Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Исаков Иван Иванович

"Командиры мужают в боях"

Издание: Москва, Воениздат, 1968 год

(сокращённая редакция)

Двадцать второго июня 1941 года мы, выпускники Орджоникидзевского и Бакинского военных училищ, штурмовали склоны Эльбруса. С лейтенантскими кубиками в петлицах гимнастерок, вооруженные альпенштоками и ледорубами, в ботинках, подбитых шипами-триконями, мы походили на заправских альпинистов. Большинство из нас уже получили назначение в горнострелковые войска.

В разгар занятий вдруг поступил приказ вернуться в лагерь. Сводная рота под командованием старшего лейтенанта Болдарьяна быстро свернулась и направилась в Терскольское ущелье. Далеко окрест разносилось: Если завтра война, Если завтра в поход... Подразделение встретил начальник лагерного сбора генерал Тарасов. Когда мы строевым шагом прошли мимо него, Тарасов наклонился к Болдарьяну и что-то сказал.

Тот сразу же подал команду: — Рота, стой! Напра-во! Поблагодарив выпускников за хорошее исполнение песни, Болдарьян взволнованно сообщил: — Товарищи командиры, фашистская Германия напала на нас...

Начался митинг. Генерал Тарасов был немногословен. Гитлеровская Германия, — сказал он, — вопреки пакту о ненападении вероломно вторглась в пределы Советского Союза, и наш долг — встать на защиту Родины.

Слушая генерала, я мысленно уже видел себя в Черновицах (ныне Черновцы) в 209-м отдельном горнострелковом полку, куда должен был направиться по окончании училища. И даже представлял, как во главе взвода пойду в атаку.

Занятый собственными мыслями, я не все слышал, что говорили выступавшие товарищи. Но общее настроение уловил: скорее на фронт. Никто из нас не сомневался, что враг будет разбит. И очень скоро.

По окончании митинга кто-то запел: Вставай, проклятьем заклейменный Весь мир голодных и рабов!

Запевалу дружно поддержали: Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов...

Мы были возбуждены. Все думы, все разговоры вертелись вокруг войны. Некоторые высказывали предположение: вряд ли нам доведется воевать. Пока доедем до фронта — все кончится.

На следующее утро мы пошли в Нальчик, чтобы оттуда по железной дороге отправиться в Майкопские военные лагеря, где стояло наше Орджоникидзевское училище. Погрузились в товарные вагоны. У открытого дверного проема вместе с нами уселся старший лейтенант Болдарьян. Он участвовал в финской воине, был ранен в руку. Мы смотрели на него с почтением. Болдарьян хорошо знал военное дело, был строгим, но справедливым командиром. Курсанты уважали его и в то же время побаивались.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Под монотонный перестук колес выпускники беседовали с Болдарьяном. Каждому хотелось услышать от него практический совет, какое-то напутствие. В Майкопе нас держали недолго. Меня вместе с несколькими лейтенантами направили в район Киева. Сначала ехали в пассажирском поезде, затем — в товарном, а от Днепропетровска — в пустом санитарном эшелоне, спешившем к фронту.

Где бы ни останавливались, чувствовалось, что все сдвинулось с места. Повсюду военные, на них топорщилась новехонькая форма — мобилизованные. На станциях толпы провожающих. Чем ближе к Киеву, тем яснее становилось, что фронт где-то совсем рядом. На станции Васильков догорал разбитый бомбами состав, на позициях стояли зенитные пулеметы, вагоны встречных поездов, видимо, с целью маскировки, были утыканы ветками. Через раскрытые двери прибывшего санитарного поезда мы увидели первых раненых красноармейцев и командиров.

В начале сентября наш батальон на автомашинах совершил форсированный марш в район Конотопа. Поговаривали, будто нам предстоит заниматься боевой подготовкой, прыгать с парашютами и так далее. Батальону было приказано занять оборону у села Хижки, по берегу реки Сейм. Никто из нас, в том числе и комбат И. И. Прошо, тогда не знал, что на этом направлении в нашей обороне образовалась большая брешь. По приказу Ставки Военный совет Юго-Западного фронта срочно сформировал за счет своих чрезвычайно потрепанных в предыдущих боях резервов 40-ю армию, которой командовал генерал-майор К. П. Подлас.

В нее вошел и 3-й воздушно-десантный корпус. Задача 40-й армии заключалась в том, чтобы не дать соединениям Гудериана прорваться в тыл войскам Юго-Западного фронта. Несмотря на малочисленность своих дивизий и бригад, 40-я армия оказала упорное сопротивление тан¬ковым и моторизованным дивизиям Гудериана и почти на неделю задержала их в междуречье Десны и Сейма. Намерение гитлеровского командования — перерезать коммуникации войск Юго-Западного фронта — было поставлено под угрозу срыва.

Главное направление... По сути, для солдата, для отделения, взвода, роты, да и для батальона, каждый бой является боем на главном направлении, преследующим одну цель — победить врага, одержать над ним верх. Задачи могут быть различными: то упорная оборона, то наступление, а цель в том и другом случае одна — победа.

Мы, средние командиры, добросовестно выполняли то, что нужно было сделать в данный отрезок времени на данном участке фронта — овладеть высотой, очистить от противника рощу, оборонять шоссе. На такие маленькие, частные задачи и делились главные, которые ста¬вились высшим командованием.

Забегая вперед, должен сказать, что потом, где бы ни воевал, я всегда считал свой участок главным и старался внушить это своим подчиненным, чтобы действовать собранно, целеустремленно, с полной отдачей всех своих сил — так, как если бы от тебя одного зависело довести войну до победного конца. Выполняя приказ, мы рыли окопы, устанавливали минометы и пушки, налаживали связь. Меня все это особенно волновало: ведь я впервые готовился к настоящему бою. Как штабиста командиры рот пока не считали меня ни своим товарищем, ни своим начальником. В их отношении сквозило некое пренебрежение. Себя они считали заправскими десантниками, хотя я был уверен, что большинство из них и понятия не имели, как прыгают с парашютом. Подбадривало только одно — внимание комбата.

Иван Иванович Прошо участвовал в боях на Халхин-Голе и в Финляндии, многому научился, в том числе и бережному отношению к людям. Теперь, по прошествии стольких лет после войны, я могу с уверенностью сказать, что он оставил меня в штабе батальона преднамеренно: хотел, чтобы я обстрелялся, привык к боевой обстановке. Ведь до того я испытал только бомбежки. Так же заботливо относился капитан Прошо и к другим молодым командирам, щадил их и на первых порах, если позволяла обстановка, никогда не посылал в самое пекло: «Пусть пообвыкнут». Сам же вместе с начальником штаба лейтенантом Андриановым всегда находился на наиболее опасном участке.

Январь 1942 года. Трескучий мороз... Батальон наступал в направлении населенного пункта Головиновка. Мне было приказано собрать и сосредоточить роты. Пока бегал туда-сюда в своих хромовых, в обтяжку, сапогах, — замерзли ноги. Сунулся в штаб, стянул сапоги— они аж звенели! — стал растирать пальцы.

— Переобувайся быстрее, — торопил лейтенант Андрианов, — поведешь людей. — Отставить! — раздался спокойный тенорок Прошо. — Исаков никуда не пойдет, пока не будет валенок. И он повел батальон, а меня, босого, оставил в хате.

— Пока не пришлю валенки, будь здесь. Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Я уже привык к разрывам бомб и снарядов и при налетах больше не шарил глазами: а как другие, боятся или нет? Действовать, бить врага — вот что мне было нужнее всего. Не мог же я, в самом деле, сидеть один в пустой хате, в то время как мои товарищи шли в бой. Разодрал байковое одеяло, обмотал ноги, привязал к седлу сапоги и помчался к Головиновке. А к вечеру в батальон прислали валенки. Вот когда оценил я, что значит для солдата тепло, — и в прямом и в переносном смысле.

Бои на реке Сейм продолжались всю первую полови¬ну сентября. Мы были окружены. Соединения и части 40-й армии, в том числе и 3-го воздушнодесантного корпуса, вели бои, дававшие возможность основным силам отойти на новые рубежи. Схватки с противником продолжались и ночами. Командир 6-й бригады майор П. М. Шафаренко, умный и деятельный офицер, поставил перед нами задачу — не давать врагу ни минуты передышки, постоянно держать в напряжении, выматывать его. — Ну, начальник штаба, как будем беспокоить противника?— спрашивал он И. А. Самчука.

Тот же вопрос обсуждался и в нижестоящих штабах. Мне его задавал И. И. Прошо. Это рождало чувство уверенности в себе: раз интересуются моим мнением, значит, и я уже стою чего-то как командир.

Нашему батальону довелось прикрывать бригаду и даже корпус. Я понял, что отходить можно по-разному: бежать, спасая собственную шкуру, или же организованно, как делали это на нашем участке, предпринимая вылазки против гитлеровцев и нанося им чувствительные удары. Две роты — стрелковая и пулеметная, — заняв оборону на окраине села Хижки, окапывались.

Я тоже взял лопату и вырыл, как мне казалось, отличный окоп. Показал его командиру пулеметной роты лейтенанту Василию Константиновичу Цуладзе. Потом перешел к нему, взял бинокль. Неприятельские машины с солдатами неслись прямо па нас. Откуда-то ударили вражеские минометы. Одна мина угодила в мой окоп. Фашисты попрыгали на землю и развернулись в цепь. Пулеметчики лейтенанта Цуладзе подпустили их метров на триста — триста пятьдесят, затем внезапно открыли шквальный огонь. К пулеметчикам присоединились минометчики и стрелки. Понеся ощутимые потери, гитлеровцы отошли.

Мы тщательно готовились к прорыву. Из старшего комсостава вместе с нами оказался майор Михаил Павлович Труханов, заместитель командира бригады по тылу. Искать путь пошли сержант Иван Яковлевич Подкопай, ефрейтор Анатолий Мазилкин и несколько бойцов. Остальные окопались в лесозащитной полосе вдоль железной дороги, определили по азимуту направление, по которому намеревались пробиться к своим войскам, и ждали наступления темноты. Всех беспокоила участь раненых. Никакого транспорта мы не имели. Надо было как-то выходить из положения.

Возвратившиеся разведчики доложили, что в ближайшем селе фашистов нет, колхозники пообещали спрятать у себя раненых. Дальние населенные пункты заняты противником. Но их можно обойти стороной. Вечером мы переправили раненых в соседнее село, а сами под непрекращавшимся мелким дождем двинулись в направлении местечка Терны.

Чтобы обеспечить отход, майор Труханов и комиссар назначили в прикрытие 1-й и 2-й взводы. Дождь. Черная сентябрьская ночь. Громко чавкала под сапогами грязь. Мы шли через свекловичное поле. Во тьме ноги, словно нарочно, то и дело натыкались на клубни. Но вот путь преградило какое-то болото.

Понимаем, что его надо преодолеть, но не в силах сделать это. Остановились отдохнуть. Чувствую: еще мгновение — и провалюсь в небытие. И вдруг кто-то отчетливо произнес: — Немцы!

— Где? — вырвалось сразу у нескольких бойцов. Мы замерли. Шелестел камыш, шумел дождь. — Я уже на суше. Болото небольшое, — послышался с противоположного берега спокойный голос майора Труханова.

Мы быстро преодолели речушку с болотистой поймой и прямо перед собой увидели овчарню. В ней оказалось сено. Выставив часового, легли спать. Но комиссар вскоре поднял нас: пока темно, надо идти. Промокшие, облепленные комьями грязи, проголодавшиеся, мы снова поплелись полем. На ходу собирали свеклу, перезревшие огурцы, горох. Добрались до местечка Терны, повернули на Сумы, полностью оторвашись от неприятеля.

Через некоторое время к нам присоединились прикрывавшие наш отход взводы. Мы с комиссаром на повозке поехали в Сумы, чтобы разузнать там что-либо о своей бригаде. Вскоре сверху послышался гул. Летел «юнкере».

— В кювет, что ли, товарищ комиссар? — спросил я Павлычева. — Одиночная повозка не цель для бомбардировщика, — ответил он.

Навстречу ехала телега, запряженная парой лошадей, рядом шли, пригнувшись, два мальчика-подростка. — Наверное, думают, что это поможет, если упадет бомба... Не успел я договорить, как раздался пронзительный свист. Мы спрыгнули с повозки и побежали прочь от дороги. Хотелось лечь в кювет — как-никак укрытие, но ноги сами несли дальше. Недалеко от дерева я упал. Прозвучали взрывы — один, другой, третий. И тишина. Уперся руками в землю, огляделся. Рядом — воронка, а я присыпан землей. Нам повезло: бомба попала в мягкий грунт и глубоко ушла в землю.

Комиссар стрелял из пистолета в валявшихся на дороге изувеченных лошадей, а я не слышал выстрелов, видел только, как дергался в его руке пистолет. Подошел ближе. Павлычев что-то говорил, а я не слышал его голоса.

Наш конь лежал с перебитыми ногами и развороченным животом. За кюветом хрипел мальчик. На губах у него пузырилась кровь. Комиссар разорвал на нем рубашку— в боку зияла дыра. Помощь уже не требовалась. Второго подростка не обнаружили. Нашли только лоскуты от его одежды. Какая жестокость! Ни военного объекта, ни более или менее подходящей цели, просто две повозки...

29 октября 1941 года части корпуса вышли в район города Тим, Курской области. Этому неприметному городку, каких тысячи на необозримых просторах Советской страны, суждено было стать ареной ожесточенных сражений, потому что он оказался на пути южного крыла немецко-фашистской группы армий «Центр», нацелившейся на столицу нашей Родины Москву.

За Москву, так или иначе, дрались все советские воины. Одни — непосредственно на подступах к городу, другие — под Тулой, третьи — под Ростовом, четвертые — под Тихвином, а наш 3-й воздушнодесантный корпус — под Тимом.

Тут, как в свое время под Киевом и на Сейме, десантники действовали на главном направлении: острие стрелы, нанесенной гитлеровскими генералами на картах, упиралось в позиции нашего корпуса.

6-ю бригаду, в том числе и 1-й батальон, выдвинули далеко вперед — в район Беседино — с задачей занять и прочно оборонять рубеж Мещерские Дворы — Зорино. Хотя роты батальона располагались на широком фронте, оборону мы подготовили крепкую. Окопы вырыли полного профиля, построили землянки, утеплив их матами, сплетенными из соломы. Организовали систему огня. Будь у нас в то время артиллерия и соседи, с которыми могли бы взаимодействовать, наверняка надолго бы задержали противника на этом рубеже. Однако средств усиления в батальоне не имелось.

15 ноября разведчики ефрейтор Мазилкин и сержант Подкопай захватили в селе Еремино пленного. Что именно он показал, не знаю, одно нам стало известно: на Тим двигались крупные силы фашистов. Первый бой с ними завязался 18 ноября. Он был упорный. Гитлеровцы понесли большие потери, но вперед не продвинулись. На следующее утро, после перегруппировки и двухчасовой артиллерийской подготовки, они снова пошли в атаку. Однако и она была отбита. Неприятелю все же удалось нащупать у нас слабое место — открытые фланги. Он стал обходить нас слева и справа. Создалась угроза полного окружения 6-й бригады. Мы получили при¬каз перейти на новый рубеж.

Отходили с ожесточенными боями. Наш батальон, как и вся бригада, не смог выйти в указанный район города Тим — фашисты оказались там раньше нас. Поэтому из села Становое мы направились к хутору Черниковы Дворы. Другие же бригады продолжали вести тяжелые бои в Тиме, не прекращавшиеся ни днем, ни ночью. Гитлеровское командование бросало туда резервы и части, снятые с второстепенных участков.

Десять дней бились там десантники, то отражая атаки, то сами атакуя. Слова, даже самые яркие, бессильны передать накал тех дней. Но я все же попытаюсь восстановить хотя бы один эпизод. 1-му батальону, в котором осталось всего пятьдесят— шестьдесят активных бойцов, была поставлена задача — ночной атакой уничтожить противостоящего противника и ворваться в город.

Летом можно быстро выкопать окоп, укрыться, и танки не так страшны. А зимой в промерзшей земле даже небольшое углубление не скоро выдолбишь. Единственная надежда на захваченные дома, из-за которых можно бросать гранаты и бутылки, да на окопы, оставленные противником.

Дрались наши бойцы самоотверженно. Десантники не щадили себя. Один из них (жаль, не помню его фамилии), подпустив вражеский танк, бросил в него бутылку— жидкость не воспламенилась, бросил вторую — тоже безрезультатно. Танк прошел через окоп, в котором находился смельчак. Тогда он выскочил, сзади вспрыгнул на танк, разбил о броню третью бутылку — машина загорелась. Потряс меня своим прямо-таки сверхчеловеческим самообладанием и минометчик ефрейтор Колесников. Тяжело раненный, он продолжал вести огонь, и только когда атака была отбита, девушка санитарка оттащила его в укрытие. У Колесникова оказалась перебитой выше щиколотки нога, причем не просто перебита, а вырван кусок кости, и стопа висела на коже. Ему было страшно больно, он потерял много крови, девушка пы¬талась наложить шину, а он попросил: — Отрежь лапу, чтобы не мешалась.

Санитарка замахала на него руками и полезла в сумку за бинтом, а он, воспользовавшись тем, что она на минуту отвернулась, кривыми медицинскими ножницами отхватил стопу. Десантники подожгли еще три танка. Пытаясь сбить пламя, они вертелись, бросались из стороны в сторону, потом помчались в тыл. По пути два из них взорвались.

Цуладзе свою задачу выполнил: вражеская пехота не смогла подняться, а множество гитлеровцев остались на месте навечно. Незаметно наступил рассвет. Осмотрелись, подсчитали свои силы: они поубавились. Мы понимали: днем удержаться будет труднее, а если не удержимся, то в чистом поле не уцелеет никто. За день удалось отразить две контратаки. К вечеру противник, получив подкрепление, снова пошел на нас. Удерживать занимаемый рубеж уже не было сил: осталось немногим более двух десятков человек. Невольно думалось, что это последний наш бой.

И вот в самый критический момент в расположении врага забухали частые, словно барабанная дробь, разрывы, сопровождавшиеся сильными вспышками. Казалось, кто-то невидимый поджег всю местность. Позиции противника были объяты дымом и огнем. Смотреть на это было жутко и в то же время радостно. Мы не знали, какое именно это оружие, но видели, что это страшное оружие, и оно — наше. Ночная атака фашистов не состоялась: атаковать было некому.

Ночью нас сменили подразделения вновь прибывшего свежего стрелкового полка. Мы были выведены в резерв. И только там услышали, что смертоносное оружие, поразившее наше воображение, носит ласковое имя «катюша». А что это реактивные минометы, мы узнали значительно позже. За мужество и храбрость, проявленные в десятидневных кровопролитных боях за Тим, многие бойцы и командиры были удостоены правительственных наград.

И не только за это. Активные действия 3-го воздушнодесантного корпуса, а также других соединений в ноябре— декабре 1941 года сорвали планы немецкого командования и не дали ему возможности снять с этого участка фронта хотя бы часть войск для переброски под Москву. На протяжении шести-семи месяцев, вплоть до летнего наступления фашистов в 1942 году, враг не смог преодолеть сопротивления наших войск на этих рубежах.

Заранее приношу извинения, если сведения о ком-либо будут слишком скупы и отрывочны. Да и как им не быть отрывочными! Что ни день — то бой... И перед тобой все время бесконечная вереница людей, калейдоскоп лиц. Сегодня командует ротой один, завтра другой.

Но человек не исчезает бесследно. Кто-нибудь непременно что-то знает о нем, как знаю что-то и я о том или другом своем командире или подчиненном. И если о ком-то я только упомяну, а о ком-то расскажу совсем мало, — все равно это лучше, чем вообще ничего о них не сказать.

Крепче других мне запал в память командир 3-й роты лейтенант Степан Никитович Карпенко, с которым мы провоевали вместе до января сорок третьего года. Маленький, подвижный, он, казалось, носил в себе неисчерпаемый заряд энергии: никогда не уставал, не вешал головы. — Я сын молдавского народа, — любил повторять он при каждом удобном случае.

Улыбка редко сходила с его лица, от его ладной фигуры веяло уверенностью, словно он наперед знал, что произойдет, и что бы ни произошло, окончится хорошо. — Почему ты всегда улыбаешься? — спросил я его однажды. — Ведь нам частенько бывает не до смеха. — А у меня такой характер, — беспечно ответил Степан.— Мне дед говорил, что веселый человек дольше живет. А я хочу до Берлина дойти да еще и потом посмотреть, что будет... Красивая, наверно, жизнь будет!..

Рота любила его. Лейтенанта любили за смелость, за то, что он уважал человеческое достоинство каждого бойца, верил своим людям. Его уважали и за хозяйственность. Все нужное для бойцов Карпенко припасал заранее. — Айда, братцы, за березовым соком! — вдруг скажет он и вместе с желающими отправляется в лес за витаминами.

А то, пользуясь короткой передышкой между боями, затеет выпечку картофельных лепешек. Это вносило некоторое разнообразие в солдатское меню. К тому же ненадолго возвращало к мирному, казалось бы, далекому от войны и потому особенно милому сердцу бойцов занятию.

К Северному Донцу мы подошли в начале марта 1942 года. Была вторая половина дня. Впереди, совсем недалеко, слышался бой. Лед на реке стал уже рыхлым, ноздреватым. Выдержит ли он людей и повозки, запряженные лошадьми? Переправились благополучно.

На исходные позиции выдвигались перед рассветом. Батальон вытянули в колонну, в голове ее шли комбат Денисов, комиссар Ракчеев, несколько связистов, командир взвода связи, командир батареи артиллерийского полка и я. Все время приходилось убеждать Денисова выслать вперед хотя бы на небольшое расстояние разведку, так как мы точно не знали, где именно находился противник. Однако Денисов считал, что это излишне. Мне удалось уговорить его остановиться и дождаться сведений от обогнавших нас полковых разведчиков под командованием Ивана Подкопая.

Прошло несколько минут, и из рощи, в которую углубились разведчики, вдруг послышались взрывы гранат и громкое «ура», ответные выстрелы. «Напоролись-таки на противника», — с тревогой подумал я. Между тем гитлеровцы с дальних высот открыли и пулеметно-миномётный огонь. Денисов, ойкнув, схватился за руку и присел. Его отправили в санитарную роту. Нам тоже едва не пришлось поплатиться за его неосмотрительность. Головная рота вышла на простреливаемое пространство.

Во взаимодействии со 2-м и 3-м батальонами мы продолжали ожесточенно драться с противником, тщетно пытавшимся столкнуть нас в реку. На третий день боев нарушилась связь со 2-й ротой. А мне требовалось немедленно переговорить с ее командиром. Из ячейки послали двух связных, но ни один не вернулся.

Вызвал третьего. Передо мной стоял боец лет сорока — сорока пяти, с винтовкой в руках, в шлеме с шишаком. Под алой звездочкой виднелась еще и синяя пятиконечная нашивка. Стрелок доложил: — Товарищ старший лейтенант, красноармеец Муха по вашему приказанию...

Я объяснил, в чем заключается его задача. Написал распоряжение командиру 2-й роты. Рассказал, как туда попасть. Предупредил, чтобы он был сугубо осторожен, так как непонятно, почему не вернулись посланные ранее товарищи. Долго пришлось ждать, и мы уже начали терять надежду на то, что Муха добрался до роты. Но он вернулся, точно выполнив приказание. Из-за отворота шлема достал записку. Прочитав ее, я убедился: командир 2-й роты понял, что с наступлением темноты ему необходимо развернуть подразделение влево, где образовался разрыв с левым соседом. Нас разделял широкий овраг, который фашисты могли использовать для проникновения в наш тыл.

Мы с комиссаром поинтересовались, как же Муха сумел пробраться к роте. Боец стал неторопливо рассказывать, перемежая русские и украинские слова: — Пройшов я трошки, дывлюсь — лежит убитый наш связной... Когда Муха пошел дальше, щелкнул выстрел. Муха упал в снег и пополз, разгребая его перед собой, словно прорывал канаву. Так и дополз куда надо. Там оказался и второй связной, которому вражеский снайпер прострелил ногу.

Муха обстоятельно рассказывал, а я внимательно наблюдал за ним: он старался доложить все точно, ничего не забыл; его неторопливость, находчивость как бы подсказали мне, что жизненный опыт на войне играет очень важную роль: недостаточно ненависти к врагу и отваги, нужны еще осторожность, терпение, смекалка.

Этот пожилой красноармеец оказался замечательным человеком. Отзывчивый, добрый, верный товарищ, он прошел со мной дорогами войны столько же, сколько и я. Нет, он не был отчаянно храбр. Но все, что ему поручалось, выполнял беспрекословно. Я оставил его у себя связным. Потом мне стало известно, что в молодости он служил на пограничной заставе.

Когда я взял Андрея Григорьевича Муху к себе в ординарцы, то в дополнение к усам он отрастил бородку. А как он любил коней! Пришлось мне однажды проскакать на его лошадке километров восемь. Она вся покрылась мылом. Муха так растревожился, что не находил места. Топтался вокруг Нюськи, гладил ее, заботливо прикрыл попоной, затем уложил и стал растирать ноги, приговаривая: — Ну, бачила, як комбат издэ? Цэ тоби нэ я... Мне даже жалко стало Андрея Григорьевича, вроде бы не лошадь загнал, а его самого обидел.

Бои за улучшение позиций на Северо-Донецком плацдарме длились суток пятнадцать - двадцать, затем был получен приказ перейти к обороне. То были тяжелые дни, заполненные будничной военной работой. Роты упорно вгрызались в неподатливую землю, рыли щели, окопы, ходы сообщения, сооружали блиндажи и землянки, оплетали колючей проволокой подходы к переднему краю, особенно на флангах. Бойцы работали с полной отдачей сил. Все понимали: чем надежнее оборудуем мы наш участок обороны, чем больше вложим труда сейчас, тем легче будет нам, когда опять развернутся активные боевые действия. Здесь до нас дошла весть о награждении нашей дивизии за зимние бои в Курской области орденом Ленина. На радостях люди обнимались, бросали в воздух шапки, поздравляли друг друга. Разве думал кто-нибудь из нас, когда выбивал из курских деревень вооруженных до зубов фашистов, что мужество и отвага бойцов дивизии, военное мастерство наших командиров будут отмечены высшей наградой Родины? Мы просто старались честно выполнить свой воинский долг. Радостное событие еще больше подняло дух гвардейцев.

Как голодный мечтает о куске хлеба, так мы у себя в окопах мечтали о могучей военной технике, которая, по слухам, вскоре должна была поступить на наш фронт. Храбрости русскому солдату не занимать, воинское искусство русских полководцев всегда, во все времена, вызывало восхищение у неприятеля. У нас были отличные, знающие командиры. Единственное, чего нам недоставало,— новой техники. И мы с нетерпением ждали ее.

Началась весенняя распутица, Северный Донец разлился, снабжение резко ухудшилось. Все необходимое доставлялось за много километров по бездорожью. Приходилось экономить боеприпасы и продовольствие. Остро ощущалась нехватка соли, а затем ее и вовсе не стало. В тылу 3-й роты находилось неубранное картофельное поле. И тут снова проявил хозяйственную сметку Карпенко. По его совету бойцы выкапывали мороженую картошку, разминали ее и в цинках из-под патронов пекли пресные пышки или же оладьи. Как и раньше, собирали и пили березовый сок. Эти заготовки не обходились без потерь: неприятельские снайперы подстерегали наших солдат. И все же ходить по картошку продолжали. На таком скудном снабжении мы продержались примерно семнадцать — двадцать суток, а потом постепенно все пришло в норму.

Противник воспользовался нашими затруднениями для усиления своей пропаганды: плацдарм стал объектом яростных обстрелов агитационными снарядами. Ли¬стовки во множестве разбрасывались и с самолетов. По сравнению с теми, что гитлеровцы распространяли под Киевом, эти были составлены уже не столь примитивно. На одной из них был изображен Северо-Донецкий плацдарм и в центре его — расколотая ударом фашистской стрелы-молнии пятиконечная звезда. Над всем этим слова: «Подумай и выбирай: перебежать и жить или умереть с голоду, утонуть в реке, быть разорванным пулями германских пулеметов». Но призывы врага сложить оружие и сдаться в плен не находили отклика. Вернее, он был, но весьма своеобразный. Гвардейцы растапливали листовками печи в землянках, использовали их по надобности, иногда, если бумага признавалась годной для закруток, раскуривали, ну а мы с Ракчеевым аккуратно отправляли по одному экземпляру старшему батальон¬ному комиссару Морозову. У нас улучшилось не только снабжение. Положение стало выправляться во всех отношениях: мы хорошо оборудовали район обороны, изучили противника и не давали ему покоя.

Нам в тот период было придано подразделение противотанковых ружей. Оружие это в общем неплохое. При попадании в уязвимые места оно поражало танки, но главным образом с близкого расстояния. А в ту пору подпускать к себе вражеские машины еще побаивались. Поэтому основная тяжесть борьбы с ними ложилась на артиллеристов. Они покрыли себя неувядаемой славой. Трудно кого-то выделить особо. Отличилась вся артиллерия. В ожесточенной трехчасовой схватке с неприятелем только одна пушечная четырехорудийная батарея старшего лейтенанта Ивана Михайловича Быкова уничтожила 26 танков и одну бронемашину. Всего же в тот день было сожжено 39 вражеских танков.

Харьков находился в каких-нибудь тридцати — сорока километрах. Артиллеристы вели огонь по противнику почти в упор. Стрелковые подразделения тоже смелее стали вступать в единоборство с гитлеровскими машинами. Они подбивали их из ружей, подрывали граната¬ми, жгли бутылками с горючей смесью. Сколько фашисты ни атаковали нас, успеха не имели.

Позже, когда за эти бои Ивану Михайловичу Быкову было присвоено звание Героя Советского Союза, одна из центральных газет поместила дружеский шарж на него, сопроводив рисунок широкоизвестным перефразированным изречением: «Если артиллерия — бог войны, Иван Быков — ее апостол».

И раз уж я упомянул о редкой для того времени награде, которой был удостоен за совершенный подвиг отважный артиллерист, добавлю, что командир 1-го дивизиона 32-го гвардейского артиллерийского полка, в состав которого входила батарея Быкова, гвардии капитан Иван Ильич Криклий за бои под Харьковом был отмечен только что учрежденным орденом Отечественной войны I степени за № 1.

Через двадцать три года после этих событий в газе¬те «Красная звезда» я прочитал очерк полковника А. Зеленцова «Артиллеристы умирают у орудий», посвященный Ивану Быкову. В нем я нашел такие строки: «...На рубеж, занимаемый советскими воинами, устремилась лавина танков. Вначале, наблюдая за приближением машин, он (Быков) считал их и тут же делил на количество орудий в батарее. Выходило на каждое орудие не менее десятка.

Три бесконечно долгих часа длился бой. Танки врага подходили чуть ли не вплотную к орудиям, к окопам стрелков и автоматчиков. Но пробиться к ним так и не смогли. Только тогда, когда гитлеровцы отошли, он оторвался от прицела, у которого заменил убитого навод¬чика. И тут же потерял сознание. Очнулся в медсанбате.

А потом в палату ворвался разгоряченный корреспондент дивизионной газеты «На разгром врага». Захлебываясь, сообщил, что Быкову Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза. — Напишите хотя бы коротенькое письмо односельчанам,— умолял корреспондент. — Вот как нужно! — провел он ладонью по горлу. — Понимаете, какое это имеет воспитательное значение?!

Корреспондент ушел. Стихли, уснули находившиеся в палате товарищи. А он продолжал лежать с открытыми глазами и смотреть в морщинистый брезентовый потолок.

Было решено: с наступлением темноты батальон снимется и пойдет по указанному маршруту за Северный Донец, а здесь еще несколько часов будет действовать группа прикрытия: стрелять, освещать ракетами местность, создавать видимость, будто на этом участке фрон¬та ничего не изменилось.

Стемнело. Роты бесшумно снялись и сосредоточились в балке. Тут же стояли верховые лошади и повозки со станковыми пулеметами и другим имуществом. Я должен был отходить позже, с теми, кто оставался на переднем крае.

Комбат скомандовал: — Шагом марш!

Батальон тронулся с места, а из темноты послышалось: — Опять назад... А в голосе такая горечь, что понимаешь: люди недовольны. Но приказ есть приказ, и мы двинулись к Донцу. Батальон ушел, а я и Муха остались с группой прикрытия.

Перед рассветом мы снялись с передовой и отпра¬вились вслед за батальоном. Под копытами чавкало грязное месиво, было сыро и холодно. Саперы указали нам проходы в уже заминированной местности. Едва успели переправиться через Донец, как подрывники взо¬рвали мост. Здесь, за Донцом, скопилось много войск, и мне с трудом удалось отыскать свое подразделение лишь во второй половине дня.

Вскоре в районе населенного пункта Белый Колодец мы снова остановились, чтобы отразить неприятельскую атаку. На наш и соседний 34-й гвардейский стрелковый полк навалилось до ста танков с пехотой. Завязался жаркий бой. Несколько машин нам удалось подбить и поджечь. Однако некоторая часть их прорвалась прямо на командный пункт полка. На его защиту встали все — и связисты, и саперы, и офицеры во главе с Иваном Аникеевичем Самчуком. Потеряв около пятнадцати танков и много солдат, противник откатился. К исходу дня фашисты предприняли попытку обойти нас справа. Мы видели колонны вражеских машин с пехотой, артиллерию, однако помешать этому движению не могли: в батальоне имелась лишь одна трофейная 37-миллиметровая пушка. Снарядов к ней было всего несколько штук. Их берегли на случай, если танки пойдут на нас.

Вечером прилетели десятка два «хейнкелей». Они высыпали не бомбы, а листовки. В одних перечислялись десятки наших дивизий, якобы уже находившихся в окружении. Нам внушали, что сопротивление бесполезно и надо сдаваться. В других фашисты обращались не к бойцам и командирам, как обычно, а к комиссарам, чтобы они убедили войска сложить оружие. Я протянул одну из листовок Ракчееву: — Читал?

— Да. — Что скажешь? — Не все, должно быть, гладко у них, раз с комиссарами заигрывают.

Ночью поступило распоряжение на отход. Мы снялись с занимаемых позиций и двинулись в путь. Батальон опять находился в арьергарде. Последней покидала позиции 2-я рота, с которой шел старший сержант Ильин — теперь уже помощник начальника штаба. Комбат был где-то впереди. Колонны 1-й и 3-й рот замыкали мы с комиссаром. Двигались всю ночь. С рассветом над нами снова повисли самолеты противника, они не бомбили, а только патрулировали. Это было странно. Направлялись мы на станцию Приколотная. Недалеко от нее, справа и слева, завязался бой. Едва немецкие пулеметы открыли огонь, на наши колонны посыпались бомбы.

Вышли на рубеж обороны вблизи города Валуйки. Утром фашисты, после мощной артиллерийской подготовки, под прикрытием дымовой завесы поднялись в атаку. Дым затмил все. Не видно было даже товарищей по соседним окопам. Чудилось, будто со всех сторон в тебя стреляют из автоматов и пулеметов, надвигаются танки...

Я был в роте Карпенко, к тому времени основательно поредевшей. Карпенко, прижавшись щекой к ручному пулемету, левой рукой плотно прижимал к плечу приклад. Пальцы его шевелились, как будто приглашали кого-то подойти поближе. Пилотка сползла на левый глаз, и из-под нее по щеке скатывались капельки пота. Возле Карпенко, напряженно всматриваясь в дым, держал наготове снаряженные магазины его ординарец. Младший политрук Гришин взвел затвор автомата...

Стрельба усилилась, вокруг жикали пули, нарастал гул танковых двигателей, но по-прежнему ничего не было видно.

Совсем рядом, слева, пролязгал гусеницами танк, разорвались одна за другой несколько гранат, кто-то смачно выругался. Перед окопами из дыма, словно привидения, внезапно возникли двигавшиеся цепью вражеские пехотинцы. По ним хлестнули пулеметные и автоматные очереди, справа застучал «максим». Фаши¬сты, видимо не ожидавшие такого плотного огня, на какое-то мгновение замешкались. Многих скосили наповал наши пули; те, кто уцелел, рванулись вперед. Пулемет Карпенко не умолкал. В ход пошли гранаты, и атака немцев захлебнулась. Меня кто-то несколько раз дернул сзади за гимнастерку. Обернулся — телефонист протянул мне трубку.

— Алло!.. Алло!.. Но в трубке что-то трещало. Я заткнул пальцем свободное ухо, опустился на дно окопа, снова и снова то кричал «алло», то спрашивал совсем тихо, кто меня вызывает. Скорее догадался, чем узнал голос Цуладзе. Комбат интересовался обстановкой в третьей роте. Я доложил, что находится пока на прежнем месте. Атака, кажется, отбита.

Цуладзе сообщил, что фашистов отбросили и другие подразделения. Но часть танков прорвалась в наш тыл. Он потребовал удержать позиции любой ценой. Если нас выбьют из окопов, сказал он, то в чистом поле будем раздавлены танками.

Дым постепенно рассеивался, и обзор расширялся. Стрельба продолжалась, но уже с меньшим напряжением. Неподалеку от моей ячейки чадил догоравший танк со свастикой на башне. Из люка свешивался вниз головой не успевший вылезти танкист, его белесые воло¬сы были залиты кровью, другой лежал у оборванной гусеницы. А неподалеку от них наш солдат перевязывал товарища: правой здоровой рукой тот придерживал левую, окровавленную. Наверное, это они уничтожили танк и его экипаж.

В тылу у нас шел бой с прорвавшимися гитлеровцами. Там с предельным напряжением работали артиллерийские батареи Сергеева и Кузьмина. Особо хочется сказать о роте ПТР старшего лейтенанта Дядькина. В неравном бою бронебойщики уничтожили около десяти танков. Но и сами понесли тяжелые потери. Почти все бойцы были убиты или ранены, уцелело лишь несколько человек. На этом участке враг не прошел.

К полудню стало жарко, хотелось пить, пот разъедал глаза. Несмотря на то что атаки отбили, на душе было тягостно. Противник производил перегруппировку и подтягивал резервы. Я видел в бинокль, что в его расположении появилось много танков, но они пока что активных действий не предпринимали.

Огненные всплески настигли фашистские танки. Пробивая черный дым и пыль, там забушевало пламя, которое стремительно распространялось ввысь и вширь. Словно свечи запылали двенадцать вражеских машин. Сзади нас раздался еще один залп. На этот раз удар пришелся по коннице и пехоте. Казалось, с наступающими было уже покончено. Но залп «катюш» прогремел в третий раз. Мы воспряли духом. Положение наше сразу улучшилось. Насколько оно было критическим, можно судить по тому, что С. К. Тимошенко счел необходимым лично появиться на этом направлении. Три залпа «катюш» сорвали задуманный фашистами маневр и дали нам возможность оторваться от них. На фоне темно-розового неба появились наши штурмовики. Их было немного. Они стали бомбить и обстрелливать неприятельские позиции. В течение ночи мы оборудовали новый оборонительный рубеж и выдержали бой с численно превосходящим противником. Потом — снова отход и новые схватки...

В одной из них был тяжело ранен командир полка Иван Аникеевич Самчук. В командование частью вступил его заместитель майор Семен Степанович Долгов, а комиссаром полка вместо раненого Морозова назначили старшего батальонного комиссара Тимошенко, которого я еще ни разу не видел. Наш отход продолжался. За сутки мы одолевали и по сорок, и по шестьдесят километров. Энергия комбата Цуладзе поражала: он везде успевал, старался, чтобы и в такой обстановке батальон оставался боеспособной единицей.

Но не суждено было нашему комбату дожить до победы. Самолет-разведчик сбросил бомбу, и Цуладзе, лежавшего вместе с комиссаром на повозке, смертельно ранило осколком в живот. Прежде чем кто-либо успел опомниться, он застрелился.

1-й батальон поднялся точно в назначенное время. Пошли цепью. Наша атака со стороны выглядела ненастоящей. Ей не предшествовали ни артиллерийская подготовка, ни удар авиации. Не поддерживали нас и танки. Никто не перебегал, не ложился — бойцы шли и шли... Противник открыл ружейно-пулеметный огонь. Видно было, как в цепях падали люди. Некоторые поднимались и снова двигались вперед. В общем грохоте отдельные выстрелы тонули, поэтому казалось, что гвардейцы наступали молча. В какой-то момент мне даже стало не по себе: «Ну почему не стреляют?!»

На самом деле роты вели ураганный огонь. Их поддерживали станковые пулеметы и батальонные минометы. Бойцы поднимались все выше и выше. Вот они уже на гребне высоты, где развевался фашистский флаг. К нему бросился гвардеец 2-го батальона Кентя и сорвал его. Курган перешел в наши руки.

Теперь нужно было закрепиться. Гитлеровцы с присущей им самоуверенностью считали эту высоту неприступной. Они, видимо, не допускали мысли, что мы их здесь атакуем. Было ясно, что враг не примирится с потерей такого важного пункта, предпримет все, чтобы выбить нас оттуда.

Не теряя ни минуты, батальон стал зарываться в землю и готовиться к отражению контратак. Противник находился на противоположных скатах и каждую минуту мог нанести удар. Между нами было не более ста пятидесяти — двухсот метров. Такое близкое соседство было и опасным и в то же время выгодным: из боязни поразить своих неприятельская артиллерия и авиация не действовали. Правда, одна попытка была. «Мессершмитт-110» сбросил несколько бомб, и они очень точно легли... на головы немецких солдат. Ну а тылам нашим, конечно, доставалось.

Связь с минометчиками прервалась. Несколько минут спустя оттуда прибежал боец и сообщил, что бом¬бой, попавшей на огневые позиции, выведены из строя три миномета с расчетами, а командир роты контужен. Раздался звонок из 2-й роты, спросили, все ли живы. Как хорошо, что хоть эта тоненькая ниточка осталась неповрежденной!

В минометную роту я послал помощника начальника штаба Иванникова, чтобы он помог там все привести в боевую готовность на случай возможной контратаки. Лейтенант взял с собой телефониста и побежал. В это время Шепрут доложил, что фашисты подтягивают свежие силы.

Связь с командиром полка и 2-м батальоном была нарушена. Влиять на ход боя я почти не мог. В моем распоряжении оставалась лишь поредевшая минометная рота. Помощи ждать неоткуда: из-за отсутствия связи никому не доложишь об обстановке. Посыльный будет добираться до штаба полка долго. Да и вообще дойдет ли?..

Как удержать курган? Шепрут снова донес, что противник продолжает накапливаться. Появились танки.

— Роты готовы к отражению контратаки, но сил мало, — сказал он. — Николай, передай всем: помочь ничем не могу. Пусть надеются только на свои силы, но курган мы сдать не можем. Сейчас с комиссаром пойдем в роты, он в третью, я в первую.

Ильин, слушая наш разговор, держал в руке автомат и механически переключал переводчик вида огня то на одиночный, то на автоматический. Нервничал.

Нефедьев сидел неподвижно и дымил цигаркой, но как только я передал трубку телефонисту, решительно встал и широким жестом огладил гимнастерку:

— Ну, Иван, пойдем? — А я что буду тут делать? — спросил Ильин. — Поддерживай связь с ротами. Найди способ доложить об обстановке командиру полка.

Михаил Иванович воспринял это распоряжение без энтузиазма. Чувствовалось, что ему тоже хотелось быть в роте, потому что сидеть и ждать, чем кончится эта, вероятно последняя, контратака, по себе знаю, невмоготу. Когда видишь противника и как-то участвуешь в бою — легче.

Прихватив по две цинки с патронами, Нефедьев со своим ординарцем сержантом Чмырем, а я с Кузьмичом двинулись к вершине кургана. «Надо бы попрощаться», — мелькнуло в голове, но что-то удержало меня сделать это.

Стрельба на высоте усиливалась. Огненные трассы — зеленые, желтые, красные —тянулись в обе стороны. Рвались снаряды. Видимо, били фашистские танки, а может быть, неприятель вытащил пушки на прямую наводку. Открыла огонь и наша минометная рота. Иванников! Сумел все-таки наладить связь...

Настало утро 9 октября. После мощной артиллерий¬ской подготовки две роты фашистских автоматчиков атаковали наши подразделения в стыке между 1-м и 3-м батальонами. Завязался ожесточенный бой в домах и на улицах, но враг, потеряв до пятидесяти человек убитыми, не смог продвинуться ни на шаг.

После этого боя я счел нужным перенести свой штаб из здания тюрьмы ближе к подразделениям батальона. По образцу укрытий, какие делались в ротах, мы отрыли два блиндажа, благоустроили их и прожили там почти до конца боев в городе. С лестничной площадки третьего этажа, где находился наш наблюдательный пункт, отлично обозревались подступы к переднему краю полка.

В здании тюрьмы людей поубавилось, и со временем там стали проводить все полковые мероприятия. Постепенно мы соединили траншеями штаб батальона с ротами. Дом, где находился НП, приспособили для круговой обороны и оборудовали убежища на случай прорыва противника через боевые порядки рот. У нас было расписано: Ильин и Иванников должны будут вести огонь из ручного пулемета, Нефедьев и его ординарец Чмырь — из противотанкового ружья, я с Кузьмичом (моим ординарцем) — из пулемета. Связные и разведчики имели на вооружении автоматы. Мы создали изрядный запас гранат и патронов. Дом превратился в крепкий опорный пункт. Командир полка майор Долгов придал нам два 45-миллиметровых орудия. Мы установили их вблизи дома, стоявшего перед 1-й и 3-й ротами. Эти две пушки нам очень пригодились.

Оборона батальона постоянно совершенствовалась. Наши саперы даже сумели заминировать пространство перед передним краем. Поскольку далеко не везде они могли высунуться из окопов, то наловчились выдвигать мины с помощью длинных шестов. Способ этот приду¬мал Степан Карпенко, засевший со своими бойцами в трансформаторной будке. Немцы находились от него метрах в сорока. Чтобы обезопасить себя, Карпенко решил заминировать пространство, отделявшее его роту от врага. Выйти из окопов было равнозначно самоубийству. Тогда Карпенко предложил поставить мину на бруствер и шестом тихонько двигать ее вперед. Удавалось продвинуть мины метров на восемь—десять от око¬пов. И то было хорошо!

А с легкой руки полкового инженера Николая Бейгула в ротах начали изготовлять «сюрпризы» — соединяли [противопехотное мины с бутылками, наполненными горючей смесью КС, устанавливали неуправляемые и управляемые фугасы. Для борьбы с самолетами про¬тивника выделили два станковых пулемета, приспособ¬ленных для ведения огня по воздушным целям, два ручных пулемета и два ружья ПТР. В общем, делалось все, чтобы превратить оставшиеся до Волги несколько сот метров в непреодолимый для врага барьер.

В один из дней в дивизию приехал бригадный комиссар, как нам сказали, представитель ЦК партии. Он сделал обстоятельный доклад о международном положении и положении на фронтах и еще раз разъяснил нам, что судьба победы над фашизмом решается здесь, на Волге. Ответив на многочисленные вопросы, он сказал: — А теперь, товарищи, я хочу пройти в окопы к солдатам. К кому пойдем?

— К нам, товарищ бригадный комиссар,— вытянувшись в струнку, сказал Нефедьев таким тоном, будто само собой разумелось, что бригадному комиссару только один путь — в наш батальон.

Полковой комиссар Вавилов начал было возражать, что, мол, это рискованно, но Нефедьев заверил, что в подразделение идти не опасно — у нас есть отличные траншеи и блиндажи.

Бригадный комиссар в сопровождении комиссара дивизии и комиссара полка самым добросовестным образом обошел почти всех солдат, побывал на огневых позициях, со всеми беседовал, угощал папиросами и неизменно спрашивал, что передать в Москву: удержим мы город или нет? И неизменно слышал один и тот же ответ: Сталинград удержим и фашистов уничтожим.

Миновали первые недели кровопролитных боев. И вот в «Красной звезде» появилась корреспонденция о боевых делах 13-й гвардейской дивизии.

«...Каждый день гвардейцы принимают на себя по 12—15 атак вражеских танков и пехоты, поддерживаемые авиацией и артиллерией,— писала газета,— и всегда они до последней возможности отражают натиск врага, покрывая землю новыми десятками и сотнями фашис¬ских трупов. Не только умом — всем своим сердцем, всем своим существом гвардейцы сознают, что отступать дальше нельзя, отступать дальше некуда... Полные непреклонной решимости скорее сложить свои головы, чем сделать хоть шаг назад, они, как утес, стоят на своих позициях, и, как об утес, дробятся об их позиции многочисленные валы вражеских атак.

Гвардейцы упорно и мужественно отстаивают каждый дом, каждую улицу, выбирая удобные моменты, переходя в контратаки, опустошая ряды врага. Только за один день они перебили две тысячи гитлеровцев, уничтожили 18 танков, 30 автомашин. В другой же день гвардейцы подожгли 42 вражеских танка. Железное упорство в обороне, стремительный натиск в контратаках — отличительная черта гвардейцев дивизии, которой командует генерал-майор Родимцев».

Такая оценка наших ратных будней обязывала нас воевать еще лучше, уничтожать все больше гитлеровской нечисти и тем самым приблизить час победы.

Спустя некоторое время в части произошли некоторые изменения. В связи с упразднением института комиссаров направили куда-то на учебу Тимошенко. Из госпиталя вернулся в полк прежний наш командир Иван Аникеевич Самчук (майора Долгова назначили командиром 42-го гвардейского полка), а замполитом у нас стал майор Касатов, бывший секретарь парткомиссии дивизии. Хотя в военном отношении он был не очень подготовлен, но этот недостаток восполнялся его общей образованностью и смелостью. К солдатам Касатов относился с глубоким уважением и пользовался у них непререкаемым авторитетом.

Иван Аникеевич начал с обхода боевого порядка полка. К нам в батальон он прибыл уже с наступлением темноты и провел у нас почти всю ночь. Пошли в роты. Ветераны части с радостью приветствовали возвращение Самчука из госпиталя, а новички расспрашивали, каков он.

Самчук дотошно осмотрел все блиндажи, поговорил с пулеметчиками и автоматчиками, удостоверился, что они знают секторы обстрела. С особым пристрастием (сам он в прошлом был командиром пулеметной роты) проверил подразделение Самохина. Лично попробовал, безотказно ли действует оружие. Пулеметы работали безупречно, расчеты хорошо знали свои боевые задачи и четко отвечали командиру полка на его вопросы. Иван Аиикеевич поинтересовался, всегда ли у Самохина такой порядок.

— Всегда, —ответил я. Самчук тут же, на огневой позиции, объявил капитану Самохину благодарность. Похвалил он и Сафронова, командира 2-й роты, за продуманную оборону. Особенностью позиции этой роты была близость к противнику. Здесь все было приспособлено к мгновенному открытию огня. В нишах лежали снаряженные ручные гранаты. В случае необходимости их можно было сразу бросать.

Иван Аникеевич Самчук был чрезвычайно требовательным в вопросах дисциплины, исполнительности, оформления документов. Он учил нас всему и всегда. Помню, меня срочно вызвали в штаб полка. Я как был, так и побежал. Поверх моей ватной стеганки не оказалось ремня.

Самчук недоуменно спросил: — Где ремень?

— На гимнастерке. Сделав мне замечание, он назвал это распущенностью. — Когда идешь к старшему начальнику, должен быть всегда одет по форме.

Я чуть не сгорел от стыда. Урок этот запомнил на всю жизнь, и сам стал ревностно следить за внешним видом своих подчиненных.

Однажды вечером, когда все стихло, над рекой до¬плыли вихревые мелодии штраусовских вальсов. Когда музыкальная передача окончилась, послыша¬лась громкая немецкая речь. Это началась наша передача для немецких солдат. В ответ фашисты открыли пальбу, но не активно, без напора. Тогда с нашей стороны небо прорезали хвостатые реактивные снаряды, и в расположении фашистов загрохотали разрывы. Потом наступила тишина. А через некоторое время снова полилась мелодия вальса «Дунайские волны».

Неприятельских солдат агитировали и по-другому. Однажды в штаб батальона пришел боец лет тридцати, полный, в мешковатой гимнастерке, и доложил, что он, рядовой Пуриц, прибыл, чтобы вести от нас передачи для солдат противника. У него был рупор и текст обращения. Признаться, мы к этому мероприятию отнеслись с недоверием. Однако, поскольку Давид Семенович Пуриц был послан старшими начальниками, его проводили в 1-ю и 3-ю роты, а оттуда — в трансформаторную будку, самую близкую к врагу точку. Пуриц начал по-немецки говорить в рупор.

Фашисты сперва молчали, а потом открыли стрельбу, на которую мы ответили, как обычно, шквалом огня. Перестрелка утихла. Пуриц опять начал свою передачу, и снова повторилось то же самое. Однако постепенно гитлеровцы стали привыкать к нашей пропаганде и все меньше мешали передачам.

и возможность личному составу поспать. Правда, на голодный желудок не очень-то отдыхалось, но в конце концов уст 25-ю годовщину Октябрьской революций батальон встретил на прежних позициях. Мы пытались всячески активизировать свои действия, особенно после того, как наши войска 19 ноября перешли в наступление. Что оно будет, нам никто не говорил, мы лишь догадывались об этом и по сосредоточению свежих войск, и по накапливанию боеприпасов, и по усиливающимся ударам артиллерии.

И вот наступление началось. Началось как-то неожиданно, даже незаметно. Сначала мы слышали орудийные раскаты где-то справа, потом слева. Все встрепенулись, и не было предела радости людей, когда Совинформбюро сообщило, что наши войска прорвали вражескую оборону. Мы чувствовали, что теперь и нам нужно что-то пре¬ринимать. Людей охватил невиданный энтузиазм, прилив инициативы. Кое-кого даже приходилось сдерживать.

Штурмовые группы 3-го батальона и 2-й роты 1-го батальона предприняли атаку зданий Военторга и школы № 38 по улице Смоленской, превращенных фашистами в сильные опорные пункты с хорошо организованной системой огня. Благодаря тщательной подготовке штурмовые группы действовали четко и слаженно, и гитлеровцы были разгромлены. Оба здания перешли в наши руки. Особенно яростное сопротивление гвардейцы встретили в помещении Военторга. Неприятеля пришлось там выковыривать из каждой щели.

Дважды пытался противник отбить здание школы, но цели не достиг. Вечером при поддержке двух танков враг бросил в атаку свежие подразделения. Разгорелся неравный бой, он длился два часа. Захватчикам удалось ворваться в школу. Однако 2-я рота 1-го батальона во взаимодействии с подразделениями 3-го батальона решительным ударом уничтожила их.

В таких схватках пролетел декабрь. Наши наступавшие войска ушли далеко на запад, освобождая советские города и села, вызволяя советских людей из фашистской неволи. Наголову был разбит Манштейн. Шансов на спасение у окруженной вражеской группировки в районе Сталинграда не было.

В канун нового, 1943 года мы у себя в батальоне решили произвести огневой налет на позиции неприятеля, В 23 часа 58 минут Тимофей Андреевич Нефедьев, Михаил Иванович Ильин и я поднялись на НП. В воздух взлетели две красные ракеты. Не успели они погаснуть, как начался огневой налет. В то время, наверное, даже самая великолепная музыка не радовала бы наш слух так, как мощный огонь всех наших средств, заставивший врагов замолчать, забиться в свои норы, дрожать в страхе.

Такая же стрельба велась и на участках других батальонов. С противоположного берега к нам подключились артиллеристы. Новый год всем нам принес долгожданную перемену. В январе развернулись значительные события, нарушившие нашу размеренную боевую жизнь. Началось с того, что нашему батальону было приказано занять рубеж, который до этого оборонял 42-й гвардейский полк — его перебрасывали в район завода «Красный Октябрь», где создавалась ударная группировка.

Принимать оборону пошли вместе с командирами рот. И тут я увидел знаменитую мельницу с продыряв¬ленной трубой и не менее знаменитый дом Павлова. Дом как дом, таких в городе было немало, но он вошел в историю потому, что там героически сражались на протяжении всего периода сталинградских боев советские гвардейцы. Из этого здания хорошо простреливалась вся лежащая впереди местность. О доме Павлова написано очень много. Мне хочется добавить лишь несколько деталей: во-первых, там имелись постоянно действующие огневые точки и засекреченные. Последние открывали огонь только в случае крайней необходимости. Во-вторых, две или три огневые позиции пулеметов были вынесены на десять — пятнадцать метров вперед и соединялись с домом тоннелями, по которым можно было пройти согнувшись и протащить станковый пулемет. Эти вынесенные огневые точки имели хорошие секторы обстрела и прикрывали все подступы к дому.

Однако на этих позициях мы задержались недолго: полк передислоцировался в район поселка завода «Красный Октябрь» и находился теперь во втором эшелоне дивизии. В первом эшелоне воевали 42-й и 34-й полки.

Наступление началось вечером 19 января. Наши под¬разделения наткнулись на противника раньше, чем это предполагалось. Фашисты стреляли из траншей, блиндажей, построек. Прорезая темноту, ярко вспыхивали осветительные ракеты. До указанных командиром полка домов надо было пройти еще четыре улицы. Неожиданно слева, со стороны дома со скворечней, нам в спину ударил пулемет. Создалась сложная ситуация, Нас могли поддержать только орудия прямой наводки, так как в темноте, в условиях быстро менявшейся обстановки артиллерия с закрытых огневых позиций не могла поддержать нас.

В течение ночи штурмовые группы в ожесточенных схватках, порой рукопашных, очистили в границах наступления батальона три улицы. Дальнейшее продвижение прекратилось из-за сильного огня противника и потерь, которые мы понесли. Пришлось закрепиться на улице Угольной. От окраины нас отделяли еще две улицы. Я позвонил в штаб полка и доложил обстановку Самчуку.

— А сведения о противнике неточные. Гитлеровцы здесь на каждом шагу. Даже из дома со скворечником, где должен находиться штаб соседей, стреляют в нас. — Ладно, проверю. Продолжай выполнять задачу.

Мы разместили штаб батальона в отбитом у неприятеля блиндаже, к которому примыкал ход сообщения, установили телефонную связь с ротами. Они вели бои на прежнем рубеже. На рассвете в батальон позвонил генерал Родимцев.

— Исаков, где находишься? — На улице Угольной, товарищ генерал.

— А люди? — Тут же. Я от них метрах в двухстах.

— Ночью не отходил? — Нет.

— Что за чепуха! — и он положил трубку. Все выжидающе смотрели на меня.

— Недоразумение какое-то, — вздохнул Ильин. — Похоже, что так. Думают, мы отошли.

Утром, примерно часов в десять, меня вызвали на наблюдательный пункт к командиру полка. Там были Родимцев, Долгов и какой-то представитель. Мне предложили показать на карте, а потом на местности, где находится самый передний солдат и где мой НП. Когда это требование было выполнено, представитель вышестоящего штаба поинтересовался, кто занимает дом со скворечником. Я ответил: «Немцы».

Мы стали ломать голову над тем, как выбить противника из занятых им построек. Решили атаковать ночью. Подготовили огонь 50-миллиметровых минометов и минометной роты. Нам придали также несколько ранцевых огнеметов. Все продумали, организовали. Штурмовая группа находилась в каком-то разрушенном строении. По-видимому, раньше это был сарай. Один из огнеметчиков поучал и успокаивал другого, более молодого:

— Главное, не бойся... Будешь бояться, пуля обязательно найдет. Как только выскочим, шпарь из огнемета по окопам, им, гадам, не будет видно, куда стрелять. Пехота забросает их в доме гранатами, а мы — за пехотой. И смотри, сразу запас не расходуй. Они ведь снова полезут. Тогда и поддашь. Главное, не дрейфь, смотри, как я буду действовать, и ты так же...

Когда все было готово, гвардейцы поднялись. Фашисты открыли огонь. Заработали и наши пушки и минометы. Раздались взрывы гранат. Гитлеровцы начали освещать местность ракетами. Неприятеля приходилось выковыривать из каждой щели — так не хотелось ему уходить из поселка в голую, холодную степь, и он упорно сопротивлялся.

Нас начали преследовать несчастья. Осколком нашего же снаряда, залетевшего со стороны войск, окружавших противника, был ранен в ногу лейтенант Иванников. А спустя день или два снова произошел трагический случай. Было это так. 2-я рота овладела очередным домом. Мы с Ильиным пошли туда. Я велел Сафронову здесь не задерживаться, а продвигаться к отдельно стоявшим впереди постройкам. Почти одновременно с нами в роту к Сафронову пришли Карпенко с замполитом, просто так, из любопытства. Ильин, выйдя из дома, стал отдавать связистам какие-то распоряжения. Я отправился в роту Медведева. В этот момент с шуршанием пролетела похожая на чурку мина, раздался сильный взрыв.

Я оглянулся. Дома как не бывало. Исчезли Карпенко и его заместитель. Так нелепо погибли два офицера, прошедшие большой и трудный боевой путь. Нефедьев дал задание бойцам найти хотя бы их останки. Но отыскался лишь карман от гимнастерки Степана Карпенко с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу»...

Медведев, забыв о нашем уговоре не ругаться, Костил фашистов, как только мог, и клялся отомстить за Карпенко и его замполита.

Людей в батальоне оставалось уже совсем немного. В эти дни к нам все чаще стали залетать снаряды наступавших со стороны Дона войск. Мы получили распоряжение обозначить свой передний край. Справа перед нами была высота. Самчук передал приказание генерала Родимцева установить на ней красный флаг, чтобы соединения Донского фронта знали, где мы. На скатах высоты еще держались гитлеровцы. Несмотря на это, нам удалось водрузить флаг на самой вершине холма. Через некоторое время неприятель сорвал его. Но мы опять поставили. И на этот раз прочно.

26 января гвардейцы 34-го полка соединились с нашими войсками, наступавшими с запада. Незабываемый момент! Окруженная вражеская группировка была рассечена на две части. Все понимали, что до ее разгрома остались считанные дни. Казалось, самым лучшим выходом для оккупантов было поднять руки кверху — так нет же! — они еще на что-то надеялись, переходили в контратаки. Мы вынуждены были уничтожать их. Здесь Медведев, что называется, развернулся, сдержал клятву, данную в момент гибели Карпенко. Он устроился в саманном сарайчике на окраине поселка и без передышки бил по захватчикам из ручного пулемета. Замполит роты гвардии лейтенант Лопатко, старшина Акимов, санинструктор Клава Ковтун и ординарец Медведева снаряжали для него магазины. Медведев уничтожил более ста неприятельских солдат и офицеров. Подступы к строению были завалены вражескими трупами. Но стряслась беда и с Медведевым. Когда он перезаряжал оружие, гитлеровцы обстреляли его. Пуля пробила навылет грудь великана. Лейтенант Лопатко сообщил мне об этом по телефону. В трубке слышались выстрелы. Это продолжал вести огонь старшина роты Акимов.

2 февраля в 14.00 поступила команда: «Прекратить огонь, приготовиться к приему пленных». Люди вышли из укрытий и стали поздравлять друг друга с победой. Так закончилась для нас величайшая в истории войн битва. «Сегодня, 2 февраля, — сообщило в последний час радио, — войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окруженных в районе Сталинграда...»

Мы получили приказ вернуться на свои старые позиции, которые так долго обороняли, очистить их от боеприпасов, разминировать, словом, навести порядок. В свой район 1-й батальон прибыл, не досчитавшись многих и многих солдат и офицеров. В блиндаже, где мы жили с Нефедьевым, на кровати лежал мертвый фашист. В здании тюрьмы сосредоточивали пленных и большими партиями под конвоем отправляли по Волге на север.

При проверке окопов и блиндажей разорвавшейся гранатой был ранен в ногу Ильин. К счастью, ранение оказалось не тяжелым. В ознаменование окончательной ликвидации немецко-фашистской группировки у волжских берегов 4 февраля 1943 года на площади Павших Борцов состоялся митинг. Воины собрались, чтобы отметить победу, почтить память погибших. Командир 13-й гвардейской ордена Ленина стрелковой дивизии А. И. Родимцев заверил Военный совет фронта, Коммунистическую партию в том, что гвардейцы будут стойко сражаться и впредь, до полной победы над врагом.

9 февраля 13-я гвардейская ордена Ленина стрелковая дивизия переправилась по льду через Волгу на про¬тивоположный берег и расположилась в Красной Слободе. После всего пережитого казалось прямо-таки невероятным, что здесь еще сохранились в целости дома и что в них живут не солдаты, а женщины, дети и старики. Легко представить себе, сколько невзгод свалилось на их плечи, сколько выстрадали они за долгие месяцы боев за город. Ведь они наравне с солдатами подвергались и бомбежкам и артиллерийскому обстрелу.

Начали подводить итоги боев. Александр Ильич Родимцев собрал ветеранов дивизии, командиров частей и подразделений. Командир полка Иван Аникеевич Самчук прочитал вслух описание боевых действий дивизии, начиная со сражений под Киевом. Комбаты и командиры подразделений доложили, что было сделано их подчиненными для победы. Тут же уточняли отдельные мо¬менты, называли имена отличившихся и так постепенно дошли до конца битвы в Сталинграде. Не обошлось и без курьезов.

— Если принять за основу донесение командира противотанковой батареи старшего лейтенанта Кузьмина,— заметил Родимцев,— то он своими четырьмя 45-миллиметровыми пушками уничтожил чуть ли не всех гитлеровцев. Мы засмеялись, а Кузьмин смутился и почесал затылок, видно было, что он явно «перегнул».

Мы рассчитывали, что эта коллективная летопись боевых дел одной из лучших дивизий будет храниться в каком-нибудь архиве. Но след ее затерялся. Где она находится и уцелела ли вообще, ни мне, ни моим однополчанам не известно. В частях и подразделениях проводились политические занятия, партийные и комсомольские собрания, на которых обобщался и пропагандировался опыт партийно-политической работы во время боев.

А по вечерам силами самодеятельности давались концерты. Возможно, сегодня такие концерты вызвали бы кое у кого улыбку, но нам, изголодавшимся по песне, музыке, выступления наших солдат и офицеров казались верхом совершенства.

Виртуозной игрой славился повар хозяйственного взвода Гусев. Он появлялся на «сцене» в атласной рубашке и шароварах с трофейным отливавшим перламутром аккордеоном, который под его быстрыми пальцами «пел» и задорные саратовские частушки, и задушевные лирические народные песни. Провожали его обычно бурей аплодисментов. Не меньшим успехом пользовался великолепный имитатор Емелин, боец из роты старшего лейтенанта Карпенко (хотя Карпенко и погиб, роту продолжали называть его именем), выступавший с номером «Утро на колхозном дворе». Мы слышали, как хлопал крыльями и кукарекал петух, как мычала корова и лаяла собака, как хрюкала свинья и крякали утки... Емелин уходил, издавая соловьиные трели. Среди бойцов были представители всех жанров искусства. Благодарные зрители горячо принимали каждый номер, долго не отпускали артистов.

15 февраля состоялся дивизионный партийный актив. На нем отмечалось, что парторганизации соединения справились с задачами, которые перед ними стояли, обеспечили авангардную роль коммунистов в тяжелой борбе с отборными гитлеровскими войсками и сумели мобилизовать личный состав на достижение успеха.

Партийный актив поднял вопрос об увековечении памяти героев великой битвы на Волге. Командование дивизии направило в Сталинградский горсовет ходатайство, в котором содержалась и просьба о переименовании Нижегородской улицы в улицу имени политрука Тимофеева, а Промышленной — в улицу старшего лейтенанта Карпенко.

В канун 25-й годовщины Советской Армии и Военно-Морского Флота мы начали деятельно готовиться к параду. Приводили в порядок обмундирование и снаряжение. Людей в батальонах осталось мало, поэтому в полку было всего три колонны. Первую, вооруженную только автоматами, возглавлял командир 3-го батальона Петр Мощенко, вторую, вооруженную винтовками, было при¬казано возглавлять мне, а третью — командиру 2-го ба¬тальона Матвею Кирину.

К тому времени нашу дивизию передали в состав 66-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Алексей Семенович Жадов, и мы знали, что парад будет при¬нимать он. Мы очень дорожили авторитетом своего соединения, не хотели ударить лицом в грязь, и каждая колонна до седьмого пота отрабатывала четкий церемониальный шаг, добивалась идеального равнения.

23 февраля 1943 года части 13-й гвардейской стрелковой дивизии выстроились на площади. Командующий парадом подал команду: — Парад, смирно! Прозвучал рапорт, затем начался торжественный марш.

А. С. Жадову понравилось, как мы прошли. Он сказал, что с удовольствием принимает в состав своей ар¬мии такую прославленную дивизию.

А вскоре были вручены ордена и медали воинам, отличившимся в последних боях. В Международный женский день — 8 марта — на торжественном собрании выступила с докладом старший лейтенант Анна Яковлевна Рабинович. Зимой 1942 года она приезжала к нам в дивизию в составе делегации трудящихся Сызранской области, а в мае того же года прибыла снова, чтобы остаться в дивизии. Ее зачислили в штат политотдела. Вместе с нами Анна Яковлевна, учительница одной из московских школ, прошла путь от Харькова до Сталинграда. Она говорила о женщинах-труженицах и женщинах-воинах, которые плечом к плечу с мужчинами добывали победу. Женщинам, отличившимся в боях, были вручены правительственные награды, а затем перед героинями выступили артисты, приехавшие из Казахстана.

Наконец настал день, когда соединение покинуло сталинградскую землю. Последний раз бросили мы взгляд на стены вдоль набережной, где огромными буквами были выведены слова: «Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева». И каждый из нас, кто вслух, кто мысленно, не без грусти произнес: «До свиданья, Сталинград»...

Ястребовка — Средне-Дорожное Курской области. Сюда перебросили наш полк. Здесь получили мы попол¬нение и вооружение — все, что полагалось по штатному расписанию. В 1-й батальон тоже прибыли новые люди. В основном это были новобранцы из Чувашии. Все, словно на подбор, невысокого роста. Они даже в солдатской фор¬ме выглядели скорее школьниками, нежели бойцами. Не скрою, в сердце закралось сомнение: как же воевать с такими птенцами? Но «птенцы» оказались орлятами, и в боях на Курской дуге молодые посланцы чувашского народа покрыли себя неувядаемой славой.

Тех, кто свободно владел русским языком, направили во взвод связи. Затем командиры минометной и пулеметной рот старший лейтенант Карнаушенко и старший лейтенант Попов подобрали для своих подразделений наиболее крепких ребят. После того как укомплектовали взвод ПТР, всех остальных поделили между тремя стрелковыми ротами.

Полковник И. А. Самчук получил новое назначение. Вместо него полком стал командовать подполковник Андрей Константинович Щур. До назначения в полк он был комиссаром штаба дивизии, и мы хорошо его знали. Сухощавый, подвижной, с такими черными глазами, что солдаты говорили: «Жук да и только». Весельчак и балагур, Андрей Константинович был начинен прибаутками, поговорками и вполне мог бы состязаться в находчивости и остроумии с самим Ходжой Насреддином. Эти качества характера помогали ему быстро находить общий язык с людьми, его беседы и доклады с великим удовольствием слушали все. Щур хорошо знал солдатскую душу. На привалах непременно расспрашивал гвардейцев, не утомились ли они, что пишут из дома, советовал, как лучше готовиться к бою, а заканчивал обычно шуткой: — На привале, друзья, главное — такой борщ, чтобы в нем ложка торчала, а потом уровень тридцать ноль-ноль, пузырек выгоняй на середину, и — храпака минут сто двадцать.

Раздавался взрыв смеха, Щур уезжал, а солдаты долго еще хохотали и разыгрывали тех, кто не понял, что значит уровень тридцать ноль-ноль. — Кузьмич, а где у тебя середина, куда будешь выгонять пузырек?

— Мабуть тут, дэ на пузи пуп, — незлобиво отвечал Богуславский. Щур вызвал к себе командиров батальонов из специальных подразделений. Перед началом совещания все вместе сфотографировались. Затем Андрей Константинович поставил перед нами задачу немедленно приступить к боевой подготовке.

Вернувшись к себе, мы сразу же организовали занятия. Одновременно занимались оборудованием рубежа обороны. От переднего края нас отделяло более ста километров.

В это время 66-я армия была преобразована в 5-ю гвардейскую. 13-ю гвардейскую дивизию принял под свое командование генерал Г. В. Бакланов, и она вошла в 32-й гвардейский стрелковый корпус, которым командовал генерал-майор А. И. Родимцев. Начальником шта¬ба у него стал полковник И. А. Самчук.

Наше знакомство с новым командиром дивизии произошло при следующих обстоятельствах. Когда батальон находился на оборонительных работах, внезапно объявили тревогу. Собрав и построив подразделения, я доложил об этом прибывшему к нам генералу Бакланову. Он поздоровался с личным составом, прошел вдоль шеренг. Возле некоторых бойцов останавливался, беседовал с ними. Взглянув на меня; заметил: — Не все солдаты подтянуты. Долго собирались по тревоге.

Но в заключение сказал, что рад командовать такой дивизией и уверен: в предстоящих боях мы умножим добрую славу гвардейцев.

Я понял, что мы предстали перед новым командиром соединения далеко не в лучшем виде, и это вызвало у меня досаду на самого себя.

Генерал Бакланов, молодой, высокий, атлетически сложенный, с прямым, открытым, немного жестким взглядом, произвел на всех очень хорошее впечатление, и в дальнейшем оно закрепилось. Нам импонировали его самообладание и храбрость, умение внимательно выслушать командира, если надо, оказать оперативную помощь, наконец, то, что он всегда находился там, где складывалась наиболее сложная обстановка.

В те дни часто проводились занятия по тактике. Бойцов учили тому, что необходимо в бою. Да это и естественно: почти все командиры имели за плечами богатый боевой опыт. Но и они учились. Много внимания офицерам уделял штаб полка во главе с подполковником Александром Михайловичем Самагиным. У нас часто бывал представитель штаба полка капитан Андрей Спиридонович Мороз. Он оказывал нам содействие в планировании боевой подготовки, в проведении тренировок и показных учений.

В батальоне заметно активизировалась и партийно-политическая работа. Душой ее, как всегда, был Тимофей Андреевич Нефедьев. В комсомольских и партийных организациях подразделений по его инициативе усиленно пропагандировались боевые традиции полка. Бывалые воины рассказывали молодежи о героях-гвардейцах, их подвигах, делились с новобранцами своим опытом. Энергия партийных и комсомольских активистов всецело была направлена на то, чтобы подготовить солдат к наступлению.

Однажды утром мы услышали разрывы мин. Стреляли в роще, неподалеку от села. Там стояла минометная рота старшего лейтенанта Карнаушенко. Я начал зво¬нить, выяснять, в чем дело. Оказывается, Карнаушенко обнаружил и подобрал брошенные немецкие мины, а так как их набралось порядочно, решил попробовать, можно ли стрелять ими из наших минометов. Пришли к заключению, что можно. У нас возникла мысль: а не провести ли нам тактические занятия с боевой стрельбой... Поехали с Ильиным на поиски подходящего места. Нашли большое поле. Хотя впереди на довольно значительном расстоянии населенных пунктов не было, все же послали оповестить о предстоящих учениях жителей, чтобы не беспокоились, заслышав стрельбу.

Замысел был прост: батальон совершает марш; ракетой имитируется огонь противника; батальон разворачивается в линию ротных и взводных колонн, затем в цепи; пока идет расчленение, командиры рот получают задачу и после огневого налета переходят в атаку, стреляя боевыми патронами. Огонь артиллерии обозначала наша минометная рота, но так как мы все же опасались за качество немецких мин, то поставили минометы в стороне, чтобы мины не летели через голову наступавших.

Командиры рот — старший лейтенант Мирошниченко, старший лейтенант Сафронов и старший лейтенант Иванников (бывший адъютант батальона) приготовили мишени: тут были и куски фанеры, и доски, и листы железа, и остатки немецкого планера, который стоял близ села Шаховая со времени ликвидации окруженной касторненской группировки.

И вот занятия начались. Сперва без стрельбы. Потом подразделения открыли огонь. Не метали только ручные гранаты. По нашему мнению, все шло хорошо, но неожиданно на лошади прискакал командир полка подполковник Щур.

— Что у тебя тут за война? — Проводим занятия.

— Какие?

— С боевой стрельбой. — А ты вперед батьки в пекло не лезь! Предстоят показные занятия, и вы, комбаты, будете на них. А потом штаб полка подготовит такие же с каждым батальоном. Вам придадут артиллерийские дивизионы и другие средства усиления. А ты бу-бух, як Мартын с конопель!..

Спустя некоторое время мы, три комбата, вместе с командиром полка поехали в 34-й гвардейский стрелко¬вый полк, где командир корпуса генерал-майор А. И. Родимцев проводил показное занятие на тему «Усиленный стрелковый батальон в наступлении на подготовленную оборону противника».

Батальон был усилен артиллерией и танками. Бой поддерживала штурмовая авиация. На это занятие собрали командиров полков, батальонов, дивизионов и работников штабов. Сначала нас ознакомили с темой, рассказали, кто наступает, кто поддерживает. Потом стали ждать приезда командующего Степным фронтом генерал-полковника М. А. Рейтера. Очевидно, что-то задержало его, и мы услышали команду начинать учения. Как раз в этот момент прибыл генерал-полковник Рейтер.

— Кто дал команду начать учения? — Я, — ответил Родимцев.

— Какое имеете право, когда я здесь? Прекратить! Весь офицерский состав был построен в две шеренги. Началось представление должностных лиц командующему. Рейтер шел вдоль строя. Я стоял между командирами полков, Щуром и Колесником, позади Щура — майор Кирин, а за мной — майор Мощенко.

Генерал-полковник подошел к нам. Мы стали по оче¬реди представляться. Все шло как будто бы хорошо, как вдруг взгляд генерал-полковника остановился на коман-дире 3-го батальона.

— Раненько вас вытащили в майоры, — заметил генерал Рейтер в адрес Мощенко. На помощь растерявшемуся комбату пришел А. И. Родимцев. Он объяснил командующему, что Мощенко с первых дней воюет в дивизии и, хотя еще очень молод, один из опытнейших командиров. Рейтер двинулся дальше. У Рейтера были умные, как бы насквозь видящие тебя глаза, и хотя он ошарашил нас резкостью тона, весь его облик — подтянутость и выправка старого кадрового военного — невольно вызывали симпатию к нему.

Наконец учение началось. Заработала артиллерия и минометы, появились штурмовики и принялись бомбить и обстреливать «противника», затем двинулись в атаку танки и пехота. Занятие было организовано хорошо, и, конечно, наше, батальонное, не могло идти с ним ни в какое сравнение.

Командующий фронтом стоял и внимательно наблюдал за действиями батальона. Вдруг он подозвал к себе солдата, который с ручным пулеметом делал перебежку неподалеку от нас.

— Вы пулеметчик? — Та не, товарищ генерал, — на смешанном русско-украинском наречии ответил тот, — я сапер, та мэни недавно дали пулемет... Обращаясь к офицерам, генерал Рейтер спросил, кто покажет, как правильно делать перебежку с пулеметом. Наступило неловкое молчание. Потом кто-то робко предложил: пусть, мол, покажет командир батальона.

— Почему командир батальона? Где командир полка? Командир 34-го гвардейского стрелкового полка подполковник Панихин вышел из строя.

— Покажите, как надо правильно перебегать с ручным пулеметом! — обратился к нему Рейтер. — Есть!

Подполковник Панихин, подвижной, хорошо тренированный человек, видимо в прошлом спортсмен, взяв пулемет, сделал две или три стремительные перебежки. Потом встал, подошел к командующему и застыл по команде «Смирно». — Неправильно! Смотрите, как нужно. Дайте пулемет!

Панихин передал генералу Рейтеру оружие, и тот начал делать перебежки. Я смотрел на него во все гла¬за. Пожилой, довольно полный генерал быстро перебегал, молниеносно ложился за пулемет, и не просто лишь бы лечь, а так, чтобы было удобно вести огонь. — Вот как надо! Рейтер отдал пулемет солдату и велел ему догнать свою роту.

«Вот это командир! — подумал я. — Очень наглядно преподал мам азбуку: если командир все умеет, то научит и солдат». После этого мы наблюдали атаку рот. И опять командующий учинил нам проверку. Он водил нас на огневую точку до тех пор, пока атака не получилась стремительной, дружной и «ура» громким.

Сделав частный разбор этого тактического элемента, Рейтер спросил, каким способам переползания мы обучаем подчиненных. Подполковник Панихин ответил, что обучаем по уставу — по-пластунски и на получетвереньках...

— А так ли? Кто скажет, какие еще способы есть? Стоим, поглядывая друг на друга, никто не решается подать голос, потому что генерал наверняка заставит показывать. Я почти шепнул Петру Мощенко, что можно еще на локтях. Это если по снегу или песку...

— Кто сказал на локтях? — мгновенно обернулся в нашу сторону командующий. Сердце у меня екнуло, но ничего не оставалось, как сделать шаг вперед. — Покажите!

Я взял винтовку, изготовился к бою и начал переползать, а у самого аж в горле пересохло — не от того, что трудно ползти, а от мысли, что сейчас скажет: «Неправильно, не умеете...»

— Стой! Я поднялся, повернулся кругом. Рейтер молча взглянул на меня, взял винтовку и сам показал все способы переползания. Это был еще один предметный урок старшего командира.

Не знаю, возможно, другие в тот момент не разделяли моих чувств, но я проникся глубоким уважением к генералу Рейтеру. Требуя от нас четкости в выполнении тех или иных приемов, он как бы втолковывал нам, что научить своих солдат меткому огню, а также правильно выбирать способы передвижения на поле боя — значит намного уменьшить потери в предстоящих сражениях. От его опытного глаза ничто не ускользнуло, а действия штурмовиков вызвали неподдельное восхищение. Генерал снял фуражку и, запрокинув голову, помахал ею летчикам: мол, спасибо вам!

После окончания учения был проведен строевой смотр батальона и действовавших с ним средств усиления, завершившийся торжественным маршем. Подразделения прошли, а генерал Рейтер продолжал еще куда-то смотреть. Я тоже взглянул в ту сторону и увидел солдата, который почему-то топтался на одном месте. Потом он все же решил догнать батальон. Когда боец поравнялся с нами, Рейтер подозвал его и спросил, почему он отстал от своей роты. Стрелок ответил, что натер ногу.

— Значит, неправильно намотал портянки. Ноги солдату надо беречь пуще головы, — заметил командующий, беря у него винтовку. Но он не наказал солдата. Примкнул штык. Потом взял оружие за шейку приклада вытянутой левой рукой и начал поднимать ее вверх, опускать на уровень плеча, отводить вправо, влево, вниз, вверх... Повернув к себе винтовку магазином, бросил ее полковнику Вавилову: — Держите!

Тот на лету поймал оружие и приставил к ноге. — Проделайте то же, что и я, — предложил ему генерал. Полковник Вавилов был сильным человеком и выполнил те же приемы. Винтовка пошла по шеренге справа налево. Не всем такое упражнение оказалось под силу.

Затем состоялся разбор учения. Рейтер отметил положительные его стороны, указал на недостатки. В заключение сказал: — Вы не тренируетесь с оружием, у вас нет твердости в руках.

Рейтер приказал командиру дивизии установить во всех подразделениях и частях зарядку с винтовками в течение десяти — пятнадцати минут ежедневно. Еще одно показное занятие на тему «Наступление усиленного стрелкового батальона за огневым валом» провел командующий 5-й гвардейской армией генерал-лейтенант Жадов. На нем присутствовали все командиры 13-й гвардейской дивизии.

Несколько позже прошли также учения с участием войск всего корпуса, а в полку — с каждым батальоном отдельно. В общем, к новым сражениям гвардейцы готовились основательно.

5 июля 1943 года фашисты начали наступление с севера и юга на Курск. В вечерней сводке Совинформбюро сообщалось: «С утра 5 июля наши войска на орловско-курском и белгородском направлениях вели упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами пехоты и танков противника, поддержанными большим количеством авиации. Все атаки противника отбиты с большими для него потерями и лишь в отдельных местах небольшим отрядам немцев удалось незначительно вклиниться в нашу оборону... За день боев подбито и уничтожено 586 немецких танков, в воздушных боях и зенит¬ной артиллерией сбито 203 самолета противника. Бои продолжаются».

Враг вклинился в нашу оборону на несколько километров. Мы ждали сигнала к выступлению. Председа¬тель сельсовета, который жил с семьей в Средне-Дорожном, с беспокойством спрашивал меня: — Неужто снова эвакуироваться?

— Судя по всему, на этот раз уезжать не придется, — отвечал я. — Трехсуточные бои успеха фашистам не принесли. Как ни ждал, а весть о боевой тревоге застала меня врасплох. Поздним вечером возвращался я из батальона, вдруг кто-то меня окликнул. Обернувшись, увидел начальника штаба старшего лейтенанта Михаила Ивановича Сапронова. Он-то и сообщил мне, что объявлена боевая тревога.

— Только что передал команду в роты, — сказал Сапронов. — Батальону выступать и двигаться в Ястребовку. — А почему ты босиком? — изумился я.

— Вымыл свои брезентовые сапоги, они еще не просохли, а мокрые на ноги не лезут. Надену другие. — Ладно, иди строй людей, а я захвачу бинокль, планшетку и тотчас прискачу...

Вместе с остальными подразделениями полка наш батальон форсированным маршем двинулся навстречу врагу. За двое суток мы преодолели около ста сорока километров.

Неподалеку от меловых гор, в районе Прохоровки — здесь по непролазной грязи мы отходили в 1941 году,— уже ощущалась близость фронта. В воздухе было много наших самолетов, особенно штурмовиков. То и дело завязывались бои между истребителями. Гитлеровцы уже не имели преимущества, и это радовало. Вот пролетело двенадцать советских штурмовиков. На пересекающем курсе показалось около восемнадцати Ю-87. Штурмовики атаковали их. «Юнкерсы» беспорядочно сбросили бомбы и пустились наутек. Но не всем удалось уйти: один за другим задымили и грохнулись где-то вдалеке два неприятельских самолета. А «мессеры» не могли их прикрыть, так как им самим было жарко от «яков» и «лавочкиных». «Ага, не нравится! — ликовали мы. — Теперь вам уже не до пехоты... Это вам не сорок первый и не сорок второй год...»

Наш полк, да, наверное, и всю дивизию, с ходу в бой не бросили, и мы заняли выгодный рубеж где-то между Прохоровкой и Кочетковкой. Отсюда, словно с наблюдательного пункта, нам хорошо было видно поле боя. Настроение у всех приподнятое. Мы видели, как много тан¬ков участвовало в сражении и сколько их еще стояло в тылу, под копнами хлеба. Когда полк, выдвигаясь на указанный рубеж, проходил мимо новеньких тридцатьчетверок, солдаты читали на башнях надписи: «Колхозник Татарии», «За нашу Советскую Родину!», «Вперед, на запад!», «Смерть оккупантам!» и другие.

Враг не имел успеха, не продвигался. Ему уже нечем наращивать силы. А у нас свежая стрелковая дивизия, танки, противотанковые орудия. А с воздуха надежно прикрывает авиация. На этом рубеже мы пробыли примерно сутки. Присмотрелись, изучили обстановку. Меня ни на минуту не покидало чувство уверенности, что сражение нами будет выиграно.

К 6 августа у окруженных немецких дивизий, в том числе и 19-й танковой дивизии генерала фон Шмидта, осталась лишь одна дорога — на Грайворон, по которой они еще могли прорваться. На этот участок бросили наш полк. 3-й батальон майора Мощенко посадили на танки. 1-й батальон двигался обычным порядком. И мы и соседи направлялись в Хотмыжск.

Небо начали заволакивать тучи. Где-то впереди в землю воткнулись молнии, послышались первые раскаты грома, полил дождь. Не успели оглянуться, как дорога стала скользкой и вязкой. Теперь каждый шаг давался ценой неимоверного физического напряжения. Тем не менее во второй половине ночи — дождь все лил и лил — батальон вышел на дорогу, ведущую к Грайворону. Здесь мы и заняли оборону: 2-я рота старшего лейтенанта Сафронова и 3-я рота старшего лейтенанта Иванникова в первом эшелоне, а 1-я рота старшего лейтенанта Мирошниченко — во втором. У дороги поставили две 45-миллиметровые пушки. Немного правее разместили минометную роту, взвод связи, разведчиков и штаб. Расставив орудия, протянули телефонные провода в роты. Со 2-м батальоном, находившемся левее нас, связь была локтевая, а вот с 3-м и командиром полка не было ни¬какой. Радиостанция не работала. Под утро вздремнули, но с первыми лучами солнца все вскочили. Что за вид был у людей! Грязные, измятые, мокрые..

. Стали изучать местность. Впереди виднелся какой-то населенный пункт, весь в садах, слева река Ворскла, на ее противоположном берегу лес. Позади 2-й и 3-й рот темнела роща, а через дорогу, прямо против того места, где мы расположились со своим штабом, стояли не то конюшни, не то сараи. Нефедьев, Ильин, несколько связистов с телефонным аппаратом, мой ординарец Кузьмич и я перешли через дорогу и расположились у этих построек. Тишина.

Позвонил Иванников и предупредил, что мимо них в нашем направлении идут немецкие танки. — Что наблюдаете впереди себя? — спросил я.

— Кроме машин, ничего. — Ерунда, это наши, — уверенно заметил Нефедьев.

— Неужели ты думаешь, что Иванников не отличает вражеские танки от своих? — возразил я.

. Снаряд со свистом пролетел поверх голов. «Если танки одни, — пусть себе идут, они нам ничего сделать не смогут, — лихорадочно соображал я. — А если пойдет пехота, дело хуже. Сколько ее, как станет она наступать?.. Какое распоряжение дать в роты? Почему не стреляют 45-миллиметровые орудия?..»

Словно в ответ на мои мысли, раздалось несколько выстрелов 45-миллиметровых орудий. Два вражеских танка в середине колонны загорелись. Остальные — мы насчитали тридцать три — почти все «тигры» — продолжали движение.

По телефону я отдал распоряжение Иванникову и Сафронову выдвинуть на опушку противотанковые ружья с таким расчетом, чтобы можно было вести огонь по правому борту. Нужно было куда-то отойти, ибо здесь, у дороги, «тигры» могли легко раздавить нас. События развивались с калейдоскопической быстротой: за танками колоннами шли пехотинцы. Справа по полю тоже двигались вражеские солдаты. Сколько же их навалилось на один батальон!

Принял решение: отвести роты через лес назад, километра на два-три, и снова оседлать дорогу. Хорошее это было решение или нет, но другого не придумал. Телефонист схватил аппарат, я взял катушку с тро¬фейным кабелем, и мы — человек десять — двенадцать — побежали по кювету к противоположной опушке, где я рассчитывал встретить роты. Почва скользкая, ноги разъезжались. Поравнявшись с расчетами ПТР, которые уже обстреливали танки противника, спросил: — Ну как, гвардейцы, побьете «коробочки»?

— Да не берет их наше ружье! Какие поменьше, те горят, а «тигров» не пробить... Яркими факелами пылали уже шесть танков. Другие продолжали ползти вперед. Не считая возможным рисковать противотанковыми ружьями, приказал петеэровцам отходить к лесу и там присоединиться к своим ротам.

Вдруг Нефедьев метнулся через дорогу. Послышалась пулеметная очередь, и он упал. Неужели конец?! Подбежал к нему, смотрю — чертыхаясь, поднимается... Благополучно проскочили простреливаемое пространство остальные. Это было ошибкой: нам следовало, наоборот, идти в лес, к ротам.

Наша группа рассредоточилась и продолжала отход. Откуда-то вынырнули пять или шесть тридцатьчетверок. Укрывшись за копнами хлеба, они стали поджидать вражеские танки. Это уже реальная сила. Остановились и мы, напились воды из воронки.

— Комиссар! Правильное ли решение принял командир, оказавшись здесь в то время, как роты в лесу? — А что другое можно было предпринять? — Ты, Тимофей Андреевич, не жалей ни меня, ни себя. Решение плохое, и мы должны его исправить: оставайся здесь с этой группой и встречай своих. А я с Ильиным и Кузьмичом пойду к ротам.

Не задерживаясь ни на секунду, мы втроем пустились в обратный путь, рассчитывая использовать неизбежную задержку фашистских танков, когда Т-34 завяжут с ними бой. Метрах в трехстах мы заметили приближавшуюся повозку, к которой было привязано несколько верховых лошадей. Начали кричать, махать руками — повозка остановилась. Подбежали — да это же старшина полковой батареи! Вот удача! Взяли у него коней и поскакали в лес. Проехав метров шестьсот — восемьсот, увидели наконец свои подразделения. Радости моей не было границ. С нами отходил и батальон майора Кирина. Вдвоем принимать решения и воевать было сподручнее. Но поначалу нас постигла неудача. Только собрались занять оборону, как появились и открыли огонь вражеские бронемашины, одновременно мы подверглись бомбовому удару, и как раз на том рубеже, где предполагали закрепиться. Во время налета самолетов мелкими осколками был ранен в голову Кирин.

Тогда мы решили занять оборону вдоль лесопосадок, фронтом на дорогу, ведущую к Грайворону, чтобы мож¬но было вести огонь по колоннам противника с фланга. В молодом лесочке неожиданно для себя получили подкрепление— три танка. Правда, вполне исправным был только один из них, но и остальные два с их пулеметами и пушками оказались очень кстати. Кроме того, откуда-то подъехал заблудившийся «виллис» с 57-миллиметровой противотанковой пушкой. Разумеется, я воспользовался правом старшего командира и задержал орудие, указав для него подходящую огневую позицию. Появились и минометчики Карнаушенко (к тому времени у них осталось только шесть минометов).

Окопались. Долго ждать не пришлось. Вскоре на дороге появились неприятельские колонны: повозки, машины, пехота. Эх, и начали мы их крушить! В тот момент трудно было найти более удобную позицию, чем у нас. Даже Кирин, несмотря на свое ранение и плохое самочувствие, с интересом наблюдал за этим боем. В колоннах врага возник переполох, беспорядок, а наш огонь все усиливался.

Уцелевшие гитлеровцы повернули назад и стали удирать по бездорожью. Мы не преследовали их на откры¬той местности, вне окопов, опасаясь напороться на фашистские танки.

Больше в тот день активных действий не было. Как потом выяснилось, танковая колонна противника, потеряв еще несколько машин, все же прорвалась на Грайворон, но там ее встретили и полностью разгромили наши танковые части. Та же участь постигла и фашист¬скую пехоту. В отражении вражеских атак участвовали также хозяйственные подразделения полков и батальонов.

На поле боя противник оставил огромное число убитых. 1800 фашистов были взяты в плен. Гвардейцы дивизии захватили 600 автомашин, 4 эшелона с вооружением, 2 эшелона с продовольствием и обмундированием, более 40 исправных танков и много других трофеев. В этой большой победе была частица и нашего ратного труда.

Вернувшись в свои подразделения, стали готовиться к маршу, но сменяющие нас пришли поздно, примерно в два или три часа ночи. Поэтому, как мы ни старались, к указанному времени выйти на исходный рубеж не смогли. Утро застало нас на марше. В голове полковой колонны шел 1-й батальон. На подступах к селу Крысино на дивизию совершила массированный налет авиация противника. Группы по тридцать — сорок бомбардировщиков сыпали бомбы на колонны.

Наш батальон под бомбежку не попал и вышел на исходные позиции. Левее находился 42-й гвардейский стрелковый полк. Хотя мы и пришли сюда, чтобы перейти в наступление, обстановка сложилась не в нашу пользу: артиллерия не успела развернуться, как танки и пехота фашистов перешли в атаку. Под давлением превосходящих сил 42-й гвардейский стрелковый полк стал отходить. Меня вызвал командир полка. Он стоял у копны сена, здесь же был и командир дивизии генерал Бакланов. Когда я подошел, то услышал его приказ командиру полка закрепить рубеж и отразить натиск неприятеля. После этого Бакланов сел в машину и уехал, а коман¬дир полка обернулся ко мне: — Слышал? Ни шагу назад! Давай зарывайся в землю и держись, як Мартын за мыло.

— Ясно, товарищ подполковник, но у меня же нет артиллерии! — Начинай окапываться, а я сейчас вон там, — он указал на противоположную сторону балки, — оборудую НП и организую тебе помощь. Главное, держись. Все ясно?

— Ясно, товарищ подполковник. — Ну, дерзай!

Вместе с Ильиным, Кузьмичом, радистом и телефонистом мы заняли под батальонный НП большую, но неглубокую яму. Отсюда хорошо были видны и наши зарывавшиеся в землю роты, и отходящий 42-й гвардей¬ский стрелковый полк, и медленно надвигавшиеся на левый фланг немецкие танки.

Чем их бить? Несколько ПТР не выход из положения. Утюжа наш передний край, гитлеровцы продолжали двигаться на Богодухов, над которым висели вражеские бомбардировщики. Мимо нас прошел подполковник-артиллерист и начал в бинокль наблюдать за противником. Я подошел к нему, представился и спросил, не нас ли будет поддерживать их часть? — Нет. Я выбираю, куда лучше дать залп «катюш». Вскоре послышался уже хорошо знакомый нам гул.

В расположении врага стали рваться снаряды. Позади, откуда велась стрельба, поднялось облако дыма, и туда устремились фашистские самолеты. После залпа «катюш» подполковник-артиллерист уехал, и остался наш батальон со своими тремя ро¬тами один на один против нескольких десятков танков. Авиация противника по-прежнему бомбила, обстрели¬вала и прижимала к земле подразделения, находившие¬ся на марше. Так что настроение у нас было неважное.

Когда дым от реактивных снарядов рассеялся, мы увидели, что два или три «тигра» горели. Остальные приостановились. Но как только подтянулась пехота, они снова двинулись вперед. В глубокой балке позади нас раскинулось село Крысино. Я решил отвести за него батальон и там занять оборону, так как для танков

балка была все же препятствием. И в самом деле, машины через нее не пошли, а атаки пехоты мы отбили. Положение несколько стабилизовалось, однако обста-новка оставалась неясной. Поэтому, когда к нам подъехал командир 3-го батальона Мощенко, я предложил ему выдвинуться на наш рубеж и обороняться вместе.

— Ты прав, — согласился он и послал связного передать приказание, затем рассказал мне, что командир полка А. К. Щур тяжело ранен в живот (Петр помог перевязать его и отправил в тыл), гитлеровцы прорвались к штабу полка, но их отогнали. Много лет спустя, знакомясь с хранящимися в архиве документами нашего полка, я с волнением прочитал несколько скупых строк политдонесения от 4 августа 1943 года: «Знаменосец 39-го гвардейского стрелкового полка комсомолец Александр Тимофеевич Кузнецов попал под сильную бомбежку немецких пикирующих са¬молетов. Не склонив головы перед опасностью, погиб на поле боя с поднятым Знаменем, которое оказалось изрешеченным осколками, но спасено подоспевшими бойцами».

Это произошло как раз в то время, когда противник прорвался к штабу полка. Верхом на лошади к нам прискакал начальник штаба полка подполковник Самагин. Голова его была за¬бинтована, повязка пропиталась кровью. Не слезая с лошади, он сказал, чтобы мы удерживали здесь оборону и что, поскольку Щур ранен, а заместителя командира полка подполковника Харитонова пока нет, командование полком он берет на себя. От него же мы узнали, что ранен и начальник штаба дивизии полковник Вельский. Пообещав установить с нами связь по телефону и радио, подполковник Самагин уехал. Мы почувствовали, как зверски хочется есть. Пошарили у себя и обнаружили сухари и мед во фляге. Стали по очереди поливать медом сухари и грызть их. Мучила жажда, но воды ни у кого не оказалось.

Наступление развивалось успешно: противостоявшие нам небольшие силы фашистов были уничтожены, и все три батальона вышли на железнодорожную линию. По¬ставленная задача практически была выполнена. Но едва наши роты успели закрепиться, как противник бро¬сил в контратаку до ста танков. За ними на бронетранспортерах следовала пехота. Основной удар пришелся по центру боевого порядка полка — 3-му стрелковому ба¬тальону. Когда появилась, первая волна вражеских тан¬ков, артиллеристы открыли меткий огонь. После первых же выстрелов загорелось шесть машин. Однако «тигры» и «пантеры» продолжали двигаться.

Гвардейцы, пропустив их, вступили в бой с пехотой, укрывшейся за бронетранспортерами. На наш батальон гитлеровцы наступали без танков, и мы быстро заставили их залечь. Под сильным ружейно-пулеметным огнем неприятель стал окапываться. В это время в 3-м стрелковом батальоне разыгралась настоящая трагедия. С нашего НП невозможно было рассмотреть, что именно там происхо¬дит. Сперва нам показалось, что Мощенко сопутствует успех. Нефедьев даже вылез из окопа и начал считать: — Один готов... Горит, второй, третий... Молодцы артиллеристы! Четвертый, пятый...

На поле боя то там, то тут вспыхивали танки и от них валил густой черный дым. Я спросил Мощенко, как дела. А он: «Подожди, доложу командиру полка». И вот я услышал — мы были на одном проводе,-—что за «тиграми» и «пантерами» следуют огнеметные танки и сжигают нашу пехоту. Харитонов ответил: — Стоять насмерть!

Но и без этой команды никто не пытался отходить. Создалось драматическое положение: обычные танки прошли через боевой порядок 3-го батальона, а огнеметные— их было шестнадцать — жгли полуокопавшихся гвардейцев. Артиллеристы делали все, чтобы уничтожить «тигров» и «пантер», надвигавшихся на совхоз «Первомайский», а саперы во главе с полковым инженером капитаном Николаем Бейгулом бросились устанавливать на пути врага противотанковые мины.

Остатки пехоты 3-го батальона под напором огнеметных танков и пехоты противника вынуждены были отойти. Темнело. Наша артиллерия продолжала единоборство с прорвавшимися танками. Темп их продвижения падал. На невысокий холмик, в сотне метров от которого стояла одна из противотанковых пушек, медленно под¬нимался желтый «тигр» с черными крестами. Пушечка рядом с ним выглядела игрушкой. Мы подумали, что расчет ее вышел из строя. Но вдруг орудие ожило, и «тигр» споткнулся, словно перед ним выросло что-то непреодолимое. До нас донесся звук разрыва. Ствол танковой пушки беспомощно опустился вниз. А к стрелявшему орудию подкатил тягач. Расчет под огнем прицепил к нему пушечку и быстро переместился на новую позицию.

Какое мужество, выдержку и хладнокровие нужно было иметь, чтобы подпустить фашистский танк на столь близкое расстояние, зная, что промах, осечка или какое-либо повреждение могли стоить жизни. Это был расчет из противотанкового дивизиона майора Ивана Григорьевича Розанова.

Атака гитлеровцев, хотя им и удалось продвинуться на полтора-два километра, захлебнулась: они потеряли более двадцати пяти танков. Но и наш полк понес потери и был выведен во второй эшелон дивизии. Погиб и Николай Бейгул, вместе с которым было немало пережито и в тягостные дни отхода в сорок первом году, и в Сталинграде, и в этих, ставших для него последними, боях. В нашем общем горе, а Николая в полку очень любили, утешало лишь то, что он успел узнать и счастье наступления, и вкус побед... В полку снова осталось фактически два батальона — 1-й и 2-й. Однако спустя несколько дней мы продолжали успешно наступать и освободили несколько населенных пунктов, в том числе Червоный Прапор и Марьино.

11 сентября, выйдя к исходу дня в район Настеновки, мы начали закрепляться. Кругом кукурузные поля. Мы с Михаилом Сазоновым присели под копной в ожи¬дании, когда подъедут кухни: люди были голодны. По¬года стояла отвратительная. Более суток шел пролив¬ной дождь. Чернозем раскис, ноги увязали, липкая грязь наматывалась на колеса повозок, ездовые ругались и часто останавливались, чтобы очистить ходовую часть.

Приехал подполковник А. Д. Харитонов, чтобы уточнить расположение переднего края. Непосредственно перед нами противника не было. Мы предложили командиру полка разделить с нами трапезу, но он отказался. «Нужно продвинуться вперед еще на несколько километров, — сказал он, — и овладеть Настеновкой». Честно говоря, идти дальше не хотелось. Все устали. Артиллерии с нами не было — где-то застряла.

Поев, мы снова двинулись в путь. Направляющим был 1-й батальон. Шли колонной. Ночь. Тьма такая, что хоть выколи глаза. А дождь лил и лил. Солдаты накинули на себя плащ-палатки и стали какими-то горбатыми, неуклюжими.

Ориентировались с трудом, и потому темп был невысокий. Мы с командиром 2-го стрелкового батальона Михаилом Сазоновым, разведчиками и радистом находились метрах в двухстах-трехстах впереди колонны. Сазонов и я договорились, что, если немцы откроют огонь, 1-й батальон развернется влево, а 2-й — вправо от дороги и с ходу пойдут в атаку.

Приблизившись к Настеновке, вдруг услышали гул мотора. Похоже, бронемашина. Остановились. Посланный с двумя разведчиками сержант Атаканов подтвердил, что, действительно, это неприятельский броневик. Мы не стали задерживаться: до Настеновки оставалось каких-нибудь полкилометра. Чувствовался запах гари, очевидно, село сожгли. Атаканов несколько раз обращался ко мне: что, дескать, будем делать, бронемашина-то близко? Мне это надоело, и я не очень вежливо, во всеуслышание оборвал его: — Да отстань ты со своей бронемашиной! Она нас не видит и черт с ней, пускай себе буксует...

Не успел я и рта закрыть, как послышалось сначала тихое, неуверенное, а затем громкое и требовательное: «Хальт!». За возгласами последовали очереди из автоматов и взрывы гранат. Разведчики камнем упали на землю и открыли ответный огонь. Я приказал отойти. Ильин, Нефедьев и офицеры 2-го батальона успели развернуть в цепь подразделения и бросить их в атаку. Продвинулись метров на триста — четыреста, уничтожили немецкое охранение. Однако овладеть Настеновкой не смогли. Село находилось за скатами высоты, где сосредоточились неприятельские танки. Имея в своем распоряжении только восемь ПТР на оба батальона, мы с Сазоновым доложили обстановку командиру полка и просили его усилить нас орудиями, так как опасались танковой контратаки.

— Смотри, не проморгай фрицев, — ответил мне подполковник Харитонов. — Они ведь драпают, ты дол¬жен вместе с Сазоновым преследовать их. Даю вам проводную связь. К утру подбросим артиллерию.

На этом разговор закончился. Мы отправились в роты: необходимо было под прикрытием ночи отрыть окопы полного профиля, организовать систему огня. Сделать все это в кромешной тьме нелегко. К тому же многим бойцам эта тяжелая работа казалась излишней: мол, все равно завтра-послезавтра вперед пойдем.

Мы с Сазоновым оборудовали свои НП в одном месте, наладили связь с ротами. Вскоре телефонисты протянули провода от командира полка, и мы вновь стали настойчиво просить Харитонова дать нам артиллерию. — Ведь у нас ни одной пушки!

В ответ слышали все то же: «Не проспите немцев». Почему у Александра Даниловича возникла такая уверенность в том, что гитлеровцы будут непременно отступать? Не знаю. Мы были иного мнения.

39-й гвардейский стрелковый полк уже дважды встречался с танковыми группами противника. 1 сентября был сильно потрепан 3-й стрелковый батальон. 3 и 5 сентября мы опять подверглись контратакам вражеских танков и оказались отрезанными от главных сил дивизии. Правда, нам удалось прорвать кольцо и соединиться с остальными частями. Теперь вот снова танки. Куда они пойдут? Надо готовиться к худшему. Наши разведчики пытались в нескольких местах проникнуть в Настеновку, но им это не удалось —каждый раз натыкались на хорошо организованный огонь.

Среди ночи к нам пришел Андрей Спиридонович Мороз. Мы с Сазоновым обрадовались: теперь заместитель начальника штаба полка лично убедится в том, что обстановка в самом деле тревожная, и поможет нам с артиллерией. Майор Мороз обошел все роты, посмотрел, где и как занимают они оборону, понаблюдал за противником и пришел к тому же выводу, что и мы. Доложил Харитонову, но ничего не изменилось. Во второй половине ночи мы еще раз пошли в подразделения проверить, как идет окапывание. Большинство солдат уже заканчивали оборудовать укрытия. Мы потребовали усилить наблюдение и быть готовыми к отражению танков.

— Андрей Спиридонович, пойди к командиру полка, убеди его в необходимости подбросить нам до рассвета хотя бы несколько орудий! — наседали мы на Мороза. — Не могу, мне приказано быть здесь.

— Ну, а какая польза? Ты что, собираешься стрелять в «тигров» из пистолета? В твоей смелости никто не сомневается, но сделаешь больше, если добьешься, чтобы у нас были пушки.

— Попробую доложить еще раз. Мороз взял трубку. Его разговор с Харитоновым длился долго. После этого Андрей Спиридонович отправился в часть, пообещав ускорить присылку артиллерии.

Вскоре, как и обещал, к нам прибыл с истребительно-противотанковым дивизионом майор Розанов, а с ним и майор Фаворов. Все вместе мы еще раз уточнили на местности задачу. В это время пришли разведчики. Сержант Атаканов доложил, что на участке 2-го батальона гитлеровцы ведут себя спокойно, а перед 1-м батальоном все время вспыхивает стрельба. Проникнуть к нашим оставленным окопам не удалось, а там, возможно, остались раненые. Майор Фаворов сказал, что опекать меня он не будет и пойдет с Сазоновым.

— Ну, как будем действовать? — спросил Розанов. — Давай так, — предложил я, — посадим на твои «виллисы» сколько сможем стрелков, развернем машины в линию и будем ехать до тех пор, пока противник не откроет прицельный огонь. А как только он это сделает, отцепим пушки. В то время как расчеты будут занимать огневые позиции, пехотинцы выдвинутся на исходный рубеж. Остальные подойдут туда потом. Минометчики прикроют нас... — Не слишком ли рискованно? Можем потерять матчасть.

— Предложи что-нибудь другое. — Половину орудий, думаю, надо оставить здесь. В случае необходимости они смогут стрелять прямой наводкой и поддержать действия передовой группы, а остальные потащим, как предлагаешь. На каждый «виллис» посадим по семь-восемь твоих гвардейцев. — Не возражаю.

Отобрав людей, которые должны были ехать с первой группой пушек, мы объяснили им суть нашего замысла и предупредили, что действовать следует решительно.

Все заняли свои места. Машины, миновав овраг, начали подниматься вверх по полю и находились пока в мертвом пространстве. Пользуясь этим, водители набирали скорость. Когда до наших прежних позиций осталось рукой подать, в небо взвилась ракета и неприятель открыл огонь. Стрелков словно ветром сдуло с «виллисов». Они рванулись вперед, а артиллеристы стали отцеплять и разворачивать орудия. Майор Розанов, перебегая от расчета к расчету, давал установки. Гвардейцы залегли метрах в ста пятидесяти от артиллеристов и принялись окапываться.

Первый бросок прошел успешно. Спустившись с Розановым к оврагу, мы встретили цепи наших солдат во главе с Ильиным и Нефедьевым. Я остался с ними, а Розанов пошел к своим оставленным пушкам, чтобы подтянуть их. Рубеж нам удалось занять не совсем тот, который удерживали утром: от него нас отделяло метров сто — сто пятьдесят. Всю ночь мы зарывались в землю. Дождь прекратился, и грунт немного просох.

НП разместили на склоне оврага, неподалеку от двух одиноких тополей. Кузьмич с усердием копал щель. Я посоветовал ему сделать ее подлиннее и поуже. — Да хорошенько замаскируй. — Все будет в ажуре... Я пошел в роты. Бойцы работали молча, с какой-то злостью. Чувствовалось, что они горят желанием отомстить за гибель товарищей. Каждым своим нервом я ощущал, что ни один из них не сделает ни шагу назад.

Поздно вечером в батальон прибыли два старших офицера из прокуратуры и политуправления, их интере¬совали события вчерашнего дня. Мне пришлось подроб¬но рассказать о случившемся. — Но ведь людей вы потеряли, когда они отходили? — возразил представитель прокуратуры.

— Нет. Гвардейцы погибли, ведя неравный бой. В этом легко убедиться, если осмотреть позиции. Мы прошли по местам, где оборонялись 3-я и 2-я роты, и приехавшие удостоверились, что солдаты этих подразделений действительно дрались геройски. Представители уехали. А мы получили приказ о дальнейшем наступлении. Нефедьев был восстановлен в прежней должности. Село Настеновка было первым на нашем пути населенным пунктом Полтавской области. Отсюда гитлеровцы начали откатываться за Днепр. 13-я гвардейская стрелковая дивизия перешла к преследованию разбитых частей дивизии СС «Мертвая голова».

Ночью 20 сентября я получил приказание командира полка вывести батальон из боя и сосредоточить его в районе расположения штаба полка... Мне не пришлось долго гадать, зачем. Подполков¬ник Харитонов сказал, что к рассвету нужно создать подразделение в составе трех рот автоматчиков, мино-метной роты и взвода ПТР. Для этого в мое распоряжение передавалась рота автоматчиков Ивана Яковлевича Подкопая и часть личного состава 3-го стрелкового батальона во главе с командиром роты капитаном Сергеем Онуфриевичем Хохичем.

Рано утром меня пригласили в дом, где штабные офицеры разрабатывали план действий. Здесь я узнал, что в дивизии по распоряжению командующего 5-й гвардейской армии создается сводный отряд. Кроме нашего подразделения в него включили истребительно-противотанковый артиллерийский полк, дивизион 32-го гвардейского артиллерийского полка и танко-самоходный полк (в нем было всего четыре самоходки). Во главе этих сил был поставлен заместитель командира дивизии полковник Гаев. После прорыва обороны противника 34-м и 42-м гвардейскими стрелковыми полками отряд должен совершить рейд во вражеский тыл на глубину до 50 километров и захватить на реке Ворскла переправы на участке Михайловка — Кучумовка.

Мне вручили карту с нанесенными на нее тремя вариантами действий отряда. В этот момент в штаб соединения прибыл командующий 5-й гвардейской армией генерал-лейтенант Алексей Семенович Жадов. Он поинтересовался, какую я получил задачу и как думаю ее выполнять. Я доложил. Выслушав меня, Жадов задал еще несколько вопросов, а затем сказал: — Мы вам собрали автотранспорт со всей армии. Действовать вы должны решительно и смело, нельзя потерять ни одной машины. Трофеи брать разрешается. — Последние слова были произнесены уже полушутливым тоном.

— Есть, товарищ командующий! Отряд выстроился. Вынесли изрешеченное осколками и пулями Знамя полка, и мы дали клятву выполнить приказ. Когда заканчивалась посадка подразделений на ав¬томобили, подошел командир дивизии генерал Бакла¬нов и спросил меня, на чем поеду я.

— На мотоцикле. Бакланов одобрил мое решение и заметил, что когда командовал механизированной бригадой, тоже предпо¬читал этот вид транспорта как самый маневренный. Сводный отряд выступил из села Вязовая в первой половине дня и без боев подошел к переднему краю противника, где 34-м и 42-м полками в обороне гитле-ровцев должна была быть пробита брешь. Однако сделать это частям не удалось, и мы вынуждены были оста¬новиться. Обеспокоенные таким обстоятельством, сюда приехали командарм Жадов, командир 32-го гвардейского стрелкового корпуса Родимцев и командир нашей дивизии Бакланов. Жадов потребовал от нас самых энергичных действий.

Решили с наступлением темноты развернуть часть ав¬томашин в одну линию и, ведя на ходу огонь, проскочить через позиции неприятеля. Некоторые водители сняли с моторов глушители. А Карнаушенко установил в кузовах минометы.

Когда стемнело, последовала команда завести моторы. Машины, сопровождаемые самоходными артиллерийскими установками, двинулись в атаку. Гвардейцы открыли огонь. Он был довольно плотным. Прямо с грузовиков стреляли несколько минометов. Били и расчеты противотанковых ружей. Атаку поддержали также орудия истребительно-противотанкового полка. Мы с Нефедьевым следовали за цепью машин на трофейном мотоцикле БМВ, который вел сержант Драгунов. За нами ехал грузовик со штабом батальона.

Передний край обороны фашистов удалось взломать с ходу. Не давая противнику опомниться, мы ускорили движение. Подразделения действовали смело, напористо. За линией окопов снова построились в колонну и начали преследовать отступавших. Нам уже казалось, что мы их вот-вот настигнем. Но тут вдруг раздался взрыв. Это враг разрушил мост через ручей. Опять остановка. Топкое место пришлось гатить заборами, бревнами, досками. И хотя переправу соорудили быстро, все же немцы успели оторваться от нас.

Почти все лежавшие на нашем пути села были ими сожжены. Не встречая серьезного сопротивления, отряд продвигался вперед всю ночь. Позади осталось около сорока пяти километров. До Ворсклы было совсем недалеко. Вот уже и последний населенный пункт перед рекой. Дома целы. Это показалось странным. Кто-то выстрелил из противотанкового ружья.

При свете вспышки мы рассмотрели стоявшие на улице селения машины и орудия. Один грузовик загорелся. В нем были ракеты, и теперь они беспорядочно разлетались в разные стороны, освещая село, забитое вражеской пехотой и техникой.

Наше появление вызвало среди фашистов панику. Многие выскакивали из домов в одном белье. Гвардейцы стреляли по ним прямо с машин. Неприятель все же успел завести танки и на окраине села преградил нам путь, открыв сильный огонь из пулеметов и малокалиберных автоматических зенитных пушек. Чтобы прорвать этот заслон, нужно было хотя бы часть сил спешить, так как наша колонна уже втянулась в село и развернуться не могла. Конечно, тут мы допустили ошибку.

Следовало послать вперед усиленную роту. Если бы она завязала бой, остальные обошли бы село и создали условия для окружения гитлеровского гарнизона. Но у нас не было опыта действий на машинах, поэтому мы и попали в такое положение. Однако из него надо было как-то выходить. Рота капитана Хохича при поддержке истребительно-противотанковой батареи и минометчиков Карнаушенко начала наступать прямо по дороге. Рота автоматчиков развернулась влево и тоже двинулась на противника.

Я послал Сапронова и Ильина в хвост колонны, чтобы спешить остальных наших людей и развернуть артиллерию. Бой принимал ожесточенный характер. К Нефедьеву подбежал командир батареи истребительно-противотанкового артполка и заявил, что впереди орудий нет пехотного прикрытия. Нефедьев принялся доказывать, что там находятся автоматчики капитана Хохича. Пришлось вмешаться.

— Пойдемте проверим. — Пойдемте, и вы убедитесь, что я прав, — не успокаивался командир батареи.

Подошли к одному расчету, ко второму, спросили, где наши пехотинцы. Нам ответили, что их не видно, а впереди, у построек — немцы. Я крикнул наугад: — Хохич! — Я! — отозвался голос со стороны дома, что стоял метрах в ста от орудий.

Мы направились туда. Нефедьев торжествовал. И вдруг, когда до строения осталось метров пятнадцать— двадцать, в нашу сторону полетели гранаты. Мы бросились вправо и залегли. Раздалось несколько взрывов. Да, у ближайшего дома были фашисты. А Хохич со своей ротой оказался дальше. Получилось нечто вроде слоеного пирога: за населенным пунктом находились танки и часть пехоты врага, перед ними — роты Хохича и Подкопая, позади них — опять неприятель, а перед ним — наши артиллеристы.

Пришлось послать им подмогу. Стрелковый взвод при поддержке двух станковых пулеметов выбил гитлеровцев из построек. Гвардейцы начали на руках подтягивать орудия к передовым цепям. Несколько попыток сбить противника на пути к реке закончились неудачей. Перед рассветом на землю опустился густой туман. Видимости — никакой. Мы с Нефедьевым, примостившись у плетня, рассматривали карту, пытаясь найти дорогу, по которой можно было бы в обход выйти к переправам. Справа тянулось болото, затем — до самой Ворсклы — лесной массив. Слева поля, за ними лес. К нам подошел полковник Гаев.

— Как дела? — Плохо, никак не можем пробиться.

— Через двадцать минут общая атака. Скоро подойдет артиллерийский полк. Но мы, не дожидаясь его, должны захватить переправу, пока туман. В условленное время поднялись. Но снова напоролись на сильный огонь пулеметов и малокалиберной артиллерии.

Тогда полковник Гаев приказал оставить на месте роту Подкопая, чтобы она прикрыла огневые позиции артиллерии, а остальные силы батальона отвести назад, уничтожить захваченную технику врага, затем пешком преодолеть болото, скрытно подойти к противнику и внезапным ударом захватить переправу.

Согласно этому приказу мы и начали действовать. Я повел отряд к болоту. Зеленая тухлая вода доходила до пояса. А там, где было помельче, стеной вставали заросли камыша. Впереди шел я, за мной командир 2-й роты Сафронов, за нами гуськом остальные. Бойцы несли на себе станковые пулеметы, ружья ПТР, минометы, лотки с минами.

Идти было тяжело, люди не спали уже около двух суток. Тем, кто шел позади, приходилось особенно трудно. Поэтому мы перестроились и дальше двинулись тремя колоннами. По многим признакам болото должно было скоро кончиться. Мы остановились. Решил разведать, что делается на противоположном берегу. Со мной отправились капитан Ерофеев и Кузьмич. Осторожно выбрались на твердь.

За болотом увидели поля с убранным хлебом. Под копнами десять— двенадцать немецких танков и около них группы пехотинцев. Если враг обнаружит нас на болоте, не избежать больших потерь, не говоря уже о том, что мы не выполним задачу. Пришлось повернуть подразделения на девяносто градусов влево и идти вдоль берега. Людей предупредили, чтобы они были осторожны и ни одним звуком не обнаружили себя. Теперь впереди был Ерофеев, за ним я, а за мной колонны.

— Это не болото, а так... чепуха, — вполголоса говорил Ерофеев. — Я ведь охотник. Кубанские плавни исходил во всех направлениях. Так что эту лужу преодолеем запросто... Вот только беда с моим радикулитом, опять придется маяться...

Наконец вышли на берег. Перед нами открылся луг. За ним виднелся лес. Перебежками проскочили открытое место, скрылись в зарослях — и сразу будто гора свалилась с плеч. К Ворскле подошли тихо, никем не замеченные. Неприятель как раз переправлялся. Мы заняли исходное положение. Карнаушенко произвел небольшой огневой налет, и мы пошли в атаку. Силы, конечно, были неравными. Все же гитлеровцы переполошились и поспешили уничтожить переправу.

В это время подоспели главные силы дивизии, и фашисты были разгромлены. Сводный отряд тут же расформировали. 39-й гвардейский стрелковый полк получил приказ: наступая в первом эшелоне дивизии, перейти вброд Ворсклу и наступать в направлении Полтавы.

В ночь на 22 сентября мы благополучно преодолели реку, разбили вражеский заслон и устремились к городу. К концу следующего дня части 13-й гвардейской дивизии во взаимодействии с другими соединениями Степного фронта создали угрозу окружения полтавской груп¬пировки противника.

23 сентября Полтава была освобождена. Вечером стало известно, что нашей дивизии присвоено наимено¬вание Полтавская.

Мы ликовали. В соединении и в частях состоялись митинги. Гвардейцы клялись и дальше драться не щадя жизни, чтобы ускорить день окончательной победы над фашизмом.

Дивизионная газета «На разгром врага» выпустила листовку, в которой говорилось: «Гвардейцы-полтавчане, нас ждет Днепр. Сегодня вся наша страна, весь советский народ услышал о нас. Как и более двухсот лет назад русские чудо-богатыри у Полтавы разгромили иноземных захватчиков, так мы, гвардейцы, разгромили немецких оккупантов. Советский народ сказал нам спасибо. Родина салютовала нам. Наше боевое Знамя овеяно новой славой победы. Мы — полтавчане. Это звучит гордо. Сегодня, в торжественный день, мы еще раз присягаем нашей Родине: умножим славу русского оружия в боях, очистим родную землю от немецко-фашистских захватчиков... Нас ждут еще тысячи советских людей, изнывающих на гитлеровской каторге. Нас ждут родные берега Днепра. На салют Родины ответим новыми боевыми подвигами. За Днепр! За Родину! Вперед, гвардейцы-полтавчане!»

Дивизия стремительно наступала. Вот уже форсирован Псел. На горизонте показались крутой правый днепровский берег и Кременчуг. 29 сентября части соединения вели бои в Кременчуге, а наш полк — справа от города выходил к Днепру. Настроение у всех приподнятое. У меня не выходила из головы песня: Ой, Днепро, Днепро, Ты широк, могуч. Над тобой летят журавли...

Ни с чем не сравнить чувство, когда гонишь врага! На марше нас встретил командир полка подполковник Харитонов. Торопил. Мы и сами спешили. Когда-то думалось: дождаться бы такого момента, чтобы увидеть, как будут бежать фашисты, тогда и погибать не так обидно. Дождались этого часа и стали мечтать: дойти бы до Днепра. Теперь Днепр — вот он. А настроение — на ту сторону скорее попасть, дойти до границы и поставить на прежнее место пограничные столбы.

До реки километра полтора. — Андрей Тимофеевич, оставайся-ка ты здесь,— предложил я Нефедьеву. — Расположи минометчиков, хозяйственный взвод. Позаботься об обеде, а мы с Ильиным пойдем с ротами, займем оборону, попьем сами и тебе пришлем днепровской воды. — С каких это пор комиссару полагается оставаться в тылу? — полушутливо заметил Нефедьев. Верхом на лошади подъехал Петр Георгиевич Мощенко.

— Привет, сегодня еще не виделись. Куда собрался? — На берег.

— Я буду левее тебя. Сейчас подойдут подразделения — и тоже туда. — Давай дерзай, как говорил Щур, там и увидимся.

— Хорошо бы выкупаться в Днепре... — мечтательно произнес Петр. — Сейчас фрицы не дадут, а вот когда будем форсировать, пожалуй, хочешь не хочешь — придется...

Уже смеркалось, когда мы с Ильиным вышли к воде. Там скопилось множество солдат, и каждый старался напиться из Днепра. Кто набирал в каску, кто зачерпывал просолившейся от пота пилоткой, кто пригоршнями, а некоторые просто ложились на живот и пили прямо из реки.

Мы с Ильиным определили позиции для рот, дали команду отрыть окопы, выставили охранение, подыскали место для НП, организовали связь. Гвардейцы начали гадать, когда будем форсировать Днепр. — Наверное, завтра. Это же не Ворскла и не Псел. Надо подготовиться.

— Такую реку запросто не перешагнешь... — А может, будем обороняться, пока льдом покроется?

Раздался смех. — Волга пошире, а морозов не ждали, под бомбежкой и обстрелом переправлялись.

— Были бы на всех водолазные костюмы, — размечтался кто-то, — прошли бы по дну и фрицам: «Хенде хох!» Опять смех.

— Вот если бы нам плавающие машины дали. Да побольше. Вот тогда действительно фашистам был бы хенде хох! Других интересовали вопросы питания.

— Скоро ли кухни придут? — Галушек захотелось? — Так я ж полтавчанин!..

По радио я доложил командиру полка о выполнении задачи. Потом вместе с Ильиным зашли в ближайшую хату — уют, чистота... Мы уж и забыли, когда садились за выскобленный добела стол. Хозяйка угощает. На столе появился отварной картофель, крупные красные помидоры, малосольные огурцы, бутылка домашней наливки. Мы на ходу отведали всего понемногу, поблагодарили за гостеприимство и вышли на улицу. Время от времени с правого берега била неприятельская артиллерия.

Откуда-то из-за хат прямо на нас вылетел всадник, держа на поводу еще одну оседланную лошадь. — Не видели майора Исакова? — крикнул он и, очевидно узнав меня, круто осадил коня. Это был сержант Чмырь, ординарец Нефедьева.

— Комиссара ранило и майора Мощенко... Одним снарядом обоих. Они там, где хозяйственный взвод. Просили приехать, вот и Голубку привел, — выпалил Чмырь. Оставив на НП Ильина, я вместе с Чмырем поскакал к Нефедьеву. Лошадь еще не остановилась, а я уже соскочил и — в хату. Глазам стало больно от света яркой лампы. Не сразу разглядел, что пострадавшие уже перевязаны и лежат на кроватях, обложенные подушками. Возле них суетилась пожилая, очень полная симпатичная женщина.

— Батальоном остался командовать капитан Павленко, в случае чего, помоги ему, — попросил меня Мощенко. — Долго валяться не собираюсь, скоро вернусь, и вообще дальше медсанбата не пойду. — Я тоже, — заявил Нефедьев.

Убедившись, что боевые друзья мои хорошо устроены и ни в чем, кроме покоя, не нуждаются, я пожелал им быстрейшего выздоровления и отправился в обратный путь.

Наутро нас, комбатов, вызвал подполковник Харитонов. С ним поехали к командиру дивизии, от которого получили приказание форсировать Днепр. В течение дня предстояло собрать в прибрежных селах имевшиеся там лодки, бочки, бревна, из которых можно было бы связать плоты или что-то другое, способное удержать на себе хотя бы несколько человек. Обещали подбросить и табельные переправочные средства.

Генерал Бакланов спросил командиров полков, как поняли задачу, потребовал доложить решение. Обращаясь ко всем, комдив сказал: — Нужно очень серьезно отнестись к подготовке, позаботиться о переправочных средствах, создать резерв этих средств, провести тщательную разведку, распределить подразделения по лодкам, все рассчитать, составить графики, чтобы не было сутолоки. На противоположном берегу действовать энергично и напористо, закреплять каждый захваченный метр.

Начальник политотдела попросил провести в подразделениях партийные и комсомольские собрания и разъяснить значение предстоящих действий, чтобы коммунисты и комсомольцы, как и всегда, были в бою примером для всех.

Первыми начали форсировать Днепр автоматчики капитана Ивана Яковлевича Подкопая. Выбор на это подразделение пал не случайно. Сам Подкопай впервые встретился лицом к лицу с врагом в сорок первом году под Киевом. Он проявил себя храбрым и способным разведчиком. Не одного фашиста захватил тогда в плен этот смелый, немногословный сержант. У нас даже говорили, что у него особый нюх на гитлеровцев. В сорок втором году он уже был лейтенантом и командовал ротой автоматчиков. Подразделение это прославилось смелостью, бесстрашием. В бойцах словно бы повторялся мужественный характер их командира.

Мне нравилось, что Иван никогда не похвалялся своей храбростью, не бравировал ею, зря не рисковал. Но уж если дрался, то на совесть. После одной из октябрьских ночей в Сталинграде о нем с восхищением и гордостью говорили во всей дивизии, хотя сталинградцев трудно было удивить геройством. А произошло тогда вот что.

Ценой больших потерь фашистам удалось пробиться через боевой порядок дивизии и выйти к Волге. Часть войск, в том числе и наш полк, оказалась отрезан¬ной от основных сил 62-й армии. Восстановить положение, уничтожить прорвавшихся к Волге выпало на долю роты Ивана Подкопая. Автоматчики дрались с таким упорством, с такой яростью, каких даже мне, человеку, провоевавшему всю войну в пехоте, не приходилось видеть ни до, ни после этого. По силе враг превосходил это подразделение примерно в три-четыре раза. Однако рота смело вступила в бой с гитлеровцами и уничтожила их. Положение было восстановлено.

Теперь тоже был октябрь, но как много переменилось с тех пор! Уже не оккупанты теснили нас, а мы гнали их прочь с нашей земли. Под покровом ночи автоматчики начали переправляться через реку, чтобы вцепиться в кромку противоположного берега и дать возможность полку преодолеть водную преграду.

1-му и 3-му батальонам 39-го гвардейского стрелкового полка предстояло форсировать реку следующим вечером. Все было рассчитано и подготовлено заранее. Подразделения находились неподалеку от берега. Меня вызвал командир полка и назначил своим заместителем на том берегу, поручив координировать действия стрелковых батальонов и роты автоматчиков. Перед нами простирался голый песчаный остров, плоский как стол, за ним — пересохшее старое русло Днепра и высокий, покрытый лесом правый берег.

Солнце близилось к закату. Я обдумывал, как лучше действовать, и очень сожалел, что со мною не было Нефедьева. Пришел почтальон и протянул мне письмо. Глянув на конверт, я увидел, что письмо из дому, от отца. После приветствий и пожеланий скорейшей победы шли строчки, которые резанули сердце недобрым предчувствием: «Будь, сынок, мужественным...» Так и есть! Отец писал: «Нас постигло горе, большое несчастье, виной которому война... Твой брат, наш дорогой Петя, погиб 18 августа 1943 года в боях с немецкими захватчиками и похоронен в городе Краснодаре. Воевал так же, как и ты, в гвардии. Ты должен отомстить за смерть брата, но не будь безрассудным, без толку не рискуй... Мы трудимся на колхозных полях и в меру своих сил помогаем вам. Наш колхоз сдал два плана хлеба в фонд обороны...» Дальше шли приветы и пожелания родственников, но это уже прошло мимо сознания.

Много смертей довелось увидеть за годы войны. Я терял боевых друзей и тяжело переживал их гибель. Но то, что теперь нет у меня брата, которому только в июле исполнилось двадцать лет, казалось невероятным! Вспомнились детские годы. Когда родился брат, отец принес меня в комнату и посадил на сундук, покры¬тый домотканым рядном. На голове у меня был повя¬зан платок, словно на девочке. А мне не хотелось быть похожим на девочку. Какая-то бабушка купала малень¬кого в деревянном корыте, а он кричал, и бабушка приговаривала: — Цэ будэ, Петя, Петушок...

Вспомнился сад и то, как мы с Петей по заданию дедушки рвали вишни. Каждый должен нарвать по вед¬ру, тогда можно идти на пруд купаться. И вот Петя, стараясь дотянуться до самой макушки дерева, вдруг сорвался и упал головой вниз. Он лежал с закрытыми глазами, а я просил его открыть их и говорил, что он может идти купаться, а я нарву два ведра вишен. Но Петя не откликался. Тогда я с криком побежал в другой конец сада за дедушкой...

А вот перед глазами встал голодный тридцать третий год. Мать собрала вещи, которые имели какую-то ценность, чтобы идти в аулы к карачаевцам, за Кисловодск, и выменять немного кукурузной муки. Нас четверых она оставила в нетопленном доме и разделила лепешки с начинкой из крапивы на столько порций, сколько дней ее не будет. Но не успела мать выйти на окраину хутора, а мы уже съели первую пайку, потом принялись за следующую —и так, пока не осталось ни крошки. От голода мы все распухли... Потом была весна. Мы в огородной бригаде культивировали свеклу. Петя вел лошадь под уздцы (запретили ездить верхом), а я, уцепившись за чепиги культиватора, шел за ним. К обеду уже не я им управляю, а он мною. На целый день двести граммов хлеба из полусгнившей сои. А утром волк на лугу запорол жеребца, и вся бригада потрошила коня. Нарезали и мы с Петей мяса и побежали домой варить его. Положили два самана, с крыши сарая взяли камыш и стали топить. Есть так хотелось, что не успевали гло¬тать слюну. Петя сказал, что, наверное, уже готово, и мы принялись уплетать полусырое мясо без хлеба. Пос¬ле у меня началась рвота, а Петя стоял с кружкой и просил: — Вань, выпей, пройдет...

Позже — я младший командир в училище, а он студент сельхозтехникума. Мы встретились в Орджоникидзе, я получил свои штатские вещи и передал ему костюм, ботинки и все остальное. Старшина торопил в строй, и мы простились. Разве я мог думать, что это наша последняя встреча! И вот у меня нет брата. Фашисты, которые убили его, — за Днепром. Не пройдет теперь мимо меня живым ни один... Хоть я не пулеметчик и не артиллерист, но поклялся отомстить...

Подошел Кузьмич. Помолчал. Скрутил цигарку. — Что, плохое письмо?

— Брата младшего убили... — А вы все: «Отведи, Кузьмич, в штаб». А на что их туда водить?..

— Найди-ка, Кузьмич, для меня, да и для себя, по большой саперной лопатке. Только укороти наполовину держаки, на том берегу с маленькой, пожалуй, не управимся. И в лодке она пригодится вместо весла. — Скорей бы уж темнота, невмоготу ждать, — с этими словами ко мне подошел секретарь партийной организации батальона старший лейтенант Сергей Фомич Каралаш.

— Темнота темнотой, но сначала переправится третий батальон, а потом уже наш, так что надо набраться терпения. Наконец наступил вечер. В полной тишине погрузились и так же тихо отчалили подразделения 3-го стрелкового батальона. Вслед за ними стал переправляться и 1-й батальон. Наша лодка мягко воткнулась носом в песок. Мгновение — и мы на берегу. Под ногами скрипел песок. Не успели пройти и несколько шагов, как встрети¬ли капитана Павленко, который замещал раненого Мощенко, и капитана Подкопая. Подкопай сообщил все, что успел узнать о противнике. Автоматчики Подкопая сумели выбить гитлеровцев из траншеи и в течение дня отразили несколько контратак.

— Что делать дальше? — спросил Павленко. — А люди твои где?

— Лежат вдоль берега. Окопались. Здесь это легко: песок. — Сейчас подойдут остальные лодки. Высадится батальон — и в атаку. Думаю, атаковать будем одновре¬менно. — Правильно! — поддержал меня Подкопай и предложил:— Моя рота может быть направляющей, мы здесь уже хорошо ориентируемся.

Теперь на острове находился весь 39-й гвардейский стрелковый полк, за исключением подразделений, которые обеспечивали форсирование. Со мной переправились радист с радиостанцией и два телефониста, они разматывали катушки кабеля еще в лодке, прямо на воде, и сразу обеспечили нам телефонную связь с командиром полка. Подполковник Харитонов утвердил наше решение и, заканчивая разговор, добавил, что артиллерия подготовила огонь и ждет от нас сигнала.

Противник либо проморгал нашу переправу, либо вообще не предполагал, что мы будем форсировать Днепр на этом участке. Так или иначе, переправе он не помешал. Батальоны молча поднялись в атаку. Когда поравнялись с ротой автоматчиков, те громко закричали «ура». Их поддержали остальные, и все дружно устремились вперед. Заговорили неприятельские пулеметы и минометы. Однако мины рвались где-то позади. Мы продвинулись в глубь острова. Внезапно все вокруг озарилось яркими вспышками, и мы увидели, что несколько наших бойцов, объятые пламенем, катались по песку, а двое — живые факелы! — бежали к речке. Оказывается, фашисты посадили на берегу огнеметчиков. Нам понадобилось всего несколько минут, чтобы полностью уничтожить это подразделение. Уцелел лишь один гитлеровец, схваче¬ный автоматчиками.

Пленного подвели ко мне. В этот момент телефонист со словами: «Вас вызывает комдив» — передал мне трубку. — Товарищ Блинов! Докладывает Иванов, — сказал я (такие были у нас условные фамилии).

— «Языка» немедленно доставить ко мне на левый берег, грузите на любую лодку, — раздался в трубке баритон генерала Бакланова. — Есть! — И, возвращая трубку, спросил связиста: — Откуда генерал узнал, что мы захватили фрица? — Я сообщил...

— А кто тебя просил? Солдат промолчал. Гитлеровца повели к лодке. Сопротивление противника усилилось. Открыла огонь его артиллерия. Наши орудия тоже не умолкали. Они били и по вражеским траншеям на берегу старого русла, и по опушке леса, и по тылам. Из-за плотного огневого заслона продвигаться стало невозможно. До неприятель¬ской траншеи оставалось каких-нибудь сто — сто двадцать метров. Мы несколько раз поднимались в атаку. Однако успеха не добились. Взошло солнце. Пришлось вкапываться. Перестрелка продолжалась весь день.

Рыть окопы в песке не составляло труда, но от разрывов снарядов даже на довольно большом расстоянии они осыпались, и в них легко было оказаться заживо похороненным. Смекалка и природный ум не раз выручали солдат на войне — выручили и на этот раз. Додумались копать окопы в виде опрокинутого вершиной книзу треугольника — широкого сверху, узкого снизу.

Когда очень хотелось пить, копали глубже — и тогда на дне появлялась хорошая холодная вода. Но и после того, как такой окоп был готов, из него нужно было все время выбрасывать песок. Песочного окопа хватало макси¬мум на один день, и то к вечеру он терял свою первоначальную форму и превращался в круглую воронку. К вечеру батальон вошел в Попельнастое, где наши танкисты добивали разрозненные группы врага. В Попельнастое оказались склады с военным имуществом и продовольствием.

Стрелковые подразделения заняли позиции впереди танкистов и начали окапываться. Я доложил по радио командиру полка, где мы. Утром он приказал наступать в направлении Ганновки и далее на станцию Зеленый Барвинок. На окраине Попельнастое нам встретилась большая группа людей, угнанных гитлеровцами с левого берега Днепра. Что тут было! Измученные, оборванные женщины, старики, подростки бросились нас обнимать. Они плакали от радости. Местные жители выходили на улицы с хлебом-солью.

— Каралаш, — попросил я своего замполита, — поговори с людьми, а мы дальше двинемся... Однако вскоре на нашем пути опять появилась толпа народа. Крестьяне просили остановиться хоть на ми¬нутку, перекусить, утолить жажду. И опять — счастливые слезы, улыбки радости.

Пришлось спешиться, зайти в первую попавшуюся хату. Нас потчевали, расспрашивали! Я поблагодарил за угощение, за добрые слова и сказал: — Товарищи, друзья, нам нужно идти вперед. Там еще много советских людей, которые ждут Красную Армию так же, как ждали вы... Сев на лошадей, мы поехали догонять своих. Впереди колонны шел взвод разведки: одно отделение — по правому склону балки, другое — по левому, а третье — по дну, где пролегала дорога. Командир взвода доложил, что неприятеля не видно. Издали заметили трех человек, скрывшихся за холмом. Кругом — тишина, ни единого выстрела.

— Давайте проскочим вперед, — предложил Михаил Иванович Ильин. Конечно, с ним не нужно было соглашаться; неразум¬но командиру отрываться от своего подразделения. Но я почему-то не сделал этого, а еще подзадорил Ильина.

— Да с вами просто неинтересно скакать. Моя Голубка сразу же оставит вас позади. — Посмотрим!

Мы помчались. Сперва от нашей группы отстал Сокур, потом Карнаушенко. Мы с Ильиным остались вдвоем. Дорога из балки вела в гору. Вихрем вынеслись наверх — и вот она, Ганновка! У крайних хат стояли несколько женщин. Мы подъехали к ним. — Здравствуйте, хозяйки! Фрицы далеко?

— Нет, сейчас только здесь были, может, еще до того края села не доехали. Подлетел и Карнаушенко со словами: «У меня не лошадь, а трус и паникер!» Одна из женщин сказала: — Товарищ начальник, вон там, в вишеннике, немцы.

— Не может быть! Ведь мы только что проехали мимо тех кустов. — Вот крест вам перед святою иконою!

Ильин в недоумении поднял на меня глаза, и я для очистки совести, так как был уверен, что в зарослях никого нет, спросил Карнаушенко: — Ты видел гитлеровцев?

— Нет. — Если бы они там сидели, то давно перестреляли бы нас, как куропаток! — воскликнул Ильин.

Я вскочил в седло и вытащил пистолет. То же самое сделал и Ильин. Мы направились к указанному женщиной месту. Когда до него осталось метров пятьдесят, из-за веток показалось несколько касок. Обстреляв кустарник, я повернул Голубку к хате. Вдогонку раздались выстрелы. Ильин соскочил с лошади и скрылся за домом. Спешился и я.

— Подержите, пожалуйста! — Я сунул поводья какой-то тетке. — Ой, лышенько, шо ж воно будэ?! — трясясь от страха, запричитала она. Я приказал Ильину бежать навстречу разведчикам, а Карнаушенко — за угол соседнего строения.

— Если пойдут сюда, стреляй!.. Фашисты открыли огонь из карабинов. Видимо, автоматов у них не было. Мы отвечали из пистолетов. У меня кончилась обойма. Я сменил ее, а пустую снаряжал, не спуская глаз с зарослей. Прошло минут пятнадцать — двадцать. Немцы никаких активных действий не предпринимали. Сколько их там — неизвестно, но мне казалось — немного. Тут подоспели наши автоматчики. Их привел Ильин. Раздались очереди, взрывы гранат, возгласы «ура», потом все стихло. Ильин раздвинул ветки. На земле мы увидели семерых убитых, среди них оберлейтенант. У них даже окопов не было, просто сидели в кустах, как зайцы.

С утра полк продолжал наступление. Гвардейцы вы¬били противника со станции Зеленый Барвинок, захва¬тив там эшелоны с богатыми трофеями. К концу дня, уже в темноте, после непродолжительного боя мы освободили поселок Ленино, где пробыли, если не изменяет память, двое суток. Сюда, ко всеобщему удивлению, приехал... зубной врач и стал уговаривать всех нас прийти к нему на осмотр. Это показалось нам смешным и нелепым: какие там зубы, кто о них тогда думал! Но восприняли это как проявление заботы о нас со стороны командования.

На рассвете мы должны были занять новый рубеж. Значит, снова в путь... Сколько километров уже пройдено по фронтовым дорогам? Не счесть. Но когда идешь вперед, пусть в дождь и холод, пусть по бездорожью, ноги вроде не так устают и солдатская ноша не так оттягивает плечи, как бывало в сорок первом году. Лица у солдат усталые, а по глазам видно, что они довольны...

Перед маршем я задержался ненадолго возле повозок, на которые уже погрузил свои минометы и мины капитан Сокур, собиравшийся занять свое место в колонне. Мы с ним так «своевались», что командир полка всегда придавал его батарею 1-му батальону. К нам подошла Антонина Гладкая. На ней была защитного цвета стеганка, шаровары и сапоги. Голова по-деревенски повязана сереньким платком. Правда ли, спросила она, что есть приказ отправлять в тыл на учебу девушек, имеющих среднее образование. Я о таком приказе не знал.

— А если действительно есть, в чем я поеду? В этих штанах? — И в ее голосе зазвучала обида. Я взглянул на одеяние Гладкой, на ее разношенные кирзовые сапоги, и так мне стало не по себе, будто я , виноват в том, что славная девушка, которую пожилые солдаты ласково звали дочкой, облаченная в грубую солдатскую форму, страдала от сознания утраты своей при¬влекательности. Да и что за жизнь была у нее! Тот же режим, что и для солдат. Та же пища. Те же тяжелые марши от рубежа к рубежу. Те же изнуряющие бои. То же напряжение нервов. Мне хотелось утешить ее, сделать ей что-то приятное, но я не нашелся, что сказать. — Так дадут же со склада, если будут отправлять.

— Уже два года воюю и ни разу никого ни о чем не просила, кроме сахара; ничего, кроме вот такого, не одевала на себя. — Она сердито одернула свою стеганку. — А теперь прошу: пусть ребята, они же впереди, что-нибудь подыщут для нас с Жанной. — Боюсь, они вам с Жанной целый склад притащат. А в общем, не переживай. Залезай на повозку и спи. Сегодня, наверное, марш будет спокойным.

— Сазонову скажу про ваши амуры, — улыбнулся Сокур. — Говори, говори, он знает, что у нас амуров нет,— весело откликнулась Антонина. — Мы же все трое воюем вместе почти с самого начала войны.

— Шучу. — Сокур, что же ты девушек обижаешь? — спросил я командира минометной батареи, под началом которого воевала и Нинина подруга Жанна Ивановна Бадина. — Нине с Жанной нужна гражданская одежда. Говорят, есть приказ об отправке их в тыл на учебу. Ты не слышал? — Не слышал. А насчет юбок пусть не волнуются, дам задание старшине батареи...

На указанный командиром полка рубеж мы пришли вовремя. Местность оказалась подходящей. Впереди, в лощине, лежал крупный, хорошо просматривавшийся населенный пункт. В тылу у стрелковых рот пролегала покрытая щебенкой дорога. Наш штаб разместился за нею, под скирдой соломы. Позади и несколько правее в овраге заняли огневые позиции минометная батарея Сокура и минометная рота Карнаушенко. Здесь же замаскировали повозки стрелковых и пулеметных рот, сосредоточили верховых лошадей, а метрах в пятидесяти от них разместили четыре 76-миллиметровые пушки 1-го артиллерийского дивизиона.

— Надо бы поскорее окопать орудия, — сказал я замполиту дивизиона капитану Татарникову и услышал в ответ, что он ждет командира дивизиона и остальные батареи. Возможно, они перейдут в другое место. В населенном пункте, по нашим данным, противника не бы¬ло, поэтому хозяйственные взводы батальона и дивизиона уехали туда заправить кухни водой и приготовить завтрак. Вскоре, однако, они галопом прискакали назад. Иван Егорович Гаркавенко доложил, что, когда рассвело, они увидели у школы немцев и узнали от жителей что там размещается их радиостанция. — Сколько же там всего фрицев? — Говорят, около двадцати.

Я приказал послать туда взвод из 2-й роты и захватить радиостанцию, а если удастся, то и пленить личный состав. С бойцами пошел мой заместитель Ильин. Он вернулся через несколько часов и привел трех пленных. Ильин подробно рассказал, что произошло возле школы.

Гитлеровцы встретили взвод сильным огнем из авто¬матов и пулеметов. Ворваться в здание с ходу не удалось, и кто-то из гвардейцев предложил поджечь его. Но Ильину —он ведь был педагогом — стало жаль школьное здание. Он решил атаковать еще раз. Фашисты снова отбились. Один наш боец погиб. Тогда секретарь партийной организации 2-й роты выскочил из своего укрытия, изо всех сил ударил прикладом по кирпичам, которыми были заложены окна. Заграждение развалилось. В пролом полетела граната.

С криком: «Сдавайся!»— парторг пробежал вдоль стены к следующему окну и проделал то же самое. Воодушевленные его при¬мером, солдаты забросали неприятеля гранатами, потом сорвали дверь и проникли внутрь школы. В короткой схватке они уничтожили десять фашистов. Трое были взяты в плен, и только одному каким-то чудом удалось убежать. Допросив захваченных, Михаил Иванович Ильин вы¬яснил, что эта группа совершенно не знала обстановки и считала, что советские войска еще далеко. Радиостанция предназначена для связи с авиацией.

Мы отправили гитлеровцев в штаб полка. — Сегодня, наверное, будет сабантуй, — сказал мне Ильин.

— Что-то не предвидится. А откуда у тебя такие данные? — Самочувствие... — И он как-то неуверенно пожал плечами. — Дрожит все внутри, как при приступе малярии. — До сих пор ни разу не замечал, чтобы мой боевой заместитель дрожал и верил в предчувствия.

— Неудобно даже говорить... — Ильин засмущался, но не в его характере было утаить что-то от товарища, и он, решительно тряхнув головой, взглянул мне прямо в глаза:— Почему-то перед трудным боем меня всегда знобит. Глупо, конечно, но я уже уверовал в эту примету. — Всем трудно, всем плохо на войне. А женщинам вдвойне. Погляди на Нину с Жанной...

— Будь на то моя воля, я бы их на фронт, на передовую, не посылал. — Так ведь почти все они добровольцы. Ильин помолчал, потом с тревогой заметил: — Артиллеристы что-то плохо окапывают свои орудия.

Я предложил Ильину пойти в подразделения. — Посмотри, как там обосновалась наша гвардия.

Роты отрыли окопы полного профиля и продуманно организовали систему огня. По-хозяйски устроились на позициях расчеты 45-миллиметровых противотанковых пушек. Впереди ничего подозрительного не наблюдалось. Соприкосновения с противником тоже не было. Стоял чудесный день бабьего лета. Все вокруг выглядело по-мирному. Но не успели мы вернуться к своему НП, как наблюдатель, сидевший на вершине скирды, доложил, что справа вдали видит танки. Мы взяли бинокли. Действительно, в нескольких километрах от нас параллельно нашей линии фронта двигались чьи-то машины. Кто насчитал двенадцать, а кто — пятнадцать. Вскоре они скрылись за буграми и лесопосадками.

Еще часа два было тихо и спокойно. Затем в районе 3-й роты послышалась стрельба. Это шесть вражеских танков и самоходок, скрытно выдвинувшихся к нашему переднему краю, атаковали правый фланг роты. Один «фердинанд», пройдя через позиции 3-й роты, открыл огонь по оврагу, где находились минометчики, повозки и лошади.

Замполит дивизиона капитан Татарников скомандовал: — К орудиям!

Артиллеристы бросились к пушкам. В этот момент почти одновременно разорвались два снаряда, и в ответ на следующую свою команду: «Огонь!» — капитан Татарников услышал: — Первое орудие вышло из строя...

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

— Третье орудие вышло из строя... Татарников побежал к расчетам. Вдруг земля взмет¬нулась прямо у него из-под ног... Батальонные артиллеристы успели развернуть сорокапятки на сто восемьдесят градусов. Первыми же выстрелами они подбили два вражеских танка, надвигав¬шихся на батальонный НП. 2-я и 3-я роты вели бой с пехотой, разместившейся на броне — Кузьмич, где моя Голубка?

Часть скучившихся в овраге лошадей была перебита огнем «фердинанда». Голубка, к счастью, уцелела. Вскочив на нее, я устремился к началу впадины, откуда минометчики стреляли по противнику. Заметил, что у Антонины Гладкой перевязана шея.

— Сильно тебя?.. — Да нет, чиркнуло немного, — спокойно ответила Тоня. Батарее Сокура удалось отсечь неприятельскую пехоту от танков, прижать ее к земле. А минометчики Карнаушенко и наши стрелки довольно быстро уничтожили фашистов.

Танки и самоходки противника прорвались через наш передний край и вышли в район огневых позиций минометной батареи Сокура. Гладкая с поразительным для девушки хладнокровием продолжала командовать своим расчетом, которому угрожала опасность со стороны приближавшегося «фердинанда»... Я пустил лошадь галопом и помчался в 1-ю роту. Атаковать это подразделение гитлеровцы почему-то больше не решились. Оба прорвавшиеся в район нашей обороны танка горели, а «фердинанд» поспешил уйти к своим.

Возвращаясь на НП, я увидел у свежей воронки распростертую на земле Антонину Гладкую. Она лежала на спине в ватной стеганке, в сереньком своем платке. Правая рука ее сжимала ремень от автомата с куском приклада. Не веря своим глазам, мы с Сокуром расстегнули одежду, чтобы послушать сердце, может, еще теплится жизнь в этом теле! И ужаснулись: вся грудь Тони была разбита осколками. Девушка была мертва.

Так не стало Антонины Михайловны Гладкой, патриотки, коммунистки. Она отдала жизнь за освобождение Родины от немецко-фашистской нечисти. Тоня не искала легкого пути и шла к победе вместе со всеми нами по трудной, полной опасностей солдатской дороге.

Ответственный секретарь дивизионной газеты «На разгром врага» Юрий Михайлович Белят посвятил Гладкой стихотворение. Я услышал его впервые совсем недавно в доме Ивана Аникеевича Самчука на традиционной ежегодной встрече ветеранов 13-й гвардейской стрелковой дивизии. Мне запомнились такие строки: Семнадцать было ей, а может, меньше: Десятый класс закончить не успела... Но если девушки у нас такие — Непобедимо и бессмертно наше дело!

Погибла Антонина 22 октября 1943 года. За четыре дня до этого ее наградили третьей медалью «За отвагу». Пуля сразила и Жанну Бадину. На огневых позициях артиллерии лежал у орудия и просил застрелить его сержант Зюнев, гроза вражеских танков. Он был тяжело ранен в живот. Мы с Сокуром осторожно подняли его, положили на линейку и отправили в медсанбат.

Под вечер девушек похоронили. Не успел прозвучать последний выстрел прощального салюта, как на переднем крае снова завязался ожесточенный бой с вражескими танками и пехотой. Но и на этот раз фашисты успеха не имели. Наутро мы перешли в наступление. К концу дня овладели населенным пунктом Верблюжка. Оттуда двинулись дальше — на железнодорожный разъезд. В ожидании результатов разведки солдаты, сойдя с дороги, отдыхали. Карнаушенко, как всегда, тут же установил два миномета.

Минут через сорок вернулся с бойцами Ильин и доложил, что железная дорога и нужный нам разъезд находятся метрах в трехстах впереди. В это время послы¬шался громкий голос Карнаушенко: — Кого там черт несет! Не видишь разве, миноме...

Конец его фразы утонул в треске автоматных и пулеметных очередей. Вспыхнули ракеты. Мы увидели, что в хвост батальона пристроилось. подразделение фашистов. Видимо, в темноте они приняли нас за своих. Оценив создавшуюся ситуацию, решил развернуть одну роту и 45-миллиметровые орудия, но батальон уже открыл огонь по гитлеровцам. Потеряв около двадцати человек и несколько повозок, они обратились в бегство. Преследовать их мы не стали.

Однако поставленную задачу батальону выполнить не удалось. Позади нас появилась неприятельская танковая колонна, впереди, вдоль железной дороги, тоже. Батальон оказался зажатым между двумя танковыми подразделениями противника, который направлялся к Верблюжке.

Попытки связаться по радио с командиром полка Харитоновым или комдивом генералом Баклановым не увенчались успехом — приемник работал, почти на всех волнах звучала немецкая речь, передатчик же радиостанции вышел из строя. Как ни старался радист испра¬вить его, ничего не получалось, и предупредить своих об опасности мы не имели возможности.

Под прикрытием темноты подразделения батальона отошли за дорожное полотно и окопались у оврага. В течение ночи мы связались с правым соседом — 34-м гвардейским стрелковым полком. Артиллеристы за это время подбили еще один вражеский танк. Едва рассвело, противник атаковал нас. Завязался неравный бой. Он длился несколько часов. Фашистам удалось смять левофланговый батальон 34-го гвардей-ского стрелкового полка, а их танки с пехотой на бронетранспортерах начали обходить наш батальон справа. Не прекращались атаки и с фронта. Непосредственной огневой связи с левым соседом у нас не было, так как гитлеровцы ночью овладели Верблюжкой. Ничего не оставалось, как, выполняя указания, снять батальон с занимаемых позиций и начать организованно отходить по тому же маршруту, по которому накануне наступали. Неприятельские танки не давали нам закрепиться, а авиация, по тридцать — сорок самолетов, беспрерывно бомбила боевые порядки подразделений.

Как назло, кругом степь с редкими лесопосадками, и мы на ней — как на ладони. Если бы удалось хоть не надолго, минут на сорок, остановиться и окопаться! Но не тут-то было — внезапно из-за ската небольшой высоты появились и двинулись наперерез батальону шестнадцать гитлеровских танков.

Рассредоточившись, мы стали повзводно преодолевать скошенное поле. Ни оврага, ни леса — словом, никаких укрытий, только две огромные скирды соломы впереди. Быстро выдвинул к ним расчеты ПТР и 45-миллиметровые орудия, чтобы попытаться здесь задержать танки и дать батальону возможность проскочить в лесопосадку. Нас отделяло от противника не более четырех¬сот метров. — Орудия к бою!

Маленькие длинноствольные пушчонки вызывающе повернулись в сторону вражеских машин. Однако те, почему-то даже не обстреляв сорокапятки, устремились прямо к зеленой полосе, где мы надеялись закрепиться. Но что это? Передний танк вдруг остановился. Раздался взрыв, и машина загорелась. Почти одновременно вспыхнула и вторая, а потом и третья... Кто- же их жжет? Наши расчеты еще не стреляли. Неприятель стал развертывать танки в линию. Тут я увидел, что стреляли из лесопосадки, к которой так рвались и мы, и немцы. Били метко. Вот еще один «тигр» накренился и застыл на месте. Сорокапятки тоже несколько раз ударили. Отстреливаясь, танки попятились назад.

Тем временем гвардейцы достигли зеленой полосы. Туда же я привел 45-миллиметровые орудия и ПТР. Там оказались пять тщательно замаскированных тридцатьчетверок. Командир-танкист торопил нас с отходом, обещая прикрыть. По совету полковника Алексеева, командира 34-го гвардейского стрелкового полка, отходившего вместе с нами, я попытался связаться с комдивом, но неудачно. Через некоторое время Алексеев все же сумел кому-то доложить обстановку по телефону. После этого он пошел собирать подразделения, чтобы отвести на преж¬ний рубеж. Наш батальон под прикрытием танкистов продолжал двигаться к реке Ингулец. 42-й гвардейский стрелковый полк и 3-й батальон нашего полка в районе Верблюжки попали в окружение. Но благодаря решительным действиям вырвались из неприятельского кольца.

За умелое управление подразделениями в тылу врага командир полка майор Половец был удостоен звания Героя Советского Союза, а большая группа гвардейцев награждена орденами и медалями. Во второй половине ноября 13-я гвардейская стрелковая дивизия принимала участие в Александрийско-Знаменской операции. Здесь мы понесли еще одну боль¬шую утрату. Во время ночной атаки в районе станции Пантаевка был убит Тимофей Андреевич Нефедьев, незадолго до того назначенный заместителем командира нашего полка по политической части. Все тяжело пере-живали его гибель. А я в особенности. Для меня он был не только старшим, самым близким боевым товарищем, не только наставником, но и другом.

В голове никак не укладывалось, что его уже нет; и по сей день, когда в силу тех или иных причин я попадаю в трудное положение, всегда думаю: а как бы поступил на моем месте Нефедьев?.. Мы наступали совместно с танковым батальоном в направлении Диковки. Все шло хорошо, батальон перебил много немцев и погнал их, пехота старалась не отставать от машин.

Стемнело. До этого несколько дней подряд шел дождь. Земля черная, на ночном небе ни звезды. Батальон вытянулся в колонну. Вместе с танкистами по карте определили азимут. Тридцатьчетверки прибавили ско¬рость, и мы за ними не поспевали. Потом они стали забирать все правее и вскоре отклонились от маршрута. Если бы мы и дальше следовали за ними, то не вышли бы на указанный командиром полка рубеж. Я остановился. Подошел Ильин, за ним Сафронов. Не было только Каралаша. Но несколько минут спустя появился и он, да не один, а с пленным.

— Где ты его нашел? — Да их тут много бродит.

— А этого как добыл? — Я чуть приотстал. Когда догонял батальон, в тем¬ноте толкнул кого-то, извинился, подумал, что свой и стал подбадривать: мол, поднатужься, скоро придем на свой рубеж. А он убегает. Я ему: «Стой!» — он продолжает бежать. Я выстрелил, тогда он остановился. Смотрю — немец. Обезоружил его и вот привел...

Я приказал немедленно отправить пленного в штаб полка. Подошли командиры рот. Получив от меня указания на случай встречи с противником, они ушли. Ильин подал батальону команду: — Шагом марш! Тут послышалось: — Файер!

Впереди вспыхнуло несколько ракет, противник открыл пулеметный огонь из танков, которые стояли в каких-нибудь ста — ста пятидесяти метрах от нас. Подразделения начали развертываться. Мы, командиры, оказа¬лись впереди боевого порядка. Я приказал Ильину, Сафронову и Каралашу бежать в роты, чтобы люди, застигнутые внезапным огневым нападением, не дрогнули. а свое место определил прямо на дороге. От ракет и трассирующих пуль стало светло как днем. Вдруг Ильин споткнулся.

— Что с тобой? — Ранен.

— Куда? — В бедро.

— Можешь еще хоть немного пройти сам? — Могу... — Только не уходи с дороги... Найду Птахина, пошлю к тебе перевязать... Ни в коем случае не уходи с дороги! Я побежал в 1-ю роту.

— Мирошниченко, какого черта молчите? Огонь! — Рота, огонь! — подал команду капитан Мирошниченко.

Треск автоматов, дробный стук пулеметов, резкие, хлопающие выстрелы ПТР — все слилось в знакомый шум боя. Не знаю, как другие, я всегда чувствовал себя спокойнее и увереннее, когда батальон ощетинивался огнем. Интенсивную стрельбу открыла и рота справа. Противник отвечал. Командир полка приказал мне закрепиться на достигнутом рубеже. Уже которые сутки ни один солдат не был в тепле! То дождь, то гололед. Шинель превращалась в колючий панцирь. Потом снова оттепель, дождь — и так без конца...

Через посыльных передал приказ в роты, разыскал командира санитарного взвода старшего лейтенанта Пта¬хина, велел ему найти и отправить в санроту капитана Ильина. Вернувшись, Птахин доложил, что и Каралаш тоже ранен — в ногу. Так оба мои ближайшие помощни¬ки вышли из строя.

Раннее утро застало нас на марше. Стоял густой туман, и даже на близком расстоянии ничего нельзя было различить. Люди возникали из вязкой пелены, словно призраки. Мы должны были занять курган. Один его скат, довольно крутой, слева от нас, уходил к реке Ингулец, на более пологом — рос молодой лес.

С нами действовали три Т-34, полковая батарея 76-миллиметровых орудий и 120-миллиметровая минометная батарея. Я шел с ротой. Со мной находился начальник артиллерии полка капитан Николай Дмитриевич Целищев, никогда не расстававшийся с 45-миллиметровой пушкой (он называл ее личным оржием).

На кургане мы оборонялись и отражали атаки противника в течение нескольких дней. Потом стали готовиться к наступлению на станцию Корыстовка. В это время в батальон был назначен замполитом капитан Федор Николаевич Шелудченко. Что можно сказать о человеке, с которым встречаешься впервые? Смотришь, как он выглядит, слушаешь, что говорит.

— Ну как, комиссар, начнем?—спросил я. — Сейчас батальон пойдет в атаку. — С чего-то надо же начинать, — спокойно ответил он и закурил трубку.

— Не выпьешь перед атакой? — Не привык.

— Может, обижаешься, что говорю на «ты»? Но так уж у нас повелось: командир и комиссар всегда на «ты». — Традиции нарушать не будем.

Роты поднялись в атаку. Фашисты с противоположного берега реки Ингулец вели плотный артиллерийский и минометный огонь. Наши полковые орудия тоже работали вовсю, попарно меняя огневые позиции, чтобы не отстать от стрелковых рот. Указав Сафронову место, где остановиться и поддерживать связь со штабом полка, я вместе с Шелудченко двигался за цепью. Шелудченко шел спокойно, курил трубку, пулям не кланялся. «К¬жется, боевой комиссар», — эта мысль несколько утеши¬ла меня, потому что, потеряв Нефедьева и расставшись с Ильиным, я не представлял себе, что смогу воевать и дружить с кем-то так же, как с ними.

Противник вел беглый огонь, и мы попали в полосу разрывов. — Комиссар, бегом к домам!

— Бегу!.. Снова разрыв, совсем рядом: в нос ударил запах гари. Меня отбросило волной. Оглянулся: Шелудченко цел и невредим. Подбежали к постройке и укрылись за нею.

Там увидели двух плачущих женщин. — Чего ревете?

— Зараз двух ваших убило. — Где? — Вон там. — Они показали на то место, где мы только что были сбиты с ног. — Да нет же! То были мы с комиссаром и, как ви¬дите, живы, а плакать, стало быть, не по кому. — Та нэ может быть, мы жэ бачилы. — Это мы бежали, точно, — подтвердил Шелудченко.

Роты уже выбили гитлеровцев из населенного пункта. Лишь немногим из них удалось уйти за реку. Задача была выполнена. И опять началась изнурительная работа пехотинцев по закреплению рубежа. Понадобилась карта, я стал разворачивать планшет (а у меня он был авиационный, трофейный). Смотрю, целлулоид порван, карта тоже. В планшете застрял довольно большой осколок, левый рукав шинели в нескольких местах пробит.

— Кажется, комиссар, мне сегодня повезло. — И я показал ему осколок и пробоины. — В другой раз нужно быть более осторожным.

Я вспомнил о Нефедьеве. Взглянув на Шелудченко, сказал: — Не выходит из головы Андрей Тимофеевич. Ты, Федор Николаевич, только правильно пойми меня: думаю о старом замполите не потому, что против твоего назначения, а потому, что до боли жалко Нефедьева... Ты и на других не обижайся, если услышишь, что станут говорить: вот, мол, когда был у нас Нефедьев... Хорошего человека и хорошие дела из памяти и из сердца не вычеркнешь...

— А откуда ты взял, что я могу так подумать! — с горячностью воскликнул Шелудченко. — Я уже порядком воюю... Это замечательно, если долго помнят боевых товарищей. Искренность Шелудченко тронула меня.

— Ну что же... Тогда все правильно... Пойдем поглядим, как гвардия закрепляется, — предложил я. — Хочется, чтобы люди и отдохнуть успели. Но отдохнуть не пришлось. В течение ночи батальон вел перестрелку с противником через реку, а утром получил новый приказ. Небольшая перегруппировка — и снова атака.

Не могу не рассказать об одном случае в Сталинграде. Пришел Синицын как-то к нам в батальон, и мы с ним отправились в 1-ю и 3-ю роты, собрали свободных от наблюдения людей, и он стал проводить беседу, именно беседу, а не читать лекцию или доклад. Усевшись в кружок, бойцы задавали ему массу самых различных вопросов, и он добросовестно старался ответить на них. Вдруг над головами что-то затрещало, посыпалась штукатурка и кирпичи. Когда пыль рассеялась, Синицын спокойно так сказал: — Ну вот, последний потолок продырявили вам фрицы, да еще и «подарок» прислали.

Мы взглянули, куда показал Синицын, и содрогнулись: там лежал огромный снаряд. «Сейчас конец»,— промелькнуло в голове. Но взрыва не последовало. Тогда Медведев осторожно подсунул под снаряд плащ-палатку— и его унесли... Удивительная вещь — человеческая память. Больше двадцати лет минуло с того дня, когда я молоденьким лейтенантом начал проходить суровую школу войны, а память многое сохранила в мельчайших деталях. Все мне кажется важным, и я потому так подробно рассказываю о пути нашего батальона. Родившиеся после войны должны узнать, какой ценой заплатили их отцы за сегодняшнее мирное небо, за возможность жить и работать так, как учил Владимир Ильич Ленин. Нам было трудно, чертовски трудно, но даже в самые трагические дни мы всем сердцем, всем существом своим верили в правоту дела, за которое бились насмерть, верили в победу. И хочется, чтобы молодое поколение строителей коммунизма было достойно своих отцов и помнило о тех, кто сложил свою голову во имя их счастья...

В самом дурном расположении духа я отправился в штаб уточнить, где получать пополнение, пулеметы, бое¬припасы. И напрямую спросил у Андрея Мороза, чем вызвана моя отставка. Мороз рассмеялся: — Да ведь тебя повышают, будешь заместителем командира полка.

Солгу, если скажу, что мне было неприятно услышать это. Но в то же время стало как-то грустно. Если вышестоящие инстанции утвердят представление, наверняка придется уходить из своего полка, где уже был заместитель — майор Фаворов. Но на фронте не существует слов «хочу» или «не хочу»: надо — и этим сказано все. Я зашел к Щуру доложить, что все вопросы решены, простился, сел на мотоцикл и уехал в Пантаевку. Она была всего в двадцати пяти — тридцати километрах от передовой, где мои товарищи продолжали вести оборонительные бои.

В одном из них был смертельно ранен командир роты автоматчиков Иван Подкопай: ему помогли дойти до медицинского пункта, но он вскоре скончался. Так, 16 декабря 1943 года не стало еще одного ветерана полка. А утром, получив свежие газеты, мы узнали, что Ивану Яковлевичу Подкопаю Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено звание Героя Советского Союза. Не дожил Иван всего несколько часов, так и погиб, не узнав, сколь высоко оценила Родина его героические боевые дела, мужество, умение и отвагу! Дойти до Берлина, как мечтал, ему не привелось. Но дошли до фашистского логова его однополчане.

По пути в Пантаевку я навестил своего бывшего командира полка, теперь начальника штаба 32-го гвадейского стрелкового корпуса полковника Ивана Аникеевича Самчука. Мы оба очень обрадовались встрече. Иван Аникеевич жадно расспрашивал меня о людях части, а я — о предстоящей задаче. Догадывался, что скоро мы перейдем в наступление на Кировоград. Вдруг он спросил меня, читал ли я проект нового Полевого устава.

— Нет, не читал, — сознался я. — Возьми вон у меня в сумке, посмотри.

Я достал небольшого формата книжицу и стал просматривать. — Устав нужно знать на память, — заметил Самчук,— не будешь же во время боя искать по параграфам, как нужно поступить в том или ином случае.

— А вы знаете? — не удержался я от вопроса. — Почти весь. Я с сомнением хмыкнул. — Не веришь? Называй номера параграфов!

Мне передали приказание начальника штаба дивизии полковника Вельского прибыть к нему. Вид у Тихона Владимировича был утомленный, даже несколько болезненный. Поеживаясь, словно от озноба, он накинул поверх гимнастерки цигейковую безрукавку и спросил у меня, как здоровье.

— Терпеть можно, — ответил я, хотя на самом деле у меня отчаянно болело правое ухо. Доктора признали воспаление: нужны капли, компрессы, тепло... До тепла ли было в те дни! Бельский, к великой моей радости, сообщил, что я назначен заместителем командира в свой же 39-й гвардейский стрелковый полк. — Вам нужно срочно ехать в часть, так как там нет и командира. Щур отозван в распоряжение командарма. Временно полком командует начальник штаба подполковник Артеменко. Сейчас он один за всех.

Гвардейцы занимали оборону неподалеку от Кировограда. В первый же день я ознакомился с рубежом обороны. Начальник штаба все огневые средства расположил грамотно, перед передним краем не было ни одного метра, который не перекрывался бы ружейно-пулеметным огнем. Хотя тяжелая, мерзлая земля еще туго поддавалась лопате, окопы были отрыты, траншей, правда, не имелось. На следующее утро прибыл вновь назначенный командир полка подполковник Василий Семенович Палицын. Мы стали готовиться к новым боям: получали пополнение, вооружались, проводили занятия. 1-м батальоном теперь командовал капитан Михаил Александрович Сазонов, 3-м — майор Карп Алексеевич Бурак, энергичный, смелый офицер-кавалерист. 2-го батальона в полку не было.

В феврале 1944 года наша дивизия на второстепенном направлении сковывала силы врага, в то время как другие части и соединения успешно громили корсунь-шевченковскую группировку противника. Мы тоже понемногу продвигались вперед. 39-й гвардейский стрелковый полк освободил Владимировку. Когда вошли в село, на окраине его горело несколько домов. В них гитлеровцы заживо сожгли шестнадцать раненых советских солдат и офицеров. Нам не впервые приходилось видеть своими собственными глазами жертвы зверств фашистов. Мы клялись отомстить за погибших товарищей и дрались с еще большей злостью. За Владимировкой полк, попав под ураганный огонь, залег. Поздно вечером подполковник Палицын послал офицеров штаба во все подразделения, чтобы разъяснить, как будет организовано взаимодействие с артиллерией и танками: утром предстояло прорывать вражескую оборону.

Я направился в 3-й батальон к майору Бураку. За мной по пятам шел рядовой Владимир Михайлович Старков, минометчик из 1-го батальона. — Ты это куда, Старков? — С вами.

— Зачем? — Командир послал.

— Ну если послал, пойдем. Ты был в третьем батальоне? — Был. — Возьми на всякий случай провод, ночь — как у черта в торбе...

Двинулись дальше. Старков впереди — коренастый, красивый. Я знал его как смелого, прекрасно владеюще¬го оружием минометчика. Как он оказался в ячейке управления, не знаю. — Смотри, не выпускай провода из рук, а то собьемся...

— Идем точно, — спокойно ответил солдат. — Сейчас будет огневая позиция полковой пушки, а дальше, в лощинке, — командир третьего батальона...

Майор Бурак сидел в неглубоком окопчике, накрытом плащ-палатками. Он доложил, что хочет попробовать несколько улучшить позицию батальона, сблизиться с немцами, чтобы утром удобнее было атаковать.

— Быстрее ворвемся во вражеские окопы. — А командир полка знает об этом? — осведомился я. — Знает. — Тогда действуй. — У меня все готово.

Майор Бурак ракетой подал сигнал. Сразу же застучали пулеметы и автоматы, послышались разрывы мин. Немцы, видимо, не ожидали нашей вылазки, поэтому среагировали не сразу. Когда же начали освещать местность и вести огонь, роты 3-го батальона уже сделали свое дело и в нескольких местах даже ворвались в окопы противника, не потеряв при этом ни одного человека. Гвардейцы быстро окопались. Гитлеровцы усилили пулеметно-автоматный огонь. Когда он немного поутих, мы с Бураком прошли по подразделениям и разъяснили солдатам задачу на завтра. То, что с полком будут действовать танки, рождало у всех уверенность в успехе.

Я собрался было в обратный путь, намереваясь хоть немного поспать у себя на НП. Но неприятель опять открыл огонь. — Давай, Старков, подождем, может успокоятся.

— А я уже и провод взял. — Полежи. Правда, сыро сейчас.

— А я сел на противогаз. Сколько ни ждали — огонь не прекращался. — Пойдемте, товарищ майор, он теперь до утра психовать будет. — Ну ладно, потопали.

Впереди пробирался Старков, за ним я. Стрельба усилилась, и мы ускорили шаг. Иногда даже делали перебежки. Теперь Старков был рядом со мной. Трассирующая пуля пролетела совсем близко, мне показалось, что сквозь него. Однако Старков продолжал бежать. Вдруг я услышал жалобное: — Товарищ майор, я убитый...

— Убит, а бежишь? Как же это? — У меня... У меня изо рта кровь... Я схватил его под руку.

— Куда попала пуля? — Не знаю, из горла идет кровь...

— Давай я посмотрю и перевяжу. Старков присел. У него действительно изо рта шла кровь.

— Снимай противогаз, автомат, бери меня за шею, я тебя понесу. — Нет, я сам... — Тогда давай все сюда.

— Я сам... — Что ты разговариваешь! — Отобрав у Старкова оружие, лопату, я взял его под руку и повел.

Сначала он шел хорошо, потом стал все чаще просить отдохнуть. Кое-как добрели до огневой позиции полкового орудия. Здесь с него сняли верхнюю одежду, подняли гимнастерку: пуля вошла немного ниже правой лопатки и вышла через правую сторону груди. Бинтовать было очень неудобно, но все же сделали перевязку. Оставив артиллеристам имущество и оружие Старкова, я сначала повел, а потом понес его на полковой НП, откуда его отвезли в санроту полка. Он никуда не хотел ехать из части, даже в медсанбат. Его оставили в санроте, где он и находился до выздоровления.

Утром после непродолжительного артиллерийского налета началась атака. Вслед за двумя КВ и несколькими Т-70 поднялись и устремились к окопам врага стрелковые подразделения. Схватка была короткой. Гитлеровцы не выдержали решительного натиска гвардейцев и откатились назад. В штаб полка направили первых пленных — шесть или семь человек. Полк продвинулся на три-четыре километра и снова был приостановлен сильным огнем танков и пехоты врага. Мы потеряли один КВ. Целищев, начальник разведки полка Петр Пантелеевич Сухомлинов и я подошли к подбитой машине: у нее недоставало гусеницы, а в носовой части застрял бронебойный 75-миллиметровый снаряд.

Целищев полез внутрь КВ. За ним последовали и мы с Сухомлиновым. Боекомплект снарядов оказался почти нетронутым, башня вращалась легко, прицел тоже был в порядке. — Пожалуй, получится неплохой бронированный НП, — вслух подумал я, и мы принялись за дело: затащили в люк телефонный аппарат, связные отрыли воз-ле танка окопы.

Мы видели, что противник производил в глубине перегруппировку: то шли его пехотные колонны, то артиллерия на конной тяге, то бронетранспортеры, а нас держали их танки. Целищев вертел, вертел башню КВ, потом зарядил пушку и ударил по неприятельской бронемашине. Снаряд лег недалеко от цели. Начальник артиллерии полка выстрелил еще раз. Бронеавтомобиль загорелся.

— Вот это мы! — торжествовал Сухомлинов. — А ты-то при чем?

— А кто снаряд подавал? — Мы пахали. — Не пахали, а стреляли!

И они с Целищевым принялись охотиться за неприятельскими машинами. Но вот в броню ударило что-то тяжелое. Нас оглушило, в лицо брызнули мелкие осколки. Это противник, обнаружив, что КВ действует, обстрелял его. Целищев и Сухомлинов прекратили стрельбу. Замолчали и гитлеровцы. Я приоткрыл люк и окликнул связных и связистов: — Все ли живы?

В ответ услышал бодрый голос: — Все в порядке, мы же в окопах, да и ваш танк здо¬рово нас прикрывает.

— Посмотрите, где перебит провод, и соедините, — приказал я. Связь была восстановлена, и я доложил Палицыну обстановку. Он сказал, что нужно закрепиться. Я передал это распоряжение Бураку и Сазонову. Целищев снова открыл огонь из пушки. Неприятель ответил тем же.

— Брось ты это занятие, — взмолился я, — дай мне возможность перебраться в окоп. — Что, плохо быть танкистом?

— Не завидую... Чувствую себя, как оглушенная рыба. Выбраться из танка удалось лишь вечером. Нет, что ни говори, а на земле куда лучше. Наверное, для пехотинца нет брони надежнее, чем окоп. В штабе нас ожидала новость: оказывается, жители Владимировки среди взятых утром пленных опознали нескольких фашистов, которые сожгли наших солдат и застрелили младшего лейтенанта, выпрыгнувшего в окно. Гитлеровцев судили. За совершенное злодеяние их приговорили, к смертной казни через повешение. В наступательных и оборонительных боях прошел весь февраль.

Восьмого марта 1944 года после пятидесятиминутной артиллерийской подготовки наши войска перешли в наступление. Снег к это¬му времени уже стаял, и чернозем превратился в тяжелое липкое месиво. Автомашины буксовали, повозки еле тащились, пехота с трудом передвигала ноги. И все же неведомо откуда брались силы, и царица полей успешно наступала. «Неведомо откуда», — сказал я, но нет, я знаю, откуда брались силы у наших солдат, — мы наступали! Хоть и медленно, как нам казалось, однако продвигались все дальше и дальше, гнали врага, вызволяли из фашистской неволи наших людей, и именно это поднимало дух солдат, удесятеряло их энергию.

Противник неоднократно контратаковал нас, пытаясь застопорить наше продвижение, но каждый раз мы отражали его натиск. По мере приближения к районному центру Новоукраинка сопротивление врага усиливалось. Впереди, примерно в полутора километрах от нас, виднелся курган со странным названием «Могила раскопана». Там вел упорный бой соседний полк. Командир дивизии приказал и нам атаковать эту высоту. Перед курганом расстилалось ровное поле с высокой стерней и кучами прошлогодней соломы. Чуть поближе стояли какие-то копны. Враг вел одиночную стрельбу из вин¬товок. Откуда? Сколько мы ни наблюдали, обнаружить не удалось.

1-й батальон по-ротно начал выдвигаться на исходные позиции. Начальника артиллерии полка Николай Дмитриевич Целищев и я находились в это время в 3-м батальоне. Целищев из своего «личного оружия» (45-миллиметровой пушки) принялся бить по копнам. Оттуда выскочили и устремились к кургану неприятельские солдаты. 3-й батальон открыл огонь и многих уничтожил. Однако стоило ему подняться в атаку, как с поля снова послышались винтовочные хлопки. Несколько гвардейцев упали, сраженные фашистскими пулями. Майор Карп Алексеевич Бурак получил ранение в глаз.

Атака высоты с ходу не удалась. Наступил вечер. На фоне темного неба, словно на экране, было видно, как одна за другой проносятся, разбрасывая по ветру огненные хвосты, вражеские реактивные мины. Казалось, они неизбежно накроют нас. Но вот прогремел очередной взрыв — и все разом стихло. Мы снова поднялись и двинулись к кургану. Неподалеку от него стояло несколько тридцатьчетверок. Не знаю, по чьему распоряжению были созданы две группы: в каждую входили танк и стрелковое отделение.

Как потом выяснилось, на поле имелись окопы без брустверов. За высокой прошлогодней стерней их не было видно. В этих ячейках укрывались гитлеровцы. Они-то и вели прицельный огонь. Наши танки проутюжили неприятельские окопы. Ночью мы были усилены минометным полком из Резерва Верховного Главнокомандования, которым командовал майор Цурбанов, тот самый, что командовал у нас минометной ротой в сорок втором году.

После артиллерийского налета подразделения поднялись в атаку. Завязался ожесточенный бой. Со стрелками действовали три САУ-76. Но две самоходки почти сразу подорвались на минах. Несмотря на это, батальоны продолжали двигаться к вершине кургана. Казалось, победа уже в наших руках. Однако атака захлебнулась, и гвардейцам пришлось залечь. Мы чувствовали, что противник обороняется из последних сил. Требовалось небольшое усилие — и наступил бы переломный момент.

Но и мы выдохлись. Целищев выставил свои батареи на прямую наводку, расчеты вели огонь почти в упор, а завершить штурм высоты не удавалось. Такая неясная обстановка — не победа и не поражение — сохранялась до второй половины дня. Нужен был какой-то толчок, чтобы бойцы дружно поднялись и смели со своего пути неприятеля.

Я уже говорил, что с нами помимо самоходок действовали танки. Когда стрелковые подразделения залегли, они оттянулись немного назад и находились перед полковым наблюдательным пунктом. Одна тридцатьчетверка, приблизившись к переднему краю, начала маневрировать. Ползала, ползала по склону и вдруг на полном ходу рванулась на высоту. Это было так неожиданно, что гитлеровцы даже не успели среагировать. Стреляя из пушки и давя врага гусеницами, Т-34 выскочил на вершину кургана. Первыми его поддержали артиллеристы Целищева. Один из расчетов быстро выкатал на захваченную позицию орудие. Потом в едином порыве поднялись наши стрелки. Курган был взят!

Тридцатьчетверка тем временем ушла на обратный скат и, как мы узнали после, одержала еще одну победу— уничтожила несколько вражеских минометов с солдатами. Пока экипаж Т-34 занимался этим, из глубины обороны противника выползли три фашистских танка. Тридцатьчетверка дала задний ход и незаметно спряталась под скирдой соломы. Подпустив неприятельские машины совсем близко, тридцатьчетверка почти в упор расстреляла их.

Командир полка подполковник Василий Семенович Палицын пригласил командира Т-34. Пред нами предстал высокий старший лейтенант с раскрасневшимся, возбужденным лицом. Светло-карие глаза его так и сияли от радости. Палицын выяснил, что отличившийся экипаж входит в состав одного из подразделений 5-й гвардейской танковой армии. Мы все от чистого сердца поблагодарили танкистов за помощь, которую они нам оказали.

Наш полк снова устремился вперед. К утру мы подошли к населенному пункту, занятому противником, и быстро выбили его оттуда. За селом у немцев был подготовлен оборонительный рубеж с проволочными заграждениями и хорошо оборудованными траншеями в полный рост. Но фашистам не удалось занять их. Гвардейцы опередили. На этом рубеже 39-й гвардейский стрелковый полк задержался на сутки. Затем вместе с другими частями дивизии продолжал наступать в направлении Новоукраинки.

16 марта соединение вышло к железной дороге и нависло над левым флангом группировки противника, находившейся в Новоукраинке. 17 марта соединения и части 32-го гвардейского стрелкового корпуса штурмом овладели этим населенным пунктом. За умелые действия и успешное выполнение боевых задач Указом Президиума Верховного Совета СССР 13-я гвардейская стрелковая дивизия была награждена орденом Суворова II степени.

Дальше наш путь лежал на Первомайск. Дороги были буквально забиты брошенной врагом техникой. Издали иной раз казалось, будто подходим к какому-то селению, а вблизи обнаруживали, что это крытые ма¬шины. Уж на что Николай Целищев был любитель повозиться с техникой — и то потерял интерес к ней. Приглядывался только к тягачам на гусеничном ходу. Противник упорно сопротивлялся. На подступах к городу он подготовил оборонительный рубеж. Протаранить его с ходу не удалось, хотя с нами и взаимодействовала кавалерийская дивизия. У конников сороковых годов имелись танки, зенитные орудия и много другой техники. Т-34 у них были самых последних выпусков с длинноствольной 85-миллиметровой пушкой. На рассвете 21 марта после артиллерийской подготовки гвардейцы прорвали оборону врага. Одним из первых в Первомайск вошел батальон Михаила Сазо¬нова. В отдельных домах еще находились гитлеровцы. Они оказывали сопротивление. Но передовые подразде¬ления не стали вступать с ними в бой. Не задерживаясь, они устремились к Южному Бугу, чтобы захватить мост и форсировать реку, не дать фашистам закрепиться на противоположном берегу.

Мост уже был разрушен. Взрывали его гитлеровцы, видимо, впопыхах: он всего-навсего осел, и только с противоположной стороны несколько пролетов развалилось. Не успевшие переправиться фашисты бежали вдоль берега вниз по течению реки. Некоторые бросались в весенние мутные воды Буга, пытаясь спастись вплавь, По ним били пулеметы. Продолжалась стрельба и в городе.

— Что будем дальше делать? — спросил Сазонов. — Готовиться к форсированию. Хорошо бы хоть как-нибудь восстановить мост...

— Сейчас не даст. Вон, видишь? — И Сазонов указал на дот, который прикрывал устье реки Синюхи, впа¬давшей в этом месте в Южный Буг. Слева от моста мы заметили еще одну долговременную огневую точку. Обе трехамбразурные. Я сказал Сазонову: — Организуй сбор лодок у населения. Поищи бочки. Будем делать плоты.

Сазонов отдал приказание Мирошниченко, тот — в роты, и работа по заготовке плавучих средств закипела. К нам пришел капитан Михаил Иосифович Ерофеев.

— Что слышно? — Думаем с Сазоновым, как форсировать Южный Буг, — ответил я. — Жители говорят, будто на аэродро¬ме много самолетов, не могут подняться из-за грязи. Вот бы их захватить! Пехота захватывает самолеты. Здорово звучит! Не правда ли?

— Опустись на землю, мечтатель! — На земле, Михаил Иосифович, мы собираем лодки, бочки и все, что можно приспособить для переправы. Вечером командир полка позвонил мне по телефону: — Готовьте подразделения к форсированию реки ночью. Что у вас уже сделано? — Сазонов запасся пустыми бочками из-под бензина, сооружаем из них плоты, нашли две лодки.

— Начальник штаба направляет вам расчет на форсирование по эшелонам. — А лодки будут?

— Даем четыре малые надувные лодки разведчикам, они прибудут в 1-й батальон. С наступлением темноты Сазонов послал несколько солдат к мосту измерить глубину реки в том месте, где нет пролетов. Бойцы вернулись с доброй вестью: — Там неглубоко, можно пройти вброд.

Это несколько изменило наши планы. Решили начать форсирование в тишине, внезапно: Взвод разведчиков на четырех лодках — выше моста, а 1-й батальон под прикрытием мостовых конструкций сперва переправит на лодках группу стрелков. Когда они зацепятся за берег, главные силы пойдут по мосту, а дальше — вброд.

Я решил переправиться вместе с разведчиками. Погода благоприятствовала нам: шел мелкий моросящий дождь. В кромешной тьме точно в назначенный час гвардейцы осторожно спустили на воду надувные резиновые лодки и, бесшумно работая веслами, медленно поплыли к противоположному берегу. Я плыл с командиром взвода. Над рекой стояла тишина: ни выстрела, ни стука, ни всплеска. Время тянулось томительно долго. Наконец лодка мягко толкнулась о берег. Мгновенно все выскочили и устремились к траншее, ведущей к доту. В ней никого не оказалось. Дот тоже был пуст. Рассредоточившись, мы ждали, когда 1-й батальон подаст сигнал, что достиг берега. Внезапно в темноте за¬звучала немецкая речь. Голоса приближались. Мы изготовились. Я приказал подпустить фашистов вплот¬ую. Нас было человек восемнадцать — двадцать. — Приготовиться... Огонь!

Треск автоматных очередей слился с взрывами гранат. В считанные минуты фашисты были уничтожены. Одновременно с нами огонь открыл и 1-й батальон. Разведчики бросились к ближайшим домам. Застигнутые врасплох гитлеровцы не смогли оказать серьезного со¬противления. Очень скоро гвардейцы Сазонова достигли центра города. Мы встретились с ним у здания какого-то института. Его батальон и разведчики овладели основными магистралями. Плацдарм был захвачен, и противник теперь бессилен помешать переправе через реку главных сил.

Сазонов пошел в роты, чтобы организовать оборону занятого рубежа, а я с начальником штаба и разведчиками остался в здании института. Здесь у немцев, видимо был госпиталь: повсюду валялись одеяла, белье, склянки с лекарствами. Мы очистили для себя несколько комнат на первом этаже и перед зданием отрыли окопы.

Кто-то нашел стеариновые плошки. Зажгли их, занавесив окна одеялами. Телефонисты, воспользовавшись вторым рейсом разведчиков, протянули через Буг связь, и я доложил обстановку подполковнику Палицыну. Он одобрил наши действия и пообещал прибыть к нам. Я попросил прислать сюда артиллеристов, так как ожидал контратак неприятеля. Только закончил разговор с командиром полка, как раздался звонок Сазонова.

— Помогите, нахожусь на втором этаже с командиром 2-й роты, а в первый этаж ворвались фрицы... В трубке что-то затрещало, послышались выстрелы, потом взрыв гранаты. Связь прервалась. Взяв взвод разведчиков, я побежал с ними к дому, где дралась 2-я рота. Фашисты уже отходили. Бойцы, развернувшись в цепь, открыли автоматный огонь. Три гитлеровца упали. Приблизились к зданию, в котором находился Сазонов. У входа лежали два убитых гвардейца. Влетели в помещение. Внизу никого не было.

— Сазонов! — Я здесь!—Михаил сбежал по лестнице со второго этажа.

— Цел? — Цел. Жалко, двоих наших убили... — А зачем тебя понесло на второй этаж?

— Хотелось посмотреть, виден ли аэродром. — Надо было выставить охрану понадежнее.

— Так у меня никого не было, кроме связных, ординарца и телефониста. Двоих оставил внизу. Хорошо, что телефон взяли с собой наверх. — Командиру всегда нужно быть с людьми. Особенно в населенном пункте нельзя отрываться. Как закрепитесь, похороните погибших.

Отправив прибывших со мной бойцов назад, в зда¬ние института, мы с Сазоновым проверили, как закрепляются роты, и вернулись в штаб. Ожидая, что неприятель попытается пробиться в район переправы и отрезать нас от реки, я приказал командиру разведчиков отрыть окопы у изгиба Южного Буга. Еще одну позицию, преграждавшую врагу путь к переправе, мы подготовили на левом фланге батальона, на случай, если гитлеровцы прорвутся в стыке между нашим и 34-м гвардейским стрелковым полком.

Первомайск в основном был освобожден. В руках противника остались лишь несколько улиц и аэродром. 22 марта город был полностью очищен от врага подошедшими частями. Москва отметила эту победу салютом. Указом Президиума Верховного Совета СССР наша дивизия была удостоена второго ордена Красного Знамени. Теперь она стала именоваться— 13-я гвардейская Полтавская ордена Ленина, дважды Краснознаменная, ордена Суворова II степени стрелковая дивизия. Всему личному составу Верховное Главнокомандование объявило благодарность. Настроение у всех было приподнятое. Ломая сопротивление врага, преследуя его днем и ночью, мы рвались к нашей государственной границе.

2 апреля 13-я гвардейская дивизия наступала в направлении станции Затишье. Батальон Сазонова двигался колонной прямо по полю. По дороге шла артиллерия. Мы с капитаном Ерофеевым верхом на лошадях ехали впереди орудий. К нам пристроились несколько человек из тыловых подразделений, тоже верхом. Левее наступал 42-й гвардейский стрелковый полк. Погода не благоприятствовала нам. Накануне ударил мороз, грязь сковало льдом, образовались кочки, идти было чрезвычайно тяжело. Повозки громыхали, как по булыжной мостовой.

Приблизившись к железной дороге, увидели на путях скопление вагонов. Когда до составов осталось метров триста — четыреста, услышали взрывы. — Похоже, рвутся гранаты, — заметил я.

— Кто может там быть? — в раздумье спросил Ерофеев. — Кто его знает... Возможно, разведчики...

— Давай подскочим, может, помочь нужно, — предложил Ерофеев. — От нас помощь невелика. Два пистолета, да вот у них карабин, — кивнул я на тыловиков. — А впрочем, можно и подскочить. — Тогда аллюр три креста...

И мы помчались к вагонам. Мать честная — да это же пятидесятитонные бензиновые цистерны! Где-то за ними опять раздались хлопки несильных взрывов — команда гитлеровцев взрывала рельсы.

Ерофеев спрыгнул с лошади и по буферам стал про¬бираться поближе к фашистам, я последовал его примеру. Когда мы открыли огонь, неприятельские солдаты дали стрекача, а их офицер, подбежав к одной из цистерн, попытался открыть кран. Но не сумел. Тогда он чиркнул то ли зажигалкой, то ли спичкой и поднес ее к застывшему отверстию. По трубке пополз голубой огонек. Ерофеев выстрелил в фашиста из пистолета. Офицер упал. А пламя уже охватило кран. «Если загорится бензин, быть большой беде, — подумал я. — Ведь тут не меньше двадцати цистерн, а в вагонах наверняка имеются боеприпасы». Ерофеев бросился к огню и шапкой погасил его. Вернулись бойцы, которые преследовали подрывников. Я оставил их в качестве часовых у спасенных цистерн.

— Какие проблемы решаете? — поинтересовался подошедший к нам Сазонов. — Да так, просто разговариваем, — откликнулся Ерофеев. — Как будем перетаскивать на ту сторону железнодорожного полотна орудия и повозки? — спросил Сазонов. — Вагоны стоят на многие километры сплошной кишкой. — Пойдем посмотрим, может, где и найдем разрыв.

Ерофеев отправился в штаб полка, а мы с Сазоновым двинулись вдоль эшелонов. Чего только в них не было! Радиоприемники всех систем, бочки с повидлом и вареньем, мебель, проволока, гвозди, постели, боеприпасы и другое награбленное имущество. Сколько ни шли, «окна» между составами не обнаружили. Попытались сдвинуть вагоны. Кое-как это удалось. Через образовавшийся проход протащили пушки, повозки, провели колонны.

В близлежащем населенном пункте сделали привал, чтобы покормить людей. Сюда прибыли заместитель командира полка по тылу майор Афанасьев, из дивизии — подполковник Чеверда, из корпуса — полковник Андриец. Все они хотели запастись горючим, но на цистерны уже было наложено «вето» работниками тыла армии.

Тем не менее Афанасьев и Чеверда решили непременно наполнить, бочки и скатить их под гору, в сторону от железной дороги: если этого не сделать, то автотранспорт дивизии отстанет. Некоторые машины находились еще под Кировоградом, застряли во время распутицы. Нам удалось наполнить и откатить от цистерн какое-то количество бочек.

Погода резко изменилась, подул ветер. Как ни странно, но 2 апреля разыгралась сильная метель. Видимость резко ухудшилась. На землю лег толстый слой снега. Артиллерия, минометы, повозки с пулеметами и прочим имуществом по полю двигаться не смогли. Поэтому было решено направить по целине пехоту, а артиллерию, минометы и повозки — по дороге в полосе наступления 42-го гвардейского стрелкового полка. Иного выхода у нас не было.

Наш полк должен был освободить Марьяновку. Мы с Сазоновым поехали верхом с колонной артиллерии! С дороги хорошо наблюдались стрелковые колонны. Похолодало. На Сазонове был трофейный прорезиненный плащ с пелериной, под ним стеганая телогрейка и обычные синие галифе. — Что-то зябко, махнем рысью, может разогреемся,— предложил Михаил. — Поехали, — согласился я.

Лошади пошли побыстрее. Вскоре показалась балка. Она упиралась в другую балку, образуя букву «Т». Прежде чем спуститься в лощину, мы осмотрелись. Слева на буграх я разглядел в снеговом вихре неясные фигуры людей.

— Кажется, фрицы... — Откуда им быть? — возразил Сазонов. — Ведь тут должен находиться 42-й полк.

— Боя вроде не было. — За метелью могли и не слышать. Раз противник не удержал станцию и дорогу, будет теперь откатываться дальше. — Ну, а гражданским лицам что здесь делать в такую погоду?

Мы съехали в балку. Теперь ни мы, ни люди на буграх не видели друг друга. Недоброе предчувствие охватило меня, стало как-то не по себе. — Подождем артиллеристов, они скоро подойдут,— предложил я. — Честно говоря, не хочется ехать дальше. И так сегодня с Ерофеевым по-дурацки выскочили к составам.

— Да ты, никак, боишься?.. Этот, хотя и заданный в шутку, вопрос стеганул по моему самолюбию.

— Ладно, поедем, только подержи Голубку. Я ненадолго сойду. Спешившись, я отдал повод Сазонову, который, повернувшись спиной к ветру, стал напевать: «Накинув плащ, с гитарой под полою... не разбужу я сон красавицы моей...» У Сазонова был высокий конь огненно-рыжей масти, а ноги в белых чулках. Моя Голубка — значительно ниже, шерстка у нее с заметной сединой, не отличалась особой красотой. Зато это была очень умная и быстрая лошадь, обученная всем кавалерийским приемам. За скорость солдаты называли ее «мессершмиттом», а Муха говорил: — Товарищ майор, Голубка вас от любой смерти спасет. Она так разумна, что ей один раз покажи прием, и она повторит. И ест мало. Кармана овса хватает.

Эту убедительную речь в защиту Голубки Андрей Григорьевич Муха произнес, когда я хотел однажды оставить ее, раненную осколками при бомбежке... Я начал проверять, как затянуты подпруги, словом, копался, чтобы выиграть время, в ожидании, что вот-вот подъедут артиллеристы.

Сазонов нетерпеливо обернулся и отдал мне повод: — Как хочешь, а я совсем замерз.

Он повернул своего коня и поехал по ложбине вниз. Сев на лошадь, я догнал его, и вскоре мы увидели голубое пятно, оказавшееся, когда мы подъехали ближе, жилым домом. — Вот и хорошо, сейчас уточним у жителей обстановку, — сказал как бы в успокоение самому себе Сазонов.

Это был хутор Веселая Балка. У крайнего дома в огороде стояла женщина. Мы подскакали к ней. — Здравствуйте! Не знаете, кто на бугре, не немцы ли?

Женщина с минуту смотрела недоуменно, потом, обрадовавшись, кинулась к нам. — Здравствуйте, здравствуйте... — и заплакала: — То фашисты... А гитлеровцы уже бежали к нам. Уйти назад? Но тогда пришлось бы на виду у врага скакать на гору. Нам ничего не оставалось, как въехать в хутор и, прикрываясь домами, отстреливаться до подхода своей колонны.

— Давай, Михаил, за этот дом! — крикнул я Сазонову. Голубка легко перемахнула через невысокую изгородь. В момент прыжка стрекотнул пулемет. Еще одна очередь — и пули вжикнули совсем рядом. Я соскочил с лошади: повод — в левой руке, пистолет — в правой. Из-за угла пытаюсь рассмотреть, откуда бьют. Конь Сазонова лежал перед изгородью, а Сазонов метрах в пяти-шести от меня. Неприятельский пулеметчик бил с порога дома, в котором Сазонов надеялся уточнить обстановку. Голубка натянула повод, колени ее подогнулись, и она рухнула, вырвав повод из моих рук.

— Михаил, жив? — Жив... Ранен...

— Куда? — В бедро.

— Ползи потихоньку ко мне. — Не могу... — Поднатужься! Если я выползу к тебе, он сразу откроет огонь.

— Не могу... Я приблизился к Михаилу, отцепил от кобуры ремень— он был длинный — и бросил его Сазонову. Тот ухватился, и я стал потихоньку тянуть его, отползая к стене дома.

— Давай перевяжу. — Не нужно, — выдохнул Сазонов. — Быстрее беги в батальон. — Да ведь тут немцы, разве отсюда выскочишь? Доставай пистолет... Если полезут, будем отстреливаться, а батальон с артиллерией и так должны с минуту на минуту подойти. — Помоги вытащить оружие... Пистолет у Сазонова был маленький, словно игрушечный.

В этот момент в хуторе разорвалось несколько мин. Наши! За войну я и во сне научился различать по звуку, какое из орудий ведет огонь. То были 120-миллиметровые мины. Раздались автоматные очереди и взрывы 45-миллиметровых снарядов. Из дома, где был установлен пулемет, выбежало двенадцать вражеских солдат. Справа появилась еще одна группа немцев. Там завязался бой. Я несколько раз выстрелил из пистолета. К дому, за которым мы скрывались, подбежали с несколькими артиллеристами Целищев и санинструктор 1-го батальона Вера. Она хотела тут же перевязать Сазонова, но он потерял сознание. Мы внесли его в горницу, уложили на лавку, и Вера занялась им. Пришел начальник штаба Александр Васильевич Мирошниченко и доложил, что хутор освобожден и нам приказано здесь закрепиться. Я отдал необходимые распоряжения. Сазонова перенесли на кровать и послали за линейкой на рессорах, чтобы отправить его в медсанбат или же в полковую санроту.

— Тебе лучше, Михаил? — спросил я. — Дай пистолет...

— Ты сошел с ума! Сейчас отправим в медсанбат, все будет в порядке. — Нет, это конец.

— Ты же был пять или шесть раз ранен, и каждый раз возвращался к нам, так будет и теперь, — принялся я уговаривать Сазонова. — Потерпи еще немного... Вот, попей... Ему дали вина, и он успокоился.

Полковые связисты установили телефон. Когда я доложил обо всем, что произошло, командиру полка, тот отчитал меня за эту вылазку. А мне и без того было тошно: не удержал Сазонова, и вот расплата... — Иван Иванович, подойди сюда, — тихо позвал Сазонов.

— Что, опять пистолет? Не получишь... — А Тоню наповал... Хорошо, хоть не мучилась... — заговорил он вдруг об Антонине Гладкой, и я вспомнил о давнишнем разговоре с ней, когда она просила совета выходить ли замуж за Михаила. А теперь уж и ее не стало, и в Михаиле жизнь едва теплилась, и в самый трудный свой час он думал о ней.

Пришла линейка. Мы положили на нее перину, подушки и бережно перенесли Михаила. Завернули его по¬теплее, стали прощаться. — Ну, Миша, выздоравливай побыстрее и обязательно возвращайся к нам. Пиши из госпиталя. — Мертвые не пишут. — Да выбрось ты из головы эту глупую мысль! — вскипел я. — За жизнь нужно бороться, а ты говоришь так, словно тебя уже нет в живых. — Мне очень плохо... Линейка увезла Сазонова.

...Отчетливо помню тот злосчастный день и разговор с командиром дивизии, который перед отъездом с хутора подозвал меня и поинтересовался, как был ранен Сазонов. Я ему все рассказал, как на духу.

— Ты уже не мальчик, а заместитель командира полка, — заметил генерал Бакланов. — Пора уяснить, что командуют боем командиры до роты, а начиная с батальона — управляют боем. Вот и потеряли лучшего в дивизии комбата. — Виноват, товарищ генерал.

Бакланов все время смотрел прямо мне в глаза, и я, чувствуя свою вину, опустил голову, кляня себя в душе за браваду, которая так дорого обошлась нам. — Голову опускать нечего, впереди еще много дела, а на будущее учти. — Есть!

— Сазонову сделали операцию, ему стало легче. Вечером поезжай к нему, возьми с собой чего-нибудь по-вкуснее, заверни в штаб дивизии за письмом, я ему напишу. Машину даст командир полка. Генерал уехал.

Вечером на машине Палицына я поехал к Сазонову. В темноте разыскал населенный пункт, где должен был находиться медсанбат, но он уже свернулся и уехал отсюда. Мне сказали, однако, что часть раненых еще здесь и ждет эвакуации в госпитали. Я стал расспрашивать жителей, не знают ли они, где лежит раненый капитан. Мне указали на хату, где будто бы был какой-то капитан. Постучался. Долго никто не открывал. Затем женский голос спросил: — Кто там?

— Свои. Скажите, не у вас ли лежит раненый капитан? — У нас.

— Откройте, пожалуйста... Дверь открыла хозяйка хаты. Ко мне метнулась Вера и горько заплакала: капитан умер.

— Где он? — Здесь...

Потрясенный несчастьем, я вошел следом за хозяйкой и Верой в горницу. Михаил Александрович Сазонов лежал на широкой лавке в чистой отутюженной форме. Я оторопел, зачем-то положил к рукам Михаила конверт с уже ненужным письмом генерала Бакланова и сел в ногах.

Не стало еще одного героя, ветерана полка, а ведь победа уже близка... Бакланов приказал мне организовать и провести по¬хороны. На следующий день, сопровождаемый небольшим оркестром, почетным караулом и эскортом, Миша Сазонов отправился в последний путь. Он похоронен на станции Затишье в привокзальном сквере недалеко от перрона, под сенью трех деревьев. Выбирая место, мы хотели, чтобы оно было на виду, чтобы люди ухаживали за этой священной могилой и чтили светлую память об отважном офицере-гвардейце, кавалере многих орденов.

Преследуя противника, наш полк 12 апреля вышел к Днестру в районе Ташлыка. Мы получили пополне¬ние, и снова у нас вместо одного батальона стало три. Правда, третий еще не был обмундирован и находился в тылу. В подготовке к переправе через реку незаметно про¬летели сутки. К вечеру провели рекогносцировку. Плацдарм на противоположном берегу Днестра уже был захвачен частями другой дивизии. Переправляться туда полк начал во второй половине следующего дня.

С 1-м батальоном, которым теперь командовал Мирош-ниченко, переправился и я. Со мной был секретарь ком¬сомольской организации полка лейтенант Александр Николаевич Шалупенко, смелый и скромный офицер. Все, что нужно, он делал самым добросовестнейшим образом. Целищев остался на переправе и был занят переброской артиллерии. Полку предстояло расширить плацдарм, наступая в направлении Пугачени и далее, на днестровские кручи. Занимаемый нами пятачок пока ограничивался пой¬мой реки, покрытой кустарником и невысокими деревьями. Когда батальон выходил на исходный рубеж, Шалупенко сказал, что меня просит подойти подполковник Харитонов (бывший наш командир полка); его окоп находился в кустарнике.

— Здравствуйте, Александр Данилович! — Иван Иванович, помоги, — попросил Харитонов. — Мне сейчас доложили, что близ окраины села Пугачень накапливаются гитлеровцы. Там их уже более двухсот человек. Если они пойдут в контратаку, отражать нечем.

Наши задачи совпадали. Мы готовились атаковать противника как раз на этом направлении. Единственное, что нам требовалось, это поддержка артиллерии: наша еще не переправилась. — Попробую дать такую команду, — пообещал Харитонов.

Тем временем батальоны, с ходу атаковав и разгромив противника у Пугачени, очищали кустарники и лес. Слышались автоматные и пулеметные очереди, изредка взрывались гранаты. Никого не было видно, бой и продвижение подразделений угадывались только по выстрелам. Помогая друг другу, шли к переправе раненые.

Уже стемнело, когда батальоны, прочесав окрестность, расположились на большой поляне. Появилась полковая артиллерия во главе с Целищевым и саперы под командованием Кулешова. Здесь я встретился со своим земляком майором Вишневским — командиром батальона из 97-й гвардейской стрелковой дивизии. Он сказал мне, что связи ни с кем не имеет и намерен взаимодействовать с нами. Я доложил об этом командиру своего полка.

Перед нами высились обрывистые, почти отвесные кручи, забраться на которые не представлялось возможным. Послали разведчиков поискать проходы. Дорога была найдена, и все три батальона и артиллерия двинулись по ней. Под утро овладели небольшим населенным пунктом и стали закрепляться. Когда рассвело, мы увидели левее себя незнакомых нам солдат. Оказалось, это одна из частей 3-го Украиского фронта (мы входили в состав 2-го Украинского фронта). Потеснив неприятеля, наш полк занял часть господствующих высот и в течение дня улучшал свои позиции.

Меня вызвал генерал Бакланов и поставил задачу: утром 16 апреля перейти в наступление, разгромить противостоящего противника и овладеть холмом, который вытянулся по фронту более чем на километр. С нами должен был наступать танковый батальон. Атаку, предупредил Бакланов, предварит двадцатиминутный артиллерийский налет. Левее будет наступать 42-й гвардейский стрелковый полк. От Бакланова я поехал к командиру танкового батальона. У него в строю было пятнадцать или шестнадцать тридцатьчетверок.

Мы договорились о совмест-ных действиях, сигналах, сверили часы. После этого я отправился к артиллеристам уточнить порядок артобеспечения завтрашнего наступления. Командира 32-го гвардейского артиллерийского полка подполковника И. А. Агеева и его заместителя застал на НП, и мы также быстро решили все вопросы, связанные с взаимодействием. Комбатам был отдан приказ к утру незаметно сблизиться с противником и занять рубеж атаки.

Теперь можно было хотя бы час-другой поспать. Мы с Шалупенко, Целищевым и связистами разместились в немецком блиндаже, в котором оказалось полным-полно одеял, шинелей и прочего барахла. Лег и сразу, как убитый, заснул, наказав перед тем телефонисту, чтобы разбудил в 4.00. А если прибудет командир полка — немедленно.

Поспать пришлось мало. От дурного сна подхватился и больше уже не ложился. Скоро должна была начаться артподготовка, и я отправился на НП к артиллеристам. Там находились и Николай Дмитриевич Целищев, и командир истребительно-противотанкового дивизиона Иван Григорьевич Розанов, которому, кстати, вскоре было присвоено звание Героя Советского Союза. — Пехота готова? — спросил, улыбаясь, Агеев.

— Пехота всегда готова, надо только, чтобы бог войны проложил ей путь. — Постараемся. Все пристреляно, ждем сигнала. Когда все готово, последние минуты тянутся особенно долго. Наконец загремели залпы. Снаряды ложились точно в расположении противника. Постепенно все вокруг заволокло дымом и пылью. Затем пошли танки, поднялись стрелковые подразделения. Все действовали дружно, напористо. Гитлеровцы не выдержали натиска, попятились. — Ну, друзья, — сказал я артиллеристам, — мы поехали вперед, сопровождайте огнем.

Мой водитель Гриша подал мотоцикл. Я сел в коляску, в которой был установлен спаренный трофейный пулемет, стрелявший патронами от автомата и парабеллума. Целищев устроился сзади водителя. Сиденье на моем БМВ было плохонькое. Гриша обшил его куском малинового бархата, и оно не очень-то гармонировало с общим видом боевой машины.

Бой складывался удачно. Пока отходившие гитлеровцы не закрепились на высоте, надо было завладеть ею и лишить противника возможности контролировать прилегающую к ней местность. В свою очередь нам это позволило бы скрытно сосредоточить войска и технику для последующих ударов.

Неприятель изо всех сил старался оторваться от наших подразделений. Вот он откуда-то справа обстрелял тридцатьчетверки. Они остановились и стали маневрировать перед высотой. Это грозило сорвать наш замысел. Мы с Целищевым, обгоняя стрелков, помчались к командирскому танку. — В чем дело? Почему не атакуете высоту?

— Впереди противотанковый ров. — В нем есть проход! — Он наверняка заминирован, а саперов нет.

Действительно, полковых саперов здесь не оказалось. В этот момент вблизи тридцатьчетверок начали рваться снаряды. Мы с Целищевым стали наблюдать и по еле заметным облачкам дыма определили, что огневые позиции вражеских орудий располагались на скошенном поле.

Целищев сориентировал командира танкового батальона. Тот направил туда три машины. Медленно продвигаясь вперед, тридцатьчетверки стреляли из орудий по фашистским расчетам. По огневым позициям гитлеровцев с правого фланга ударил и наш станковый пулемет. Пушки противника замолчали. Уцелевшие гитлеровцы бросились врассыпную.

Я вернулся к танкистам и стал уговаривать их атаковать высоту, не дожидаясь, пока прибудут саперы и проделают проходы. По дороге через ров совсем недавно кто-то прошел, об этом свидетельствовали свежие следы.

— Товарищ капитан, дорога каждая минута, — продолжал я настаивать на своем. — Если не займем высоту, то и здесь не удержимся. — Из машин плохо видно. Можно завалиться в ров. — Хорошо. Мы с начальником артиллерии поедем на мотоцикле впереди, а вы за нами. Договорились?

— Ладно.

Мы направились к проходу. Во рву я увидел командира 1-го батальона Мирошниченко. — Быстрее веди своих на высоту. Смотри, вон слева 42-й гвардейский стрелковый полк уже опередил нас.

— Сейчас подтянутся остальные. — Ориентируйся на передовых, а не на отстающих. Мирошниченко выбрался из укрытия и повел под¬разделение к холму.

Мы с Целищевым медленно ехали на мотоцикле. За нами метрах в тридцати лязгали гусеницы танка. Це¬лищев сидел на малиновом сиденье и обеими руками держался за ручку. Не знаю, о чем думал он, а меня неотступно преследовала мысль: «Что, если и впрямь дорога заминирована?» Но пока никто не подорвался. Проехали сто, сто пятьдесят метров... Как будто все в порядке. Тогда мы прибавили скорость, танки тоже. Они стали обгонять нас. Тут нам бы и вернуться назад или остановиться, но мы почему-то продолжали ехать следом за танкистами. Пехота ровными цепями поднималась по скату вверх. Вот несколько тридцатьчетверок уже на высоте. Остановившись и опустив стволы пушек, они стреляли почти в упор. Слева у дороги стоял какой-то памятник в виде скорбной мадонны.

— Гриша, давай за этот крест, — сказал я водителю. Но маневр выполнить не удалось: колесо мотоцикла влетело в траншею. В ней мы увидели немцев. — Товарищ майор, фрицы, — почему-то шепотом сказал Гриша.

Целищев по-прежнему невозмутимо сидел в своем седле. «Влипли», — пронеслось у меня в голове. Писто¬лет в кобуре, гранаты в коляске, магазины с патронами там же. Смотрю, не мигая, на фашиста. Каска обтянута куском материала, выдранного, видимо, из плащ-накидки. Не брит, мундир заляпан грязью. Если потянусь за пистолетом или гранатой, он, конечно, выстрелит. Но нет! Сначала робко, а потом как будто окончательно решившись, немец поднял руки. Я скосил глаза вправо и увидел еще несколько поднятых рук. В это время подъехал танк. С него спрыгнули и подбежали к нам полковые разведчики.

— Заберите пленных, — медленно произнес я, боясь, что сорвется голос. В горле все пересохло, язык стал шершавым, как наждак. Когда бойцы увели гитлеровцев, мы вытащили мотоцикл и той же дорогой покатили назад. Батальоны к этому времени уже достигли гребня высоты. Задача была выполнена. Теперь оставалось закрепиться и подготовиться к отражению контратак.

В том, что противник попытается выбить нас оттуда, я не сомневался. Тем более что над нами уже появились первые группы фашистских бомбардировщиков. Они обрушили свои удары на танки. Здесь я впервые увидел модернизированный Ю-87. У него была длинная пушка и, пикируя, «юнкере» бил из нее довольно точно. Некоторые наши машины загорелись. Затем показались «Фокке-Вульфы-190». Наши зенитчики сбили несколько вражеских самолетов. Вскоре, однако, у артиллеристов кончились снаряды. Подошли подполковник Агеев и майор Розанов. Они решили оборудовать общий НП и выбирали для него место. Отрыв несколько щелей, подтянули связь. Тут же неподалеку занял огневые позиции противотанковый дивизион.

На берегу Днестра я увидел Кузьмича. Здесь как раз переправлялись тыловые подразделения нашего полка. — Дай попить, — попросил я Кузьмича.

Он повертелся, никакой посудины под руки не попалось. Тогда Кузьмич зачерпнул из реки воду шапкой и подал мне. Я с жадностью напился. Машина въехала на паром. Я попросил офицера дивизионного саперного батальона вне всякой очереди переправить «виллис» назад, чтобы машина могла скорее вернуться к орудиям.

Меня доставили в Ташлык, где в здании школы разместился наш медсанбат, почти тотчас же положили на операционный стол.

— Позови, пожалуйста, Баранчеева, — попросил я сестру. Я верил в Володю Баранчеева, как в бога, мне казалось, что он может сделать даже невозможное. Но ко мне вместе с Володей подошел мой тезка ведущий хирург Иван Иванович Глущенко. — Ну что, Иван Иванович, и ты к нам? — Принесла нелегкая... — Ничего, сейчас подремонтируем. — Только не вздумайте ампутировать! Я на раненой ноге уже пробежал метров четыреста.

— Да у тебя, друг, совсем превратное представление о нас! Пойду-ка готовиться. — И он ушел. — Володя, — умоляюще посмотрел я на Баранчеева,— сделай операцию ты, прошу тебя.

— Во-первых, Иван Иванович, здравствуй, а во-вторых, не бойся. Все будет хорошо! А мне неудобно... Только что сменился, понимаешь?

Я лежал на операционном столе. Авиация противника начала бомбить Ташлык. С потолка посыпалась побелка, зазвенели стекла. Мне вспомнилась гибель майора Касатова. В медсанбате ему удаляли мучивший его фурункул, а самолет сбросил бомбу, и он был смертельно ранен осколками, находясь на операционном столе.

— Иван Иванович, — попросил я доктора Глущенко,— вынесите меня куда-нибудь в укрытие, а то ведь добьют здесь. — Наркоз!

Девушка во всем белом положила мне на нос и рот влажную марлевую салфетку. Я несколько раз вдохнул и больше ничего не чувствовал.

Так 16 апреля 1944 года закончилась для меня война. Лежа на госпитальной койке, я с нетерпением ждал писем со штампом нашей полевой почты, затаив дыхание, слушал сообщения Совинформбюро и отмечал на карте города, занятые войсками 1-го Украинского фронта, в состав которого была включена и 13-я гвардейская дивизия.

Мысленно я шел вместе со своими боевыми товарищами по дорогам войны. 39-й гвардейский стрелковый полк вел ожесточенные бои на Сандомирском плацдарме, участвовал в наступательной операции в Польше. Форсировал Одер, Нейсе, Шпрее, штурмовал Дрезден.

А 9 мая 1945 года гвардейцы 39-го стрелкового полка вместе с другими частями 13-й гвардейской Полтавской ордена Ленина, дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова стрелковой дивизии торжественно промаршировали по ликующим улицам освобожденной столицы Чехословакии Праге.