась нужная тряпка. До этого случая это ему сходило с рук. Старший лейтенант Тимаков не делал ему раньше замечаний за то, что он нарушал форму одежды. То наденет поверх гимнастерки жилетку, а затем комбинезон. Конечно, заметно теплее. Когда сидишь за рычагами машины, то в люк сильно тянет встречный воздух и становится холодновато, вот он и искал способ утепления. Но этот случай стал ему хорошим уроком, и он больше никогда не пытался даже и жилетки надевать.

Вдоволь насмеявшись над Семеном, разошлись по экипажам, продолжая быть в полной готовности отразить контратаку немцев.

По дороге из города просматривалось движение наших частей. И вот, наблюдая за местностью, я в бинокль увидел колонну, состоявшую из нескольких артиллерийских расчетов, идущих в нашу сторону. Значит, командование решило основательно закрепиться здесь, и по этой причине поближе к пехоте, которая закреплялась на скатах, обращенных к северу, на огневые позиции выдвигается артиллерия.

Время шло к полудню. Несмотря на то что наша артиллерия из глубины наших войск наносила удары по немецким позициям, заставить окончательно замолчать немецкие батареи не удалось. Налеты противника продолжали наносить нам урон.

Один такой налет накрыл и нашу самоходку. Снаряды упали в непосредственной близости. Нас забросало отходами, которые были в кучах, а мы как раз между этих куч и замаскировались. Один крупный осколок влетел в радиатор, да так и остался торчать между трубок. Антифриз растекался по днищу машины. В боевое отделение набросало этой грязи, да такой вонючей, что просто невозможно было дышать. Мы едва успели укрыться под противовесом пушки. Я упал на днище, на меня Иван, а уж вся масса навоза — ему на спину. Пока поднялись, разобрались, надышались этой вони, начертыхались вдоволь и увидели, что с нами произошло, прошло минуты три. Командир был в это время у комбата. После налета примчался, запыхавшись, и когда узнал, что все живы и здоровы, то рассмеялся так, что нам показалось просто несерьезным так смеяться над тем, что мы только что пережили. Но когда он, достав свое зеркало, показал каждому из нас его обличье, то тут и мы не могли удержаться от смеха, настолько был забавен наш вид.

Перво-наперво, конечно, пришлось немного себя привести в порядок, а потом разобраться, что вышло из строя. Радиостанция. Сильно поврежден приемник. Радиатор своими силами не восстановишь, надо менять. Разбило панораму. Хорошо хоть была запасная. Делать нечего, командир батареи приказал оттянуть машины в глубину двора и сам связался с командиром дивизиона, запросив ремонтную летучку. Часа через два летучка приехала. Старший лейтенант Маргулис тоже приехал.

Самоходку после осмотра мастерами было решено отбуксировать в город, где уже развернулись наши ремонтники. Главное, надо было поменять то, что уже не подлежало ремонту. Необходимо было заменить радиатор, а запасного не было, значит, надо снимать поврежденный и паять. Времени на это уйдет немало — часа три.

Вблизи от железнодорожной станции, во дворе трехэтажного дома, расположились наши ремонтники, или, как мы их называли, «волшебники». Оно и правда что волшебники. Порой почти из безвыходного положения находили такое решение, что мы только руками разводили. Да, фронтовым мастерам было не на кого надеяться. Только удивительное мастерство их золотых рук не раз возвращало в строй наши саушки, как мы их любовно называли.

Дом стоял так, что со стороны противника двор закрыт стеной, и на случай артобстрела было очень удобно. Снаряды падали за стеной, а во дворе, где развернулись летучки, было безопасно. Работы велись беспрерывно, только отрывались поесть или сменялись ребята, которые устали и уходили спать в свободные машины.

Но прежде чем приступить к работе, ремонтники запротестовали и наотрез отказались влезать в машину. Зловоние, конечно, было серьезным препятствием, и мы решили хорошенько все промыть. Но воды поблизости не было. Водопровод в доме бездействовал, а колонки и колодца вблизи не было. Вода оказалась возле железной дороги. Носить ведрами далековато, а отбуксировать самоходку поближе к воде небезопасно. Немцы то и дело обстреливали станцию. Остановились на самом простом варианте: носить по два ведра вдвоем, а один будет мыть.

Возвращаясь к машине, я увидел, как из подвала дома выглянула женщина. «А, – подумал я, – значит, есть здесь живая душа, сейчас попробуем разрешить проблему». Мешая польские и русские слова, мы нашли общий язык. Она меня поняла и вскоре вынесла мне довольно большой лоскут белой тряпки. Иголка и нитка у меня были, и дело пошло на лад. К назначенному сроку я был готов и сидел, начищенный и отмытый, как новый гривенник, поджидая, когда за мной зайдет Верхоланцев, который ходил еще и в другие подразделения, выполняя поручение замполита. Он должен был отвести нас всех, кого сегодня приглашают в политотдел, к месту, где расположились его машины. Там же находилась и наша походная редакционная фотолаборатория, потому что нам предстояло еще и фотографироваться, а потом ждать, пока приготовят билеты.

В это время немцы начали обстрел города из дальнобойных орудий. Один снаряд разорвался в соседнем дворе, обрушил крышу и угол дома на третьем этаже. Падающие кирпичи подняли пыль, в домах что-то начало гореть. Находившиеся поблизости от того дома наши бойцы бросились тушить пожар. Мы с Иваном Староверовым побежали тоже помогать. Новый разрыв забросал нас штукатуркой и камнями. Одним камнем мне угодило по спине. Моя начищенная гимнастерка превратилась в спецодежду каменщика, хоть на мне была еще и куртка.

Ужин прошел даже весело. Шутили, вспоминали минувший день. Случай с нашим экипажем был предметом обсуждения. Ребята хохотали и подтрунивали над нами и над тем, что мы не смогли выбрать для огневой позиции подходящего места. Мы молчали, знали, что, начни парировать, шутки будут еще злее. Даже случай с Семеном Поздняковым поблек на фоне этой картинки.

Ночь для нас прошла спокойно. Командование, видимо учитывая, что мы были сильно измотаны предыдущими боями, решило дать нам возможность отоспаться. Это было очень кстати.

Немцы от города были отброшены километров на десять, а местами — до пятнадцати, и звуки ночного боя доносились не так громко. Впервые за многие дни мы спали, вытянувшись во всю длину, а не скрючившись где-то в боевом отделении самоходки. Как это здорово: лежать свободно и иметь возможность расправить все суставы. Что ни говори, а это настоящий отдых. Из нашей батареи даже ночью никому не пришлось стоять на посту. На этот раз эту миссию на себя взял комендантский взвод.

Чуть забрезжил рассвет, нас подняли. Вставать не хотелось, хоть и спали мы на расстеленном брезенте. А какой он «мягкий» на деревянном полу — мягче домашней постели! Я вышел на улицу. Кое-где догорали зажженные фашистскими снарядами дома. Редкие жители ходили возле этих домов и забрасывали тлеющие головешки землей и щебнем. Обгоревшие глазницы окон еще дымились. Разрушенные крыши домов обнажили свои чердачные помещения, а из отдельных окон торчали белые тряпки, привязанные к палкам. Видимо, когда шли бои в городе, немцы, спасая свою шкуру, выбрасывали их перед нашими наступающими бойцами, сдаваясь в плен и моля о пощаде.

Я позвал Ивана, и вдвоем мы отправились на поиск воды, чтобы умыться. Вода оказалась в соседнем дворе. Там стояла кухня какого-то подразделения, и на машине была бочка с водой.

Ребята обрадовались нашему приходу, и кому-то снова пришлось бежать с ведром, на всех не хватило. Закончили туалет быстро. Плотно позавтракав, отдохнувшие, мы были готовы к новым боям.

Немцы постоянно контратаковали наши передовые части, которым приходилось сдерживать их натиск. За завтраком замполит майор Зайцев говорил, что на передовой сегодня жарковато. Мы понимали, что нам предстоит снова очень скоро вступить в бой, и были благодарны судьбе за то, что она подарила эту спокойную ночь.

А ведь перед дивизией стояла задача — вести наступательные бои, а нам приходилось отражать многочисленные контратаки. Пришел командир батареи капитан Приходько, и мы начали вытягивать колонну. Предстояло совершить марш к месту, где нам надо было занять огневые позиции на танкоопасном направлении. Заработали моторы, и колонна двинулась в направлении к северу от города.

Наше направление — на Данциг. Продвигаясь по городским улицам, мы видели следы боев. Разрушенные дома, разбитые окна, обвалившиеся балконы, груды стекол от витрин магазинов. На некоторых улицах валялась домашняя утварь. Наверное, жители спасали ее от пожаров. В одном месте я даже увидел подобие баррикады. Немцы в городе отчаянно сопротивлялись. Каждый дом, каждый квартал и каждая улица отвоевывались нами в жестокой схватке, но невозможно было уже остановить нашу победную поступь, это чувствовалось все ощутимей. И не далек тот день, когда на нашу многострадальную улицу придет великий праздник — праздник победы. Мы в это верили, и эта вера придавала силы в сражении с фашистскими войсками, она была нашей путеводной звездой.

Вечером 22 февраля, после дневного боя, в котором нам с большим трудом удалось выбить немцев из небольшого населенного пункта, названия его я не запомнил, но вот огромный скотный двор и большое стадо коров мне запомнились. Немцы, видимо, не успели угнать скот, и коровы, голодные и недоенные, мычали и требовали к себе внимания. Мне это было понятно — я вырос в деревне и до призыва в армию довелось пасти коров.

Установив самоходки на огневые позиции, которые мы выбрали поблизости от скотного двора, я попросил командира отпустить меня посмотреть, по какой причине мычат коровы. В соседнем сарае, который примыкал к скотнику, оказалось сено в тюках и молотое зерно. Жалко животных, которые по вине и безрассудству людей страдают. Какое им дело до того, что люди между собой воюют и убивают друг друга. Среди коров было много дойных, и они нуждались в человеческой помощи. Я начал разбрасывать сено по кормушкам, мычание стало утихать.

Ко мне присоединились Семен Поздняков и Алексей Ларченков. Семен был коренным москвичом, и ему никогда не приходилось иметь дело с животными, но душа не могла выносить просящего мычания животных, и он, подкладывая в кормушки сено, приговаривал: «Ешьте, это вам от нашего российского сердца, может, среди вас есть и наши земляки». Я подумал, а может, и впрямь Семен прав. Ведь сколько добра немцы награбили в наших советских деревнях — не счесть. Алеша Ларченков был до призыва в армию колхозником, он родом из Смоленской области, и для него эта работа была привычным делом.

Временами наш труд прерывался разрывами снарядов, которые немцы посылали не по целям, а, всего вероятнее, по памяти, в надежде поразить нас возле скотника, потому что были уверены в том, что мы обязательно сюда заглянем.

Несколько снарядов упало прямо на площадке двора, но никого не задело. Коровы были внутри и стояли на привязи. После каждого разрыва они в страхе рвались и больно ранили себя цепями, которые были надеты им на шею. Но вот обстрел прекратился, и понемногу животные начали успокаиваться. Наша артиллерия тоже не дремала, и прекращение огня немцами было достигнуто не без участия наших артиллеристов.

Когда стало потише, появились женщины, которые ухаживали за этими скотом. В основном это были польские женщины, но были среди них и русские, угнанные немцами. Даже было несколько женщин, которых немцы вывезли из Голландии. От них мы узнали, что эта ферма принадлежала крупному фашистскому генералу, фамилию которого они не знали, а руководил всеми делами управляющий, который был лютым зверем.

Женщины приступили к дойке и вскоре и нас угостили теплым молоком, от которого мы все отвыкли. Нам казалось блаженством жевать размоченный в молоке солдатский сухарь. Такого вкусного сухаря я больше никогда не пробовал. И не потому, что больше не пришлось, а потому, что сама обстановка того периода делала его вкус неповторимым.

Утром 23 февраля, еще не забрезжил рассвет, мы «во весь дух», как говорят иногда, выдвигались на танкоопасное направление. Дороги уже развезло, и, используя утреннюю возможность, когда хотя бы не сильно еще раскисло полотно дороги, мы пробирались в указанное место. Моторы натужно гудели, самоходки днищем ползли по дорожному полотну. Как таковой дороги, по существу, уже не было. Пришлось выбрать рядом идущую проселочную дорогу, к тому же там был кустарник, который маскировал наше продвижение. Впереди была пойма, в середине ее протекал довольно широкий ручей. Скорее всего, это была речка.

С большим трудом нашли подходящее место, чтобы перебраться на другую сторону. Левее нас саперы ладили мост, а пехота шла нескончаемым потоком, меся грязь на обочине раскисшей дороги. Мостов не было, какие были — немцы уничтожили. Все это задерживало войска, и требовалось немало времени, чтобы наладить успешное продвижение вперед. Там, где были взорваны мосты и мосточки, как правило, подходы минировались. Не раз и нам приходилось самим, не дожидаясь подхода саперов, разминировать. У нас по этой части наш механик был в известной степени «специалист», как мы иногда его называли. Нередко он делал эту рискованную работу, и мы продолжали движение. В более сложных случаях приходилось искать пути обхода. Лазили по трудным местам, ища места для переправы, и это помогало нам избежать лишних потерь.

Позиции, которые мы себе облюбовали для отражения очередной контратаки немцев, использовать не пришлось. В самом начале она у немцев захлебнулась, натолкнувшись на сильный и хорошо организованный артиллерийский огонь. Видя, что развить успех не удастся и больших потерь не миновать, гитлеровцы откатились и решили сменить направление контратаки.

Наше командование разгадало этот ход, и вновь нам пришлось менять позиции — уже несколько левее от того места, где мы обосновались. Нам надо было откатиться в тыл и снова выдвигаться к переднему краю. Пока совершали этот маневр в два десятка километров, время ушло за поддень. Выскочили на опушку небольшого леска за фольварком, состоящим из нескольких строений. Пока рассредоточились, замаскировались, ушло еще минут тридцать. Впереди виднелась дорога, которая вела к городу Хойнице.

Именно здесь, предположительно, немцы должны были ударить в направлении города. Оглядевшись на местности, я заметил, что мы здесь не одни. Немножко раньше нас расположились на позициях артиллеристы, а в лесочке я заметил минометчиков. Пехоты я не встретил. Пока возились с маскировкой и намечали ориентиры на местности, появился командир дивизиона майор Тибуев. Собрал офицеров батареи и уточнил обстановку и задачи. Потом обошел все экипажи, поздравил с праздником — Днем Красной армии — и пожелал успеха в предстоящем бою.

Мы тогда не знали, что в эти дни вся наша дивизия вела оборонительные бои. Чувствовалось, что наше наступление наткнулось на что-то твердое и продвижение вперед давалось нелегко, ценой трудных усилий и потерь наших ребят. В это время весь фронт готовил новый удар по гитлеровским войскам. Группа армий «Висла», которой командовал Гиммлер, имела четкую задачу — всеми силами и средствами не допустить нас к морю, удержать на померанской земле, тем самым оттянув часть наших войск от главной цели — Берлина. Немцы постоянно получали подкрепления из самой Германии, а также и из войск, находившихся в составе курляндской группировки.

Даже на нашем участке разведчики привели языка, который был из части, прибывшей на пополнение несколько дней назад из Латвии. В ходе боев его часть была сильно разбита, и ее остатки сведены в группу с такими же малочисленными группами из состава других частей. Это понятно, что немцам ничего не оставалось, как сводить осколки в единое целое. Не зря Семен Поздняков как-то за очередным общим обедом сказал: «Бьем, бьем их, гадов, а их все больше и больше. Откуда-то берутся, как вши плодятся». Тогда ему Серафим Яковлевич ответил, что и как. Но от этого на душе легче не становилось. Мы знали, что снижать активность боевых действий нельзя. Мы наступали постоянно, и хоть продвижения порой и не имели, а в душе все равно жил наступательный дух. Это нас, естественно, бодрило, и носа мы не вешали, даже когда были неудачи.

Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно, это чувствовалось по постоянным и ежедневным контратакам, которые отражать приходилось почти каждый раз на новом направлении. Как потом выразился наш командир — это у нас была активная оборона. Пусть так, но мы все равно считали себя в наступлении, и поэтому, когда с нашей стороны началась сильная огневая подготовка по позициям немцев, мы это восприняли как продолжение нашей наступательной работы, усиление натиска. И все же наступать нам было тяжело, чувствовались наши потери, которые мы понесли в ходе наступления от Нарева до Вислы и от Вислы до Хойнице. Такое положение было во всех подразделениях, а в пехоте это было очень заметно. Во взводах было по восемь — десять человек, а пополнения поступали очень скупо. Правда, госпитали наши, и армейские, и фронтовые, возвращали немало ребят, но этого было явно мало.

Техники также не поступало. Не знаю, как в других частях, но у нас это было заметно. Только половина самоходок были боеспособны, а остальные либо требовали ремонта, либо остались на дорогах войны, как памятники героических боев наших ребят.

И все же мы наступали.

Местность была неудобная для ведения наступательных операций — много лесных массивов, заболоченных участков, реки и речушки и ни одного исправного моста. Как тут наступать? Только выберемся из низины на более ровное место и повыше, так нас сразу же накрывает сильный артиллерийский огонь. Потому что такие места немцами заранее пристреливались, и при появлении наших войск открывался огонь на поражение. Выскочить из такого ада всегда нелегко. К нашему счастью, начала улучшаться погода, и наша авиация стала помогать нам, как только могла.

С появлением наших Илов немецкие батареи умолкали, и начиналось прочесывание немецких позиций. Душа радовалась, когда мы наблюдали работу этих замечательных «утюгов». У нас была хорошая связь с самолетами. Командование отлично наводило их на цели, и после их обработки нам становилось значительно легче. Даже наши экипажи иногда пытались вступать в переговоры с летчиками и давали им целеуказания. Я не раз слышал такие переговоры по радио, они шли открытым текстом.

В этот день мы почувствовали, что немцы не выдерживают нашего натиска и начали в разных местах откатываться. А мы не оставляли их без внимания, продолжали вплотную преследовать, чтобы не дать закрепиться, иначе опять придется самим же ломать очаг сопротивления. Впереди был небольшой городок Бюттов, который нам предстояло отбить.

Многое из памяти выпало, ведь прошло столько лет. Восстановить события тех лет сейчас трудно без записок, которые я делал в те дни в своем блокноте. Особенно меня интересовали встречи с людьми, с которыми меня сводила военная судьба. Но так уж получилось, что этому блокноту не суждено было сохраниться, он сгорел в машине вместе с другими бумагами, и мне не удалось воспользоваться теми записями. Но некоторые записи мне запомнились, и теперь они стали основой для настоящих воспоминаний.

Был у нас замечательный офицер, я уже о нем говорил, на все руки мастер, и, как в таких случаях говорят, у него были золотые руки. Да, многие экипажи были благодарны старшему технику-лейтенанту Маргулису за то, что он быстро восстанавливал самоходки после того, как пушки выходили из строя.

На нашей машине большим осколком сделало вмятину на накатнике, и стрелять из орудия было невозможно. Надо было менять противооткатные устройства, но запасных как раз не было. И тут один из ребят в бригаде ремонтников вспомнил, что на дороге ближе к Хойнице стояла подбитая самоходка, еще не оттянутая на ремонтный пункт. Маргулис немедленно принял решение и через два часа был возле нашей машины со снятым накатником. Остальное было делом ловкости ремонтных рук, и мы снова могли вернуться на огневые позиции.

Таких примеров можно приводить много. Слаженная и умелая работа вспомогательных служб нашего дивизиона была нашим отличным помощником в решении боевых задач. Эти незаметные труженики нашего самого «ближнего тыла» были всегда рядом с нами, делили с нами радость наших успехов в бою и горечь утрат. Они также лежали порой во время артобстрелов под самоходками и рядом с нами, с ключами в руках, торопились побыстрее восстановить искалеченную боевую машину. Низкий поклон им за их героический труд.

Немного глубже в тыл, где располагался штаб дивизии, у политического отдела была большая землянка-клуб. Там демонстрировались кинофильмы, выступали с концертами артисты, которые приезжали к нам на плацдарм, выступала наша фронтовая самодеятельность, проводились другие мероприятия. Но бывать нам в ней приходилось редко. Во-первых, не хотелось поздно через лес возвращаться к своему расположению. Во-вторых, у нас не выкраивалось время, потому что стояли мы на танкоопасном направлении и ослаблять внимание просто не имели права. Так за все время только и видели два кинофильма.

Напряженная учеба продолжалась, шла подготовка войск к новым наступательным боям. Но оборонительные бои не умолкали. Каждодневно гитлеровцы вели методический обстрел нашего переднего края, авиация противника совершала налеты на наши огневые позиции. При появлении наших самолетов немецкие летчики поворачивали и улетали восвояси. Запомнился мне один бой в начале декабря 1944 года. Два мессера кружили над нашими позициями, а немного дальше кружила «рама». Этот самолет всегда появлялся для того, чтобы что-то высмотреть. А потом следует артналет. Эти истребители, видимо, охраняли «раму», давая ей сделать свое дело. Все знали, что от «рамы» ждать ничего хорошего нельзя.

День был не очень ясный, но видимость позволяла летать самолетам. Но так получилось, что в это время наших самолетов в небе не было. Мы смотрели на немецкие самолеты и сожалели, что они безнаказанно летают над нашими позициями, и ждали, что вот-вот полетят в нашу сторону фашистские снаряды. «Рама» зря летать не будет.

И в это мгновение из-за леса, почти на бреющем полете, едва не задевая макушки деревьев, наш ястребок, взлетая свечой вверх, бросается на «раму». Несколькими очередями сбивает ее и, не дав опомниться «Мессершмиттам», атакует их так неожиданно, что они, наверное, не успели ничего понять и разобраться, что же в конечном счете произошло, потому что один сразу же задымил и дал деру в свою сторону, а второй не решился вступить в бой с нашим соколом, дал побольше газу — и только его видели. Это произошло так молниеносно и тактически грамотно. Мы были поражены мастерством и отвагой нашего летчика. Догонять немца он не стал, а повернул на восток и полетел в сторону Нарева.

За последнее время фашистские самолеты стали появляться реже и стало намного легче. Однако однажды им удалось испортить нам баню. Недалеко от наших позиций, немного в тылу, было озеро. Вот на берегу этого озерка нам организовали помывку. Лед был метров десять, местами пятнадцать от берега, а кое-где примыкал прямо к берегу.

Известно, что во фронтовых условиях баня простая. Нагрели в бочках воды, установили три палатки, приспособили бочку для дезинфекции штанов и гимнастерок — вот и вся премудрость. Остальное — дело сноровки. В самый разгар мытья вдруг в небе появились два мессера и, сделав разворот, зашли вдоль строя палаток, поливая из пулеметов. Никто, конечно, этого не ожидал. Бросились врассыпную, кто в чем был, а многие — ни в чем. Первое, что мне пришло в голову, – прыгнуть в воду прямо с берега. Я оказался не одинок в своем решении. Когда немцы делали второй заход, то я увидел возле себя еще нескольких человек. Со вторым заходом пришлось вновь опуститься под воду.

К счастью, после третьего захода они улетели. Видимо, кончились патроны, и они ничего не могли поделать. Как на грех, ни одного нашего самолета поблизости не оказалось. Нельзя без смеха вспомнить этот эпизод, потому что котлы, бочки с водой прострелены, вода вытекла, палатки изрешечены, и мы тоже накупались в ледяной воде досыта. После таких процедур мыться уже не хотелось. Еле разобрались в одежде. В этой суете все перепуталось.

Ко всеобщему удивлению, не было ни убитых, ни раненых, зато гимнастерки с дырками были. Возвращались в расположение с шутками и в приподнятом настроении. Даже простуженных на другой день не оказалось.

Здесь, пожалуй, самое время сказать доброе слово о нашем старшине дивизиона Смоле. Это был поистине человек великолепных способностей по части что-то раздобыть и вовремя доставить по назначению. После вынужденного купания старшина снабдил нас согревающим по норме, дабы мы не болели. Он всегда старательно и с отцовской заботой относился к нам. Старался вовремя поменять износившуюся обувь, обмундирование, экипировку, своевременно накормить и напоить горячим чайком. Помню, как-то макароны с тушенкой так нам надоели, что даже смотреть на них не хотелось. Это лишний раз говорит о том, что кормили нас хорошо. Кто-то из ребят в шутку возьми и скажи: «Вы бы, товарищ старшина, борща организовали, а то макароны уже в душу не идут».

Смола посмотрел на недовольного осуждающим взглядом, но вслух ничего не сказал. Прошло два дня, и вот приехала кухня. Не успел повар открыть крышку котла, как запахло таким вкусным борщом, аж в голове помутилось, до чего же вкусно пахло. Все слюной изошли, пока дождались своей порции. После этого случая старшина в наших глазах вырос на целую голову. Все были довольны и ели с великим удовольствием.

Вперед, на запад! Стрелки часов подходили к «Ч», и вот началось. Залпы «катюш» возвестили начало артиллерийской подготовки. Полетели тысячи снарядов, обрушиваясь на головы гитлеровцев, разрушая долговременную оборону, круша и подавляя огневые точки, артиллерийские батареи, закопанные самоходные орудия, штабные землянки. Все это может помешать продвигаться вперед. И в этой массе огня была и наша частица того гнева, который мы посылали как возмездие за все то, что было причинено нам каждому в отдельности и всем вместе.

Первый этап огня по заданным нам целям на переднем крае мы батареей выполнили успешно и начали готовиться для переноса огня в глубину обороны. Выскочив из машины всем экипажем, начали подтаскивать из укрытия снаряды ближе к машине. Работали, как черти, не чувствуя усталости. И вот снова отметка по точке наводки, и полетели снаряды. Снова перенос огня, и снова серия снарядов.

Наконец поступила команда: «Приготовиться к атаке!»

Еще и еще раз проверили, все ли у нас готово, не оставили ли чего, кроме пустых ящиков из-под снарядов? Оставшиеся снаряды уложили под ноги, в боеукладке везде полно. Это радовало, а то частенько, бывало, в бою испытывали голодовку, благо хорошие друзья попадаются, нет-нет, да и выручат. Но на этот раз и сами можем выручить.

Рация работала только на прием.

Последние минуты. Маршруты движения изучены, и, как только пехота поднимется, мы догоняем ее и сопровождаем своим огнем до выполнения ею задачи дня.

Наконец-то долгожданные три серии красных ракет, и мы двинулись по провешенному маршруту. Проскочили наши позиции, вышли на нейтральную полосу. Впереди маячили фигуры солдат первых цепей, с которыми мы должны наступать. Еще дальше впереди удалялись наши танки. Они прорывали передовые позиции гитлеровцев. Раньше мы их не видели, где и когда они выскочили?

Вероятно, пока мы были заняты артподготовкой, они прошли где-то стороной от наших позиций — и вперед. Это придало нам бодрости. А то ведь как чаще всего получалось? Нас, самоходчиков, всегда за танкистов считали, и мы выполняли задумки командирские, как танкисты. И мы справлялись, потому что надо.

Первая траншея противника молчала. Огонь нашей артиллерии разметал все: и окопы, и блиндажи, и даже ходы сообщений были завалены. Такова сила нашего огня. Я смотрел на развороченные и вывернутые наизнанку фашистские укрепления. Трупы, разбитые орудия, стоявшие на прямую наводку, выкорчеванные бревна из накатов блиндажей — все перемешалось. Бойцы, бежавшие рядом, временами куда-то строчили из автоматов: то ли по фашистским солдатам, то ли для порядка, понять было трудно, потому что вражеских солдат в первой траншее я не увидел, сколько ни вглядывался в прицел. Но вот впереди вторая вражеская траншея, а перед ней минное поле, мы это поняли сразу, потому что несколько бойцов подорвались на минах.

А как же тогда танки прошли? Раз они прошли, значит, есть проходы. Слышу в ушах команду по ТПУ:

«Смотрите, где обозначены проходы!»

Напряжение невероятное. Впереди, за второй траншеей, а мы ее уже видим, сплошная стена взрывов. Наша артиллерия перенесла огонь и делает все возможное, чтобы бойцы могли беспрепятственно через траншею перескочить и как можно глубже вклиниться в оборону противника. За все время движения совместно с пехотой разобраться в том, кто кого поддерживает, было нелегко. Вот еще несколько десятков метров, и мы будем переваливать через бруствер траншеи. Рядом бегут бойцы роты из батальона капитана Немчинова. Через минное поле проскочили благополучно. Попали как раз на проход или на уже взорвавшиеся мины, но радости не было предела, и, когда перескочили траншею, я слышал в наушниках, как командир сказал: «Пронесло, а то бы могло…» А что могло быть, мы это знаем. Значит, повезло. Пока.

Погода была пасмурная, видимость небольшая, какая-то дымка закрывала горизонт. Вести наблюдение за впереди лежащий местностью затрудняли разрывы нашей артиллерии. Поднятые тысячи тонн земли, смешавшиеся со снегом, оседали быстро, но дым стоял по всей полосе наступления. Если до первой траншеи нам и выстрелить-то не пришлось, то теперь то и дело впереди нас летели трассы от пулеметов. Видимо, не все были подавлены нашим артогнем. Солдаты, которые как привязанные шли вблизи наших самоходок, постоянно указывали направление, где оживали огневые точки, и мы с коротких остановок уничтожали их. Скорость большую развить было просто нельзя: кругом перепахано, перерыто, воронки от разрывов. Такое продвижение устраивало пехоту — бойцы бежали почти рядом, а иногда прятались за самоходку. И после того как умолкал вражеский пулемет, вновь бежали впереди или по сторонам. >Нескольких гитлеровцев с фаустпатронами, которые нам попались уже за второй траншеей, солдаты уничтожили довольно успешно. Одному все же удалось стрельнуть в нашу самоходку, но, на наше счастье, он не попал. Эта смерть пролетела в метре от самоходки и разорвалась о накат землянки. И опять я услышал, как командир сказал: «И на этот раз пронесло, живем!»

Из-за плохой видимости наша авиация не могла принять участия в прорыве вражеской обороны. Низкие тучи плыли по небу. Иногда начинался мелкий снегопад, но ненадолго. С одной стороны, это было неплохо тем, что мы могли незамеченными приближаться к вражеским позициям, и второе немаловажное дело — вражеская авиация тоже не могла действовать. Но плохо было то, что при плохой видимости и мы много не могли заметить, и уж тут вся надежда на пехоту, без нее плохо. И все же мы шли вперед. Увлеченные наступательным порывом, мы все больше входили во вкус, и оказалось, что уже ничто не может остановить нашего продвижения.

Там, где хоть чуточку улучшалась видимость, артиллеристы получали возможность вести огонь на более длительные дистанции и наблюдать за результатами своего огня. Использовалась каждая возможность.

На нашем участке солдаты продвигались вперед к небольшой речке, которая была покрыта льдом. Мост, правее нас метров триста, был разрушен, и переправляться предстояло либо вброд, либо надо искать место, где лед можно хоть чем-то усилить. Немцы открыли по нас артиллерийский огонь. Снаряды рвались, не долетая до места, где мы за кустарником остановились и ждали, когда командир даст распоряжения на дальнейшие действия. Несколько фигур маячило впереди, бегая вдоль берега и пренебрегая артиллерийским огнем — видимо, высматривали удобное место для переправы. Слева и справа самоходки тоже остановились и ждали команды. Однако передовые подразделения уже были на том берегу и удалялись на запад.

Неожиданно обстрел прекратился. Это наши артиллеристы, сменив позиции, открыли огонь на подавление гитлеровских батарей. Стало сразу свободнее в передвижениях. И речка-то плевая, метров пятнадцать– двадцать шириной, а вот ведь остановила.

Решение пришло неожиданно. Серафим Яковлевич, видя, как бойцы бегут по льду и проломов нигде не видно, решил осмотреть лед и определить его толщину. К нему присоединился старший лейтенант Тимаков, а немного погодя прибежал и Приходько. Через несколько минут они уже бежали от берега по своим машинам: видимо, нашли подходящее место. Речка там была шире, чем в других местах. Бойцы, видимо саперы, пробили лед в нескольких местах, и оказалось, что и глубина позволяла пройти самоходкам, если уж не по льду, так, сломав его, по дну реки, благо грунт позволял это. Местами было так мелко, что лед лежал прямо на дне.

Батальон, с которым мы взаимодействовали, тоже имел артиллерию, приданную ему из полка, и конечно же, подскочив в плотную к нам, артиллеристы тоже искали место для форсирования. То ли саперы, то ли солдаты из стрелкового батальона тащили срубленные деревья, охапки веток кустарника, какие-то жерди и укладывали на лед, чтобы усилить его и, таким образом, помочь артиллеристам переправиться. Мы тронулись первыми, чтобы догнать пехоту, ушедшую вперед и ведущую бой уже где-то под лесом.

С нашего берега река имела наибольшую глубину, но, как ни странно, этот участок речки мы прошли удачно. Но вот осталось каких-то пять метров до невысокого берега, как лед провалился и самоходка осела задом в воду. Но было не глубоко, около метра, а передом гусеницы уже зацепились за грунт, и Николай Иванович успешно вывел машину на мерзлый берег. За нами, только не по нашей колее, начали переправу и другие самоходки. Мы же, уже набирая скорость, рванулись по пойме догонять пехоту. Командир уже связался по радио с комбатом, и нам уточнилась задача. Выскочили на более высокое место, где заканчивался прибрежный кустарник, чтобы уточнить задачу совместно с пехотой и перевести дух, когда почти вся наша батарея сосредоточилась в этом кустарнике. По всему видно было, что впереди была траншея, вот из нее немцы и вели ожесточенный огонь, который остановил и положил нашу пехоту. По этой траншее надо бы дать сейчас хорошего огонька, но мы еще не все переправились. Артиллеристы тоже — кто на марше, а кто уже изготавливался к ведению огня.

Уточнив задачу прямо на местности и связавшись с командиром дивизиона, который был несколько правее нас, с другой батареей, приступили к выполнению. К этому времени и стрелковые подразделения подтянулись. Короче говоря, сделали маленькую передышку и собрались с мыслями, а теперь были готовы продолжить выполнять задачу дня.

Уточнили систему огня немцев, в которой были и дзоты. Огонь этих дзотов положил пехоту. Передние отделения лежали на поле, метрах в двухстах от немцев, и нужен был еще один рывок, но пока именно этот рывок и не получался. Слишком плотен был огонь. Командир стрелкового взвода пришел к нам и начал показывать прямо на местности, где были замечены пулеметные гнезда, которые нам предлагалось подавить. Я позвал его в самоходку и предложил самому посмотреть в прицел и вместе со мной уточнить их местонахождение. На других машинах происходило примерно то же самое.

С момента начала нашего наступления прошло более пяти часов, а мы еще не прорвали до конца всей обороны немцев, хотя нам казалось, что все идет как надо. Однако командир, придя с рекогносцировки, сказал, что командование торопит нас, потому что у соседей дела идут лучше, а мы отстаем.

Наконец, все уточнено и заговорили батареи. Теперь мы уже вроде танков. Вперед и только вперед! Огонь наших батарей пришелся как раз по траншее.

Немцы, видимо, не ожидали такого решения, потому что, пока снаряды придавливали их к земле, мы успели приблизиться к их позициям и вместе с бойцами, которые были ближе к вражеским позициям, просто задавили немцев. >В это же время огонь наших батарей был перенесен вглубь. Немцы не выдержали и побежали. Им вдогонку летели трассы ручных пулеметов и огонь наших самоходок. Перед самой траншеей снова минное поле и проволока, которую мы сразу не заметили. Она была так низко посажена, видимо, рассчитана на то, что, если наши солдаты побегут, не заметят ее и непременно будут падать. Бойцы роты, с которой мы взаимодействовали, шли впереди и просматривали и прощупывали землю — нет ли мин на пути самоходки? У некоторых я увидел штыри на палках. Думали, что это саперы, а оказалось — просто бойцы, которые лежали ближе всех к немецким позициям и волею судьбы оказались на минном поле. Время даром не тратя, они под огнем гитлеровцев разминировали проходы для нас. И даже установили вехи, чтобы было видно, где проход. Выскочили под самым немецким блиндажом. Командир через верх бросил в дверь гранату. «Наверное, для подстраховки», – подумал я. Но вдруг я увидел, как из блиндажа в открытую дверь вывалился немец и плюхнулся лицом в землю.

В это же время сзади раздался сильный взрыв. Обернувшись, я увидел вспыхнувшую самоходку, на которой механиком-водителем был Николай Иванов. Как это произошло, трудно представить, но, вероятнее всего, он сбился с прохода и наскочил на мину. Грустно было смотреть на горевшую самоходку, камень к горлу подкатился, сдавило грудь так, что дышать больно. Да, война это жестокое занятие, она уносит человеческие жизни, друзей, близких и дорогих твоему сердцу людей. >Мы продолжали выполнять задачу. Вижу, как впереди удирают фашистские солдаты, и посылаю вслед один снаряд за другим, как частицу мщения за только что погибших товарищей. В преследовании прошли километров пять.

Проезжая по мосту, я увидел, что ниже по течению этой небольшой речушки саперы собирали другой мост на сваях, для того чтобы разгрузить дорогу и улучшить движение войск. Сразу же за населенным пунктом мы втянулись в лес, и теперь немецким летчикам не так-то легко было нас обнаружить. Лесная дорога вскоре кончилась, и перед нами открылась панорама какой-то железнодорожной станции.

На полотне железной дороги стояло несколько вагонов. Некоторые вагоны горели. Ближе к небольшой станции еще стоял короткий состав. Остовы обгоревших вагонов и совсем сгоревших говорили о том, что пожар был сильный. Станционные строения сильно разрушены, людей не было видно. Уже отчетливо были слышны артиллерийские залпы — тот самый обычный звуковой фон фронта. По карте до места, куда нам было указано прибыть для совместных действий с пехотным полком, было еще несколько километров, но уже и здесь чувствовалась близость фронта.

Всего одну ночь переспали, а уже приходится догонять передовые части. Немцы бежали довольно быстро, старались оторваться от наседавших наших подразделений, чтобы изловчиться и выбрать момент для нанесения контратакующих ударов. Пока этого им не удавалось. Сосредоточились в небольшом лесочке. Редкие деревья не могли служить укрытием, но зато роща была поудобней в смысле маскировки. Здесь предстояло уточнить нашу задачу, хоть чуточку передохнуть после марша и, конечно, накормить людей. Пока дело питания экипажей у старшины получалось хорошо, и мы не могли на него сетовать. Несмотря на то что мы все это утро были на марше, а обед был в установленное время. Наши повара наварили его во время движения, продукты засыпали в котлы на коротких остановках. Ну как не вспомнить наших хозяйственников и не сказать в их адрес добрые слова благодарности за их самоотверженный труд. Ведь это важный фактор в достижении победы. Что такое голодный солдат? Он не способен в полную силу решать те задачи, которые стоят перед ним. Так что те боевые успехи, которых нам удалось добиться в бою, – это и успехи наших хозяйственников.

Вскоре нам была поставлена задача, к выполнению которой мы должны приступить с наступлением темноты. День заканчивался. Мы готовились к ночному бою. Нам предстояло с наступлением темноты совместно с пехотой пройти через позиции, занимаемые немцами, вклиниться в их оборону и дальше развивать успех в направлении города Торунь.

В это время наше внимание привлек один случай. По полю влево от того места, где мы сосредоточились, шел в сторону фронта одинокий фашистский солдат. Он не прятался и не крался. Он просто шел на запад, к своим. Но как шел? Он еле-еле передвигал ноги и одной здоровой левой рукой за ремень тянул по земле свой автомат. Правая рука висела вдоль тела. Нам он был хорошо виден, и мы сразу обратили на него внимание. Низко наклонив голову, не обращая внимания на происходящее вокруг него, он волочил свое бренное, измученное войной тело и, отключившись от всего, был занят только одной мыслью — идти. Ребята, ближе всего находившиеся к опушке, закричали ему, чтобы он обратил внимание, но это не привлекло его внимание. >Тогда Семен Поздняков, взявши автомат, вышел на опушку рощи и окликнул его по-немецки: «Фриц, хальт!» Немец остановился и повернул голову в нашу сторону. Позняков продолжил: «Фриц, комен зи хер!»

Солдат, видимо, не расслышал, махнул здоровой рукой и продолжил движение. А может, он не разглядел, что его останавливал советский боец? Это было всего вероятнее, потому что к нему обратились на его языке. Видимо, он решил, что его зовут вернуться воевать, а он считал себя отвоевавшимся и ему нет никакого дела до того, куда его зовут. Тогда Поздняков побежал в его сторону и махнул рукой, показал, чтобы он остановился. Видя настойчивое требование, немец остановился, но никакой оборонительной позы не занял. Теперь немец понял, кто его останавливает. Он бросил свой автомат и поднял левую руку для сдачи в плен.

Подбежавший Семен нагнулся, взял автомат и, махнув рукой в нашу сторону, пошел первым. Немец, не меняя темпа движения, пошел за Семеном. Когда он приблизился, мы увидели изможденное, испачканное кровью лицо. Глаза его безразлично смотрели на все происходящее с ним. Ему было все равно — плен или еще что-либо, пусть даже смерть. Правая рука безжизненно висела. Рукав в шинели был прострелен, и из него кровоточило. Видимо, он не мог даже себя перевязать, а товарища поблизости тоже не было. Вид его был жалок.

Подошедший капитан Искричев что-то спросил его по-немецки. Он ответил и громко, чтобы все услышали, сказал: «Гитлер капут!»

Ребята дружно засмеялись, потому что такое мы слышали не раз. Как только возьмешь пленного, так он первое, что говорил, так эту фразу.

Капитан Искричев приказал отвести его в штаб. Немец не понял, что сказал Искричев, и закричал диким голосом: «Найн! Найн!» — «Чего ты орешь, фашист недобитый? – в сердцах рыкнул на него Поздняков. – Смерти боишься? А ведь не так обращался с нашим братом? Стукнуть бы тебя, и дело с концом, ублюдок фашистский!» — «Ну, хватит выступать! – оборвал его капитан Приходько. – Отведи его к штабной машине, там его отправят на медпункт, окажут помощь и дальше знают, куда определить».

Поздняков подтолкнул немца и пошел в глубь рощи в направлении штабной машины.

Сумерки быстро сгущались. Мы приготовились к совершению марша. А у меня в глазах еще стояла фигура этого немца. Мне припомнился фильм, который мы смотрели еще осенью в дивизионном клубе-землянке. В нем были другие немцы: шагавшие победным маршем по Парижу, победно шествовавшие по захваченной Голландии. Расплата за содеянное злодеяние на земле неминуемо наступает. В этом карающем потоке наших советских воинов шли мы, простые советские парни, еще вчерашние школьники. Мы, восемнадцатилетние солдаты. Нас встретил батальон пехоты, который мы приняли на броню и, сопровождаемые разведчиками, медленно продвигались через поселок, в котором не было ни одного уцелевшего дома.

Слева и справа взлетали в небо осветительные ракеты. По ним можно было определить, где немцы. Передовые подразделения почти впритык примыкали к немецким позициям. Обосновались для того, чтобы уточнить обстановку. Моторы работали на малых оборотах. При таком режиме работы можно подойти к немцам очень близко и обрушить внезапность на их головы. Рассредоточились по фронту при интервалах метров двадцать пять — тридцать. Командиры машин вызваны на рекогносцировку. Как мучительны минуты ожидания, тем более ночью.

Через четверть часа пришел командир машины и объяснил, что требуется от нас в данной обстановке. Оказывается, прикрываясь темнотой ночи, мы должны просочиться через позиции немцев в глубь их обороны и дальше развивать наступление в направлении на Торунь. Сигнала подаваться не будет. Время начала движения — по сверенным командирским часам. До начала движения осталось четверть часа. Впереди нас пойдут несколько бойцов из стрелкового взвода, с которым мы взаимодействуем, и так — с каждой самоходкой. Они будут идти впереди в полсотне метрах, и если вдруг появится противник, то должны предупредить открытием огня и залечь, а уж остальное должны доделать мы — самоходчики. Поначалу все шло хорошо. Продвигались медленно, на малых оборотах. Разведчики еще засветло разведали это место и пролезли довольно глубоко, и все же мы шли осторожно. Получалось, что сплошной линии обороны у немцев здесь нет, а может быть, это был стык двух частей.

Пытались взять языка, но не получилось. Однако время не ждало, а продвигаться вперед надо во что бы то ни стало. Правый сосед уже прошел вперед, а мы отстали. Командование поторапливало, и решено было именно таким способом ночью атаковать и прорвать вражескую оборону. Уже продвинулись метров на шестьсот. Пока все тихо, как будто и нет немцев. За нами шла вторая батарея, и тоже с десантом. У нас на броне сидели шестеро бойцов. Сидели молча. Впереди шли трое разведчиков, а следом за ними — еще двое бойцов из стрелкового взвода. Вдруг ребята остановились. Прямо перед нами в темноте ночи возникла какая-то стена. Командир вылез из машины и пошел к бойцам. Остановились. Сидоренко о чем-то переговорил с бойцами и вернулся. Залезая в машину, тихо сказал: «Приготовиться, может, сейчас рядом немцы».

Снова тронулись вперед. Вглядывались в темноту с таким напряжением, что мне даже показалось, будто шея вытягивается. Через сотню метров снова остановились. На этот раз я увидел, что перед нами действительно стена большого длинного строения. Командир сказал, что это коровник. Но животных в нем не было. Немцы весь скот угоняли. За редким случаем им это не удавалось, и только тогда, когда их окружают или разобьют настолько, что уже не до скота, тогда спасают свою шкуру. Миновали скотный двор и тут нос к носу столкнулись с немцами, которые находились в окопе. Выехали мы как раз им во фланг.

Немцы не ожидали такого маневра, их было до взвода. Темнота не позволила им разобраться толком, и один немец во все горло заорал: «Панцер!» Это они нас за танки приняли. Несколько солдат сразу же подняли руки вверх, не вылезая из окопа, а некоторые пытались спастись бегством, но наши разведчики, шедшие впереди, огнем из автоматов уложили их на землю. Дальше было бессмысленно уже таиться, и командир батареи принял решение: ускорить темп продвижения, посадив всех бойцов на машины.

Еще через километр выскочили на дорогу, по которой двигались отступавшие немецкие части. Завязался бой. Но немцы не стали ввязываться в драку. Те, которые поумнее, сразу же прекратили сопротивление и сдались. Они были ближе к нам и поняли обстановку и исход боя. А те, что оказались волею судьбы дальше, прикрываясь темнотой, уходили. Мы сделали несколько орудийных выстрелов вслед и остановились, чтобы уточнить обстановку. На это ушло несколько минут. Началось преследование уходящих немцев по этому шоссе, хотя это было для нас рискованное решение.

Численность отходящего противника нам не была известна, но наскоро опрошенные пленные немцы, видимо, дали такие сведения, что позволило командиру принять такое решение. Задача ясна: мы не должны дать возможности гитлеровцам закрепиться ни на каком рубеже и постоянно сидеть у них на хвосте. Однако сломя голову тоже за ними нельзя было гнаться. Впереди у нас постоянно двигались разведчики на бронетранспортере, у них были и саперы. Такое решение было правильным, потому что впереди было два моста, которые немцы, конечно, постараются либо заминировать, либо взорвать. Однако первый небольшой мостик через речку оказался не только не заминирован, но и не разрушен.

Довольно осторожно разведчики перебрались через эту речушку, ожидая засады из придорожных кустарников, но, сколько ни продвигались, огня не последовало, и тогда уже окончательно стало ясно, что немцы впопыхах не успели ничего сделать. Командир даже высказал недоумение: «Удивительно, как это вдруг они не взорвали или не заминировали? Что-то помешало, а что? Нет, здесь что-то не так. Надо держать уши востро».

Предположение командира подтвердилось через несколько сот метров. Впереди оказалась местность, удобная для организации опорного пункта. Дорога шла в гору, а по ее сторонам рос довольно редкий кустарник, который в дневное время, вероятно, хорошо просматривается. Высотка же как раз приходилась на то место, где дорога взбиралась на самую верхнюю ее точку. Конечно, это место было избрано немцами заблаговременно и ими была хорошо организована система огня.

Немцы встретили нас огнем. Трассы от пуль летели в нашу сторону довольно плотной стеной. Пехота, что шла впереди самоходок, залегла, а те, кто еще были на броне, тоже попрыгали на землю и старались держаться за машиной. Поступило распоряжение — вперед пока не лезть, а огнем орудий подавлять огневые точки. Но на этот счет нас и учить не надо — почти все машины, успевшие развернуться по фронту чуть ли не на километр, уже вели огонь, и не безуспешно.

Но и немцы подключили свою артиллерию. Как только самоходки начали вести огонь, гитлеровцы засекали место, и тут же следовал ответный залп не одного орудия. Тогда нам пришлось после каждого выстрела менять позицию, чтобы избежать ответного удара. Пока шла эта перепалка, подоспела наша артиллерия, которая развернулась за мостиком, и ее огонь здорово нам помог. Перестрелка стала утихать, тем более что нам многое было не ясно. Какие силы нас остановили и где огневые точки? Это нам предстояло уточнить.

Но к утру все прояснилось. Поскольку правый сосед имел успех и продвинулся довольно успешно вперед, немцы, боясь того, что их отрежут, используя темноту, отошли в сторону города Торунь. Настроение наше было наступательное, и после того, как командир пришел к машине с рекогносцировки, мы поняли, что предстоит марш. Все эти дни гитлеровцы отходили, время от времени нанося контратаки, удерживали каждый рубеж до последней возможности, в плен сдавались только в том случае, когда уже не было никакого шанса оказывать сопротивление, и только те, которые уже окончательно разуверились в Гитлере, искали случая сдаться, но таких было мало.

Готовясь к маршу, мы проверяли ходовую часть, подтянули гусеницы, крепления тросов и другого шанцевого инструмента. Вдруг Лукьянов крикнул: «Немцы!» Я как раз крепил на броне лопату и, бросив взгляд в сторону, куда показал Николай, увидел выходящих из кустарника немцев. Их было трое. Они шли прямо в нашу сторону, и не было никакого сомнения в том, что они нас видят. Оружие у нас было внутри самоходки, а на поясе только револьвер. Я инстинктивно схватился за кобуру, чтобы достать револьвер. Николай так и остался стоять с ключом в руках. Только Иван Староверов, который был в машине, направил автомат в сторону идущих к нам гитлеровцев.

Не дойдя метров тридцать до нас, они подняли руки и пошли чуть медленнее к машине. Я подумал: может, это хитрость, чтобы усыпить нашу бдительность, подойти как можно ближе, а потом — за автоматы, которые у них были на шее. Командир, который тоже был с Иваном в машине, скомандовал им: «Хальт!» Они остановились и, не дожидаясь другой команды, с поднятыми руками повернулись к нам спиной. Стало ясно, что они пришли с намерением сдаться в плен. Иван с командиром выскочили из машины, и мы втроем подошли к ним. Разоружив их, подвели к машине, а Николай по приказанию командира помчался к машине командира батареи.

Вскоре появились два разведчика из взвода разведки, и мы передали пленных с рук на руки. Когда немцев увели, Серафим Яковлевич сказал: «Да, видимо, дела у немцев совсем пошли плохо, если ищут способ сдаться в плен». Уже на марше я, сидя на своем сиденье, припоминал: сколько же было таких случаев, чтобы вот так немцы сдавались? Да, таких случаев было мало, и, видимо, действительно воинский дух в рядах фашистского «воинства» стал падать с каждым днем все сильнее. Впереди у нас была Висла, а за ней прямая дорога в логово фашизма.

Наступая тогда, в январе, мы еще не знали, что нам предстояли бои в другом направлении. Кто мог тогда предположить, что после Хойнице мы повернем направление наших ударов на север, чтобы отрезать Восточную Пруссию и овладеть городом Данциг. Все это нам предстояло впереди, а пока мы были на подступах к городу Торунь. Отходившие немецкие части оставляли сильные заслоны, и нам приходилось тратить немало времени, чтобы их сбить. Вот и этот заслон, который задержал нас почти на всю ночь, принес нам, конечно, огорчения. Правый наш сосед продвинулся вперед, а нам приходится теперь наращивать темп продвижения. А ведь это не просто — впереди нас немцы оставляли заслоны. Конечно, некоторые заслоны мы обходили, оставляли у себя в тылу в надежде на то, что немцы не захотят оставаться, и мы в своих расчетах, как правило, не ошибались. Немцы бросали свои позиции и выходили к своим, но были случаи, когда отдельные группы оставались на наших тыловых дорогах и их уничтожали части второго эшелона. Так оказался в нашем тылу город Торунь. Окруженные гитлеровские войска доставили немало хлопот нашей 70-й армии.

Чувствовалось дыхание весны. В этих краях она приходит раньше, чем на нашей владимирской земле. Сплошного снежного покрова уже не было, но кое-где еще были белые пятна, особенно в кустарниках, рощах и в низких местах, укрытых от солнечных лучей. На солнце снег таял, и тонкие ручейки талой воды бежали из-под снега на черную и вязкую землю. Там, где почва была песчаной, это было не так опасно, но где преобладал глинозем, колонные пути становились труднопроходимыми. Проезжая часть дороги была спасением для наступавших войск.

Пехота старалась держаться дорог и поближе к машинам. Нам, как правило, предписывалось проезжую часть не занимать, а двигаться обочинами. Меся весеннюю талую землю, превращая отдельные места в непроходимую кашу, гусеничная техника прокладывала себе путь вперед. Колесные машины держались в основном на твердом полотне дороги. Свернешь в сторону — и толкай сколько духу хватит. Артиллеристам доставалось толкать свои пушки по грязи частенько, ведь они выбирают себе огневые позиции не на полотне дороги, а, как правило, в стороне. Чтобы сменить позиции, приходилось вначале хватить лиха по пахоте или по низине какого-нибудь луга. Частенько приходилось помогать им выбираться на твердую дорогу.

Солнечные лучи пригревали, и солдаты с великой радостью подставляли свои и без того черные лица, чтобы поймать первый весенний загар. Правда, в нашей походной жизни мы привыкли и к солнцу, и к ветру, так что вряд ли можно было отличить следы загара от нашей пыли и грязи, которых приходилось глотать вдосталь. Порой бывало так, что и не выберешь свободного времени, чтобы умыться, и как глянешь на ребят со стороны — только и увидишь блестящие глаза да белые зубы. Но когда отмывалась пороховая гарь, то на лицах моих друзей все равно заметен был цвет обветренного лица, не знавшего той домашней ухоженности и постоянного туалета, которая присуща теперь современной молодежи.

И все же весна нас радовала. И в промежутках между боями можно было увидеть мирно копошившихся в соломе воробьев. Уже появились скворцы, которые прилетели, не обращая внимания ни на что. Что им наша война, у них своя жизнь, и ничто не может помешать им устраивать свои дела. Мартовские дни стали длиннее, и светлого времени у нас стало больше, а значит, мы могли больше успеть сделать за день.

Вместо утренних заморозков погода преподносила свои сюрпризы в виде моросящего дождя, а то и тумана. Бои велись вдоль дорог, а дороги гитлеровцами прикрывались всеми видами огня, минировались, устраивались завалы. Чтобы продвинуться вперед, требовались немалые усилия. Каждый фольварк, каждый перекресток дорог приходилось брать с боем, а уж небольшие городки тем паче укреплялись и превращались в опорные пункты.

Ничто просто так не отдавалось, за все надо было платить кровью. Не стало Коли Иванова, Ильи Дорофеева — веселого и жизнерадостного паренька, моего земляка. Сгорел в бою в самоходке Иван Назаров, погиб Сергей Федосеев, остались на дорогах войны и другие мои боевые товарищи. Их не вернешь, но они навсегда остались в наших сердцах такими же, какими они были при жизни, – простыми парнями, горячо любящими жизнь и свою землю. Они рано ушли из жизни, но она отдана за великое дело, ради счастья будущих поколений. Они не имели жен и детей, они, может быть, не успели еще и полюбить, им было по 17–18 лет, но одно я знаю точно: они были настоящими сынами своей Родины — великой русской земли. Такими они и теперь стоят перед моими глазами.

Смола появился ночью. Он долго нас искал, пока не натолкнулся на минометчиков, которые были в полукилометре от нас. Они и дали ему сопровождающего, чтобы тот указал наше расположение.

Пришлось ужин перенести на утро, потому что ранее добрые соседи — пехота — оказались сердобольными и накормили наших ребят макаронами со свиной тушенкой. Большинство членов экипажей отдыхали, и вставать на второй ужин не хотелось. Смола разобиделся: чего, мол, я так старался, но потом его убедили в бессмысленности поднимать ребят на ужин. Он согласился и тоже пристроился возле нашей самоходки до утра. Поскольку наша машина была выдвинута вперед, то нашему экипажу пришлось быть дежурным, лишь Николай Лукьянов отдыхал. Мы всегда ему давали поспать побольше, чтобы на марше он не так уставал.

Ночь прошла довольно спокойно. Немцы, как всегда, постреливали и пускали ракеты, освещая подходы к своим позициям. С одной стороны, это было удобно для нас, мы знали, что немцы еще тут, а с другой стороны, они могли вводить нас в заблуждение. Оставив только ракетчиков, они могли спокойно отойти на удобные для них позиции в глубине своей обороны, а потом попробуй прошибить. Опять нужны дополнительные усилия, а где их нам брать? Мы сами чувствовали, как нам порой не хватает силенок. Вот почему мы постоянно держались ближе к немцам и разведчиков наших подгоняли. Нельзя выпускать фрицев из виду.

А на флангах тоже шло наступление. У одного соседа успешнее, у другого — чуточку хуже. Левый сосед начал преуспевать, а правому приходилось, видимо, туже, потому что мы слышали, какой артиллерийский гул доносился с правого фланга.

Чуть забрезжил рассвет, пришел к командиру батареи связной от командира стрелкового батальона, который мы поддерживали. Он передал распоряжение нашему командиру батареи прибыть на КП батальона, где, видимо, будет поставлена задача.

Пехотным командиром оказался майор Немчинов. С его батальоном приходилось взаимодействовать часто.

Вдруг кто-то крикнул: «Немцы!» И действительно, на дороге, по которой мы еще вечером своим огнем сопровождали удиравших фашистов, прямо на нас двигалась большая колонна. В утреннюю пору еще не очень хорошо было видно, и разобраться, что конкретно движется, было сложно. Приготовились для стрельбы. Командир внимательно рассматривал в бинокль голову приближающейся колонны. Потом спокойно произнес: «Это беженцы!»

Я тоже всматривался в панораму, ведя перекрестье от головы до хвоста, насколько это позволяла видимость, и не заметил ничего подозрительного. Уже отчетливо стали видны коляски, велосипеды, тачки разных конструкций и размеров. Среди исковерканной и брошенной немцами по обочинам дороги военной техники можно было спутать беженцев с воинским подразделением. Ничего удивительного в том быть не могло, ведь бывали случаи, когда гитлеровцы прятались за спинами мирных жителей и врывались на позиции советских воинов по трупам невинных людей.

Но постепенно все уладилось. Мы поняли, с кем имеем дело. Колонна приближалась. Шли молча, только слышался скрип колес несмазанных тележек. Боевое охранение внимательно просматривало каждого человека, боясь пропустить среди этой разномастной и пестро одетой массы тех, кто, используя людское горе, хотел бы его еще и удесятерить. Ведь окажись среди них вооруженные фашисты, могла случиться беда. Будут жертвы ни в чем не повинных женщин, стариков и детей.

Кто-то высказался вслух: «Как только немцы выпустили?» Второй голос ответил: «Наверное, все дороги им позабили и драпать мешают. Теперь, мол, пусть русским попутаются под ногами». От этих слов как-то стало неприятно на душе.

Я подумал тогда, что, в сущности, эти люди ни в чем не виноваты и за какие грехи они должны страдать? Больше всего меня поразили дети, которых в колонне было немало. Они также, наравне с взрослыми шли и несли свои нехитрые пожитки. Знакомая нам картина, виденная не раз. Такое запомнилось еще с нашей земли.

Измученные, голодные, не спавшие по нескольку суток, они шли в самую пасть «гиены», ведь, согласно гитлеровской пропаганде, им предстояло вынести страшные муки, потому что русские будут мстить. Нет, видимо, правду в мешке не утаишь, народ умеет разобраться, где правда, а где ложь. И такая колонна — прямое тому доказательство. Наконец, голова колонны достигла крайних домов поселка. Увидав наших бойцов, стоявших с автоматами в руках, передние ряды остановились в нерешительности, не зная, идти ли дальше. А задние ряды все подходили и подходили. В колонне началось роптание. Переговаривались между собой, видимо ища общее решение.

Вышел молодой лейтенант из батальона Немчинова и на довольно хорошем польском языке стал объяснять, что можно следовать дальше, но его объяснения ничего не дали. Тогда к лейтенанту присоединился солдат, и вдвоем им удалось растолковать, что требуется от беженцев. Заскрипели коляски, и колонна продолжила движение. Я стоял на боеукладке в боевом отделении, высунувшись по пояс из машины, и с интересом наблюдал за происходившим на дороге. Среди этих людей были старики, женщины, дети, но были и мужчины. Неизвестно, каким образом им удалось втесаться в эту колонну. Немцы обычно таких не выпускали, а заставляли работать на строительстве оборонительных сооружений. Но при всей невероятности они были. Среди такой пестрой массы измученных людей, как правило, всегда было много больных людей. Но кому они нужны — эти люди? Властям? А где она — их власть? И нередко бывало так, что медицинскую помощь они получали от наших медицинских работников.

И в этот раз я увидел, как одна женщина подошла к лейтенанту и о чем-то его попросила, а тот, в свою очередь, позвал санинструктора и приказал прибежавшей девушке с санитарной сумкой следовать за этой женщиной. Позже я узнал, что она произвела перевязку раненой женщине и девочке. Обе они были ранены в одном из артиллерийских обстрелов дороги.

Да, мы видели, как под пулеметным огнем «Мессершмиттов», которые частенько делали налеты на наши войска, движущиеся по дорогам, рядом оказывались вот такие колонны беженцев, и в этом случае больше доставалось им, чем нам, защищенным броней самоходок. Сколько лишений и страданий переносили эти люди. За что? За чьи грехи они несли эту кару?

Через полчаса, пропустив через поселок колонну беженцев, мы двинулись вперед. По докладам разведки стало известно, что немцы без боя отошли на новый рубеж. Так вот почему так свободно отошли беженцы. Разведчики наступали немцам на пятки. Главное, не дать им оторваться от наших передовых подразделений, которые были недоукомплектованы.

Командирам приходилось идти на разные хитрости. В некоторых экипажах заряжающими были ребята из взводов связи, хозяйственных и других подразделений, где потери были значительно меньше. Нам, более опытным, приходилось их учить в ходе боев нехитрому делу заряжания орудия.

Мы стали чаще использовать ночное время, старались ближе подходить к вражеским позициям. СУ-76 могут работать на малых оборотах почти бесшумно, это и давало нам возможность вплотную подкатываться к немцам и совместно с пехотой сваливаться им как снег на голову.

Постоянно на самоходках было по 5–6 бойцов. Такие совместные действия давали хорошие результаты. Они шли впереди, обследуя маршрут, и в случае обнаружения противника своевременно предупреждали нас. Конечно, это небезопасно, но другого выхода не было, и мы шли на это ради спасения боевых машин, которых у нас становилось все меньше.

В дневное время тоже искали пути к вражеским позициям. К решению боевой задачи подходили творчески. Наезженные дороги использовали меньше. Хоть и трудно было преодолевать весеннюю почву, но зато это было безопаснее. Немцы не рассчитывали, что мы будем месить грязь, и минировали большей частью дороги с хорошим покрытием, мосты, перекрестки, подступы к населенным пунктам, там, где, вероятнее всего, по их предположению, можно наступать технике.

То, что мы шли по такому пути, вполне оправдывало себя. Во-первых, наши маршруты оказывались вне поля зрения гитлеровцев, и мы меньше стали подвергаться артналетам и подготовленным заранее другим видам огневого воздействия. Во-вторых, нам удавалось скрытно и неожиданно наваливаться на врага. И наконец, мы к намеченной цели шли по малопригодным дорогам и тропам, и меньше тратилось времени на проверку маршрутов. Мы почти не задействовали саперов.

Командир в таких случаях говорил: «Ну как, стрельнем напрямик?» И «стреляли». Часто получалось удачно, но однажды случилось именно то, чего мы больше всего боялись. Надо было пересечь поле, а в самом его начале был ручей. Весенняя вода текла уже довольно бурно, а мостика поблизости не обнаружили, да и искать его уже не было времени. По дороге, правее того места, где мы наметили маршрут, немцы вели довольно интенсивный огонь. Это узкое место было в сложившейся обстановке труднопроходимо. Рисковать бессмысленно, зачем лезть под огонь? Наверняка огонь корректировался, и сунься мы, не миновать беды. Ждать не было времени, а пехота продвинулась вперед и теперь нуждалась в поддержке, а мы не могли ничего поделать.

Мы не видели, куда направить свой огонь, а целеуказаний не было. Впереди пехоты был фольварк, который немцы превратили в опорный пункт. Местность, на которой он был расположен, доминировала над прилегающей поймой и леском. Вот поэтому и решили «стрельнуть напрямую». Место выбрали прикрытое кустарником, который рос на противоположной стороне. Немцы здесь не могли нас обнаружить. Первая же самоходка — наша — не смогла достигнуть середины ручья, провалилась в вязкую разбухшую землю.

Верхние кочки, поросшие прошлогодней осокой, осели, и машина села на брюхо.

Под тяжестью самоходки выступила вода, вращающиеся гусеницы перемесили землю, и получилась черная болотистая жижа, которая начала проникать внутрь машины. Зад самоходки начал оседать, и вскоре до кромки заднего броневого листа, где начиналась задняя дверка броневого отделения, осталось несколько сантиметров. Еще мгновение — и болотистая жижа начнет заливать боевое отделение. Положение становилось затруднительным. «Вот тебе и махнули напрямки», – подумал я. Мотор натужно ревел, но пользы от этого было мало, и командир дал команду заглушить. Люк механика уже был залит грязью, и он ничего не видел. Только верхняя часть корпуса была сухой. Видя такое положение, другие самоходки остановились и начали рассредоточиваться. Начали рваться снаряды, которые немцы посылали по дороге, но они рвались в большом недолете от дороги.

Справа от нашей самоходки почти в таком же положении оказалась машина капитана Приходько, но, видимо увидев наше положение, он дал задний ход и остановился на твердом месте. Мы же засели основательно, и без посторонней помощи нам не выбраться. Командир выскочил из машины на кочки, чтобы осмотреться и потом принять какое-то разумное решение, но провалился по пояс в грязь. Я подал ему руку, и он забрался обратно в боевое отделение, добавив и без того уже натекшей грязи через нижний люк, который почему-то оказался незадраенным.

«Ну и дела!» — сказал в сердцах командир. К нам на помощь уже спешил экипаж старшего лейтенанта Тимакова. Он действовал левее нас. Там ему тоже не удалось перебраться, и он, вернувшись, решил нам помочь. Приблизившись к нам, насколько позволял грунт, остановился. Заряжающий и наводчик Валентин Моисеев тащил два буксирных троса.

Я бросился снимать наши тросы, за мной выскочил Иван Староверов. Все это делалось настолько быстро, что если бы в другой раз пришлось повторить все эти движения, то вряд ли могло получиться так быстро. Вода была холодная, но я этого не замечал. В голове была только одна мысль: быстрее. Потом уже, когда все было позади и мы имели возможность обменяться своими мнениями, я спросил у Ивана: что он в тот момент думал? Что его больше всего беспокоило? Он тоже ответил, что самым сокровенным желанием было сделать все быстрее. Это вполне понятно, ведь немцы активизировали артогонь, и некоторые снаряды падали совсем рядом.

Наконец нам с Валентином Моисеевым удалось с помощью соединительных петель соединить все тросы, подцепить нашу машину, и Семен Поздняков, тихонько сдавая назад свою машину, натянул их. По команде своего командира сделали первую попытку, но из этой затеи ничего не получилось. Моторы обоих самоходок натужно ревели, а толку было мало. Грязь цепко держала нас в своих объятиях. Пришлось искать другой выход.

Поблизости оказалось небольшое строение, которое было разрушено снарядом. Возле рухнувшей стены валялись кирпичи и несколько балок от крыш. Ребята бросились к этому зданию, и вскоре мы уже подсовывали под гусеницы обломки балок. После второй попытки удалось затащить на балки почти половину гусениц, и уже задняя часть машины стояла на твердой опоре. Мотор нашей самоходки неожиданно заглох, и, сколько Лукьянов ни старался завести, это ему не удавалось. Воды набралось в машину много, а время не ждет. Надо тянуть и как можно скорее уходить с этого проклятого места.

Наконец нам удалось добиться того, что буксирующая самоходка встала на более твердую почву и успешно потянула за собой нашу. Жидкое месиво осталось позади, и все облегченно вздохнули. Но оставаться в таком положении нельзя, тащили до ближайших кустов и все время пытались завести с буксира. Вода понемногу стекала в лючки. Только через несколько часов мотор заработал, и это было равносильно победе. Быстро отцепили буксир и рассредоточились, потому что артогонь гитлеровской артиллерии не утихал, а, наоборот, разрывы стали ближе. Это означало, что, видимо, нас засекли, хотя прямой видимости с их стороны не было. Грязи в машине было много, все перемешалось и намокло, сами мы по грудь были мокрые, но холода не чувствовали. Наоборот, в этот момент я чувствовал, что спина у меня была вся в испарине от того напряженного труда, который мы вложили в вытаскивание самоходки из трясины. Такое состояние, я думаю, испытывали все члены нашего экипажа.

Бой еще не утих, и предстояло догонять своих товарищей, которые уже выдвинулись вперед, оставив нас выпутываться. Пехота уже закрепилась и нуждалась в хорошей поддержке артогнем. Потом, много лет спустя, когда я командовал танковым подразделением, я этот фронтовой эпизод рассказывал на учениях и учил своих подчиненных быстрому и умелому самовытаскиванию, не прибегая к помощи другой машины, не отрывая от выполнения боевой задачи, выбираться и включаться в бой в кратчайшие сроки.

«Ну, хватит. Покупались, повозились в грязи, пора и честь знать, – полушутя сказал командир. – Наши уже вон где ухают. Давай, Николай, на мост, может, проскочим!» И проскочили. Действовали настолько быстро, что я не успел как следует рассмотреть, какой мост. Остановились за фольварком, за стеной какого-то скотного двора. Посмотрели друг на друга и не могли удержаться от смеха.

«Ну, Николай, ты и ездишь, как на самолете. Откуда такая прыть в нашей самоходке взялась? Ты летел как по воздуху». – «Конечно по воздуху, – ответил механик, – я же боялся, что мост заминирован, жал, а сам все думал: вот сейчас ухнет, нет, пронесло. Вы посмотрите, на что вы похожи, – с укоризной продолжал Николай, вылезая из своего люка. – Как черти, только рогов не хватает». Я глянул на него и ужаснулся: «Ты на себя посмотри сначала, а потом уж на других кивай!» Его одежда, лицо — все было какого-то сине-коричневого цвета, и только белки глаз выделялись на этом фоне, а весь он казался каким-то волшебным существом, с улыбкой до ушей. «Ты посмотри, – продолжил я, – ты вообще истинный бес!»

Мы хохотали, как могли, как будто и не было всего того, что мы только что пережили.

«Надо хоть чуточку привести себя в порядок, – сказал командир, – а то друг друга перепугаем».

Мы с Иваном начали выбрасывать грязные вещи из боевого отделения, а Сидоренко пошел к дому узнать, есть ли вода. Впереди нас оборудовали позиции ребята из стрелковой роты. Слева и справа стояли наши самоходки, уже замаскировались и вели наблюдение за впереди лежащей местностью.

В последнее время обстановка складывалась так, что трудно было уследить, где немцы, а где наши подразделения. И в этом ничего удивительного не было. Бывало так: отобьем какой-нибудь небольшой фольварк, расположимся и ждем подхода своих, как вдруг оказывается, что сзади опять немцы. Откуда взялись? Снова разворачиваемся назад, и снова бой. Такое бывало не раз.

Наступают части нашей дивизии, в основном идут дорогами, способными пропускать технику без особых задержек. Хорошее покрытие, есть мосты, которые саперам можно восстановить после отступления гитлеровцев, через боевые порядки пропускаем вперед еще танки 3-го танкового корпуса. Казалось бы, что уже столько прошло войск, что ни одному вражескому солдату и укрыться негде, ничего уже от немцев не осталось. Но проходит несколько часов, и на пути вновь вражеская застава. Снова бой, снова атака, снова пролитая кровь.

И все же мы шли упорно вперед, на север, прижимая гитлеровцев к Балтийскому морю, в направлении польского города Гданьска. На наших картах он именовался Данцигом.

Я уже говорил, что наш самоходный дивизион был составной частью стрелковой дивизии, мы были одним организмом и привыкли действовать совместно, дополняя один одного. Без пехоты нам было бы очень трудно, потому что постоянно нуждались в поддержке огневыми средствами ближнего боя. Что ни говори, а видимость в самоходке ограниченная, а если на броне десант, то сколько глаз добавляется сразу?! Пехота для нас и защита от фаустпатронщиков. Она — наши глаза и уши, от нее мы узнаем, есть ли впереди вражеская артиллерия. Много хорошего нам перепадает от пехоты, но и ей без нас плохо. У нас огневая мощь, маневренность и быстрота передвижения с одного участка на другой. При совершении марша или преследовании противника лучшего средства передвижения, чем наши самоходки, вряд ли найдешь. Нет, что ни говори, а мы с пехотой истинная родня. А родной родного, известно, всегда бережет и помощь друг другу всегда оказывает вовремя.

После захвата перекрестка двух важных дорог, которые пересекались на доминирующей над местностью высоте, нам поступила команда закрепиться и удерживать этот важный рубеж до подхода оставшихся подразделений, особенно артиллеристов. «Бог войны» всегда был надежной опорой пехоты, и на этот раз мы ждали, когда поддерживающие нас батареи сменят свои огневые позиции и подтянутся, тогда дела пойдут веселее. В свою очередь, мы продолжали заниматься своей машиной. Внутри было настолько грязно, что пришлось использовать почти всю бывшую у нас в запасе ветошь. Воды оказалось мало, колодца не было, а колонка во дворе качала плохо. С горем пополам накачали ведра два, хоть самим помыться будет чем.

В это время в районе моста, через который мы проскочили в фольварк, началась отчаянная стрельба и грохнуло несколько разрывов, похожих на разрывы гранат. Что бы это могло быть? Самоходка Тимакова сразу же развернулась в сторону злосчастного ручья.

По дороге, по которой мы проследовали, начали продвигаться к нашим позициям стрелковые подразделения, уже знавшие, что впереди прочно удерживается занятый нами рубеж. Лес, примыкавший к шоссе, позволил и немцам незаметно выйти к этому же рубежу. Разрозненные группы гитлеровцев, блуждавшие по лесам, в стороне от основных дорог, иногда выходили и натыкались на наши войска, и начиналась стрельба. Порой трудно разобраться, где наши, а где чужие. Произошло так, что немцы, не подозревая, что мы уже в фольварке, выходили к мосту, а в это же время к этому мосту шла в колонне стрелковая рота и несколько повозок. Немцев было больше роты, но вооружены они были стрелковым оружием, техники никакой при них не было. Завязался скоротечный бой. Мы бросили свою работу, быстро развернулись. Кое-как протерли от грязи снаряд и зарядили пушку. Куда стрелять? Надо же разобраться, а то накроешь своих… >До моста не больше километра, ставлю прицел на прямую наводку. Навел перекрестье в кучу немцев, что возле моста. Командир медлит. Я думал, почему он молчит, ведь так можно потерять время и элемент внезапности. В спину немцам летят трассы от пулеметов наших стрелков, которые расположились по обеим сторонам кювета.

Самоходка Тимакова произвела один выстрел. Снаряд упал как раз в том месте, куда я навел свое перекрестье. Немцы заметались, они, видимо, еще не совсем поняли, что влезли в самое пекло. Отдельные солдаты побежали в сторону леса, но их остановили пулеметные трассы, и они были вынуждены залечь. Тогда командир дал мне команду, чтобы я пустил один снаряд как раз туда, где немцы залегли, в сторону леса.

Это подействовало отрезвляюще, потому что передние, что были уже у моста, начали поднимать руки. Из-за поворота показалась колонна наших артиллеристов, которые уже начали разворачивать свои орудия, чтобы открыть огонь. Но до этого не дошло. Благоразумие взяло верх. Видя, что оказались в мешке и выход только один — сдаваться (был и второй — умереть, но умирать, видимо, никто не хотел), немцы поднимали руки. Наши бойцы шустро начали собирать всех в одну кучу и отбирать оружие. Нам было все хорошо видно, потому что место наше возвышалось над местностью и вся долина речки была как на ладони. Дальше уже было все как обычно. Конвой и отправка в тыл. Основные силы артиллерийского дивизиона появились через несколько минут после того, как колонна пленных потянулась по дороге.

Теперь мы могли продолжить свою неоконченную работу и собрать разбросанное на просушку имущество. Что поделаешь, кому приятно находиться в грязной машине. Хоть говорят, что танкисты — народ чумазый, но я скажу, что это совсем не так. У танкистов и самоходчиков боевая машина — дом, в котором они находятся почти постоянно. И воюют, и спят, а бывает, что в пасмурную погоду устраиваются обедать и ужинать. Так что свой дом они всегда содержат в чистоте и все разложено по своим местам аккуратно.

Хорошо, что на этой высоте мы задержались и ждали, пока наш командир вернется с рекогносцировки, куда его вызвали для получения новой задачи. Мы же зря время не теряли и занимались приборкой. На какое-то время установилась относительная тишина. За все время не прилетело ни одного вражеского снаряда. Это нам позволило окончательно привести себя в порядок.

Немцы, видимо, отошли на новый рубеж и не успели закрепиться, и им было не до артиллерийской стрельбы. Наши передовые подразделения, особенно разведчики, продвигались вперед и постоянно вели разведку, чтобы неожиданно не натолкнуться на заставы противника.

Весна делает свое дело. Пригреваемые солнечными лучами и обдуваемые весенним ветерком, мы быстро просохли, и уже другие мысли нас занимали, а только что пережитые нами события отошли на второй план, как уже прожитое. Теперь все мысли были заняты предстоящим боем, а в том, что он будет, никто не сомневался. Всегда перед какими-либо событиями наступала вдруг необъяснимая тишина. Потом вдруг как прорвется, как неожиданный ураган, свалятся на голову события, которых и предположить-то не могли. И словно в подтверждение этого, в стороне от нас, примерно с километр, начали рваться снаряды. Огонь вела наша артиллерия.

Из леса выходила к своим довольно сильная группировка гитлеровцев и тоже напоролась на наши наступающие по дороге подразделения. Сколько же их еще шастает по нашим тылам? По дороге со стороны моста к нам на большой скорости мчался бронетранспортер. По пояс высунулся капитан Искричев.

«Вот, пожалуйста, и начальник штаба пожаловал, сейчас получим новую задачу», – сказал Николай Лукьянов.

Серафим Яковлевич, вернувшись только что с рекогносцировки от мотострелков, забрался в машину и налаживал радиостанцию на прием. Бронетранспортер остановился почти в центре фольварка, от каждой самоходки почти на равном расстоянии. Искричев выскочил из машины и помахал над головой шлемофоном. Сигнал его все поняли правильно. Командиры самоходок направились к бронетранспортеру.

Я сидел на люльке пушки, и мне было хорошо видно то место. Вдруг над головой просвистели два снаряда и один за другим плюхнулись в недолете до каменного забора, где остановился бронетранспортер. Разрывы после относительного молчания ухнули как гром в ясном небе. Все, кто успел подойти к этому времени к машине, упали на землю, а наш командир был еще на полпути к месту и залег в канаве. Через минуту последовала следующая пара снарядов, которые уже летели с явной поправкой на цель. Но механик сообразил, в чем дело, и сделал рывок вдоль забора, как раз к тому месту, где только что были разрывы. И правильно сделал, потому что разрывы легли почти точно. Офицеры вскочили в бронетранспортер, и водитель спрятал его за сараем.

Там и продолжили разговор. Но эти гитлеровские орудия не остались без внимания, и наказание последовало со стороны наших артиллеристов. После нескольких выстрелов снаряды больше у нас в расположении не падали. Командиры наших самоходок вышли из-за сарая и побежали по своим экипажам. Сидоренко шел по краю кювета своей походкой враскачку из стороны в сторону. На ходу застегивал полевую сумку.

«Что-то там нам предстоит делать? Какую поставили задачу?» — спросил меня Иван Староверов, вылезая из-под люльки, где он набивал автоматные диски патронами. «Вон командир идет, сейчас скажет», – ответил я ему.

Было ясно, что стоять на месте не будем. Подошел командир. Мы вопросительно смотрели на него, а он спокойным тоном предложил нам перекусить. Николай Иванович молча полез в машину за вещмешком, в котором лежали сухари и консервные банки со свиной тушенкой. Подстелив маленький брезент, который служил нам всегда скатертью, расположились, чтобы подзаправиться.

Пока мы ели, я все время смотрел по сторонам, стараясь увидеть, что же делается на других машинах, которые были рассредоточены вдоль главной дороги, идущей через этот небольшой населенный пункт. Машину Приходько мне было хорошо видно, а Тимакова была спрятана за кустарником, и мне только приходилось догадываться, где она. Судя по тому, как там тоже прекратилось движение, то можно было догадаться, что они тоже расположились перекусить. Правда, распорядком это было не предусмотрено, но оказалось очень кстати. Известно, что солдата разбуди хоть ночью кушать — не откажется. Мы со спокойной душой и великим удовольствием выполняли эту приятную для нас «работу». Ели молча. Ждали, когда командир первым начнет разговор, но он смачно ел и намазывал сухарь за сухарем свиной тушенкой и молчал. Мы тоже выдерживали свой характер, терпеливо ждали, боясь прервать тишину трапезы.

Наконец банки были опустошены.

«Ну, заправились? – спросил Сидоренко. – А теперь в нашем распоряжении, – он достал свои карманные часы и посмотрел на циферблат, – есть еще один час, за который можно вздремнуть. Так что давайте располагайтесь, а я посижу на броне и соберусь с мыслями. Через час будем выдвигаться на новый рубеж».

Вопросов больше не задавали. Мы с Иваном расстелили брезентик на дне боевого отделения и приткнулись друг к другу спинами. Улеглись. Последнее время часто приходилось спать урывками, и я почти сразу заснул. Проснулся от грохота разорвавшегося снаряда. Вскочил, стукнулся головой о противовес люльки, но на голове был надет шлемофон, так что удар был не так ощутим. Но это сразу привело меня в нормальное состояние, вроде бы и не спал. Высунулся из-за брони и увидел, как позади нас падали макушки двух срезанных снарядом деревьев. Несколько разрывов ухнуло еще позади нашей самоходки, но это было уже метров сто от нас.

«Что случилось?» — спросил я у командира, который стоял за левым бортом машины. «Не знаю, – ответил он, – какой-то неожиданный артналет. Возможно, засекли нас тут, но с их стороны им вряд ли нас увидать».

Скорее всего, знали, что высота эта пустой не будет, вот и обстреляли. Видимо, так и было, потому что обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Иван так и не проснулся.

«Ну, раз встал, то оставайся наблюдателем, а я пойду пройдусь к командиру батареи».

По тому, как там возле сарая стояло пылевое облако, я понял, что туда тоже попадали снаряды. Я смотрел вслед уходящему Сидоренко и дивился его размашистой, раскачивающейся из стороны в сторону походке. Нет, его походку не спутаешь ни с кем. Узнаю из сотни людей. Когда он шел к машине, я всегда узнавал его издалека и даже в сумерках не мог ошибиться. Мы даже шутили над ним, правда, не в глаза, а так, в его отсутствие. Вот, мол, Серафим ходит, как утка, враскачку.

Сидоренко вернулся быстро, и не шагом, а бежал так, что я его сразу не узнал. В это же время засвистели снова фашистские снаряды, но он, не желая ждать конца налета, только прибавил скорости и молниеносно юркнул в боевое отделение, наступив Ивану на живот. Тот как ошпаренный выскочил, не поняв, что произошло.

«Заводи!» — крикнул он в проход к Николаю. «Понял, завожу!»

Николай Иванович, видимо, давно не дремал, а только лежал тихо, давая Ивану еще подремать. Заработал мотор, а я включил ТПУ, готовый слушать команды командира.

Медленно выползая задом из укрытия, мы выехали на дорогу и развернулись вправо, наблюдая за действиями головной командирской самоходки. Машина командира батареи уже спускалась вниз к мосту. Следом за нами двигались две другие машины нашей батареи. За мостом развернулись влево и по проселочной дороге углубились в небольшой лесок. Когда вся колонна втянулась под защиту деревьев, командир батареи остановил свою машину, и мы подтянулись к головной на установленные дистанции. Командиров самоходок вызвали в голову колонны. Через несколько минут послышался шум мотора, и сквозь редкие деревья мы увидели, как к нам пробирался бронетранспортер.

Поравнявшись с головной машиной, он остановился. Из раскрывшейся боковой дверцы вылез Тибуев, следом показалась долговязая фигура начальника штаба Скричева. Совещались недолго. Последовала команда: «По машинам!» Через пару минут вся колонна была в движении. Сквозь лесную массу нам предстояло выбраться на северную опушку. Поначалу казалось, что лесок редкий и проскочить через него — дело пустяковое.

На самом деле мелкорослый подлесок оказался довольно частым и местами был такой густой, что сквозь него не просматривалось вперед больше чем на три-дцать — сорок метров. Последовала команда: «Усилить наблюдение!» Это и понятно, в такой чаще можно такие засады устраивать, что не сразу выпутаешься. Тут бы пустить вперед пешую разведку, да не было под рукой никого. Дорога была неширокая, скорее всего, лесная, наезженная лошадиными упряжками. Но самоходки могли двигаться. Постоянно виляя среди мелкорослых деревьев, дорога создавала скрытые участки впереди лежащей местности. На таких поворотах мы больше всего были внимательны и держали наготове свое оружие.

Взрыв последовал неожиданно, хотя мы его и ждали. За ним последовала пулеметная очередь. Из засады в переднюю машину был выпущен фаустпатрон. Немец, стрелявший по самоходке, видимо, промахнулся, а мина встретила на своем пути ствол дерева и взорвалась, повалив на самоходку пораженное дерево. Где немцы? Ничего не видно, но и промедление в такой ситуации подобно смерти. Сидоренко из ручного пулемета открыл огонь, и в какой-то степени это затормозило действия фашистов. Тут же дал команду механику — свернуть вправо, где подлесок реже и видимость лучше. Там и из пулемета огонь полезней.

Свалив несколько деревьев, Николай по команде командира остановил машину. Видимо, Сидоренко хотел чуточку разобраться, куда вести огонь. За нами следовали еще самоходки, которым тоже надо было принять меры, чтобы из-за кустарника не накрыли фаустпатронщики. Командир батареи, капитан Приходько, уже успел открыть огонь из орудия. Теперь и мы видели, как между деревьев, впереди, метались фигуры гитлеровцев. Их серо-зеленые шинели плохо гармонировали с березняком, и я видел, как они перебегали от укрытия к укрытию. Пулеметный огонь с наших машин не давал им возможности приблизиться, и они держались на дистанции, не позволявшей им стрелять фаустпатронами.

Командирский бронетранспортер выдвинулся за поворот лесной дороги, и его пулеметный огонь стал особенно эффективным. Продвинулись и мы вперед метров на пятьдесят. Наконец и нам удалось выстрелить из орудия. Я видел, как удачно разорвался снаряд, который мы послали вдоль дороги. Как раз немцы начали отходить вглубь, им надо было перебежать через дорогу. Тут снаряд их и накрыл. Следом за первым снарядом Приходько послал еще один. Это решило исход дела. Видя, что засада не удалась, немцам ничего не оставалось делать, как углубиться в лес и скрыться под его защитой.

Бой закончился так же мгновенно, как и начался. Наступила тишина. Преследовать не было смысла. Ясно было, что эта группа не регулярная часть, а остатки тех частей, которые оставались в нашем тылу, не успев отойти с отступающей армией. Теперь же они пробивались к Данцигу.

Нам была поставлена задача — перерезать шоссейную дорогу, которая была в нескольких километрах от того населенного пункта, из которого мы только что выбрались. Немцы отдельными группами просачивались из лесов и выходили на это шоссе. В меру своей вооруженности они пытались минировать узкие места, взрывали мосты, делали завалы, валили линии электропередачи, нападали на наши обозы, отдельно следовавшие санитарные машины и, наконец, даже на колонны мирных беженцев, не редко своих же, немцев.

В описанном лесном бою произошло несчастье с заряжающим Воронковым. Когда мы выбирали удобные места для открытия огня по фашистской засаде, он по приказу командира выскочил из машины с автоматом, чтобы огнем прикрыть левый фланг, но, зацепившись за пень, упал. Задний лист брони придавил Воронкова к пню. Страшной силы боль и хруст костей бедра заставили его страшно закричать. Он потерял сознание, а Тимаков, услышав крик, сразу остановил машину. Воронков был еще жив. Выскочивший Тимаков, а следом за ним Валентин Моисеев ничего не могли поделать. Когда бой закончился, Воронков пришел в сознание, он через силу рассказал, как это произошло. Подошедший командир дивизиона приказал перенести его в бронетранспортер и немедленно отправить в медсанбат. Ребята молча смотрели вслед уходящему бронетранспортеру, провожая своего боевого товарища, так нелепо попавшего в беду.

«Только бы выжил, – сказал Константин Иванович, – хороший парень, надо же такому случиться… Жаль, по-глупому покалечился».

Да, тяжело терять боевых товарищей в бою, тем более вот так… А ведь могло этого и не быть. Зачем было посылать Воронкова за борт самоходки? Но тогда никто об этом ничего не сказал. В бою бывает и не такое. Это теперь, когда мы можем анализировать свои поступки, есть время поразмыслить, посмотреть на свои дела как бы со стороны. А тогда?..

По данным разведки, немцев здесь не должно было быть, а вот ведь мы натолкнулись. Значит, не исключена возможность еще раз встретить такие выходящие группы, а поэтому было решено продвигаться осторожно, послав вперед боевой дозор, а следом — нашу машину. До конца леса оставалось меньше километра. Дальше предстояло двигаться почти по открытой местности, и при выходе из леса надо было остановиться и основательно разведать впереди, а уж потом принять решение.

Вот когда мы пожалели, что с нами нет пехоты. Что ни говори, а с ней куда сподручнее. На опушке оказалось одинокое строение, изрядно разрушенное попаданием снаряда. Трое бойцов осмотрели бегло все вокруг, дали сигнал, что никого нет. Остановились за стеной. Тимаков свою машину остановил на опушке леса, прикрываясь кронами кустарника. День клонился к исходу, и мы спешили до темноты достичь поставленной цели. От этого домика метрах в ста пятидесяти тоже стоял отдельный дом, крыша которого была разрушена в некоторых местах. Красная черепица была наполовину сбита и валялась на земле. Теперь самоходка Тимакова должна была проскочить к этому строению, а мы прикрывали ее огнем, если вдруг что произойдет.

Не успел Тимаков преодолеть и половины пути, как почти рядом, с небольшим недолетом, плюхнулся снаряд и, подняв грязь, обдал его машину жирной жижей.

«Ну и счастливчики!» — сказал Николай Иванович, который внимательно следил за движением машины, потому что и нам предстояло проскочить это открытое место. Я подумал, что следующий снаряд угодит в цель. Но к счастью, второго выстрела не последовало. Ребята, которые остались на опушке, внимательно следили за нашими действиями и сразу же засекли фашистское орудие.

Последовал выстрел, и орудие смолкло. Я понял, что стрелял Федосеев, он был большой мастер такой невероятно быстрой реакции. У него была хорошая выучка еще с Курской дуги. Я всегда старался подражать ему, но это не всегда получалось, должен быть талант, а он у него был. И на этот раз его талант проявился со всеми вытекающими последствиями. Мы с ходу рванули за Тимаковым и достигли укрытия почти одновременно. Теперь стало ясно, что немцы нас видят и следят за нашим продвижением.

По радио командир получил приказ остановиться и дальше не продвигаться. Значит, впереди только немцы, а нашей пехоты рядом с нами пока еще нет. Вечерело, и это заставляло нас быть особенно осторожными. Мы с напряжением смотрели вперед, стараясь ничего не пропустить. Потихоньку и другие самоходки начали выдвигаться на более удобные позиции, чтобы быть ближе к немцам. Скоро нам стало известно, что к нам идет наша пехота. Радости было много.

Пришел связной и сообщил, что прибыли артснабженцы и перед началом движения следует пополнить боекомплект. Молча таскали снаряды к машине, к каждой подъехать было трудно, грязь не позволяла, вот и носили почти сотню метров. К такой работе мы уже привыкли, но если за целый день не замечаешь, как намотаешься, то к ночи ноги еле тащатся, тем более по грязи. Не забыли принести и две цинковые упаковки патронов для нашего ручного пулемета, который был у нас сверх нашего штатного вооружения. Много раз он выручал нас в бою.

Наконец, уже к полуночи, пришел командир батареи Иван Иванович Приходько, который редко сам ходил по экипажам, но тут, несмотря на грязь, добрался к нашему разбитому домику вместе с Алексеем Ларченковым. Приходько поставил нам задачу, сказав при этом, что он со вторым взводом перемещается правее, и нас будет разделять почти полкилометра. На зрительную связь надежды мало, а по радио общаться только в случае острой необходимости. Больше молчать. Нам же совместно с пехотой ночью овладеть населенным пунктом. Все вопросы взаимодействия улаживать с пехотным командиром. Как потом выяснилось, им был наш давний знакомый комбат Немчинов.

После ухода Приходько стали готовиться к ночной атаке. Но атаки как таковой не получилось, так как бойцы, которые были выдвинуты вперед, заметили, как немцы под покровом темноты начали отход, и нашим солдатам ничего не оставалось, как воспользоваться этим и почти следом войти в этот поселок. Связной, посланный к комбату, натолкнулся на нас и доложил, что ребята наши уже хозяйничают в немецких окопах. Сержант, который послал связного, ждет дальнейших указаний. Это было неожиданностью. Нам ничего не оставалось, как связаться с Немчиновым, и, получив добро, мы на малых оборотах, боясь напороться на мины, двинулись в поселок.

Неожиданно с немецкой стороны раздалось несколько артиллерийских выстрелов, а через несколько мгновений я услышал пронзительный вой летящих над головой снарядов. Разорвались они позади дома, как раз почти на полотне дороги. Тимаковская самоходка была правее нас метров на двести, ближе к северной окраине поселка. Слева нас машина Ларченкова, а мы — в центре. Прошло еще минуты три, как новая партия снарядов прошелестела над нами, и опять с перелетом.

Выскочивший командир приказал нам сесть в машину и, ныряя туда, крикнул Николаю: «Заводи!» Сменить позицию — это было самое правильное решение, что мы и сделали. Переместились к другому строению, несколько правее. Я уже хорошо адаптировался в темноте и видел близлежащую местность довольно сносно. Стоя на сиденье, высунувшись по пояс из самоходки, я видел, как бежали бойцы из боевого охранения в нашу сторону.

В это же время снаряд попал в тот самый дом, в котором мы только что сушили портянки. Какое счастье, что ребята успели из него выйти. Значит, на фоне ночного неба видно дым, который стелился низом от дома. Конечно, отходя, немцы заранее подготовили данные для стрельбы. Расчет был прост. Вряд ли мы устоим перед соблазном, чтоб не войти в дома в такую мерзкую погоду, вот тут они нас и накроют. Но просчитались, мы привычны ко всякой погоде, нас на этом не поймаешь.

К самоходке подбежало несколько бойцов. Вид у них был взволнованный. Не успев отдышаться от быстрого бега по вязкому грунту, они наперебой пытались объяснить что-то. Сидоренко успокоил их, а потом предложил спокойно говорить.

«Вот ты и докладывай», – указал он на долговязого бойца.

Тот удивленно посмотрел на Сидоренко, а потом утерся рукавом, собрав пот с лица, и спокойно доложил: «Там немцы. Идут сюда, их много, больше роты, и с ними танки, примерно два или три. От этого места метров восемисот, а то и с километр будет, но мы бежали быстро, боялись опоздать. Идут медленно и, наверное, пьяные». – «Ясно, – произнес со вздохом командир, – ну что ж, пусть идут, встретим».

Подошел пехотный офицер, тот самый, что уже приходил к нам днем. Повязка его забрызгана грязью, видно, давно не перевязывался.

«А я думал, что ты в госпитале», – высказал ему Сидоренко. «Ничего, еще повоюем, – ответил он. – Что случилось?»

Сидоренко рассказал то, что услышал из доклада бойцов.

В стороне, откуда прибежали бойцы, стал доноситься вначале слабый, но постепенно нараставший гул моторов. Все похоже на правду. Идут медленно, вероятно, боятся нарваться на засаду.

Вскочив в машину, пехотный офицер связался по радио с комбатом Немчиновым и доложил нашему командиру батареи капитану Приходько. Там тоже слышали этот шум в нашей стороне и ждали нашего доклада.

Мечущиеся по поселку фигуры вдруг резко прекратили беготню и залегли.

Оказалось, что с левого фланга начал усердно поливать огнем пулемет. Его трассы были хорошо нам видны, и результаты его работы были не напрасны. Как неожиданно заработал пулемет, так неожиданно он и замолчал. Что произошло, было непонятно. То ли немцы накрыли его огнем, то ли пулеметчик по собственной инициативе замолчал и решил сменить позицию. Но только его огонь оказался немцам не по вкусу. Наконец и мы увидели, как два бронетранспортера выползли на дорогу. И не успели немцы выскочить на полотно дороги, как мы их накрыли несколькими снарядами. Тимаковская самоходка огонь не вела, вероятно, с их позиции им их не было видно, а вот Ларченков успел пустить два снаряда.

Наконец немцы поняли, что на свет им появляться рискованно, и отошли под прикрытие темной ночи. Наш огонь не остался незамеченным, последовало возмездие. Два снаряда разорвались почти рядом, засыпав нас землей. Сидоренко не замедлил сразу среагировать и дал команду откатиться. Что мы и сделали. Выползли снова левее на скатах высотки с таким расчетом, чтобы видеть противника. С этого рубежа сделали еще несколько выстрелов и снова обогнули высоту, чтобы опять нанести немцам урон. Таким образом, мы создавали видимость, что у нас здесь много орудий.

Ясно, что немцы тоже на рожон лезть не будут. Пока нас здесь маловато, такая тактика нас устраивала. Со стороны противника огонь, особенно пулеметный, стал интенсивней, но урона он нам не наносил, хотя перемещение бойцов заметно уменьшилось. По количеству летящих трасс можно было предположить, что огонь ведут не менее десятка пулеметов. Значит, фашистов было больше роты.

«Вот сволочи, – выругался Сидоренко, – пулеметов много, огня не жалеют. Теперь нашей пехоте и головы поднять нельзя. Ты смотри, откуда летят трассы, и засекай», – приказал он мне.

Я старался не пропустить ни одного места, откуда изрыгался огонь. Самоходка Ларченкова тоже вела огонь, и ребятам удалось накрыть один пулемет, который особенно рьяно поливал наши позиции свинцовым дождем.

Разобравшись немного в обстановке, немцы остановили свое продвижение, но огонь не убавили. В свою очередь, мы уже сменили несколько позиций, продолжая наносить немцам урон и в живой силе, и технике. Тимакову удалось засечь орудие, которое немцы замаскировали в декоративном кустарнике у крайнего дома. Поделился своими данными с нами. Открыли огонь почти одновременно и накрыли. Бойцы из пехоты видели, как вывернуло орудие. Расчет разбежался, но его настигли огнем немчиновские бойцы.

Стала утихать стрельба, и потихоньку немцы начали сбавлять свой пыл. Уже не видно больше перебегавших от укрытия к укрытию гитлеровских молодчиков. Теперь нам стало слышнее гул боя, шедшего в районе Бюттова.

Бой, судя по гулу, был нелегкий как для наших, так и для немцев. Вот почему гитлеровцы так упорно рвались к этому шоссе — ведь по нему они могут перебросить свои части на помощь в Бюттов, это прямая дорога. И как бы в подтверждение наших рассуждений неожиданно, слева на шоссе, показалась колонна немецких машин, укрытых тентами. Нашего огня было явно недостаточно. Сидоренко доложил по радио Немчинову, а он, в свою очередь, начал добиваться помощи артиллеристов. Но, как говорят, «дорога ложка к обеду». Артиллерийский налет на дорогу состоялся с явным опозданием. Нам удалось разбить только два грузовика, остальные же проскочили в сторону Бюттова.

Сидоренко все время корректировал огонь нашего орудия. Иной раз ему плохо удавалось засечь разрыв, он становился на свое сиденье и, высунувшись по пояс из-за брони, по ТПУ давал корректировку. Иван сноровисто заряжал и бойко докладывал: «Осколочным готово». Я уточнял наводку, вносил коррективы и производил выстрел.

Неожиданно в шлемофонах голос Сидоренко замолчал. Я повернул голову в его сторону и увидел, как он начал сползать вдоль борта вниз. Что произошло, я сразу не понял, но, увидав на его левой щеке струйку крови, понял, что произошло несчастье. Иван принял его к себе на руки и каким-то не своим голосом закричал: «Убило! Серафима убило!»

В шлемофонах эти слова прозвучали истошно. От головы до ног проскочила электрическая искра, как будто это меня убило, а не Серафима. Ноги мои стали как налитые свинцом. Что-то подступило к горлу, и страшно колючий комок остановил дыхание. Сразу стало тяжело дышать, я невольно потянулся рукой к воротничку гимнастерки и машинально рванул, отрывая вместе с пуговицами. Перед глазами наплывала пелена, это сами по себе текли слезы. Сознание того, что Серафима не стало, приходило не сразу, а медленно. Никак не верилось, а вернее, не хотелось верить, что смерть унесла самого близкого и дорогого для нас человека.

«Ты что, в своем уме?» — закричал я на Ивана. А зачем было кричать, и без того было видно, что человек уже умирает.

Пули шлепались о броню, напоминая нам о том, что бой еще не окончен. Но командир был еще жив, хотя в сознание не приходил. Иван держал его на своих коленях, одной рукой придерживал, чтобы он не сползал на днище, а другой старался забинтовать голову. Пуля попала в левую часть головы, выше уха. Точно установить, где рана и ее характер, не представлялось возможным, так как я продолжал ведение огня. Из боя выходить мы не имели права. Сам заряжал себе и сам командовал, сам же и корректировал результаты огня. Когда я увидел, что Иван стал накладывать повязку командиру на голову, я понял, что есть какая-то маленькая частица надежды на его спасение. А может, выживет? Надо немедленно отправить в медсанбат. Но из боя не выйдешь.

Когда заряжающий перевязанного Серафима уложил на днище, я крикнул ему, чтобы он переключился на внешнюю связь. Надо доложить командиру батареи о случившемся. Ответ командира был четким: «Из боя не выходить, продолжать удерживать занимаемый рубеж, но найти способ отправить командира с санитарами».

Сменив позицию, я послал Ивана уточнить, нет ли где поблизости санитаров. Он, как кошка, выпрыгнул в темноту и вскоре пришел с двумя бойцами, один из них был санитаром.

Осторожно вытащив Серафима из машины, уложили на плащ-палатку. Командир был еще жив, его грудь вздымалась и опускалась, как будто он хотел побольше захватить воздуха. Пришедшие с Иваном бойцы понесли его к санитарной повозке, которая была совсем недалеко за бугром. Иван окрикнул их и махнул, чтобы остановились. Подбежав к командиру, достал у Серафима из-за отворота куртки карту и принес мне. В кармане брюк нашел часы, которые были штатным имуществом боевой машины. Посмотрел, сколько времени, и протянул мне, сказав при этом: «Держи, командир!» Я глянул на циферблат, было два часа ночи. Ребята, пришедшие с Иваном, торопили: «Давай-давай быстрее, а то там есть такие, которым каждая минута дорога».

Я в последний раз глянул на Серафима Яковлевича, подумав: может, выживет командир?

Я тогда не знал, что выжить ему было не суждено. По дороге в медсанбат он скончался. Тяжела была утрата для нашего экипажа. Мы любили его как отца, как самого близкого и дорогого нам человека.

В машине стало сразу пусто и неуютно. Не стало с нами человека, который заполнял собою всю нашу боевую машину, он был в каждом из нас. С ним мы чувствовали себя уверенно и знали, что в трудную, решающую минуту он всегда найдет правильное решение. Кто был сам в таком положении, тот знает, что это такое, какое горькое чувство переживает экипаж. Осиротели — это не то слово, это нечто большее. Не стало учителя и наставника, а это значит, что надо самим принимать решения, находить правильные пути.

Вот когда я оценил его за то, что он постоянно заставлял нас мыслить и решать задачи. Он советовался, анализировал вслух и вносил коррективы именно для того, чтобы в трудную минуту мы смогли заменить его. Нового командира дадут не скоро, да и дадут ли? Свободных офицеров нет, а пополнения ждать неоткуда.

Значит, правильно поступал Серафим, заставляя думать за командира. Он предвидел это и знал, что самостоятельное мышление в бою необходимо, иначе победить нельзя.

Мы по очереди отпили из фляжки по нескольку глотков. Все молчали. И тут я не выдержал: «Слушайте, что мы пьем за него как за мертвого, ведь это неприлично». Тимаков надел шлемофон и тихо сказал: «Умер Серафим Яковлевич. Не довезли до санбата. – И, похлопав меня по плечу, продолжил: — Держись, командир, не хотел я тебе говорить, но уж так получилось».

Повернувшись к своему спутнику, он предложил ему пройти на левый фланг, но Сергей, так звали этого офицера, решил более подробно ознакомиться здесь с наличием своих бойцов. Тимаков пошел к самоходке Ларченкова.

На душе у меня было муторно. То, что сказал Тимаков, было вторым ударом по всему экипажу. Я смотрел в спину удалявшегося Тимакова и думал о Серафиме Яковлевиче. Из такого состояния меня вывел Николай Лукьянов, который, как всегда, обладал здравым умом: «Не надо падать духом, мы ведь на войне, а здесь, сам знаешь, иногда людей убивают. Так что давай, командир, делать дело, как нас учил Серафим. Это и будет самой лучшей памятью о нашем командире и отце».

В этот момент сильный удар по броне остановил самоходку, и пламя из бензиновых баков охватило всю машину. Силой вспышки меня вышвырнуло на обочину дороги, рядом с которой тянулась небольшая канава.

Первое, что пришло в голову, когда я вскочил на ноги, – сознание, что я жив. Мысль работала молниеносно. Следующее, о чем я подумал: где остальные члены экипажа, что с ними?

Огляделся, никого не вижу. Уже ни о чем не думая, бросился к горящей машине и в это время увидел, как через задний бортовой лист переваливался объятый пламенем Николай Лукьянов. Не обращая внимания на страшный жар, исходящий от машины, поспешил ему на помощь. Подхватил его под руки и поволок прочь от усиливающегося пламени. Кто-то подбежал ко мне, пытаясь помочь, но я успел крикнуть: «Я сам!» Бросил мимолетный взгляд: это был Иван Староверов. На ходу он пытался сбить пламя, которое перекидывалось уже и на меня. На дне канавы было сыро, местами стояла вода. Затянул на воду, и тут мы продолжили тушение.

Теперь, когда минуло столько лет, вспоминая то памятное утро, я могу с уверенностью сказать, что тогда, бросившись на помощь Николаю, я и Иван руководствовались одним чувством — боязнью опоздать ему помочь. Ведь вот-вот начнут рваться снаряды, и тогда ничего нельзя было бы сделать, но мы успели.

Как только мы оказались на дне канавы, раздался первый взрыв. Пришлось лежать, плотно прижавшись к земле. Рядом с нами оказалось два бойца из стрелкового взвода. Когда самоходка вспыхнула, они бросились нам на помощь, но она уже не понадобилась. За время, которое нам пришлось лежать, потушили горевшую одежду и узнали, что заряжающего нашего тоже успели оттащить, раненного в плечо, к санитарной повозке, которая была за бугром. Как это произошло, ни я, ни Иван не видели, настолько мгновенно произошли события, сколько на нас свалилось несчастий!

Но этого могло не быть, прими Немчинов другое решение. Николай стонал и все время повторял, что ничего не видит. Лицо его вздулось и стало похоже на один волдырь. Еще бы! Ему пришлось пролезть на четвереньках через всю горящую машину. Как он только смог? Ведь из отделения управления до заднего броневого листа почти пять метров. Невероятно, но это так. Кроме того, он оказался ранен в обе руки и в ногу. Левая нога выше колена кровоточила. Такое состояние вызывало опасения за его жизнь.

Иван прикладывал к ране на ноге разорванный пакет, стараясь остановить кровотечение. Осколки рвущихся в машине снарядов летели над нашими головами, а до машины было метров двадцать — тридцать. В воздухе творилось черт знает что. Головы поднять нельзя, но мы надеялись, что нам удастся перележать.

Мое лицо тоже горело, и я ощущал, что мне как будто на голову, и особенно на лицо, все время кто-то льет горячий кипяток. Руки были все в грязи, и, может быть, поэтому они не ощущали ожогов, холодная грязь в какой-то мере успокаивала боль. Меня мучила одна мысль: откуда же по нас выстрелили из пушки? А в том, что это было именно из пушки, сомнений не было. Неужели не все высмотрели? Было обидно и стыдно. Обидно, что так глупо и нелепо получили болванку, а стыдно — что не могли оправдать доверие командира.

Разрывы начали стихать, и мы ползком, волоча нашего механика на плащ-палатке, которую дали стрелки, удалялись от горящей машины, чтобы окончательно оказаться в безопасной зоне. Наконец разрывы стали безопасны, и мы смогли подняться в рост. Звуки боя уже доносились из фольварка. Слышна была пулеметная и автоматная стрельба, резко бузили наши самоходки. «Значит, живы», – подумал я, и меня укусила такая зависть. Ведь вот они смогли, а мы? Мыслями, конечно, мы были с ними, но не каждому в бою везет, нам это было хорошо известно.

Вскоре подъехала повозка, на ней сидел за возницу пожилой солдат и еще два раненых бойца. У одного была забинтована голова и рука на подвязке. Вторым был наш новый заряжающий. Он полулежал, на лице его можно прочитать, что ему очень больно. Кто-то наскоро наложил ему повязку на верхнюю часть груди, и я увидел кровавое пятно, выступившее через бинт. Он меня узнал.

«Скажи ребятам, чтобы потише везли, – попросил он меня. – А то терпения нет от этой тряски».

Я в ответ кивнул, и он закрыл глаза. Из-за кустов вышел санитар. На своей спине он тащил бойца, который был без сознания.

«Еще живой, – глухо произнес он. – Послушал: сердце бьется. Давай помоги мне его уложить», – обратился он к нам с Иваном.

Николая мы уложили рядом с нашим заряжающим, головами к хвосту лошади, а этого бойца — головой назад повозки. Так они втроем могли лежать более или менее свободно. Увидев мое лицо, санитар предложил забинтовать, а то, мол, пока до медсанбата доберешься, можно засорить и как бы не стало хуже. Ни его, ни мои познания в медицине не позволили найти правильного решения, потому что когда я предстал позже перед врачом с забинтованным лицом, то выслушал много неодобрительных слов в адрес того санитара. Повязка причинила мне много боли, особенно когда ее снимали. Но ведь санитаром руководили самые добрые чувства. Он хотел помочь и делал, конечно, все от чистого сердца.

И я по прошествии стольких лет только с великим уважением вспоминаю этого парня, который помогал нам, раненым, в трудную минуту боя. Сколько таких молодых и бесстрашных парней, наскоро обученных на каких-нибудь коротких курсах, а то и вовсе нигде не учившихся этому нужному делу, спасали жизни сотням бойцов, которых они вытаскивали с поля боя и передавали в руки квалифицированных медицинских специалистов. Без них многие солдаты и офицеры не могли бы вернуться в строй, а позже — домой и обнять своих родных.

Все время, пока мы добирались до медицинского пункта, а им оказался пункт 131-го стрелкового полка, я шел рядом с повозкой, готовый помочь санитару что-либо сделать для тяжелых ребят. Николая сразу же понесли на операционный стол, потому что он оказался крайним в повозке. Потом унесли остальных. Я сидел и ждал своей очереди. Раненых было немного — возле пункта стояло две повозки, не считая нашей.

Ранения у меня не было, а наложенная повязка прилипла к обоженному лицу, и боль немного поутихла. Я сидел и курил, ожидая своей очереди. Временами вставал и подходил к сестрам, которые сновали от палатки. Хотелось узнать, как там обстоят дела у Николая?

Но ни одна из сестер ничего мне сказать не хотела, и я начал думать, что дела у него неважные. Подъехали санитарные машины. От палаток из небольшого леска начали выходить солдаты, которым предстояла эвакуация дальше, в тыл, в госпитали. На носилках выносили тяжелораненых, но среди них Николая не было, да и не могли так быстро его прооперировать. Видимо, операция еще продолжалась. .

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Иван Староверов вернулся на передовую. Я попросил его рассказать все, что с нами произошло.

Я тоже не собирался тут задерживаться. Руки-ноги целы, чего рассиживаться? А ожоги заживут. Надеялся получить помощь и догонять своих.

Но получилось все совсем не так, как я рассчитывал. Ожоги мои оказались куда более серьезнее, чем это мне показалось вначале. Николая отправили в армейский госпиталь в Хойнице. Это я узнал уже после того, когда и мне была оказана помощь.

Машины увезли раненых, и сестра начала приглашать таких, как я. Другая сестра, которой лет было не больше, чем мне, начала снимать у меня повязку с лица. Поначалу все шло неплохо. Санитар бинта не пожалел, и сперва я сидел спокойно, но, когда она стала отдирать ближе к коже, терпение мое кончилось, и с очередным оборотом ее руки вокруг моей головы я вскочил с табуретки и отстранил сестру. В палатку вошла молодая черноволосая женщина в халате врача. Из-под халата просматривался воротник офицерской гимнастерки. «Значит, врач», – подумал я. Сестра начала жаловаться ей на меня, что, мол, не дает снимать повязку. Но она не обратила на это внимания, а только приказала ей: «Пойди принеси теплой воды. Отмочить надо, и дело пойдет».

Сестра ушла, а она, приняв у нее из рук моток бинта, попыталась продолжить начатую ушедшей сестрой работу. Но докторские старания были ничуть не лучше, и с первых ее движений я понял, что не выдержу. Мне казалось, что с меня, живого, сдирают кожу. И тут я не стерпел.

Реакция самозащиты сработала мгновенно, и я толкнул врача в живот ногой. Такого оборота дела она не ожидала и, не устояв на ногах, отлетела к шкафчику с инструментами, который начал падать, но я успел остановить его падение, подставив руку. В палатку вбежала сестра, расплескивая воду из тазика. Она, видимо, услыхала шум и ускорила возвращение. Увидев происшедшее, она чуть было не выронила из рук тазик. Врач еще не успела подняться на ноги, а я стоял, как коршун, над ней, не зная, что предпринять. В глазах у меня бегали огни, в голове стучало, а по лицу и гимнастерке бежали струйки крови.

Опомнившись, я подал врачу руку, от которой она отказалась, быстро вскочила, взяла из рук сестры тазик и поставила на столик. Как ни в чем не бывало она намочила тампон и начала прикладывать его к присохшему бинту. Я думал, что сейчас начнется разнос, но все на этом и кончилось.

Сестра взялась за приборку, а врач спокойно завершила начатое дело. Дальше все пошло как по маслу. Повязку мне больше не накладывали. Обработав обожженные места и чем-то присыпав лицо, отмыли руки и тоже спокойно, без суеты промыли обнажившиеся до мяса места и отпустили, сказав при этом, что я буду отправлен в армейский госпиталь. Расчеты мои вернуться в часть рушились.

Много лет спустя на встрече ветеранов дивизии в канун 40-летнего юбилея нашей дивизии судьба вновь свела меня с этой женщиной-врачом, которая за многие годы не потеряла своей прежней привлекательности и обаяния, разве что волосы покрылись серебром. Сам бы я ее не узнал, но она меня запомнила, хотя через ее врачебную практику прошло столько нашего брата, что трудно представить. Она подошла ко мне и так просто сказала: «А я вас запомнила на всю жизнь». >Мне было стыдно вспоминать тот случай, ведь я тогда даже не извинился. Пришлось извиниться много лет спустя. Эта встреча была началом нашей дружбы, и теперь мы постоянно переписываемся и поддерживаем связь.

Несмотря на мои просьбы, в армейский госпиталь, который находился в местечке Люлькау, меня все же отправили. Это место было нам знакомо, мы прошли его с боями. Первое, что я хотел узнать у врача, который меня осматривал: «Надолго ли я тут задержусь? А может, снова куда-нибудь отправят?»

Мысль сбежать из госпиталя и самостоятельно вернуться в дивизию пришла ко мне не сразу. Сутки я не мог найти себе места. Руки-ноги целы, а что на тыльной стороне ладоней были запекшиеся корки, это меня не волновало. Руками можно было работать.

По этой причине меня послали на кухню помогать чистить картошку. Эта работа в какой-то мере отвлекала меня от мысли бежать. Но все равно всей душой я был там, с ребятами, которые рвались к Данцигу. Режим в госпитале легкораненых был не строгий, и многие ребята после процедур и перевязок выходили на улицу и, пристроившись на солнышке, грелись его весенними лучами.

На другой день, когда прошел врачебный обход и сестра раздавала нам положенные лекарства, я вышел на улицу и пристроился к группе раненых, сидевших на лавочке у забора. Разговор был самый разнообразный. Здесь можно было услышать последние новости. Наиболее языкатые травили разные смешные истории, чтобы как-то развеселить ребят. Потом разговор пошел о фронтовых делах. Сетовали на то, что наши дела здесь идут не ходко. 1-й Украинский уже скоро Берлин возьмет, а мы тут копошимся, как навозные жуки. Забывали, что на нашу долю выпал крепкий орешек, потому что на карту Гитлер и Гиммлер здесь, в Северной Польше, поставили все, чтобы оттянуть свою гибель. Мы сами брали пленных, которые были переброшены на нашем направлении из курляндской группировки. Нет, не потому мы плохо продвигались вперед, что мы не умеем воевать. А потому, что силы против нас были брошены немалые, превосходящие нас по количеству и техникой обеспеченные достаточно разнообразно.

Солдатские разговоры интересные, но они лишены самого главного — нет полной информации и суждения бывают порой поверхностные. В этом я убеждался не раз.

За забором проходила дорога, по которой непрерывным потоком шли к фронту машины с грузами, нужными фронту. В случае чего можно было найти попутную машину и броситься вдогонку фронту, а там и разыскать своих. Документов у меня никаких не было, а красноармейская книжка сгорела в самоходке. И тут я увидел «Студебеккер», на дверцах которого был опознавательный знак нашей дивизии — белый медведь. Что-то сделалось со мною, в душе заскоблила тоска по своим боевым товарищам и потянуло «домой». А тут, как нарочно, колонна остановилась, что-то впереди застопорилось, и я увидел среди шоферов, которые вышли на обочину дороги, нашего вездесущего техника артвооружения старшего лейтенанта Маргулиса. Я его окликнул. Повернувшись ко мне, он не сразу признал меня, но потом мы бросились друг к другу, как будто не виделись сто лет. Вот что значит свои, как будто родные.

«Чего ты тут делаешь? – набросился он на меня с вопросами. – Поедем домой, там наши лекари долечат, а то отобьешься от дома и не попадешь обратно».

Такой разговор был прямым попаданием в цель. Мне этого как раз и не хватало. Раздумывать нечего. Мигом перемахнул через забор — и в кабину. Дальше все было просто. Поздно ночью нашли своих, и я предстал перед командиром батареи. Лицо мое, конечно, было в сплошных болячках, и меня в таком виде трудно было сразу узнать.

Приходько по-отцовски поворчал, мол, зря убежал из госпиталя, врачей надо слушать, но потом смилостивился и похлопал меня рукой по плечу: «Молодец! Ладно, будешь теперь пока «безлошадным», заодно подлечишься». >В душе я ликовал. Если бы кто смог меня понять, как я рвался «домой», я летел на крыльях. И вот я «дома», среди своих ребят. Они наперебой расспрашивали, а я не успевал рассказывать.

Забегая несколько вперед, скажу, что в Данциге нам удалось предотвратить взрыв верфи на Мертвой Висле — так назывался один из рукавов Вислы, которая впадала в Балтийское море. Специальные группы фашистских солдат выполняли задачи, поставленные им гитлеровским командованием, – взорвать доки. Передовые роты уже были на другом берегу рукава, когда наши бойцы обнаружили замешкавшихся фашистских солдат во время их работы с проводами и открыли по ним пулеметный огонь. Позже были найдены и заложенные ими заряды для взрыва. И это не один пример. Подобных случаев было много.

Так я стал «безлошадным», как у нас назывались те, кто оказался без боевой машины и ждал случая, когда ему представится возможность снова стать членом какого-либо экипажа. Война есть война, люди выходили из строя, а на их место становились те, кто оставался от других экипажей или возвращался из госпиталей. Конечно, рассчитывать на получение новой боевой техники было пустое дело. Мы отлично понимали, что ликвидация боевой группировки близилась к концу и близок день, когда прогремит последний выстрел. Бросать сюда новые части и технику было просто бессмысленно. Назревали новые наступательные бои уже на Одере, и нам тоже предстояло по завершении дел здесь принять участие в боях и на новом направлении.

Мы жадно интересовались событиями не только на нашем участке фронта. Каждая свежая газета прочитывалась от первой до последней строчки. Радовали события на других фронтах. Близился час полного разгрома фашистской Германии. Обсуждали сводки Совинформбюро, высказывали свои предложения, намечали направления новых ударов наших войск, ну прямо как полководцы. Такова уж солдатская натура. И когда в следующей газете вдруг появлялось сообщение, о котором предположительно велся разговор и кто-то вдруг оказывался прав, сразу же с жаром произносилось: «Ну, что я говорил?» И, довольный тем, что оказался прав, выпятив грудь, он становился хоть на минуту этаким мудрым человеком. А все же ничего в этом удивительного не было. Ведь удары наших войск были так ощутимы, что нетрудно было предвидеть развитие событий на том или ином участке фронта.

Мы заправляли машины горючим, грузили и разгружали боеприпасы, подтаскивали их к самоходкам, стараясь облегчить труд членов экипажей. Немало времени мы уделяли и работе на полевой кухне. Особенно никто не любил чистить картошку, но что поделаешь, на войне тоже надо кушать, а постоянно есть макароны надоело. Хотелось и борща, и просто хорошо сваренной картошки.

Повар наш был доволен, а старшина Смола изо всех сил старался раздобывать такие продукты, которые хоть как-то разнообразили наш нехитрый солдатский стол. Хотелось делать все, лишь бы помочь чем-то общему делу и приблизить нашу победу. Военфельдшер, к которому меня прикрепили на время, необходимое для полного излечения, оказался человеком толковым. Таких, как я, с ожогами, ему приходилось выхаживать, и мои дела пошли на лад. Каждодневные смазывания невероятно вонючей мазью давали поразительный эффект, и вскоре я снова начал чувствовать свое лицо и руки. Я поправлялся на глазах ребят, они мне говорили это ежедневно, и моя душа ликовала.

Значит, тогда я смогу рассчитывать на возвращение на боевую машину. Командир все время подбирал для меня работу полегче, и, посоветовавшись с военфельдшером, нашли такое дело. В трофейной санитарной машине было много медикаментов, перевязочного материала, который надо было перебрать, чтобы можно использовать. Вместе с санинструктором мы перебирали эти трофеи целых два дня. Ни я, ни санинструктор-солдат не знали латыни, и он постоянно бегал справляться у нашего «доктора» (так мы звали фельдшера), куда что укладывать. Наконец ему надоело постоянно давать разъяснения, и он подключился к нам, чтобы ускорить дело. С его помощью мы быстро управились.

Я понимал, что Приходько нарочно меня держит возле санитарной машины, чтобы я смог быстрее подлечиться и не засорить открытых ран — ведь повязки на лице и на руках у меня не было.

Передовые подразделения вышли на окраины Цопота и к исходу дня вышибли немцев, которые откатились в сторону Данцига, в местечко Олива. Там у гитлеровцев был аэродром, с которого интенсивно взлетали фашистские мессеры и причиняли немало хлопот нашим наступающим подразделениям и нашим летчикам. Один воздушный бой мне запомнился особо, потому что финал его поднял бойцов в атаку и она увенчалась успехом.

Впрочем, надо все по порядку. Только что над нашими головами прошли наши «утюги» — так назывались нами штурмовики Ил. Они возвращались после очередной утюжки гитлеровских войск и в данном случае — этого самого аэродрома в Оливе. Один штурмовик немного приотстал, видимо, что-то у него случилось, и он тянул на честном слове. Этим попытался воспользоваться немецкий истребитель, который вывалился из-за облаков и, как коршун, бросился на нашего штурмовика. Обычно они не очень осмеливались вступать в единоборство с Илами, но этот был «ранен», и его, как представлялось немцу, можно было легко взять. Но не тут-то было.

Как только он сделал заход, чтобы нанести смертельный удар, как откуда-то снизу на мессера бросился, как сокол, Як. Откуда он взялся, никто так и не понял. Завязался короткий воздушный бой. Наше внимание было приковано к небу. Немец оказался ловок — он умело увернулся от нашего ястребка. Несколько атак, предпринятых нашим летчиком, успешного результата не дали. Но вот после длинной очереди за немецким самолетом потянулся длинный шлейф. Он стал уходить в сторону моря и наконец рухнул. Все облегченно вздохнули, как будто мы сами были участниками этого боя. В это же мгновения мессер зашел с хвоста нашему соколу и зажег его.

Все это произошло мгновенно. Самолет начал падать, и, когда от охваченной огнем машины отделилась точка, мы поняли, что пришел конец нашему отважному летчику. Но вот раскрылся купол парашюта и, подхваченный воздушным потоком, стал удаляться от нас в сторону противника.

Передние цепи, которые лежали на поле, прижатые к земле плотным пулеметным огнем, все это время тоже наблюдали за ходом воздушного боя. Естественно, финал этого боя никого не устраивал. Летчик все ниже и ниже. И вот уже немцы начали по нему вести огонь. И тут сработало это солдатское правило: «сам погибай, а товарища выручай». Кто-то крикнул: «Братцы, ведь они его убьют!» Этого было достаточно, чтобы поднять и сделать тот недостающий бросок, чтобы оказаться в расположении противника. Громкое солдатское, истинно русское «Ура!» как гром раскатилось по передовым цепям, и уже ничего не смогло бы сдержать этого солдатского порыва.

Немцы не выдержали и побежали, а летчик, раненный в обе ноги, оказался в объятиях своих солдат. Дальше события развивались еще стремительнее. Немцам удалось остановить наших солдат лишь на окраинах Гданьска. Завязывались уличные бои. Мне не довелось быть непосредственным участником этого боя, но, находясь на КП дивизиона, мы наблюдали стремительный бросок наших передовых рот. Подробности я уже узнал потом.

Штабы переместились в Цопот. Впервые я увидел широкий морской простор вот так близко. Мы с Иваном Староверовым стояли на набережной, возле разбросанных по всему берегу лодок и других ненужных предметов. Морская волна то и дело выплескивала на берег остатки разбитых лодок, спасательные круги и много другого мусора. В одном месте валялось несколько трупов гитлеровских солдат. Мартовское море не очень ласково смотрится.

Где-то за горизонтом еще шляются гитлеровские корабли и время от времени делают артиллерийские налеты по Цопоту всей мощью корабельной артиллерии. Уже несколько раз их разрывы заставляли нас прятаться за каменными стенами зданий. Появились раненые. Вероятно, наша авиация была занята штурмовкой городских объектов, и до этих морских разбойников руки не доходили.

Но вот с появлением на горизонте нескольких силуэтов немецких кораблей выскочила девятка наших Илов, которые взяли курс на корабли. На крыше пятиэтажного здания, где у нас находился наблюдательный пункт, устроились несколько наших ребят и добросовестно вели для нас репортаж о том, как наши «утюги» утюжили гитлеровцев. На этот раз по Цопоту не было сделано ни одного выстрела, а два корабля были потоплены. Остальным удалось уйти на запад.

К ночи бой почти полностью утих и углубился. Теперь стрельба доносилась уже со стороны морского порта и Мертвой Вислы. Это был предпоследний день марта. 29 марта с утра еще слышались разрывы, пулеметная стрекотня, а к концу дня город был почти полностью очищен от немцев.

Кое-где еще приходилось ликвидировать отдельные группы, которые прятались и, выжидая момент, наносили урон нашим ротам. Стреляли с чердаков, из-за угла, из окон домов или где-нибудь на заводских дворах. Жители города прятались в подвалах домов. Там же пытались за спиной мирных граждан спасти свою шкуру и гитлеровцы. Переодевались в «цивильное» платье, но их быстро распознавали, да и сами жители не желали помогать фашистским солдатам. Тайком выбираясь из убежищ, боясь расплаты, они находили наших бойцов и указывали на прятавшихся фашистов.

В одном из подвалов соседнего дома раздавались крики на немецком языке. Слова разобрать было трудно, но в том, что они были похожи на призыв о помощи, сомнения не было. Что бы это могло значить? Приходько послал узнать, что там происходит, и в случае необходимости принять меры. Крики доносились из окон подвального помещения, которые были заделаны решетками. В доме никого не было, на чердаке еще что-то дымилось. По мере возможности мы старались ликвидировать пожары, а очагов возгорания становилось все больше, хотя артиллерийских обстрелов уже почти не было. Бой передвинулся ближе к морю, в сторону порта, и понемногу утихал.

Создавалось впечатление, что кто-то специально поджигает, чтобы мы отвлекались на пожары и не занимались основным делом — ликвидацией остатков гитлеровских войск. Бросившиеся в подвал бойцы нос к носу столкнулись с двумя типами, одетыми наполовину в гражданскую одежду. Сомнений не было, что это переодетые фашисты. В руках они тащили небольшие канистры либо с бензином, либо с керосином, а на шее у них висели автоматы. Пытаясь скрыться, они спешили на выход. Опешив, бросились обратно в темный коридор подвала, не успев дать отпор.

Крик был именно в то время, когда они отбирали у прятавшихся в подвале женщин эти канистры с горючим. Те не хотели отдавать добровольно, потому что использовали их для приготовления пищи. Стрелять поджигатели тоже не решались, боясь обнаружить себя преждевременно. Крик женщин, конечно, в их расчет не входил. В узком коридорчике подвала завязался бой. Сделав несколько очередей, они отступили в глубь подвала. Наконец, прижатые, они оказались перед выбором: или плен, или смерть. Тогда они решились на отчаянный шаг. Разлив бензин по коридору, подожгли его, тем самым отрезав путь нашим бойцам.

Жители, которые находились в подвале — а там были женщины и дети, – заперлись в одной из кладовых, у которой была железная дверь. Сделав несколько очередей по двери, открыть ее не удалось. Тогда бросили гранату, но безрезультатно. В это самое время один из бойцов проник в подвал с противоположной стороны через окно, выломав решетку. Все остальное произошло мгновенно: очередь — и оба фашисты были убиты.

Пожар охватил весь узкий коридорчик и грозил перекинуться на верхний этаж дома. Понадобилось какое-то время, чтобы объясниться с женщинами, сидевшими взаперти. Это оказались немецкие граждане. В городе было еще много немцев, не успевших эвакуироваться в Германию.

Тушили пожар вместе. Землю таскали со двора и засыпали языки пламени. Какими глазами смотрели на нас эти люди! Нет слов, чтобы описать их удивление. Они ждали, что мы придем для того, чтобы мстить за все то, что совершено их мужьями и братьями на нашей земле, но чтобы вот так рисковать своей жизнью ради спасения их детей и их самих от насилия своих же сородичей, – этого они не могли предположить. Вот уж чему поистине стоило удивляться. Да, именно так оно и было.

Стрельба не утихала всю ночь. То и дело ночную темноту рассекали трассирующие очереди немецких пулеметов. Передовые роты 126-го полка, на участке которого действовали наши самоходчики, закрепились и активных боевых действий не вели, но на пулеметную стрельбу гитлеровцев отвечали своей пулеметной стрельбой. Минометчики довольно успешно вели огонь по оживающим пулеметным гнездам. Нам стрелять командир не разрешил, чтобы потом не пришлось менять огневую позицию.

«Засекут, – оправдывался он, – а потом в темноте ищи удобное местечко. До утра подождем».

Действительно, утром тимаковская самоходка, продвигаясь по улице за наступавшей пехотой, накрыла несколько пулеметных точек, но и сама чуть было не стала жертвой одного фаустпатронщика. Спасибо ребятам из роты стрелков — заметили своевременно подкрадывавшегося немца. Боец ударил его прикладом автомата по голове в тот момент, когда тот целился в самоходку.

После боя Валентин Моисеев из этого экипажа ходил искать того бойца, но, к сожалению, никто не сознался, а жаль. За такую помощь надо не раз расцеловать этого бойца. Этот случай он мне рассказал, когда уже закончились бои в городе.

Что греха таить, роты стрелков редели, и с каждым днем все меньше становилось активных бойцов. Порой во взводе было по 5–6 человек, но задачи ставились такие же, как и полноценному взводу, и выполнять их надо было. Надо было очищать дом за домом. Гитлеровцы сопротивлялись до последнего. Удерживали каждый этаж, каждый чердак.

Нам, самоходчикам, у которых не было боевых машин, тоже порой приходилось помогать нашей пехоте в пешем строю. К этому времени я был почти здоров и готов выполнять любые боевые задачи. Но, честно говоря, нам с Иваном как-то не понять было действия нашего комбата, который старался нас удерживать чаще возле себя. Не пускал туда, где, по его мнению, была стопроцентная опасность. Лично мне казалось, что он нас бережет и опекает, боится за нас, как за своих родных детей. Может, это и так, или, во всяком случае, мне казалось, что так.

Запомнился случай, когда несколько бойцов, в том числе и мы с Иваном Староверовым, получили задачу проверить ближние дома. Вдвоем мы вбежали в один из подъездов и последовательно начали осмотр. На первом этаже не было никого. Дойдя до второго этажа, мы разделились. Иван вошел в квартиру, выходящую окнами во двор, а я на улицу. Не успел я сделать и пяти шагов внутрь, как услышал за спиной хриплый голос на немецком языке: «Хенде хох!» Эта фраза мне была хорошо известна. В комнате между двух окон в простенке было вмонтировано зеркало от пола до потолка. В зеркале я увидел себя, а за спиной у себя — немца с автоматом в руках, направленным мне в спину. Не сразу мне пришло в голову решение труднейшей для меня задачи. Я стоял и ждал. Вот-вот мне в спину вонзятся пули, и охнуть не успеешь. Немец медлил и продолжал стоять с направленным на меня автоматом.

Теперь трудно вспомнить, сколько прошло времени, пока мы стояли в таких позах. Вдруг я увидел, что из двери левой комнаты в немца что-то было брошено. Он инстинктивно поднял автомат, и мне показалось, что вздрогнул. Этого мгновения было достаточно, чтобы я выхватил из-за отворота куртки пистолет, который у меня был на взводе, и произвел в немца два выстрела. Он рухнул к моим ногам. И тут я увидел свою спасительницу. Это была девушка, которая была в этом доме в прислугах. В комнату она пришла за вещами, потому что все жильцы дома прятались в подвале.

Девушка оказалась русской, угнанной из города Гдова Ленинградской области, звали ее Носова Мария. Увидев меня, она не успела предупредить, что мне грозит опасность, но, улучив момент, бросила в немца подставку для цветов. Спасибо ей за оказанную помощь. Я постоял в нерешительности, не зная, что делать, и в это время вбежал Иван. Поняв, что произошло, он взял автомат в руки и обнаружил, что в автомате не было ни одного патрона. Тут я понял, почему он не стрелял мне в спину.

Но ведь я не знал, что у него нечем в меня стрелять. Счастье было на моей стороне. Я даже не успел испугаться. Но когда я стоял над трупом того немца, мне стало не по себе. Мелкая дрожь пробежала по всему телу. Я смотрел на человека, от которого несколько минут назад зависела моя жизнь. Из этого состояния меня вывело прикосновение к плечу Ивана. Он протянул мне автомат этого немца и сказал: «На, возьми, пригодится, а то с пистолетом не навоюешь».

Понадобятся годы, чтобы залечить раны, но останутся навсегда раны в душе, которые не поддаются никакому лечению. Давно прошла война, но люди моего поколения никогда не забудут всю горечь несчастий и людских страданий, через которые пришлось им пройти. Я рассказываю это для того, чтобы наши дети и внуки знали, что война, кроме страданий и боли, ничего людям не приносит.

Наконец 30 марта город был окончательно очищен от гитлеровцев.