Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Дорохов Александр Михайлович

"Прошу слова"

Издание- Москва: Институт экономических стратегий / Международная академия исследований будущего, 2007 год

(сокращённая редакция)

В одну из морозных декабрьских ночей сурового 1942 года нас подняли по тревоге. После короткого митинга стройными колоннами, под звуки оркестра, грянувшего в ночной тиши «Вставай, страна огромная…», курсанты двинулись в путь. Весь город Балаково вышел провожать нас.

По льду, через Волгу, к утру дошли до станции города Вольска. Там нас погрузили в товарные вагоны. Куда едем, никто не знал. Прибыли в город Балашов Саратовской области.

Туда же прибыли остатки разбитой под Сталинградом 37-й гвардейской дивизии. Восполнить ее потери должны были мы - бывшие курсанты Симферопольского пулеметно-минометного училища. Там нас вооружили. Я получил самозарядную винтовку Токарева (СВТ) со штык-ножом. Забегая вперед, скажу, что надежды она не оправдала и на второй же месяц винтовки заменили пистолетами- пулеметами Шпагина (ППШ).

ППШ хорош и безотказен, у него один единственный недостаток - тяжеловат затвор и слабовата пружина. Если автомат резко опустить прикладом на землю, он открывал огонь самопроизвольно - тяжелый затвор при резком толчке произвольно опускался вниз, из круглого диска автома тически досылался патрон и следовала очередь.

Со своим ППШ я дошел до Наревского плацдарма в Польше - служил он мне безотказно верой и правдой вплоть до осени 1944 года. Уезжая с фронта на учебу, я сдал автомат, но его номер остался вписанным в мою красноармейскую книжку.

Я бы погрешил против истины, если бы сказал так. Слова «победа» у нас не было тогда еще на языке в том смысле, какое оно приобрело в конце войны. Его надо было выстрадать. Просто мы были убеждены: «Сделаем свое дело - и конец, по домам». А как же иначе? Иного себе никто не представлял.

Уверенно и настой чиво каждый из нас твердил: «Все равно, гад, разобьем». И с этим ушли в первую боевую ночь. Но ночь оказалась слишком длинной, а «огород» таким большим, что пришлось шагать через него, ползти много дней и ночей, закалять себя физически и морально, дорогой ценой приобретая солдатский боевой опыт.

Разбив в бою противника раз-другой, мы начали постепенно понимать, что этого недостаточно, что нужна именно победа не в одном бою, а в войне в целом. Нельзя забывать, что нам было в ту пору лишь по семнадцать-восемнадцать лет и, чтобы познать всю горькую азбуку войны, требовалось время.

Что сказать о марше к линии фронта? Марш как марш. Конечно, не как на параде или строевом смотре, а с полной фрон товой солдатской выкладкой (32 килограмма). Шли много суток. День и ночь, в мороз и пургу, по бездорожью.

Роты и батальоны сменяли друг друга. Одни шли, утопая в снегу по колено, другие - выдвигались им на смену, давая отдохнуть шедшим впереди и выбившимся из сил. По проложенному утоптанному снегу идти было уже легче. Иногда кто-то падал, теряя сознание. Медсестры приводили их в чувство.

В исключительных случаях укладывали такого солдата на сани, запряженные лошадьми, но и лошади выбивались из сил - они тянули боезапас и запасы продоволь ствия. Отдыхали всего два часа в сутки. Только два! А нужно было успеть поесть и отдохнуть. Вот почему приходилось спать на ходу, прямо в строю, в колонне.

Никогда бы не поверил, если бы не испытал сам. Бывало, идешь и понимаешь, что ты заснул только тогда, когда либо свалился в сугроб, либо рядом идущий товарищ дернет за рукав шинели, а то и дружеский окрик разбудит: «Ну, пошла писать губерния».

Это значит - вышел из строя и пошел выписывать зигзаги, продолжая спать на ходу. Лучше было тому, кто находился в середине шерен ги. Хуже - тем, кто был право- или левофланговым. Только чувст во локтя соседа не давало возможности отклониться. Да, великое это дело - чувство локтя.

Это сейчас все кажется простым, даже несколько обыденным. На самом деле стоило больших физических и моральных сил, чтобы так шагать день и ночь, ночь и день - ни сна, ни отдыха не зная. И не просто шагать, а и отражать налеты немецкой авиации. Серая лента колонны, растянувшаяся на многие кило метры (в дивизии более десяти тысяч человек и большое количе ство повозок на санях и колесах), двигалась от Ельца к фронту.

Она была похожа на гигантских размеров удава, голова и хвост которого то появлялись, то скрывались на подъемах и спусках холмистой местности.

Этот фантастических размеров монстр по одному слову ложился на спину, поднимая вверх тысячи «пик». Этим словом, катившимся по колонне, была команда: «Воздух!» И колонна, словно морская волна, закручиваясь полувинтом, валилась на обочину дороги, открывая огонь по налетавшим немецким самолетам из винтовок.

Такой органи зованный отпор не давал возможности безнаказанно снижаться и вести прицельный обстрел из пулеметов. И это помогало избегать больших потерь на марше. Таким образом мы прошли за восемь дней около 300 километров. Говорят, самая лучшая память - карандаш. И это так. Покопавшись в военном архиве в Подольске, нашел в донесении, что таким образом мы прошли 268 километров, пока подошли к передовой. Движение к передовой - это были только «цветочки», а «ягодки» мы увидели и узнали потом.

Иногда над идущей к фронту нашей колонной появлялся одиночный немецкий самолет. Он долго кружил над нами, то набирая высоту, то снижаясь. В таком случае сигнала «Воздух!» не было, мы не ложились на обочину и продолжали движение.

Выбрав необходимую позицию, он высыпал на нас листовки разного характера. Одна из них осталась в памяти. На левой поло вине листа сидит с улыбкой на лице Гитлер с большим немецким аккордеоном (название аккордеона на немецком языке забыл), текст внизу: «Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек…»

На правой половине листа против Гитлера сидит Сталин со слезами на глазах, согнувшийся как сморчок, с маленькой российской гармошкой. Под снимком текст: «Последний нынешний денечек Гуляю с вами я, друзья, А завтра рано чуть светочек Заплачет вся моя семья…» Тексты были на русском языке.

Конечно, за падавшими на обочинах дороги листовками никто не бегал. Но опускавшиеся на голову листовки брали и, глав ное, не столько из любопытства, сколько для дела. Сказать, что с газетной бумагой у нас был дефицит, - значит погрешить про тив правды. Слово «дефицит» означает нехватку.

А у нас бумаги практически не было. Одна-две газеты «Правда» и «Красная Звезда» на роту - это капля в море. Поэтому брали листовки в карман - на самокрутку и для другой «нужды». Это сейчас для солдат изготовляются дезинфицирующие салфетки в полиэтиленовой вакуумной упаковке, а тогда об этой другой «нужде» в бумаге для солдата никто из тыловиков и медиков до войны и не задумывался.

Еще по пути к линии фронта получили первый предметный урок, который запомнился на всю жизнь. Впереди нашего отделе ния, перекинув лямки через плечо, двигались два расчета, везя на санках противотанковые ружья. Ребята как ребята, обыкновенные.

Подошли к разрушенному и сожженному железнодорожному полустанку. Память сохранила только сам факт, название полу станка забыто, но это не важно. Помню, что уже отошли далеко от Ельца.

Вдоль полотна железной дороги на фоне белого-бело го снега в лучах солнца заметно выделялись желтые брикетики вокруг снесенного снарядом ствола дерева. Это уже потом мы рассмотрели. Все произошло в мгновение ока.

Мы, следовавшие за ними, не заметили, как эти две пары из противотанковых рас четов оказались под деревом. Раздался страшной силы взрыв. К нашим ногам упали части человеческих тел. И самое страшное… голова одного из них. Мы сразу не могли сообразить, что к чему.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Остановились потрясенные. Застыли на месте с широко открыты ми глазами, глядя друг на друга, не понимая, в чем дело, что прои зошло. Только что вокруг было тихо и мирно (налета немецкой авиации в этот момент не было). Солнце клонилось к горизонту.

Попались наши ребята на самом простом. Расчет фашистов был такой: железная дорога, разбитые вагоны, брикеты под цвет «супа- пюре горохового», будто естественно отлетевшие в сторону после попадания бомбы в вагон. Имитация удалась, и чувство голода, к сожалению, взяло верх. Ведь кормили нас раз в сутки, но не потому, что кто-то плохо выполнял свои обязанности. Хотя и этого

исключить нельзя, но предположение еще не доказательст во. Просто страна переживала тяжелые времена и в первую очередь по бездорожью подвозили боезапас, а еду - потом. Не знаю, как дру гие, но я воспринимал происходящее именно так.

Сельская жизнь и голодовки, видимо, оставили во мне такой след. Значит, плохо слушали мы инструкции: в одно ухо влетало, в другое вылетало. И заплатили дорогую цену. «Учись слушать, анализировать, ты уже не ребенок. Учись быть солдатом, - размышлял я. - Наука эта, оказывается, совсем не простая. Да, совсем не простая штука стать настоящим солдатом».

Так наглядный урок заставил по-серьезно му взглянуть на себя со стороны и сделать первый вывод: «Нельзя, непростительно ждать, пока обожжешься, надо усваивать то, что накоплено опытом других!» Об этом нам и говорили еще там, в училище, наши сержанты, старшины и офицеры, вернувшиеся после лечения в госпиталях.

В донесении командира 114-го гвардейского стрелкового полка, в третьем батальоне которого мне пришлось воевать, гвардии пол ковника Дмитрия Пантелеевича Никитина говорится: «114-й гсп после длительного марша Елец - Хлынино с хода вступил в бой 26.02.43 года в 21.00 в районе сел Кошкино, Клишино».

Отлично помню тот незабываемый, волнующий момент. Еще задолго до подхода к линии фронта мы услышали гул боя. И чем ближе подходили, тем все отчетливее различались сначала орудийные и минометные выстрелы, разрывы снарядов и мин, затем треск пулеметных и автоматных очередей. Навстречу нам с передовой шли раненые.

С приближением к месту боя их ста новилось все больше и больше. У одного перебинтована голова, у другого - рука, у третьего - плечо и т. д. На фоне белых бинтов, серых солдатских шинелей, белого снега и зеленого хвойного леса выделялись пятна крови.

Много пятен. От бледно-розовых до ярко-красных. Пятна крови от только что полученных, кровоточащих ран. Что переживали мы в тот момент? Испытывали ли чувство страха? И вообще, какое морально-психологическое воздействие оказало это на нас, еще не обстрелянных по-настоящему бойцов? Чувство страха присуще каждому человеку. Все дело в том, кто кем овладеет - страх тобой или ты им. Могу с полным основанием сказать, что каждый нормальный человек в состоянии побороть чувство страха, овладеть собой и тогда не страх командует тобой, а твоя воля, твое сознание управляет твоим поведением.

Наше волнение усилилось, участились сердцебиение, частота дыхания. И это понятно. Вступаешь на невидимую черту, что называется линией фронта, передовой. И не знаешь, что тебя ждет. Пойдешь с боями дальше или повернешь назад, как шедшие навстречу нам раненые, а может... все может быть.

Об этом я уже знал - на одного моего брата еще до моей отправки на фронт пришла похоронка. Солдат должен быть всегда готов ко всему. Ну а если поддался чувству страха, то, считай, пропал. Был у нас такой. Один единственный на весь полк.

Спустились с пригорка в только что отбитое у фрицев село. Не нами. Теми, что шли нам навстречу. Название села не помню. Да и не в этом суть. Только спустились - остановка. Расположились вокруг домов, в огородах, на улицах.

Кому где было приказано. Подошла невесть откуда взявшаяся кухня. Ужин привезли. А бой идет где-то выше села. Не успел и двух ложек каши солдатской взять, как рядом, в сарае, раздался выстрел. Кто, зачем, в кого? Вскоре все выяснилось. Один из солдат нашей роты не выдержал, страх взял верх над ним. Самострел. Тут же увели его в сторону...

Военно-полевой суд и расстрел. Честное слово, нисколько не жалко было! Жаль родителей, его родных. По вполне понятным причинам не хочу называть ни имени его, ни тем более фамилии. Овладей человек страхом, побори, найди силы взять себя в руки, и прошел бы, может быть, всю войну честь по чести. Все может быть.

А ведь каким «гоголем» ходил все время до этого! Разудалый молодец, да и толь- ко! Оказалось - напускное, бравада. На поверку - гниль, хотя и поверка-то еще не наступила, а только предстояла. Вот и сравни: Семен Кульбякин - парень ниже травы, тише воды, а стал героем. И наоборот, человек выдавал себя за «героя», этакого ухаря, которому все нипочем, а оказался жалким трусом. Быстро наступили сумерки.

Спустилась ночь. Не теряя из поля зрения друг друга (приказано было идти таким манером), вышли рассредоточенно на передовую. Как-то неожиданно то тут, то там стали попадаться лежащие прямо на снегу, в поле, солдаты. «Ложись и окапывайся!» - распорядился командир отделения.

Плюхнулся я в снег, вытащил малую лопату. Всадил ее раз, другой, третий. Старался все глубже в снег. Положил комья снега впереди. Образовалась яма, а сам почти весь снаружи, на виду. Как в песне о комаре: «Хоронили при дороге, видно руки, видно ноги. Весь на виду». Так и у меня. Но я еще живой. Лежать неудобно.

«Нет, - думаю, - не спеши. Вспомни, как учили. Стал копать снова. А пули свистят, и отдаю поклон каждой, вдавливаясь в снег. Клял на чем свет стоит луну, появившуюся в разрывах низко плывущих тяжелых туч. Все словно застыло, остановилось.

Светло, хоть бери книгу и читай. Даже зло взяло. Отрыл-таки ячейку для стрельбы лежа. Вспотел, отдышался. Лежу и думаю: «И это передний край?» И словом обмолвиться не с кем. Обидно, да и не похож! А на что должен быть он, этот передний край, похож, и сам не знаю, хотя нам объясняли, говорили в училище, что это за «штука». И не только говорили, мы даже лежали там, на «своем» переднем крае. Но это «там», в училище, а здесь все другое. Любопытство, скажу вам, разбирает, как малое дитя. Да и по

уму и суждению остался ребенком, только по росту - солдатом. Хочется подняться и рассмотреть: где же немцы? А пули свистят, видимые и невидимые, то есть трассирующие и обычные. Словом, и хочется, и колется, и фриц не дремлет. То ракеты пускает, то постреливает, так, наугад.

Мы молчим, экономим боезапас. Оттого немец, чувствуется, еще больше нервничает. То усилит стрельбу, то ослабит. И мы начинаем приспосабливаться. Чуть ослабнет огонь с той стороны, мы как суслики один за другим приподни маемся. Смотришь до боли в глазах через поле на опушку леса, где засели немцы.

Ничего не видно впереди, кроме снежного поля да темной стены леса за ним. Наконец, надоело каждый раз безрезультатно нырять. Смотрю на соседей справа и слева. Наши окопы друг от друга метрах в пяти-шести. Не густо, конечно, но все же локоть близко. Вижу - успокоились и мои соседи. А чуть забрез жил рассвет - началось... Ударила наша артиллерия по переднему краю немцев. Нам хорошо видно, где залегли (тоже в снегу) немцы. Один за другим стали рваться наши снаряды в расположении

немцев, и белое снежное поле перед ними покрывается большими черными кругами. Я еще не сделал ни одного выстрела уже не по воображаемому, а по вполне реальному врагу, которого вижу на расстоянии каких-то 250-300 метров.

Пошли мы в атаку. Первую. И тут команда: «Огонь!» Бегу по направлению своего ориентира, кричу «ура!» и стреляю на ходу из своей СВТ О чем думал? Не знаю. Честное слово, не знаю. Некогда было думать. Надо было бить гадов. И били. Кажется, неплохо. Утопая по пояс в снегу, с тяжелыми боями, продвинулись вперед.

Выбили немцев из сел Клишино и Кошкино. Вышли на очередной рубеж. Перед нами расстилалось белое, словно накрахмаленная скатерть, поле. Залегли в редколесье. Чистое, ровное, прямоугольной формы поле, и ни одной «морщины» на нем, то есть ни канав, ни бугор ков, укрываясь в которых и за которыми можно было бы подойти ближе к немцам.

По другую сторону поля перед нами стройными рядами стояли, одна краше другой, сосны. Там, на опушке, укры лись немцы. Они вели огонь из стрелкового оружия, не жалея патронов. Мы молчали, экономили патроны. Наши тылы вновь безнадежно отстали. Пробиться к нам на лошадках, запряженных в сани, по бездорожью, через лес, кустарники, занесенные снегом поля, непросто. Только что пройдя через все это, мы понимали эти трудности, но от этого было ничуть не легче.

Кто из командиров и на каком уровне принял решение, не знаю. По два-три человека от каждой роты отползли назад на прежнюю позицию немцев. Выбивая немцев с нее, мы не разбирались, что они оставили там. Теперь, остановившись и окопавшись в снегу, вернулись, чтобы подобрать все, что можно использовать в бою: пулеметы, автоматы, гранаты и мины.

Немецкие мины калибром чуть меньше наших, но выручила русская смекалка. Кто-то из командиров научил нас, как стрелять из наших минометов немец кими минами с дополнительными зарядами. И стреляли, били фашистов их же оружием. На мою долю достались немецкие гра наты с длинными деревянными ручками. Их оказалось довольно много. Одному не донести. Позвал кого-то из ребят. Еще нашел

большой кинжал в деревянном футляре и пистолет парабеллум. Они мне пригодились потом, когда ворвались в Хлебтово. Но пока лежали в снежных окопах, замерзали. Казалось, не только клетка, но и каждая молекула моего тела окончательно закочене ла. Вот-вот застынет и превратится в ком льда и мой мозг.

Лежа в снегу, бил до изнеможения нога об ногу. Ни повернуться, ни тем более встать, походить, попрыгать не позволял интенсивный огонь немцев из стрелкового оружия. По спине тянула позем ка, засыпая снегом. В сознании одна мысль: не уснуть - иначе смерть.

О еде и речи не могло быть. Первые сутки страшно хотелось есть. На вторые - изредка брали чуть-чуть снега в рот. Наступило что-то вроде апатии, безразличия к окружающему. Это состояние иногда прерывалось командой открыть огонь по противнику.

Вскоре поземка превратилась в метель. Ничего не видно. Этой кутерьмой, как называли у нас в Заволжье такую погоду, воспользовались командиры. Без стрельбы мы поползли вперед, зарываясь в снегу. По условному сигналу бросили подобранные немецкие противопехотные гранаты. С криком «ура!» пошли в атаку. Немцы дрогнули, стали поспешно отступать. Подвезли боезапас.

За тем сосновым бором, где только что были они, в низине, перед нами возник какой-то небольшой поселок. Мне тогда показалось, что это застрявший между лесов небольшой хутор. Немцы не стали его оборонять и отошли в село Хлебтово. Только потом мы узнали, что это был не хутор, а большое село, которое ими было сожжено за связь его жителей с партизанами. Но мы увидели всего несколько хат, а остальное было уже засыпано снегом.

Держали они нас перед большим чистым полем три дня для того, чтобы успеть отрыть в полный рост траншеи на противопо ложном берегу реки в селе Хлебтово. Войдя в этот, как мне каза лось, небольшой хуторок практически уже без боя, наше отделение разместилось в доме. Тут нас встретило долгожданное тепло в пря мом и переносном смысле. Жарко натопленная печь, гостеприимная хозяйка и еда. Но об этом чуть ниже.

А сейчас, вспоминая о тех трех голодных днях на лютом холоде, не могу не сказать о тех, кому обязан жизнью. Да, в ту пору нам, солдатам, было весьма и весьма тяжело. Но были рядом с нами и другие, кому было намного труднее. Кто же они, эти другие? Это были люди чуть-чуть постарше нас, на плечах которых лежал груз ответственности за каждого солдата.

Это командиры взво дов, переползавшие от одного снежного окопа солдата к другому, убеждая, заставляя нас, рядовых не уснуть, чтобы не замерз нуть. К такой должности командиров взводов нас и готовили в Симферопольском училище, но отправили на фронт рядовыми.

Итак, мы, пятеро солдат, зашли в один из уцелевших домов. Было одно желание - отогреться и хоть чуть-чуть, ну самую малость вздремнуть. Еда как-то сама собой отодвинулась на второй план. До того были измотаны силы, что о ней, о еде, я не вспомнил. Но хозяйка дома решила все по-своему. Она постави ла на стол чугун вареной картошки в «мундире», миску кислого молока и каравай хлеба - на все отделение.

Я отправлял в рот одну за другой прямо с кожурой картофелины, и неожиданно мои глаза встретились с глазами ее троих детей, выглядывавших с деревенской печи. В них отражалось и детское любопытство, и испуг, и недоумение, почему мама усадила за стол нас и отдала их еду нам. Они глотали слюнки, видя, как мы уплетали их картошку и все остальное на столе. В моем сознании промелькнула мысль о голоде, который я испытывал в 1929 и 1933 годах в Поволжье.

На глаза навернулись слезы. И не только у меня, но у моих това рищей. Хозяйка все повторяла и повторяла: «Да вы не спешите, не спешите… У меня еще есть картошка, и я сварю еще».

Была ли у нее эта картошка, не знаю, но я видел глаза и худенькие лица детей. Они следили за каждым нашим движением. Было больно до слез. Поняв наше состояние, хозяйка подошла к печи и закрыла занавеску. Нам сказала: «Вам еще столько предстоит! Вам силы нужны. Будет у вас сила, и я с детишками выживу, не будет - и нам несдобровать». Наша трапеза закончилась за несколько минут. Хозяйка стянула с нас валенки и вместе с портянками отправила

их в печь, а нас - на печь. Ни один из ее троих детей, а старшему или старшей, не помню, было лет 7-8, остальные мал-мала меньше, не проронил ни слова, уступив нам свое место. Жаль, что ни имени ее, ни фамилии не запомнил. Спасибо тебе, женщина-мать, накормившая и обогревшая нас! Но такая благодать для нас быстро закончилась, поступил приказ продол жить наступление. Одели чуть ли не на ходу портянки и валенки.

От них шел пар и едкий запах. Утопая по пояс в снегу, направи лись к селу Хлебтово. Подошли к какому-то глубокому оврагу. Но когда стали подниматься на его гребень, нас встретил шквал огня. Укрыться негде - ни кустика, ни деревца. Поступил приказ отойти в овраг. В донесении командира полка говорится: «К 18.00 6.03.43 г. рубеж обороны противника проходил по южной окраине Хлебтова. Мост у Нижней Кубани взорван. Лед на реке подорван. Третий батальон закрепился к 18.00 6.03.43 г. 1 км севернее высоты 225,8. Село Нижняя Кубань при отходе немцев в ночь на 6.03.43 г. сожжено. Из 243 домов осталось только 10. 7.03.43 г. 3-й батальон занял юго-восточную часть села Хлебтово и в течение ночи вел бой за овладение северо-западной частью Хлебтово. Успеха не имел, так как противник вел сильный ружейно-пулеметный и минометный огонь».

Да, это как раз и была наша попытка, выбравшись из оврага, войти в Хлебтово. Оказывается, то, что я принял за хутор, и было сожженное село Нижняя Кубань, жительница которого приютила и накормила нас. Вернулись в овраг, где гулял пронизывающий ветер. Поступила команда: «Окопаться».

Не знаю, чья была идея, но мы стали рыть на склоне этого оврага, где было много снега, норы. Длина норы - по росту. Ширина - чтобы можно повернуть ся с боку на бок. Такие снежные норы напоминали ученический пенал.

Всего и разница-то, что тот деревянный, а наш - из снега. В том хранились ручки и карандаши, а в этих укрывались мы, солдаты, спасаясь от лютой стужи. Когда приходила моя очередь отдыхать, я забирался в этот «люксовский» номер, а часовой закрывал вход деревянной крышкой от ящика из-под гранат или

мин. Было тепло. Внутри от дыхания и выделяемого тепла «пенал» так обледеневал, что можно было сверху ходить по нему, не опаса ясь провалиться. Но появлялась другая напасть. От тепла начина лась капель. На тебя сверху капала вода - кап, кап, кап… Под тобой лед, вокруг лед. И это в солдатской шинели. Ощущение, словно тебя замуровали живым.

Когда я впервые залез в такой пенал, вдруг вспомнил один забавный случай, происшедший со мной в селе Жестянка зимой 1939 года. Тогда, во время школьных новогодних каникул, в один из дней я отправился на охоту. Взяв дома одноствольное ружье 12-го калибра и став на лыжи, отправился за село, в поле.

Местность в тех краях холмистая. Поднялся по небольшому склону холма. Стояла довольно-таки морозная погода. По низу, по снегу тянула поземка, сметая выпавший накануне снег. Кое-где образовались дугообраз ной формы заносы.

Когда поравнялся с одним из них, неожиданно увидел укрывшегося от ветра спящего зайца. Остановился, замер на какие-то доли секунды. Сначала хотел снять ружье и в упор выстрелить в него. Но тут неожиданно возникла мысль взять его живым. Он, заяц, находился от меня всего в двух шагах. Вот, думаю, будет в селе разговоров - принес живого зайца! Сделал один шаг вправо - лег, закрыв вход в нору своим телом.

Стал просовывать правую руку, чтобы взять зайца. И тут мое лицо, словно от взрыва, обдало брызгами снега. Заяц пробил свод своего убежища. Пока я встал, протер глаза - его след простыл. Ну и досада взяла тогда меня. Это воспоминание принесло мне успокоение, и я уснул в своем необычном укрытии.

Проснулся, когда часовой разбудил меня: «Вставай, командир роты вызывает». Получил задание пойти в разведку. Передавая мне свой бинокль, командир попросил засечь огневые точки, особенно пулеметные и минометные. Поднялся наверх из оврага. Пополз. Добрался таким манером до верхней точки холма. Увидел раскинувшееся внизу село, разделенное пополам рекой. Впереди, правее от меня, где-то метрах в ста, большой сарай.

Чуть левее и дальше - дома. За рекой, на высоком берегу, большая церковь. На улицах ни одной живой души. Перед церковью, по всему берегу реки, идут траншеи. По ним туда-сюда передвигаются люди. Это видно по каскам на головах. Понятно, что траншеи отрыты в пол ный рост. Как потом нам стало известно, село Хлебтово обороняли немецкая дивизия СС и власовцы. Как это часто бывает, после снегопада и метели установилась солнечная погода.

Стрельбы со стороны села не было. Вероятно, установившаяся хорошая погода и тишина подействовали на меня. Улегся поудобнее, взял бинокль и начал обозревать траншеи противника, пыта ясь обнаружить его огневые точки. И за свою беспечность чуть не поплатился жизнью.

Я, конечно, знал, как образуется солнечный зайчик при попадании лучей в зеркало, в школе не раз такое про делывали. Но, к сожалению, мы не всегда умеем использовать свои знания. Едва я направил бинокль на заинтересовавший меня объ ект, последовал ответ - пуля немецкого снайпера буквально в деся ти сантиметрах от моей головы вонзилась в снег.

Замер. До моего сознания дошло, что я допустил глупость. Замереть-то я замер, да, видимо, не совсем удачно притворился убитым. Еще две пули легли рядом со мной - одна у левого, вторая у правого плеча, недо тянув каких-то 3-5 см. Как пришло решение - не знаю. Резким рывком всего тела, как рак, отбросил себя назад. Последовавшие еще несколько выстрелов вражеского снайпера уже не могли меня достать. Я был в «мертвой» зоне огня.

Вернулся, доложил командиру роты обо всем, что увидел. Конечно, о своей глупости умолчал. Сколько было пройдено нами в наступлении от первой в моей жизни атаки до подхода к окраине села Хлебтово, не помню. Не помню и того, сколько дней мы, подойдя к нему, укрывались в снежных «пеналах».

Пополнив боезапас, мы дважды ходили в атаку и каждый раз вынуждены были отходить к оврагу. В первую атаку нам удалось пробиться к одиноко стоящему сараю. Он оказался конюшней. Обследуя его, обнаружили убитую лошадь. Когда она была убита и сколько дней в ней лежит, думать было некогда.

«Голод - не тетка», - от закоченевшей туши лошади попытались отрезать, отковырять хоть что-то, чтобы утолить голод. Кто-то из солдат своим «крысалом» высек искру. От пакли выдули огонек, развели небольшой костер (это, конечно, громко сказано. Жизнь солдатская на передовой научила разводить еле-еле горящий костерок). Отодранные от туши куски отогрели на нем и не столько съели, сколько проглотили. Вскоре получили приказ отойти назад.

Вторая наша попытка войти в Хлебтово также не увенчалась успехом. Только с третьей попытки удалось овладеть несколь кими домами, оставив конюшню позади. Так, наконец, вошли в Хлебтово, точнее в его половину. Двинуться через речку, разде лявшую это село, означало идти под прямую наводку автоматного и пулеметного огня.

Последовала четвертая ночная атака. Удалось частично ворваться в траншеи немцев. Но силы были неравными. В самом начале своего повествования я говорил о подвиге Семена Кульбякина. Он погиб как раз в этой четвертой нашей атаке. Заняв половину села, мы, семь человек, окопались во дворе и огороде одного из деревянных домов. В нем были две комнаты. В первой - большая русская печь, стол и несколько табуреток. Во второй - железная кровать, стол и вдоль стены длинная деревян ная лавка.

Два окна. Одно выходило на улицу, другое - во двор. У дома аккуратно срубленный из бревен амбарчик с деревянным полом. Осматривая его, обнаружили в полу люк. Это был вход в погреб. Кто-то, уже не помню кто, спустился в этот погреб и обна ружил в нем смертельно пьяного человека.

Выволокли его оттуда. Это оказался то ли полицай, то ли власовец. Не помню. Прибыл наш командир батальона. Хорошо помню, он был крепкий, под два метра ростом. Про него с полным основанием можно было сказать: косая сажень в плечах. Он начал допрашивать предателя. На воп рос, расстреливал ли он советских людей, тот цинично ответил: «Да я бы, не задумываясь, и тебя шлепнул, красная сволочь».

Комбат тут же разрядил в него весь свой пистолет. Вечером нам сообщили: командир батальона за самосуд отправлен в штрафной батальон. А через несколько дней узнали еще кое-что. Штрафной батальон вел разведку боем. Будучи раненым, наш комбат вытащил на себе двух раненых штрафников. Реабилитировали, восстановили в звании майора. К нам не вернули, направили в другую часть.

Продолжу рассказ о Хлебтово. В погребе того амбара, отку да выволокли предателя, были картошка и лук. Больше ничего. Набрали картошки. Пять человек пошли в дом. Я остался на посту наблюдать из-за амбара за улицей. Второй - на посту в окопе с про тивоположной стороны дома.

На доме, где расположились ребята, крышу снесло снарядом, хотя потолок и печка были в полном порядке. Подошло время моей смены на посту. Решил переобуть ся. Снял один валенок, постелил в него немного соломы, замотал другим концом портянки (вместо намокшего конца) стопу ноги.

Уже было собрался проделать такую же операцию с другой ногой, но помешал немец - со свистом и воем влетела в крышу амбара немецкая мина. Взрыв, солома, гарь и копоть окутали меня. Ну, выругался я, фриц не дает даже переобуться. Решил сделать это в доме, вошел в первую комнату. Там ребята возились с картошкой и луком, решив сварить ее в печке. Посмотрел - мне сесть негде. Вошел во вторую, сел на лавку и только хотел снять второй валенок, как раздался взрыв второй немецкой мины.

Удар пришелся как раз в центр потолка первой комнаты, и потолок обвалился. Я услышал стоны и крики находившихся в ней ребят. Выбил ударом ноги раму, выскочил в огород, подбе жал к входной двери. Подоспели другие ребята. Еле-еле выломали входную дверь. Из-под завала вытащили раненых.

Среди них мой земляк, односельчанин Николай Кадников. Два осколка пробили ему плечо. Второй земляк из-под города Пугачева. Его голову и лицо иссекли мелкие осколки. Вытащили других, фамилии которых уже забыл. Прибежали санитары. Отправили в медсанбат. Провожая их, не мог сдержать слез. Это же были мои земляки! Словно оборвалась моя связь с родным домом. На душе было боль но и тяжело. Конечно, они поплатились за свою глупость, затопили печку, чтобы сварить картошку.

Немцы не только открыли сильный огонь из минометов по нашей позиции, но и пошли в атаку. Они стали наседать на нас, заходя с двух сторон. Командир роты капитан Иван Филиппович Дризач, солдат Чернов и я оказались прижатыми их огнем к амбару. Командир и Чернов стали отстреливаться из двери амбара, а я - из маленького окошечка. У двери раздался взрыв.

Гарь, копоть и дым заполнили наше укрытие. Сквозь еще стоявший в ушах звук взрыва я услышал дикий вой Чернова, который вращался волчком на полу, а потом и голос командира роты: «Дорохов, помоги Чернову». Придавил Чернова к полу, разрезал валенок кинжалом (тем самым, который подобрал в Клишино) вдоль икроножной мышцы.

Кровь забила фонтаном. Пятка Чернова была разрублена на две части вдоль ноги, торчали кости. Ужас. Как такое могло случиться! Видимо, меняя диск в автомате, он повернулся спиной к двери и влетевший осколок сделал свое дело. Перебинтовал его как смог и сказал: «Ползи в мед санбат». Дополз ли он и остался ли жив, не знаю.

Я встал на свое место и продолжал вести огонь по наседавшим со стороны улицы фашистам. Раздался взрыв у моего окошечка, я оказался на полу. Сквозь грохот взрывов и треск автоматов до меня словно из преисподней дошли слова командира роты: «Дорохов, ты жив?» «Не знаю», - ответил я. Все вокруг плыло, голова чугунная, ничего не соображал.

Рукой пытался нащупать слетевшую с головы шапку-ушанку Надевая ее, почувствовал под пальцами что-то теплое и жидкое. Осколок, то ли от мины, то ли от гранаты, не только сбил меня и оглушил, но еще и вошел под кожу чуть выше лба.

И величиной - всего-навсего с семечко подсолнуха. Скорее автоматически, чем сознательно, встал вновь на свое место, отстреливаясь от насевших фашистов. Хорошо, что подоспела помощь и нам удалось отстоять половину села Хлебтово. Наш батальон занял оборону.

Весна вступала в свои права. Все больше и больше пригревало солнце. Снег становился рыхлым, кое-где появилась талая вода. Мы ходили в валенках. Ночью мороз, днем оттепель. Можно себе представить наше положение. Хлебтово мы, я имею в виду наш батальон, не взяли. Вскоре полк был отведен на другой участок.

Где он, этот участок был, не помню. Зато прекрасно запомнил, что он из себя представлял и чем мы на нем занимались. Большая широкая долина. По верху этой долины широкое поле. Оно было когда-то вспахано. Подтаявший снег открыл прогалины той пашни. День и ночь рыли траншеи в полный рост на этой пашне.

Начинали рыть траншеи и ходы сообщений примерно с 23.00 и заканчивали в 3 часа ночи. Потом отдых, но не для всех. Часть оставалась и несла службу. В ночь отрывали по 150-200 метров. Траншеи глубиной от 1 метра 30 сантиметров до полутора метров.

Помимо этого рыли ячейки для станковых пулеметов, противотанковых ружей, блиндажи с перекрытиями от одного до пяти накатов. И делали это полуголодными, а иногда и голодными вовсе. Иные могут возразить: быть такого не может! Может! И еще как может! И все это под постоянным обстрелом противника. В подтверждение ска занному приведу выдержки из донесения политотдела дивизии.

«В ночь с 5 на 6.04.43 г. противник вел интенсивный минометно- пулеметный и артиллерийский обстрел частей 37-й гвардейской стрелковой дивизии. Всего выпущено 326 снарядов и 325 мин… В течение двух дней личный состав 114 гвардейского стрелкового полка не получил хлеба… В другие дни по 300-400 грамм хлеба».

Помню, как нам приносили тогда в термосах суп из чечевицы. В полкотелке - 10-15 чечевинок, а остальное - вода. И это на день! Таких дней, когда не получали пищи зимой и весной 1943 года, не счесть. Только со второй половины мая положение дел стало постепенно улучшаться.

Нам стали давать, когда обстановка поз воляла, 800 граммов хлеба. О мясе и рыбе - даже разговору не было! На спуске в долину отрыли для взвода землянку для отдыха. Впереди наших траншей - выносные дозорные посты. Там пуле- метчики и расчеты противотанковых ружей несли дозорную вахту. Еда доставлялась в термосах из нашего тыла.

А мы в свою очередь относили еду выносным дозорным постам, расположенным от траншеи где-то на расстоянии 150-200 метров. В один из вече ров пришла моя очередь доставить термос пулеметному расчету. В начавшихся сумерках с термосом за спиной, утопая в жиже из грязи и снега, отправился в путь. Туда добрался спокойно. В том смысле, что немцы не стреляли. Даже из стрелкового оружия. Может быть, у них тоже было время ужина?

Ребята быстро справились с доставленным. Двинулся в обрат ный путь. Очевидно, немецкий пулеметчик закончил ужин и вер нулся к своему месту. Начал он вести огонь по мне короткими очередями. То справа, то слева, обдавая меня грязью, ложились пули. Залечь нельзя, под ногами жижа из грязи и воды.

Попытался опуститься как можно ниже. А пулеметчик словно издевался надо мной, хотел просто упаковать меня в это месиво. Видимо, с его позиции хорошо просматривался мой маршрут. Мне ничего не оставалось делать, как опуститься и лечь в эту грязевую, но, увы, не лечебную ванну. К моему счастью, стало довольно быстро темнеть. Остаток пути в свои траншеи преодолел без каких-либо трудно стей. Вернулся весь в грязи. О том, чтобы умыться, помыть руки, и речи не могло быть. Самым трудным в это время была ночь. Весенние заморозки доставляли адские мучения. За время дежурства в траншее мороз

сковывал валенки так, что они звенели, словно сделаны не из шерс ти, а из стали. Наконец-то подходила смена. Спустишься в долину, в землянку и начинаешь проделывать «процедуры», чтобы высвобо дить изо льда и грязи ноги. Сядешь на земляной помост в виде нар, кто-то из солдат становится к тебе задом, берет твою ногу, зажимая ее между своими ногами.

А ты, упираясь другой ногой в его мягкое место, с трудом стаскиваешь валенок. Затем поочередно начинаешь оттирать одну за другой ногу полой шинели до появления в них тепла. Потом ноги начинают гореть так, словно их опустили в кипя ток. Только тогда обобьешь портянки ото льда, постелешь их под себя и, укрывшись полой шинели, засыпаешь. Сколько дней про шло, пока мы отрыли траншеи в полный рост с многочисленными ходами сообщений к разным огневым точкам, не помню.

С апреля по июнь, до начала Курской битвы, мы отрыли не метры, а уже километры траншей и ходов сообщений. В архиве мне удалось найти акт двух командиров о передаче участка обороны только одной роты другой.

В нем говорится, что с апреля по июнь 1943 года: «Мы, нижеподписавшиеся, командир 3-й стрелковой роты 1-го батальона 114 гв.с.п. и командир 1-й стр. роты произвели прием и сдачу обороны, занимаемой 3-й стр. ротой. Сдано гвардии лейтенантом Махановым и принято старшим лейтенантом Бабенко 1150 погонных метров ходов сообщения; 3 из них с перекрытиями для станковых пулеметов, 20 ячеек для ручных пулеметов, 10 ячеек для станковых, огневую позицию для двух минометов 50-мм, 8 для ПТР, 7 блиндажей с двумя накатами, из них 2 для отдыха бойцов, 5 для стрелков, 5 блиндажей с 1 накатом, 1 блиндаж в 5 накатов - КП командира роты и командира батареи, 1 блиндаж в 4 наката на НП , 6 блиндажей еще не накрытых…» И это не считая отрытой сплошной линии траншеи от одной роты к другой, от одного батальона к другому и т. д.

Этот небольшой архивный фрагмент говорит сам за себя - вот чем занимались мы, встав в оборону с весны. В том же донесении на листе 18 говорится: «Личный состав 114 гв.с.п. в течение трех дней не получает хлеба». А на листе 20 - продолжение: «Л/с 114 гв.с.п. ходит… в валенках». И это было уже 18 апреля 1943 года. Да разве можно все перечислить? Да и нужно ли это?

Привожу эти факты отнюдь не для того, чтобы показать, какой я герой. Нет, нет и еще раз нет. Но клеветники должны знать, какой ценой доставалась Победа солдату! Мне могут возразить, что это все скрывалось и не докладывалось выше. Ничего подоб ного. В политдонесениях за май 1943 года говорится (причем неоднократно): «Части 37 гв.с.д. испытывают большие трудности в продовольствии: отсутствует хлеб, нет крупы, картофеля, мяса. Сегодня выдано л/с 118 гв.с.п. по 150 гр. сухарей, в 114 гв.с.п. - по 200 гр.». То, что это так и было, знаю по себе. Несмотря на голодное существование, отрывали по 10 и более погонных метров в полный рост траншеи.

Конец апреля, снег сошел. Солнце пригревало все больше и больше. В один из таких дней нам разрешили раздеться до пояса. Снял гимнастерку, теплую байковую рубашку и, вывернув нательную через голову, стащил ее с себя. Что я увидел на ней, на рубашке, не поддается описанию. Она были покрыта сплошь большими серыми вшами. Ни одного свободного просвета между ними. Подошел старшина роты.

Посмотрел и приказал: брось в костер, сейчас принесу другую, что я и сделал. Появились первые больные тифом. Их отправили в стоявший позади нас, при мерно в двух километрах, медсанбат. И началось. Прибыли врачи, медсестры. Всем сделали прививки. Подтянули в долину оборудо ванную в грузовике «вошебойку». Поставили большую палатку. Раздели догола.

Всю солдатскую одежду с шинелями отправили в камеру этой машины, а нас - небольшими группами на обра ботку в палатку. Там медсестры, такие же молодые, как и мы, девчонки стригли и брили всюду, где только была растительность. Помыться - по котелку теплой воды на брата. Это была первая «баня» после того, когда нас переодевали в городе Балашово перед отправкой на фронт. К чести медиков им удалось остановить рас пространение этой болезни что называется на корню.

Все лето 1943 года вгрызались в землю, создавая вторую линию обороны. Ночью копали, днем занимались отработкой различных видов боя: небольшими группами ходили в атаку на условного противника, бросали пехотные и противотанковые гра наты, бутылки с зажигательной смесью, разумеется - болванки. Иногда даже занимались строевой подготовкой.

Закончил свой дневник. Я начал вести его, еще работая кочегаром на паровозе на станции Верхний Баскунчак, когда в составе поездной бригады водил воинские эшелоны под Сталинград. Это была столистовая тетрадь. Завернул ее в промасленную бумагу из-под патронов. Свернул трубкой, положил в оцинкованную железную коробку из-под патронов и на склоне долины закопал, полагая, что запом ню это место.

Получили большое пополнение. Ниши траншей забили до отказа патронами, гранатами, бутылками с зажигательной сме сью. Вечером все заняли свои места в траншеях. В долине никого не оставили. Нас предупредили: возможно, немцы утром предпри мут наступление. Нас поддержат наши танки.

На всякий случай наши саперы сделали проходы для них через наши траншеи. Ночь прошла относительно спокойно. Немцы пускали осветительные ракеты, постреливали. Наступило раннее утро - тишина, ни ветерка, тепло. И вдруг ударила наша ближняя, а следом и даль няя артиллерия. Заговорили «катюши». Стоял такой гром небес ный, словно раскололась, треснула вселенная. Сколько артил лерия молотила по переднему краю немцев, не знаю.

Канонада закончилась так же неожиданно, как и началась. Наступила тишина. Постепенно усиливаясь, стал доходить до нас гул мото ров подходящих сзади наших танков. Он перешел в рев. Пройдя через наши траншеи, они еще больше взревели, набирая полный ход. Мы стали смотреть им вслед. Сначала не заметили, как им навстречу идут - также стеной - немецкие танки.

Сближаясь в ровном поле, танки на ходу вели огонь. Началась настоящая битва. Так я увидел начало, как потом стало известно во всем мире, великого сражения на Курской дуге.

Мы лежали, вернее говоря стояли, в траншеях, вглядываясь в происходящее перед нами. Огонь не вели, да и куда стрелять?! Команды стрелять не было, как не было и немецкой пехоты. Были горящие танки, немецкие и наши. Рядом с нашими Т-34 сражались и американские танки с наши- ми экипажами. Они, эти танки, были уже и выше наших.

При прямом попадании вражеского снаряда такой танк вставал как конь на дыбы. Затем либо падал на бок, либо переворачивался навзничь. Ложился вверх гусеницами, вспыхивая огромным шаром огня. Они работали на бензине в отличие от наших, которые работали на дизтопливе. Когда немецкий снаряд попадал в наш танк, то сначала из него вырывался столб черного дыма и только затем пламя. Танкисты, объятые пламенем, словно факелы, падали на землю, катались по ней, пытаясь сбить пламя. Все происходило у нас на глазах, а мы, находясь в траншеях, были не в силах им помочь.

Но вот настал и наш черед идти вперед. И пошли. Наконец подошли ко второй полосе немецкой обороны в сражении на Курской дуге. Как оказалось впоследствии, нам предстояло преодолеть еще три линии траншей противника. Хорошо оборудованных, с огневыми точками и блиндажами.

Тут нам пришлось остановиться. Снова стали рыть траншеи в пол ный рост. Благо почва мягкая. Как и прежде, выручала нас солдатская малая лопата. Ей-ей, она, эта лопата, достойна гимна. В траншеях делали ниши. В них размещали боезапас. Нам предстояло, прорвав и эту оборону, освободить город Дмитровск-Орловский.

«На станции сойду, трава по пояс…» Над головой словно застыли в небе светло-серые перистые облака. За спиной - лесной массив, а по полю степенно, будто важная персона, вышагивал аист. «Спасибо аист, спасибо птица, так и должно было случиться…» Такую идиллическую картину с аистом мы увидели с женой, когда после окончания всех торжеств по случаю 60-летия освобождения города нас вывезли за город бывшие комсомольские вожаки Нина Григорьевна Миронова и Татьяна Александровна Позднякова. Но это было сейчас, а тогда, в 1943 году, все было совсем не так. Случилось то, чего мы никак не ожидали.

Август. Утро. Душно. Ударила наша артиллерия. Я едва успевал вытаскивать из ниш в траншее заготовленные заранее мины и подавать своему расчету. Командир роты, забравшись на дерево, подавал одну за другой команды, внося коррективы. Примерно полчаса вели огонь по первой траншее немцев. Наш запас мин иссяк. Командир роты спустился с дерева. Один из разорвавшихся близи немецких снарядов ранил его.

Осколок величиной 3-4 сантиметра рассек мышцу выше колена. В мои обязанности входило не только подносить боезапас, но и оказывать помощь раненым. Еще в городе Балашово, перед отправкой на фронт, нас, нештатных санитаров рот, научили делать перевязки раненым. Пришлось попросить командира роты снять штаны (галифе). Осколок вошел ребром. Его рва ные края чуть выступали из мышцы выше колена.

Придавив ее двумя пальцами, вытащил осколок, забинтовал рану. И тут команда: «В атаку». Слово «ура!» срывалось с губ, только когда взбирался на бруствер траншеи. Сколько ни пытаюсь вспомнить, о чем думал, идя в атаку, - не могу. О партии, о Родине, о Сталине, о любимой девушке, о доме и родных? Нет, в голове одно: вон тот ориентир, вон то место, до которого я должен добежать. Стрелял на ходу, падал, петлял, а мысль одна: добежать до этого места. И все! Ворвались в немецкую траншею. Немцев уже нет, отошли. Осмотрели траншеи, ниши, блиндажи. Словом, любую щель, где мог бы укрыться немецкий солдат.

Постепенно успокоился, сердце, молотившее до того с неверо ятной силой, тоже успокоилось. Первая траншея взята. О второй и третьей - мыслей нет. Передохнуть, отдышаться - вот и вся солдатская недолга. На следующий день только к вечеру овладели второй траншеей фашистов, отстоявшей от первой на 3-5 километров.

Может - ближе, а может - и дальше. Не помню. Зато хоро шо запомнил брошенный немецкий мотоцикл с коляской около блиндажа. Как он заводится, не знал. Раза два или три, затащив его на насыпь блиндажа, скатывался на нем метров на десять. В радио- и телепередачах говорят и пишут в прессе о том или ином ветеране: «Он прошел от такого-то и до такого-то места». Нет, мне этого не пришлось делать. Могу с полным основанием сказать: «Свой путь от Ельца и до предместий Варшавы не прошел, а прополз с корот кими перебежками. Все ползком да бегом через поля, болота и леса и в зной, и в стужу».

Пока же нам предстояло на пути к Дмитровску-Орловскому преодолеть третью вражескую траншею со всеми ее огневыми точ ками. Пожалуй, самое ожесточенное сопротивление оказали нам немцы на своей третьей линии обороны на подступах к городу. И на то у них были причины. В самом городе у них не было подготовлен ных заранее опорных пунктов. Сдавать город они не собирались.

Видимо, полагали, что трех впереди лежащих в 12 километрах от города линий обороны будет достаточно. Они предполагали, а мы уже располагали. Располагали приобретенным в тяжелых боях опытом. Разбив их на Курской дуге, мы уже не были желторотыми несмышленышами. Эта наша победа придала нам сил и уверенности, укрепила нас в духовном, моральном отношении. 11 августа, сломив сопротивление фашистов, мы вплотную подошли к Дмитровску Наш 114-й гвардейский стрелковый полк залег в этой долине, перед рекой.

Место заболоченное, копнешь солдатской лопатой - вода. Так что никакой речи о рытье окопа не могло быть. За речкой был виден крутой подъем в город. Слева церковь. Там пулемет. Идти в открытую на пулеметы, расположенные не только на церкви, но и по всему высокому берегу реки, - положить всех. Конечно, на это ни один командир не решился. И это сохранило многие и многие жизни бойцов нашего полка. И надо же было такому случиться: налетели наши самолеты - бомбардировщики-штурмовики.

Приняв нас за немцев, стали пикировать на нас. Мы пытались подавать им сигналы - махали пилотками, автоматами, руками. Сделав первый заход, они пошли на второй, поливая нас пулеметным дождем. Мы кричали и махали, крича ли и махали. Но это скорее от отчаяния, от досады. Мы подошли к Дмитровску раньше, чем рассчитывало командование, и понесли потери от своих же. Бои, длившиеся на подступах к городу 7, 8, 9, 10 и 11 августа, закончились.

Вернувшись с совещания, командир роты дал мне задание: «Пойдешь в составе штурмовой группы. Задача твоя одна - водру зить флаг над городом. Тебя будет прикрывать такой-то солдат». Вечером 11 августа командир роты вместе со связным отправился в расположенный чуть левее и выше плодопитомник, чтобы про вести разведку огневых точек в городе. Немцы изредка вели огонь по нашим позициям из стрелкового, минометного и артиллерий ского оружия. Огонь не прицельный, а так, для острастки.

Прибежал связной и сообщил нам печальную весть: шальной снаряд немцев попал в плодопитомник недалеко от них, коман дира роты убило. У него, у командира, было два ордена Красной Звезды. Осколок снаряда разбил один из орденов и сразил коман дира. Наши минометы были сложены под деревьями, где сейчас находится водохранилище. Кто-то из командиров взводов, приняв на себя командование, приказал собрать один миномет и дать про щальный залп из оставшихся нескольких мин. Так и сделали.

Стемнело. Я и прикрывавший меня солдат отправились на место сбора штурмовой группы. Нас собралось человек 20-25, не более. Группу возглавлял какой-то старший лейтенант. Задача была одна - пробраться в город незамеченными и вызвать панику. Надо сказать, что нас вооружили под завязку.

Один диск к ППШ в автомате, два запасных - на ремне (в каждом диске по 72 патро на), по полдюжины гранат-лимонок и еще запас патронов в вещ мешке. Это большая огневая сила. Скатки шинелей приказали оставить в ротах, чтобы проползти как можно тише, не дать себя обнаружить. Когда стало совсем темно - поползли. Как только взмывала вверх немецкая осветительная ракета, мы замирали и лежали, не шелохнувшись. Доползли до реки. Деревянный мост через нее немцы взорвали после своего отхода в город.

Оставшиеся после взрыва сваи задержали несколько бревен. По одному из них стали перебираться через речку. Как только взле тала немецкая ракета, солдат замирал, прижавшись либо к свае, либо к бревну. Таким образом поодиночке удалось переправиться всем, немцы нас не обнаружили. Залегли в кустах.

Время, когда начинает светать, самое трудное для человека. Глаза смыкаются сами собой. Этим как раз мы и должны воспользоваться. Где-то часа в 4 - начале 5-го бесшумно двинулись в гору. Поднявшись наполовину, еще не приблизившись к первым домам, по команде командира заорали «ура!», открыли бешеный огонь наугад и стали бросать в разные стороны свои гранаты. Такого немцы не ожидали. Русские в городе! Это их настолько ошеломило, что они не могли понять, куда стрелять! Наше «шумовое» оформление имело целью не только вызвать панику, но и было сигналом для начала атаки всех подошедших к городу сил.

Ведя беспорядочную стрельбу, немцы стали бросать свои пози ции. Подбежал к одному дому - из калитки мне навстречу старик с огромной белой бородой. Мы чуть лоб в лоб не столкнулись. Он обнял меня, приговаривая: «Наконец-то, сынки. Дождались мы вас!» На мой вопрос, где здесь, кроме церкви, есть высокое здание, указал почти напротив нее двухэтажную школу. Я и напарник бросились туда. Увидели, как немцы выскакивали из-за ограды церк ви. Отступали, бросив свои огневые точки на церкви и вокруг нее. Стреляя им вслед, подбежали к двухэтажному зданию. На стене я заметил пожарную лестницу. Хотел подняться по ней, но увидел, как вдоль забора от школы бегут немцы. Остановился. Чуть не сделал глупость - они бы меня тут же «сняли» с этой лестницы. Открыл дверь школы, и мы бросились вверх, на второй этаж по широкой лестнице. Навстречу из комнаты вышла насмерть перепуганная женщина. Слова произнести не могла, не понимала, что происходит. Только когда я спросил, где ход на крышу и есть ли у нее кусок красной материи, до нее дошло, что пришли свои. Она метнулась в комнату, открыла деревянный сундук.

Покопавшись, достала красное полотно, всем нам хорошо знакомое по праздни кам. Прошли в конец коридора к железной лестнице на чердак. Я поднялся по лестнице, стволом автомата отбросил люк. Надел пилотку на ствол автомата и осторожно поднял его вверх. Тишина. Одной рукой, не высовываясь, дал очередь на чердак по кругу. Ответного огня не было. Поднялся на чердак. У слухового окна закрепил полотнище. Выйдя из школы, я и напарник бросились догонять своих товарищей, бежавших за отступавшими немцами вдоль красного каменного забора усадьбы Дмитрия Кантемира. Много лет спустя, я узнал, кто такой Дмитрий Кантемир. Он был на службе у Петра I.

Преследуя фашистов, наша группа оказалась на противоположной стороне города, на окраине, в районе какого-то горев шего завода. Остановились. Перед нами речка и болото. Залечь и окопаться негде. Видимо, у немцев была хорошая связь - над нами появился немецкий самолет-корректировщик. Его прозва ли «рама». Фашистская дальнобойная артиллерия открыла из-за болота огонь.

Шрапнельные снаряды разрывались в воздухе на определенной высоте, поражая лежащую пехоту. Командир нашей группы приказал отойти назад, чтобы укрыться у ближайшего дома. Вскоре получили приказ: всем вернуться в свои подразде ления, которые уже вышли на марш-бросок слева от этого болота. Выбиваясь из сил, я догнал-таки свою роту. Никому ничего не докладывал, да и докладывать было некому. Как я уже писал выше, командир роты погиб накануне штурма. За пять дней боев за город Дмитровск-Орловский - с 7 по 11 августа 1943 года - наша дивизия понесла огромные потери: 512 человек убиты и 1996 человек ранены. Более ста человек в день!

В кино любят показывать митинги, клятвы на похоронах погиб ших боевых товарищей. Тут и за день не отроешь столько могил. По крайней мере я не знаю ни одного случая похорон своих одно полчан. Никого и никогда не хоронили, даже своего командира роты. В стрелковом батальоне это сделать просто невозможно.

Свою позицию не оставишь и не уйдешь подальше в тыл, чтобы заняться погребением. Этим занимались похоронные команды, которые шли за нами. Кто принял командование ротой, я не знал. Когда я присоединился к своей роте, какой-то командир взвода (новенький) спросил: «Кто такой? Откуда?» За меня ответили ребята: «Это наш, такой-то, был в штурмовой группе». Да у меня и не было сил рассказывать, как и что: с 10-го на 11-е мы брали последнюю, третью траншею; день 11 августа и ночь на 12-е я не сомкнул глаз, да еще сутки ни крошки во рту, а тут опять марш- бросок после бессонной ночи и боя.

На следующий день получил приказание отправиться в другой батальон. На сей раз - в учебный батальон этой же дивизии. В поли тдонесении частям дивизии говорилось о том, что начальник поли тотдела дивизии дал указание заместителям командиров по поли тчасти подобрать лучших людей из рядового состава в учебный батальон для подготовки их командирами отделений.

Собраться солдату - все равно, что голому подпоясаться. Благо этот батальон рядом с моим 3-м батальоном, в минометной роте которого я был подносчиком боезапаса. Определили тоже в мино метную роту, взвалили на спину плиту весом около 20 килограм мов. Командиром батальона был майор Холопов. Его я хорошо запомнил, а вот замполит не запомнился мне ничем - ни хорошим, ни плохим. Запомнился и начальник штаба учбата майор Егоров.

Чем запомнился? Прежде всего своим видом - он всегда был чисто и аккуратно одет, выбрит, подтянут. И еще. Уже в Белоруссии, после очередного боя, проходя через траншею нашей роты, он уви дел меня и протянул руку: «Поздравляю вас с наградой». Сейчас уже не помню, какой именно наградой - медалью «За отвагу» или «За боевые заслуги». Точно помню только, что поздравлял он меня с медалью. Правда, медали я так и не получил.

Много позже, уже в 1944 году, я получил орден «Отечественной войны II степени» за бой в Раковичах в декабре 1943 года. А тогда, в августе, сентябре и октябре в ходе боев из меня делали команди ра минометного отделения. Я ползал и бегал с плитой, лафетом, а затем и стволом 82-мм миномета. Если с плитой и лафетом передвигаться было более или менее удобно, то со стволом миномета, имевшим более метра в длину, - одна маета.

Представьте: на плече или за плечом у вас железная тяжелая труба с утолщенным концом и шарниром для соединения с плитой в виде шарикоподшипника. И это помимо постоянных спутников солдата в бою - вещмешка с котелком, кружкой и ложкой, запаса патронов к автомату ППШ и скатки шинели. Плюс к тому - через плечо противогаз, малая лопата на ремне гимнастерки, запасной диск с 72 патронами да пара «лимонок».

С Орловщины с боями шли по Украине. Запомнился бой за город Шостка Сумской области. Город горел. Отбили его у немцев. Остановились на окраине в большом сосновом бору. Окопаться - одно мучение: почва песчаная, копаешь, а края осыпаются. Получился не окоп, а поросячья яма. Какая-никакая, а укрыться от пуль и оскол ков можно. Батальон завалился спать. Кроме охранения спали все. Где-то во второй половине дня - моя очередь заступить на пост на правом фланге роты. Заступил. Метрах в 300-400 от поста - частный деревянный дом.

Через какое-то время из этого дома вышел и направился ко мне мужчина. Мне он показался стариком. Мне-то девятнадцатый год, а ему было, очевидно, за 50. Поговорили. Он спросил меня: «Когда сменишься?» «Зачем тебе?» - в свою очередь спросил я. «Да ведь радость-то какая! Моя старуха послала пригла сить тебя в гости. Душу отвести, свои же пришли! Приходи, вот мой дом», - указал он на крайнюю хату. «Сменюсь и, если разрешат, приду», - ответил я. На том и порешили.

После смены попросил разрешения у командира то ли отделения, то ли взвода пойти в гости. Еще стоя на посту, обратил внимание на то, что жители села катили по улице к себе в дома железные бочки. Расположились мы с хозяином в палисаднике дома, на старом домотканом покрывале или скатерти, постелен ной на траве-мураве.

Угощенье - помидоры, свежая вареная кар тошка да хлеб с солью. Хозяйка в огороде открыла деревянную крышку с ямы, зачерпнула полкастрюли - и к нам. Поставила. Гостеприимный хозяин спросил меня: «Какой будем пить - чистый или разведенный?» У меня промелькнула мысль: «Чем разводить и зачем разводить?» Ответил: «Разводить не надо».

Хозяин налил по полкружки солдатской и сказал немудрено: «За вас, за Победу!» Хватил я содержимое залпом - и ни вдох нуть, ни выдохнуть не могу! Наверное, глаза у меня вылезли на лоб. Только тут хозяин понял, что перед ним новичок в «этом деле». Одну за другой стал он совать мне в рот помидорки.

Горло перехватило, еле-еле сделал выдох. Так впервые познакомился я со спиртом. Оказывается, сельчане катили бочки со спиртом. В Шостке ни наша армия, ни немецкая при отступлении не взры вали завод по производству пороха и других взрывчатых веществ. Постарался как можно быстрее вернуться к себе в батальон, чувствуя, что меня «развозит». В своем песчаном лежбище уснул мгновенно. Сигнал тревоги прозвучал на следующий день. Снова в бой. Но как такового боя не было. Немцы отступили, оставив нас перед, как им казалось, непреодолимым препятствием - мы вышли к Днепру.

Стали готовиться к переправе. Нам хорошо виден противопо ложный берег. Широкая песчаная отмель кончается обрывистым берегом высотою, как мне показалось, от полутора до двух метров. Расположились в лесу. Нас учили, как и что можно использовать для того, чтобы перебраться на тот берег.

Пловец из меня был плохой. В детстве научился только держаться на воде. Через родную деревню, Малую Тарасовку, протекала небольшая речка шириной в каких-то два десятка метров. В пионерском лагере, под селом Рахмановкой, на купанье брал наволочку со своей подушки. Войдя в воду, делал движение наволочкой по воздуху и с силой, рывком опускал ее на воду. Она наполнялась воздухом и превращалась в нечто подобное воздушному шару. Держась за этот шар и работая ногами, проплывал три-четыре метра. Это был предел радости и детского счастья. Или пускался в такое же плавание, найдя какой-либо сухой пенек или корягу, а лучше всего - обрезок доски.

И вот я стал собирать старые сухие-сухие сучья. Чем длиннее и толще, тем лучше. Насобирал целую кучу и связал большую вязанку обрывками веревок, проволоки, кусками материи (этим перевязочным материалом снабдили нас тыловики: они делали свое дело, а мы - свое).

Соблюдая все меры предосторожности, нас небольшими группами приводили на берег Днепра, показывали течение реки, объясняли, как сопротивляться ему, чтобы не унесло далеко от намеченного места высадки на противоположном берегу. Мне стало как-то не по себе: такого быстрого течения и такой широкой реки я не видел никогда. На речке в моем селе течение реки было видно только по весне, в ледоход. А тут - стремнина! В условленный час группами по 10-15 человек с вязанками хво роста, веток, соломы мы спустились к воде.

Минометы и скатки шинелей оставили на берегу. Двое или трое смельчаков, хорошие пловцы, с веревкой в руках вошли в воду первыми. Их задача - закрепить конец веревки на той стороне, чтобы потом саперы спустили по веревке заготовленные плоты и переправили на них минометы, легкие пушки, боезапас.

Плывущие по Днепру пучки соломы, зеленых веток, сена и коряги не вызвали у немцев подозрения, хотя они постоянно с разными интервалами пускали над рекой осветительные ракеты. Спохватились только тогда, когда мы, почувствовав под ногами дно, стали выбираться на берег.

Открыли по нам огонь. В этот момент на их траншею обрушился шквал артогня нашей дальней и ближней артиллерии, «катюш». В воздухе появилась наша авиа ция. Немцы отчаянно сопротивлялись. Под огнем противника наши саперы тащили, спускали на воду части плотов. Вязали их и наводили наплавную переправу. Буквально по пятам за ними продвигались небольшими группами части основных сил наступ ления. В первую очередь переправляли станковые и ручные пуле меты, противотанковые ружья, батальонные минометы, боезапас.

Видимо, немецкие артиллеристы получили координаты места, где наводилась переправа. Открыли огонь. От взрывов буквально кипела вода, волны раскачивали еще слабо закрепленные между собой секции плотов. Солдаты, несшие пулеметы, ружья ПТР, боезапас и минометы, срывались в воду, а быстрое течение Днепра делало свое дело.

Есть такое понятие: идти в атаку за валом своего огня. После нашей артподготовки мы поднялись выше на берег - и я увидел потрясающую картину: голое сухое поле с чахлой травой было буквально вспахано разрывами снарядов.

Реактивные снаряды «катюш» оставляли воронки в шахматном порядке где-то в пределах 10-15 метров друг от друга. Такого натиска и стремитель ности удара немцы не ожидали. Мы ворвались в город Речица со стороны железнодорожного вокзала. Запомнилось, что на станции, на железнодорожных платформах, стояли немецкие танки.

Их не успели разгрузить. Забрался на один из танков, чтобы посмотреть, нет ли там засевшего автоматчика или пулеметчика. За столь быстрое форсирование Днепра и освобождение Речицы нашей 37-й гвардейской стрелковой дивизии присвоили наименование Речицкой, а я получил благодарственную грамоту от Верховного главнокомандующего И.В. Сталина.

К сожалению, после войны я так ни разу и не побывал в Речице. А теперь и надежды на это не осталось никакой - ветеранов войны лишили бесплатных проездных документов. Спасибо вам, господа нардепы, за такой подарок! Продвигаясь с тяжелыми боями по лесисто-болотистой местности, наша дивизия, входившая в состав 65-й армии генерала Батова, освободила село Раковичи в Белоруссии. Не знаю, на каком слоге поставить ударение, произнося это название. Зато хорошо помню, какое «ударение» поставили нам там немцы. Через болота, заросли кустарников, леса и поля с боями подошли к этому селу. На подступах к нему завязался бой за небольшую, как мне показалось, деревню.

Я и какой-то боец заскочили во двор одного из домов. Налетели немецкие самолеты. Сбросив бомбы на деревню, пошли на второй раз ворот. Из дома выбежала женщина с ребенком на руках. На ноге ребенка кровь. Женщина растерянно оглядывалась, не зная, куда укрыться.

Услышав рев пикирующего бомбардировщика и жуткий пронзительный звук падающей бомбы, я выхватил у нее ребенка и распластался во дворе, закрыв его собой. Бомба взорвалась недалеко. Дым, гарь - ничего не видно. Очухавшись немного, приподнялся. Женщина лежала поблизости. Позвал ее, кое-как, наскоро, перевязал ребенка, и мы с бойцом отправились догонять своих. Ни имени, ни фамилии малыша не спросил, не до того было! Выбили немцев из Раковичей. Окопались в сплошном песке за селом, в лесу. Через день-другой наш батальон отвели назад, в Раковичи. Память об этом селе не сотрется до смерти.

Почему? Во-первых, мы роскошно отдохнули здесь в ожидании пополнения. Во-вторых, по два раза в день получали бесподобную «трапезу». В-третьих, здесь погиб почти весь наш батальон. В-четвертых, я и мой однополчанин совершили здесь уникальный прыжок. В-пятых, я искупался в купели с ледя ной водой. В-шестых, участвовал в марафонском забеге после жесточайшего боя.

Нашему отделению достался сухой, чистый, просторный дере вянный дом. По долгу службы после войны мне пришлось оста навливаться во многих гостиницах Советского Союза, в том числе в цековских номерах люкс. Жил в гостиницах Парижа, Амстердама, Цюриха. Но, честное слово, такого блаженства, какое испытал в Раковичах, нигде и никогда не испытывал.

«Вот заливает», - усомнится иной читатель! Ничего подобно го! Сами посудите. Спали на полу, на соломе, словно под нами не деревянный пол и солома, а перина из лебяжьего пуха. Тепло, ни ветра, ни дождя, ни снега. Благодать-то какая - после снежных окопов, ледяных «пеналов», грязи и воды в окопах. Нет, уважаемый читатель, не удастся мне передать то поистине волшебное состояние тела и души от столь внезапно свалившегося ощущения уюта. Оно невыразимо.

Два раза в сутки нам достав ляли в термосах либо суп-пюре гороховый, либо кашу. Плюс к этому - обалденный вкус и запах консервированной, в жестяных баночках, американской колбасы или копченого консервирован ного, нежного, словно тающего во рту, бекона. Разве можно забыть все это? После чечевичного супа, кусков замороженной конины, многих дней голодания! Нет, конечно!

Получили пополнение, привели себя и оружие в порядок. Лица солдат просветлели, стали округляться, розоветь. А что еще надо солдату? Ел вдоволь, спал вволю. Это продолжа лось примерно неделю. Но, как говорится, все хорошее быстро заканчивается. В один из предутренних часов наш сон прервали фашисты.

Смяв поставленный нами заслон, они навалились на нас, сонных. Тут уже не до минометов. Командир роты дал команду: «По окопам». Пришлось отбивать одну за другой атаки немцев. И не один день. Силы были неравными. Поняв, что у нас кроме стрелкового оружия ничего нет, немцы пустили вперед танки. Решили проверить - не подвох ли это с нашей стороны. Мы вели огонь из стрелкового оружия, не давая приблизиться к нам автоматчикам.

Две наши 45-мм пушки были расположены по обе стороны дороги из леса к селу. Их замаскировали под небольшими раски дистыми сосенками. Когда немецкие танки приблизились, пушки открыли огонь. Все солдаты нашего батальона, занявшие места в окопах и огородах, видели, как снаряды отлетали вверх или в сто рону от лобовой брони немецких танков.

Первый немецкий танк ударил по нашей сорокапятке, расположившейся справа от доро ги. Промах! Следующий его выстрел - и от пушки и расчета не осталось ничего. Второй немецкий танк расправился с другим артрасчетом только с третьего выстрела. Все происходило на наших глазах. Три их танка вышли из леса, ведя по нашим окопам огонь из пулеметов. Появились немецкие автоматчики. Шли во весь рост, строча из автоматов наугад, стараясь ошеломить нас своим шквальным огнем. Мы открыли встречный огонь.

Автоматчики залегли. Но лежащие на открытом, запорошенном снегом поле - хорошая мишень. И немцы начали поспешно отходить в лес. Так, отражая одну за другой атаки фашистов, мы сумели удержаться на своих местах. Первый день закончился. Стемнело. Небо затянуто тяжелыми тучами. Тишина. Начался снегопад. Медленно, словно покачи ваясь на волнах, опускались на землю крупные снежинки. Ни ветерка. Картина завораживающая! Принесли термосы с ужином.

Каждый получил полкотелка горохового супа-пюре. Суп, что называется ложкой не провернуть, наполовину с колбасой, все той же американской. Но есть не было никакого желания, и не только у меня. В голове одно: что будет завтра? Так, очевидно, думал каж дый. Никто не проронил ни слова. Видел, как ребята, один за другим, перевернули свои котелки и выгребли ложкой содержимое на снег. То же сделал и я.

Ночь прошла спокойно. А утром началось! Никто не отдавал приказа нам стоять здесь насмерть, но каждый понимал, что будем так стоять. Еще накануне вечером командир роты приказал двум расчетам как можно точнее нанести удар по пехоте немцев, исполь зуя все оставшиеся мины.

Мне он дал задание корректировать огонь этих двух расчетов. Я залез на крышу сарая. Моя задача - выдавать данные на установку дальности стрельбы и отклонения падения мин вправо или влево от цели. Сам командир отправился с остальными бойцами роты в окопы. На сей раз впереди танков на опушке леса показались немецкие автоматчики. Шли в полный рост. Все видно как на ладони. Танки поддерживали их огнем из пушек и пулеметов. Первый наш выстрел - небольшой перелет. Затем еще один выстрел.

Прямо в цель. Тут наши минометы открыли беглый огонь. Немцы оста новились, пропуская танки вперед. Немецкая мина попала в сарай, меня сорвало с его крыши. Шмякнулся спиной на утоптанный нами во дворе снег. Все поплыло в глазах. Перестал что-либо видеть и слышать. Глухота и боль в затылке. И все. Но до сих пор удивляюсь - ни единой царапины! Человек в такой ситуации часто действует автоматически. Я крепко сжал в руках автомат и рванул ся к ребятам в окоп, где командир роты с солдатами отбивались от наседавших фашистов.

Наконец немцы поняли, что у нас нет не только артиллерии, но и противотанковых ружей. Да, у нас не было не только этого. Не было ни противотанковых гранат, ни бутылок с зажигательной смесью. Тыловики не успели подвезти. Правда, гранат-лимонок и патронов для ППШ было более чем достаточно. Немцы осме лели. Пустили танки. Они стали заходить вдоль наших окопов.

Волосы на голове поднимали солдатскую шапку-ушанку Все видели, а сделать ничего не могли. Лежали в окопе, ждали своей участи, словно обреченные. Но никто, почти никто не дрогнул. Как говорится, в семье не без урода. Второй номер ручного пулемета соседней роты нашего батальона поднял руки и пошел сдаваться.

Но бывают и чудеса. Таким чудом стал запыхавшийся связной с приказом отходить, то есть отступать. Был бы приказ, а солдат, да еще в такой ситуации, не только выполнит, но и перевыполнит задание. Бросились назад, во двор. Рядом со мной оказался боец Абраменко. Вместе побежали по дворам, от одного дома к другому. Вдруг перед нами - стена. Нет, не китайская, а наша, российская, но не совсем обычная. У нас обычно как: покосившиеся столбы, сикось-накось прибитые доски, разные по высоте и толщине, жерди.

А тут - забор под два метра (мой рост 175 сантиметров, и вытянутой рукой я дотянулся до края забора), оструганные и плотно пригнанные одна к другой доски. Загляденье, а не забор. Капитально отгородился хозяин от соседей! Не сговариваясь с Абраменко, побежали к калитке, чтобы обойти забор по улице. Открыли калитку… и налетели на проходивший немецкий танк.

Откуда взялись прыть и силы?! Видимо, у человека есть энергетический запас для критических ситуаций. Но это предмет исследования для ученых... В свое время собирался написать выда ющемуся спортсмену Валерию Брумелю о том, что не он первый в мире установил мировой рекорд по прыжкам в высоту, преодолев два метра, а мы с Абраменко. Но доказательств у меня не было.

Не было и судейской комиссии, чтобы зафиксировать такое достиже- ние - преодоление планки высотой два метра. Да еще как! Но факт остается фактом. Мы это сделали! Попробуй, не одолей эту «план ку», когда немецкий танк, что называется, подпирает тебя под зад! До сих пор понять не могу: в валенках, шинели, с вещмешком, малой лопатой и автоматом перемахнули через забор даже без касания. Ощущение - словно меня кто-то поднял, перенес и поста вил. Но я же был не один, а с товарищем!

Он же тоже оказался по ту сторону забора. Ангел-хранитель на двоих?! Но я не был верую щим. Кажется, напарник мой тоже был атеистом. Если б было суж дено с ним встретиться, обязательно описал бы и его ощущения. Наконец выбежали из села. Немецкие танки шли по дороге, а мы с Абраменко, петляя, словно зайцы, бежали по зеленому ковру.

Он, этот ковер, словно живот гигантского существа, вибрировал под ногами. Ковром этим было болото. Немец поливал нас огнем из крупнокалиберного танкового пулемета. Пули вгрызались в боло то то справа, то слева. Иногда, видимо, потехи ради, стрелок выпус кал в нас из пушки бронебойный снаряд.

У него, снаряда, особый звук в полете: «флю-флю-флю». Такой снаряд шлепался в болото и не взрывался, только обдавал нас болотной грязью. А добежать нам надо было до спасительного леса. У меня в голове только одна мысль: «Только бы не в ногу, только бы не в ногу. Лучше в голову, лучше в голову...» Вдруг я услышал крик Абраменко. Скосив глаз, не останавливаясь, увидел кровь на его левой руке. Вражеская пуля срезала наискосок пальцы - от мизинца до указательного. На бегу прокричал ему: «Херня! В лесу перевяжу».

Лес все ближе. Вдруг - стоп! Новая преграда - осушительный канал шириной 4-5 метров вдоль опушки леса. Вода в канале замерзла. Поставил ногу на лед и провалился по грудь в воду… Наконец мы в лесу. Сняли валенки, вылили из них жижу и грязь, отжали портянки. Сделал перевязку Абраменко. Обулись. Побежали дальше. Иногда останавливались, чтобы не только сделать спокойно один-два вдоха-выдоха, но и послушать грохот движущихся немецких танков. Определить: сбоку они или сзади.

Так бежали всю ночь, до рассвета. Примерно около 60 километ ров. Утром не могли смотреть друг на друга - наши лица были цвета немного потемневшего порошка хинина. Его я принимал в детстве, когда тяжело болел жестокой лихорадкой. Почему так пожелтели мы тогда, непонятно.

Об этом могут судить только медики. Утром до нашего слуха стал доходить рев подходивших из тыла наших танков. Это шли ликвидировать прорыв немцев танки Донского танкового корпуса. Они не только остановили, но и отбросили немцев назад.

Мы вновь пошли в наступление. От батальона осталось нас человек двадцать - тридцать. Раздали нам подарки из тыла. Я получил расшитый кисет с махоркой и запиской девушки. Она желала мне бить фашистов и живым возвратиться домой. К сожалению, ни имени, ни фамилии ее не запомнил.

В своей книге «В походах и боях» командующий 65-й армии П.И. Батов о боях в Раковичах написал: «Мужественно встретили врага 37-я гвардейская дивизия и 46-я артиллерийская бригада. Но выдержать напор они были не в силах и с тяжелы ми боями начали отходить. Противник продвигался в первый день быстро. 37-я дивизия частично оказалась в окружении». Где были другие артиллерийские орудия бригады, не знаю. Нас поддерживали всего два расчета 45-мм пушек, гибель которых я описал выше. Так закончились бои нашего батальона в районе Паричи - Раковичи.

Дальше двинулись на Осиповичи и Барановичи. На этом пути очень хорошо запомнились еще два события. Одно - форсирова ние реки Березина, второе - бой за Осиповичи. Поздно вечером подошли к Березине. По обоим берегам - густой кустарник.

Остановились. Темная гладь воды. Зябко. По телу дрожь, то ли от сырости и прохлады, то ли от предстоящего спуска в темную пучи ну реки. Видимо, от того и другого. Какой-то смельчак с тросом погрузился в реку и поплыл. Немцы молчали, молчали и мы в кус тах, затаились, словно мыши. Наш смельчак добрался до немец кого берега, закрепил трос. Условным знаком - покачиванием троса над поверхностью воды - подал нам сигнал. Делать нечего, вошли в воду, поплыли, держась за трос. Переправилось нас много. Сколько - не знаю.

Только тогда немцы очухались, открыли огонь. Но было уже поздно. Первые, вышедшие на берег, открыли ответный огонь, прикрывая остальных. Удалось форсировать реку практически без потерь. Добились успеха благодаря скрытности подхода и соблю дению абсолютной тишины и внезапности появления на другом берегу. Зато потом разгорелся жестокий бой, победа в нем доста лась нам дорогой ценой. Вторым памятным событием стал бой за Осиповичи, слу чившийся много позже форсирования Березины. Рано утром завязался бой на окраине города. Постепенно теснили немцев.

Захватили огромные немецкие склады с продовольствием. Тут было все: печенье, галеты, мясные, рыбные и овощные консервы, минеральная вода в бутылках, шнапс, крупы, искусственный мед, хлеб в целлофановой упаковке 1939 года в квадратных картонных ящиках. В таких же, в каких у нас продавалось сливочное масло в советские времена.

В длинных подземных хранилищах, чуть выступающих над поверхностью земли, хранились целые туши замороженного свиного мяса, разделанной на части говядины, мука в мешках. Выбили немцев с железнодорожной стан- ции. В длинных деревянных пакгаузах обнаружили тысячи пар ботинок, сапог, гимнастерок. Рядом стояли два неразгруженных вагона с обмундированием - галифе, гимнастерками, шинелями, сапогами. Командир роты дал мне задание: «Возьми двух солдат (их фамилии я забыл). Пусть наберут продовольствия.

Вернись с ними назад к развилке дорог в лесу и жди подхода тылов батальона. Наш дальнейший путь за городом налево, по лесной дороге», - закончил он инструктаж. Вернулись втроем к прод складам, набили вещмешки галетами, сухарями, консервами. Да много ли возьмет солдат! На нем и так достаточный солдатский груз. Местные жители начали растаскивать продукты - кто чего и сколько может. Не успели мы отойти от складов, как увидели мчавшиеся навстречу четыре или пять «виллисов» - легковых американских машин.

Резко затормозив, они остановились около нас. Из второй машины довольно сноровисто выскочил генерал. Это был командующий 65-й армией генерал Павел Иванович Батов. Как-то так получилось, что я не растерялся. Доложил, что такой-то оставлен ждать тылы батальона. На его вопрос: «Где идет бой?» - ответил: «За железнодорожной станцией». Он приказал: «Прекратите разграбление!» «Есть», - отрапортовал я. Машины развернулись и уехали назад.

Разогнав местных жителей, отошли назад к развилке дорог, примерно на полтора-два километра. Солнце припекало. Один из нашей троицы обращается ко мне (с сильным акцентом, так как был уроженцем одной из южных республик СССР): «Товарищ командир, разрешите, я схожу к складам, наберу воды». Не чув ствуя никакого подвоха, разрешаю с напутствием вернуться как можно скорее. В ответ солдатское: «Будь сдел!» Быстро сказано, да не так-то скоро сделано! Ждали час, другой. У меня мандраж! Вляпался, очевидно, в какую-то неприятность, думаю я. Он, этот солдат, мне нужен. Лучше живой, в крайнем случае и труп при годится для подтверждения, что не сбежал, а погиб, достойно, как солдат. Посылаю второго. Строго-настрого предупреждаю: «Бегом туда и назад». «Будь сдел», - прозвучал его ответ.

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается! Прошли один за другим час, второй, третий. Наступили сумерки! Вот, думаю, шляпа: как же я так мог! Свою исполнительность наивно перенес на других. И чертыхался, и выражался в свой адрес, как только мог. Но от этого не становилось легче. Все глаза проглядел: то вперед, то назад. Никого ни оттуда, ни отсюда. Вдруг появился еле различи мый силуэт. Все ближе и ближе. Узнал - это мой второй «посол».

Порядком навеселе, с двумя бутылками шнапса. Когда мы брали на складах съестное, я видел только минеральную воду и соки. И все. Видимо, второй следопыт (он, по его словам, у себя на родине занимался охотой) заметил еще и этот шнапс. Очевидно, захотел узнать, что это за штука. Спрашиваю: «Где такой-то?» Тот с трудом лепечет: «Не нашел».

Наконец появились долгожданные тылы нашего батальона! Три повозки, по две лошади в каждой, и кухня, запряженная одним конем. Лошади еле-еле передвигались. Даю задание набрать на складах самое необходимое. Пока ездовые загружали транспорт, я с напарником обшаривал один подвал за другим. Нашли бедо лагу спящим среди ящиков и коробок. Он быстро пришел в себя.

Загрузились. Но ездовые попросили сделать остановку, чтобы накормить лошадей и дать им немного отдохнуть. Отказал, заявив, что отдыхать будем только на выезде из города. Так и сделали. Остановились у дома на окраине. Хозяйка - в доме. Попросил разрешения остановиться у нее, чтобы отдохнуть и приготовить ужин.

Хозяйка нажарила и напарила из взятых нами продуктов всего: ешь не хочу. Поужинали. Ни капли спиртного. Но на душе неспокойно, какая-то тревога одолевает меня. Командую: «Едем дальше». Ездовые (а это были люди вдвое старше меня) уговарива ют меня: «Вы же видите, лошади устали…» Да я и сам это понимаю, но какая-то тревога на душе словно подталкивает - надо, надо уходить.

Отвечаю им: «Выедем за город в лес, там и остановимся». Приказ есть приказ. Ездовой на кухне - такой же пожилой, как и другие. Голова начисто обрита, взгляд острый, пронзительный, говорил с акцен том кавказца. Когда и из-за чего он поссорился с ездовым впере ди идущей повозки, не заметил. За городом кавказца развезло. Видно, крепко принял он на душу грешную в доме во время ужина - не смог я углядеть.

Стал он высказывать негодование в адрес переднего ездового, даже угрожал расправой. У ездовых старые винтовки-трехлинейки. Шутки плохи. Немного отстал я от его «тачанки», подозвал к себе одного из своих солдат, про инструктировал: «Сначала я подойду к нему слева, начну с ним разговор. Потом ты подойдешь справа. У него рядом лежит винтовка. Твоя задача, когда он повернется ко мне, взять его винтовку и быстро уйти в сторону».

Так и сделали. Оказавшись без винтовки, ездовой было попытался спрыгнуть, но я строго, повысив голос, предупредил: «Сидеть!» Автомат свой одним движением переместил с плеча на грудь. Успокоили его, уложи ли спать. Вошли в лес, съехали с дороги, остановились на отдых. Определил, кто когда заступает на пост охраны. Сам не сомкнул глаз. Одолевала меня тревога!

На рассвете мы услышали пальбу в городе и гул нескольких бронемашин. Какая-то небольшая группа немцев, засевшая где-то справа от города в лесу, решила прорваться к своим через город. Не знаю, какие потери понесли подходившие к городу тыловики нашего полка и дивизии. Но останься мы там, в городе, на ночь - не пришлось бы писать воспоминания. Предчувствие не подвело меня! «Доверять доверяй, но и будь более внимательным, более наблюдательным к тем, кто рядом с тобой», - сделал для себя вывод из этого происшествия.

С боями, марш-бросками, привалами двигались все дальше на запад. На привалах, бывало, просили спеть соловья нашей роты. Это был солдат Коровин. У него прекрасный тенор. Много в жизни слышал я песен в исполнении разных певцов, профессионалов и любителей, но так, как пел он свою «Дивлюсь я небо та й думку гадаю: чому я не сокiл, чому не лiтаю?..», не пел никто.

Остался ли он жив, не знаю. Помню только, что был он из-под Воронежа, небольшого росточка. О таких говорят: «Мал золотник, да дорог». Его голос до сих пор звучит в моей душе. Весть об открытии второго фронта пришла к нам на очередном марш-броске. Она передавалась на ходу от роты к роте. Как вос приняли? Да по-солдатски! Ну и хрен с ними, мы и без них уже справимся! Вот и вся наша реакция.

Вышли на нашу советскую границу. Впереди Польша. Стоял жаркий летний день. По частям прошла команда командирам - от полка по одному, максимум по два человека в условленное место на встречу-слет бывалых воинов с командующим 65-й армии генералом Батовым. Не ожидал, что на этот слет отправят меня. Тоже мне - бывалый воин, усмехнулся я. Это была большая поляна.

Расположились сидя на земле. Батов в основном говорил о необходимости достойного поведения на территории Польши, куда завтра мы должны вступить. В заключение всех пригласили сфотографироваться на память с командующим. Нас было, наверное, около ста человек. Я вместе с еще двумя бойцами дивизии расположился было в тени под кустом, в сторонке. Но кто-то из офицеров-распорядителей заметил нас: «А ну, быстро туда, ко всем». Улеглись на бок перед первым сидящим рядом. Второй ряд - чуть при- гнувшиеся, потом - стоящие в полный рост. Сколько ни пытался найти этот снимок в армейской и фронтовой газетах в Ленинской библиотеке в Москве, не нашел. Да и газеты там, к сожалению, не все сохранились.

Фотографировался на фронте еще раз. То было на Курской дуге. Какой-то фотокорреспондент снимал меня, когда я вел из- под куста огонь из автомата. Но и этого снимка я не нашел. К сожа лению, не узнал и фамилии корреспондентов. Если бы знал, можно было бы найти их или их родственников и поискать в их архивах. Но чего нет, того и нет. Так у меня и нет ни одной фотографии тех времен.

P.S. Закончив рассказ о боях за Осиповичи и Раковичи, считаю необходимым сделать пояснения. Сначала - о моем глупом реше нии отпустить солдат одного за другим к складам в Осиповичах. Тогда, если помнит читатель, второй вернулся с бутылками шнапса.

Я отобрал их у него и тут же разбил на дороге. У человека, как и в компьютере, есть ячейки памяти. Так вот, в какой-то моей ячей ке, видимо, остался след неприятия этого зелья. Слово «шнапс» стало ассоциироваться с чем-то шипучим, а точнее с шипуче- вонючим. Я не лингвист и не языковед, но эта ячейка посылает свои сигналы. Стоит мне немного выпить какого угодно шам панского - полусухого, сухого, сладкого, мускатного - начинает болеть голова. То ли дело наше спиртное! Оно и звучит-то совсем иначе: столичная, перцовка! А еще: сучок, сивуха, шило, бормотуха! У человека сразу возникают совершенно другие ассоциации! А чего стоит одно слово «Спотыкач» - тут и объяснять ничего не надо! Была бы моя воля, поставил бы памятник гениальному изобретателю такого названия - памятник Спотыкачу.

Нет, не трезвенник я и «сухого» закона не придерживаюсь, неуважаемые господа пьющие! Пропустить рюмочку хорошего, настоящего коньяка - это с удовольствием! Это тебе не какой-то шнапс. Жизнь, в том числе и фронтовая, научила меня: знай, с кем пьешь, и знай меру!

В один из вечеров, после боя, мне приказали срочно отправить ся на учебу на офицерские курсы по подготовке командиров реак тивных установок «катюша». «Есть!» Но то ли я долго в темноте добирался до назначенного места, то ли была спешка с отправкой, я опоздал. Мне сказали: «Ничего, отправим вас обязательно. Мы знаем и помним, а сейчас возвращайтесь в свою часть». За солдата всегда кто-то думает и решает. Так и произошло. На учебу я попал, но уже на другую. Ракетчик из меня не вышел.

Итак, мы вышли на государственную границу. Впереди Польша. Продвигались с боями, уже медленнее. Немцы ожесточенно сопро тивлялись, понимая, что их крах приближается. Понимали это и мы. Как нас встречали поляки? В основном приветливо, радуш но. Помогали чем могли. Заняли мы как-то усадьбу какого-то пана. Большой каменный двухэтажный дом из красного кирпича.

Осмотрели все помещения. В доме, по моим деревенским поняти ям, прекрасная мебель, ковры, люстры. В шкафах полным-полно дорогой одежды. Три милые молодые полячки - прислуга. Сказали, что хозяин с семьей убежал. Осмелели, стали сами показывать все помещения. Повели в каменный подвал. Там запасы продовольст вия, несколько деревянных бочек, плотно закрытых крышками. Одна из прислуг подошла к бочке, открыла крышку. Запах - обал денный. Это залитые смальцем круги колбасы. Достала несколь ко штук и предложила нам. Взяли по одному. Предложила еще.

Поблагодарили - и назад во двор. За двором был большой сад с усыпанными плодами яблонями. Пригласили туда. Нарвали с деревьев яблок и угостили нас. Мы распрощались - и вперед. Вспоминаю один из привалов. Я куда-то отлучился, взводный, кажется, позвал. Вернулся. Вижу человек пятнадцать располо жились, кто сидя, кто лежа на боку, - слушают стоящего в кругу.

Подошел и своим глазам не верю. Воскрес из мертвых! Это первый номер расчета ручного пулемета, которого все считали погибшим. Выше я говорил, как во время боя в Раковичах второй номер его расчета пошел сдаваться немцам. Вот что он рассказал нам. «Когда закончились патроны и в пулемете, и в автомате, напарник, видя, что танки вот-вот раздавят нас, продвигаясь от окопа к окопу, поднял руки и пошел сдаваться.

Мне, - продолжал он, - нечем было его пристрелить. Все ближе и ближе немецкие автоматчики. Решил притвориться убитым. Ничком распластался на дне окопа. Немецкий солдат перешагнул через окоп, не стал удостоверяться. Когда они прошли, наступила тишина. Сколько пролежал, не знаю. Шум боя уходил все дальше и дальше за село.

Поднялся. Осмотрелся вокруг - ни души. Выждал наступления темноты. Двинулся в лес. Там встретился с партизанским отря дом, который тоже вошел в Польшу и соединился с одной из частей Красной Армии». Его взяли в эту часть. Когда он узнал, что наша дивизия оказалась на соседнем участке, он, находясь на привале, прибежал к нам. Все дальше и дальше теснили мы немцев на запад. Где-то южнее Белостока, освободив небольшой городок, остановились за ним на опушке леса. Справа от нас раскинулось пологим подъемом поле. На нем созревшая пшеница.

От палящего зноя и тяжелых боев все выбились из сил. Командир роты разрешил переобуться, чтобы проветрить ноги и сменить другим концом портянки, ставшие мок рыми от пота. Так и сделали. Ездовые двух подошедших ротных повозок распрягли своих лошадей. Командир роты предупредил их, чтобы они следили за лошадьми. Не дай бог, забредут на пшеничное поле.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Я уже говорил о том, что вел дневник, который закопал где-то между селом Хлебтово и городом Дмитровском на спуске в доли не. Вскоре после этого, освободив какое-то село, зашел в разбитый снарядом или бомбой разрушенный дом. Повсюду валялись раз битые вещи, столы, шкафы. На полу - учебники, тетради. Среди них заметил большую, точь-в-точь как моя, столистовую тетрадь.

Стряхнул пыль. Открыл - чистая. Взял и снова продолжил вести дневник. Будто само провидение послало ее мне. Так вот, примос тился я полулежа, достал эту тетрадь, чтобы записать увиденное. Тут услышал чей-то голос, обращенный к ездовым: «Смотрите, смотрите - лошади заходят на пшеничное поле». Пока ездовые оделись и добрались до лошадей, они оказались уже среди пше ничного поля. Догнали и только стали возвращаться, как на гре бень поля вышли немецкие танки. Они открыли по нам огонь из своих пушек.

Я только услышал команду командира роты: «Отходим в город и налево». Ездовые сбросили на землю с повозок какой-то груз, и все, очумевшие от неожиданности, под пушечно-пулеметным огнем, рванули что есть сил назад, к городу. В городе, с чердаков отдельных домов нас «провожали» автоматным огнем.

Кто были эти люди, не знаю. На сей раз убежали мы недалеко, так как танки повернули куда-то в сторону. Их было не более десяти. Убежали мы, как мне показалось, на 5-7 километров с гаком. А какой это русский «гак», судить трудно. Он иногда бывает и в два раза больше, чем основной путь. Попробуй, разберись. В донесениях, в архиве, не раз читал: «Части дивизии вынуждены были отойти на прежние позиции». Все, точка. Как выяснилось, эта небольшая группа немецких танков с отдельными автоматчиками на борту вырвалась из окружения в Белостоке.

Если уж не повезет, так не повезет. Боясь, что мой дневник может попасть в чужие руки, сжег его здесь. Не за себя боялся, а за своих родных. Знал, что вести дневники запрещалось. Запретный плод сладок, но мог оказаться и слишком горьким. Потому больше не делал попыток вести дневник. Сейчас описываю то, что сохранилось в голове и сердце.

Шли с боями дальше и дальше. Как-то оказались в густом лесу. Деревья - огромные, сплошная тень. Иногда из зарослей выскакивали небольшие олени, косули. Обнаружили сухую про селочную дорогу. По цепи получили информацию - мы вошли в Беловежскую Пущу. Шли весь день без боя. К вечеру вышли из Пущи, и снова - день и ночь - бои за населенные пункты. Наконец остановились перед рекой Нарев. Приказано форсировать ее и закрепиться на том берегу.

Противоположный берег высокий, крутой, дальше - голое плато, ни леса, ни кустарника. Нам предстояло забраться туда. Залегли. Отрыли окопы, чтобы можно было вести огонь лежа. Командование заранее побеспокоилось о переправе. Ночью через наши позиции саперы таскали бревна, навели переправу. Нас, сол дат, предупредили, что наплавной мост слегка утоплен. Подход к нему обозначен двумя вешками: справа и слева забиты два кола.

Вступили на мост и пошли по воде, «аки по суху», словно Иисус Христос. Вода - по икроножную мышцу. Мост под ногами колы шется. Бревна разной толщины, и идти вслепую по ним непросто. Главное - не упасть, чтобы не наделать шуму. Роты идут одна за другой, расходясь на берегу одна налево, другая направо. Немцы изредка ведут по реке огонь из минометов и пушек. Их стрелковое оружие молчит, как и наше. Рано утром ударили наши «катюши».

Пошли самолеты-штурмовики с установленными на них реактив ными установками. Вдруг на какие-то минуты наш огонь прекра тился, потом возобновился с новой силой, но уже не по крутому берегу реки, а дальше, вглубь позиций. С большим трудом выбра лись на голое плато. Немцы встретили нас огнем из стрелкового оружия и минометов. Мы залегли.

Первым делом - отрыть окоп лежа, чтобы хоть чуть-чуть оградить себя от пуль и осколков. Сделать это на каменистой почве очень трудно. Немцы попытались сбросить нас. С помощью огня нашей артиллерии из-за реки удалось удержаться. Ночью каждый солдат получил зада- ние - выползти на 30-40 метров вперед, чтобы отрыть окопы. Немцы все время пускали осветительные ракеты. Как только ракета гасла, принимались, лежа на боку, копать.

Каждый наскреб перед собой холмик, чтобы защититься от пуль. Затем - холмики по бокам. Только потом начали вгрызаться в землю. Так за три- четыре часа удалось отрыть окоп, в котором можно сидеть. Ночь за ночью кипела наша работа, днем по нашим позициям молоти ли немцы. После отрытия окопа в полный рост возникала новая задача - рыть траншею от своего окопа до соседа. Сколько прошло таких бессонных ночей, не помню. Пожалуй, ни один математик или землемер не сможет подсчитать, сколько солдату пришлось перелопатить кубометров земли на передовой. Для сна и отдыха оставались крохи времени.

В один из наступивших солнечных дней после ночной работы меня вызвали в штаб дивизии все по тому же солдатскому теле фону - голосом от одного бойца к другому. По траншеям и ходам сообщения вернулся к реке. Спустился с берега. Увидел двух девушек-санинструкторов недалеко от блиндажа под берегом реки. Не успел сделать и десяти шагов к блиндажу, как появились немецкие самолеты, чтобы нанести удар по мосту.

Видимо, разведка немцев обнаружила его. Рев пикирующих самолетов и вой летящих бомб заставили меня залечь, плотно прижимаясь к земле. Укрыться негде. Между мной и девушками у кромки воды взорвалась бомба. Осколки, песок, глина, вода долетели до меня. Повезло, остался цел. Самолеты ушли. Поднялся, направился к блиндажу. Девушки лежали. От испуга, подумал я. Подошел ближе - обе мертвы. Иссечены осколками.

Вышел часовой, скорее для формальности обменялись паро лями. Зашел в блиндаж. Темно, горит коптилка. За столом офицеры. Не обращаясь ни к кому конкретно, докладываю: «Гвардии сержант по вашему приказанию прибыл». Из-за стола поднялся капитан, поздоровался за руку. Предложил выйти наружу. «Помощник начальника политотдела по комсомолу такой-то», - представился он. Предложил закурить. Закурили.

«У нас есть мнение, - начал он, - послать вас на учебу. Тогда вы не успели на курсы, знаем». Затянувшись его папиросой, я пожал плечами. На мой вопрос: «Куда?» - он ответил: «В Москву, на четыре года». «Нет», - сказал я. «Почему?» «Скоро конец войне, граница Германии недалеко».

Он пристально посмотрел на меня: «А ты уверен, что останешь ся жив?» Положив руку на мое плечо, продолжил: «У тебя такой шанс! Не каждому дано поехать в Военный институт иност ранных языков, да еще в столицу. Сейчас идем на беседу с командиром дивизии и начальником политотдела.

Отвечай, что хочешь учиться и доверие оправдаешь». Вернулись все в тот же блиндаж. Капитан представил им меня. Я только отдал честь. «Вопросов у нас к вам нет», - сказал начпо. Командир дивизии добавил: «Скажите коман диру, чтобы вас переодели во все новое, желаем удачи». Какому именно командиру сказать, не уточнил. «Разрешите идти?» - спро сил я. «Идите, а вы капитан, проследите за отправкой», - сказал генерал. Вышли. Капитан пожал руку, пожелал удачи. Так и расстались.

Вернулся в роту, доложил о беседе командиру роты капитану Кострикову Старшина роты принес гимнастерку, брюки, обмотки. Все новенькое. Тут же в траншее я переоделся. Моя шинель грязная, пола обгоревшая. Старшина доложил командиру роты о том, что у него нет в запасе шинелей. Мне старшина поведал, что у старшины батальона есть шинели, резерв комбата, но попросил не говорить о том, что это он сказал мне об этом.

По траншее добрался до укрытия комбата. «Знаю, знаю, - пре рвал меня на полуслове майор. - Поезжайте». «Но мне приказали переодеться …» «Ну и что?» «Да вот в роте нет шинели». «И у меня нет». «Но у вас же есть в резерве пять штук», - выпалил я, забыв о предупреждении старшины роты. «Мало ли что у меня есть. Свободен».

Снова вернулся в роту. Командир спросил: «Ну что, у командира батальона был?» «Да, но губошлепый шинель не дает», - выпалил я. Такую кличку приклеили мы, солдаты, комбату. Был он чванлив и высокомерен. Вот и получил от нас это прозвище. Возможно, комбат и был умелым тактиком, хорошим организатором в бою. Возможно. Имел же он не один орден!

Но по натуре был таким, каким нарекли его солдаты. Зачем пишу об этом так подробно? Прежде всего для того, чтобы читатель сделал для себя вывод: надо уметь слушать и выслушать человека, какой бы ты пост ни зани мал, а не отмахиваться от него, как от назойливой мухи. По крайне мере таким был для меня урок из разговора с комбатом.

Попросил разрешения у командира роты идти. «Подожди», - ответил он. Повернулся, ушел в свою траншею. Возвратился. В руках шинель. Не солдатская, его собственная: «На, бери…» Я оторопел, не зная, что делать и сказать. Только и произнес: «А как же вы?» «А зачем? Может, через час меня не будет в живых! Тебе же ехать в столицу! Куда в таком виде?!» Подошел, стянул с меня шинель. Обнял, пожал руку… «Успехов тебе!» Разве можно забыть такое?! Тут не было ни панибратства, ни заигрывания с солдатом. Тут была душа и сердце ЧЕЛОВЕКА!

Отправился с фронта в тыл, назад. Нет, так, пожалуй, сказать нельзя. Не назад, а вперед - в долгий жизненный путь.