Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной армии

Каневский Александр Денисович

"Впереди разведка шла"

(сокращённая редакция)

Немецкие газеты писали о «линии Мажино в миниатюре», сравнивали Сталинград с Верденом – первоклассной военной крепостью, которая строилась и совершенствовалась годами. В общем, аналогий было много. Но Сталинград никогда не имел крепостных стен, рвов и бастионов.

Не «стальной пояс», а патриотический дух народа, доблесть советских бойцов – вот те силы, которые превратили этот город на Волге в живую крепость, а потом замкнули огненное кольцо окружения, в которое попали 6-я полевая и 4-я танковая армии. «Армия может поверить мне, что я сделаю все от меня зависящее для ее снабжения и своевременного деблокирования»,– хвастливо заявлял Гитлер.

Операцию по деблокированию своих окруженных войск фашистские стратеги многозначительно нарекли «Зимней грозой». Основной ударной силой пресловутой «грозы» являлась группировка в составе тридцати дивизий, сосредоточенная в районе Котельниково. Командующий группировкой генерал фельдмаршал фон Манштейн возлагал особую надежду на отдельный батальон тяжелых танков «тигр», приданный армейской группе «Гот». (Именно здесь, под хутором Верхнекумским, нашим войскам пришлось впервые принять на себя удар этих чудовищ. Прежде «тигры» нигде на фронте не применялись, о них ничего не знали).

По плану немецкого командования, соединения 57 го танкового корпуса должны были форсировать реку Аксай, преодолеть слабообороняемый рубеж реки Мышкова и в районе Ерико Крепинского встретиться с войсками специально созданной Паулюсом группы прорыва. Наступление немецко фашистских войск из района Котельниково началось рано утром 12 декабря, а к исходу второго дня противнику удалось форсировать Аксай и выйти в район Верхнекумского. Самоуверенный Манштейн, полагая, что победа уже в кармане, радировал Паулюсу: «Будьте уверены в нашей помощи». Но это были преждевременные заверения!

Мы спешили к берегам малоизвестной речки Мышкова, чтобы поставить заслон гитлеровцам, наступавшим со стороны Котельниково. Без преувеличения можно сказать, что этот марш гвардейцев был первым боевым подвигом. ...Шли по балкам и низинам, заметенным сугробами по грудь. Жгучий мороз да степной ветер дубили лица до черноты. На ходу терли стынущие носы и щеки рашпильным сукном рукавиц.

И вдруг мороз сменился слякотью оттепелей. Промокшие валенки к вечеру насквозь промерзали, деревенели. Многие обмораживались. Пехоту обгоняли танки, щедро расплескивая гусеницами серую крахмалистую кашицу. Чумазые, как черти, танкисты, по пояс высунувшись из люков колодцев, подначивали нас: – Пятки подбери, мотошомпольная!

На многих машинах четко обозначалась надпись: «Латвияс стрелниекс» – «Латышский стрелок». Тягачи тащили на прицепе гаубицы, виляющие «сорокапятки». Натужно выли перегретыми моторами грузовики с боеприпасами, то и дело буксуя. И тогда бойцы взвалили на спины тяжелые, как могильные плиты, снарядные ящики... Тылы еле еле поспевали за передовыми частями.

Положение ухудшилось еще и тем, что шли мы по местности, только что оставленной противником. Отступая, немцы дотла сожгли населенные пункты, все разграбили, разрушили. Лишь закопченные печные трубы торчали над пожарищами, как надгробья, с гиком носилось потревоженное воронье. Обгоревшие бревна еще продолжали куриться синеватым дымом, разнося вокруг кислый запах угарного газа. От редких садов остались только щербатые пни, среди них – белые, как мел, скелеты лошадей. Всюду валялись коробки от мин, неразорвавшиеся фугасы, обрывки танковых гусениц, седла из эрзац кожи... В уцелевших домах без крыш, окон и дверей – кучи пустых консервных банок, бутылки из под шнапса, открытки с видами Дрездена, Берлина...

Объявлен привал, но – ни присесть, ни прилечь. Перевели дух, вытерли лбы и слезящиеся от мороза и ветра глаза, хлебнули из котелков немудреное солдатское варево – и снова вперед по тающим снежным сугробам... А со стороны Мышковой катилась тугая волна канонады. Там передовые части нашей армии держали оборону против трех танковых дивизий врага. Даже видавшие виды бойцы и командиры надолго запомнили чудовищную круговерть небывало яростных схваток, где по завьюженной долине реки гулял огненный смерч, перемещаясь с берега на берег, оставляя за собой горы развороченной земли вперемешку с окровавленным снегом...

Прибыли на хутор Зеты. Среди равнинной местности он как бы спрятался в пологой балке. И здесь всюду полусожженные пустые хаты, заброшенные клуни под соломенными шапками, белый покров, исполосованный гусеничными траками и колесами машин. Потом целые сутки шли танки, «катюши», тягачи с пушками, машины с боеприпасами, санитарные фургоны... Причем двигались в разных направлениях. Все выглядело хаотичным, неуправляемым...

Мы пока сосредоточились в балке Неклинская, где перед бригадой поставили задачу в любой момент быть готовыми выступить в район Васильевки и отразить возможные атаки противника. Разведка велась, в основном, способом наблюдения. Тогда я впервые увидел пленных немцев. В мышиного цвета шинелях, обутые в подобие обуви, в основном из тряпья и газет, они едва волочили ноги. Лица – обмороженные, небритые, равнодушные, испуганные, унылые... Теплые наушники – единственное, что хоть немного соответствовало времени года.

Среди пленных было много румын. Они особенно страдали от холода и голода. Накануне немецкое командование, очевидно, в знак «товарищеской солидарности» с союзником, сняло с довольствия многие румынские части. Любопытно также, что пополнение, которое влилось в группировку Манштейна, ничего не знало о дивизиях, попавших в окружение под Сталинградом. Командование тщательно скрывало это от своих солдат.

В район Васильевки нам идти не пришлось: там гвардейцы 3-й и 49-й стрелковых дивизий буквально выметали гитлеровцев из каждого дома, двора, подвала. Немцы остервенело отбивались. А по вечерам отчетливо виднелось зарево над Сталинградом: там, в горниле сражения, плавились окруженные войска Паулюса. Именно отсюда начинался конец «Зимней грозы».

В боях за хутор Шестаково геройски дрались гвардейцы, среди них – комсорг первого мотострелкового батальона лейтенант Степин. Когда выбыл из строя командир, он поднял подразделение и повел его в бой. Степин вместе с агитатором политотдела бригады старшим лейтенантом Беляковым отразили атаку семи танков...

Сломив сопротивление гитлеровцев под Шестаково, бригада получила задачу совершить марш к Дону, форсировать реку и с юго восточной стороны ворваться в город Тормосин, имевший важное стратегическое значение. Там располагалась база снабжения, питавшая не только местную группировку противника, но и нижнечирскую.

В районе станиц Новоаксайская, Генераловская, использовав короткую паузу, наши подразделения дозаправили технику горючим, пополнили боезапас, провели короткие партийные и комсомольские собрания. Совершив переход, вышли к Дону. Форсирование этой серьезной водной преграды для пехоты, артиллерии и легких машин не составляло особого труда – толщина льда на реке достигала сорока сантиметров. Но как переправить тяжелые «тридцатьчетверки»? Лесоматериалы для наводки мостов отсутствовали. Командование приняло решение: инженерным подразделениям заняться искусственным наращиванием льда. Затея эта, однако, ничего не принесла – первая же машина оказалась в воде.

Переправой руководил лично генерал Я. Г. Крейзер, возглавлявший специально созданную оперативную группу для ликвидации гитлеровцев в Тормосине. Он приказал не теряя времени перебросить на противоположный берег мотопехоту, бронемашины и легкие танки. Тяжело пришлось тогда саперам майора Гуревича!

Мы знали, насколько остро в данной ситуации командование нуждалось в сведениях о противнике, и буквально рыскали на бронеавтомобиле по завьюженной степи. И вот удача – подловили гитлеровца. Расспрашивать его не было времени, спешили к своим. Ехали с настроением – кум королю, брат министру. И здесь начались злоключения. Залетным осколком продырявило радиатор. Пока ремонтировались, добирались до своих, прошло время... Я представил пленного генералам Крейзеру и Свиридову. И вновь неудача: «язык» при допросе сообщил сведения, давно известные нашему командованию...

Я смотрел на каменеющее лицо командира корпуса, перекатывающиеся тугие желваки и с трепетом думал: разноса не миновать. Выручил генерал Крейзер. Он хитровато прищурился, прошел несколько раз перед нами, заложив руки за спину. Потом сказал: – Карп Васильевич, а ведь дело то можно поправить. Пускай твои молодцы этого немца обменяют на другого, который расскажет нам что нибудь поинтереснее...

Ночью мы прошли боевые порядки 33 й стрелковой дивизии, переправились через Дон и сравнительно легко «взяли» четырех немцев, среди которых оказался офицер. Правда, и на сей раз не обошлось без инцидента: пытаясь утихомирить довольно буйного офицера, который, как заводной, орал «хайль Гитлер», я сунул ему в рот кляп, а он при этом хватанул меня зубами за палец. Разумеется, это «ранение» сразу же стало предметом всяческих подначек среди местных острословов.

Возвращаясь из поиска, мы встретились с корпусными разведчиками. Группу вел сержант Юрий Титов. Даже мешковатый маскхалат не мог скрыть ладную фигуру бывшего моряка подводника. Юрий рассказал, что со своими ребятами ночью, миновав «нейтралку», устроил засаду у шоссе. А утром увидели необычную картину: немцы вели наших военнопленных. Колонну пропустили, а фрицев уложили, «пощадив» одного офицера. Тот дал стрекача. Юрий за ним. Немец был одет легко, чувствовалось – уйдет. Не помогли и предупредительные выстрелы. Тогда Юрий снял валенки и «налегке» догнал и обезоружил офицера...

События торопили. Переправившись через Дон, мы готовились как можно быстрее добить гитлеровцев в Тормосине. Перед наступлением к личному составу обратился полковой комиссар Сигунов: – До Нового года,– сказал он,– осталось два дня. По традиции, праздники принято встречать добрыми делами и подарками. Не изменим этой традиции и мы, гвардейцы. Освобождение Термосина явится лучшим подарком Родине.

Первые опорные пункты в районе Березки подразделения корпуса взяли с ходу и устремились в сторону поселка Балабановский. Немецкое командование, ошарашенное стремительным наступлением из за Дона, неправильно информировало свою авиацию, и та добросовестно «обработала» Балабановский вместе с его гарнизоном. Такая помощь оказалась для нас весьма своевременной... Балабановский был освобожден без потерь.

Разрекламированная гитлеровцами «Зимняя гроза» так и не прогремела. В маленькой речушке Мышкова потонули большие надежды фашистов поправить дело под Сталинградом. Остатки недобитых частей и соединений Манштейна откатывались на запад к Новочеркасску и Ростову.

На юг и юго восток от Донского займища широко раскинулась равнина, перерезанная долинами рек Сал и Маныч, – Сальские степи. Для тех, кто вырос в степи, память о широком просторе с горячим дыханием ветра и бездонным голубым небом пройдет через всю жизнь незабываемой песней юности. Только в течение весны и первой половины лета степь несколько раз меняет свой вид, поражая обилием красок с разными оттенками: ярко красными, лиловыми, сизо зелеными, желтыми...

А какое чудо – майские ночи, когда сгущается синева и в чистом звенящем небе зажигаются лучистые звезды! Над огромной, безбрежной равниной плывет медный диск луны, орошая землю потоком мягкого света. Безлюдная степь оживает, когда наступает пора сенокоса с пряными запахами разнотравья. Потом она поблекнет, потускнеет, побуреет от жаркого солнца.

Зимой все покрывается неглубоким снегом, степь превращается в безжизненную пустыню. Гуляют вьюги, кружат над саманными хатами, глинобитными закутками для скота, меж потухших свечей тополей. И неуютно себя чувствуешь в степи, по которой носятся вихри колючего снега под аккомпанемент волчьего воя...

Наш корпус действовал в первом оперативном эшелоне, вел бои на довольно широком фронте. Особенно доставалось штабникам, ибо из за частых нарушений связи пункты управления перемещались по нескольку раз в сутки. Штабные офицеры затрачивали много времени на поиски нужных частей. Для тоге, чтобы отрезать гитлеровцам пути отхода с Северного Кавказа, была создана механизированная группа «Дон» под командованием генерала П. А. Ротмистрова. Нашему корпусу, попавшему в его подчинение, было приказано переправиться через Маныч, взять Ростов, после чего перейти к обороне в районе станции Аксай.

Ввиду яростного сопротивления врага темп наступления был невелик. Особенно трудным орешком оказалась Мартыновка, трижды переходившая из рук в руки. Многих солдат и офицеров мы тогда не досчитались. Тяжелой утратой для всех стала гибель заместителя командира корпуса по политической части полкового комиссара Сигунова. И все таки фашистов вышвырнули из Мартыновки. Никогда не забуду встречу, которую устроили нам местные жители. Сколько же они повидали крови и горя человеческого! Обнимали своих освободителей, плакали...

Отовсюду слышалось: – Сына увели... – Хату сожгли...

– Последний хлеб забрали, супостаты... Тут же по инициативе местного врача Минякиной был организован госпиталь, в который поместили более сотни раненых и больных офицеров и командиров. ...Началась вторая половина января.

Погода сломалась – наступила оттепель. Дороги развезло. Возле танков и автомашин сновали бойцы с лопатами в руках, подставляли плечи под застрявшую технику, надсадно покрикивали: «Раз, два – взяли!» Кое где образовывались «пробки» из за поломок. Водители, проклиная все на свете, копались в моторах, лазили под днищами, отрываясь лишь на считанные минуты, чтобы отогреть над кострами обмороженные руки. Довольно часто приходилось вступать в борьбу с самолетами противника, которые охотились буквально за каждой машиной, повозкой. Из за них стало почти невозможно доставлять боеприпасы, горючее, пищу. Командование корпуса приказало использовать для борьбы с самолетами все огневые средства.

Выход механизированной группы генерала Ротмистрова к низовью реки Маныч и станице Багаевской имел огромное значение: складывалась реальная возможность перерезать железную и шоссейную дороги Батайск– Ростов с целью не допустить отхода остатков разгромленных войск с Северного Кавказа. Захватив же Новочеркасск, мы могли выйти в глубокие тылы южной группировки противника и взять Ростов.

Развернулись тяжелые многодневные бои между устьем реки Маныч и станицей Пролетарской. Тактика гитлеровцев оставалась прежней. Те же пресловутые «клинья», сосредоточение превосходящих сил на сравнительно узких участках, массированные налеты авиации. Специально созданные группы автоматчиков, сопровождаемые танками, просачивались в наши тылы, стремясь создать видимость окружения и посеять панику. Каждый шаг продвижения, однако, стоил противнику больших потерь.

Все же из за растянутости частей, отставания артиллерии и ремонтно восстановительных средств для танков, недостатка горючего, а главным образом из за чрезмерного утомления людей – наступление приостановилось. Но это не относилось к разведке. Сущей занозой оказалась для нас станица с выразительным названием Самодуровка.

Мы двигались разведдозором параллельно колонне противника. Впереди – немецкие мотоциклисты с пулеметами, орудия, минометы, какие то машины, крытые брезентом... По нашим подсчетам, в колонне было не менее трехсот человек. Изучив направление движения, поняли, что это подкрепление для гарнизона, расположенного в Самодуровке.

Срочно связались по рации с командиром бригады майором Рахмановым. Реакция на доклад оказалась незамедлительной: лишь только колонна втянулась в пологую балку, ее буквально проткнули с двух сторон кинжальным огнем. Несколько машин столкнулись, некоторые загорелись. Остальные, пытаясь развернуться, чтобы уйти из под обстрела, тыкались тупыми носами в сугробы. Немцы прятались за колесами грузовиков, отстреливались. Перебежками искали укрытие...

«Мелкоту» добивали из бронетранспортера. Нескольких гитлеровцев пленили. Среди них оказалась довольно важная птица – полковник. На лацкане мундира – значок члена нацистской партии. Наспех его обыскав, забрали кортик с готической надписью: «Фюр Тройхайт унд Тапферкайт», сняли голубой эмалированный крест с черной каемкой. Оберст скрипел зубами, проклинал дикую страну с ее «жуткими морозами», что то показывал, стараясь загибать посиневшие пальцы. Наверное, считал потери... И здесь произошло то, чего мы никак не предполагали: когда офицера подвели к бронетранспортеру, он, нагнувшись, неожиданно выстрелил себе в живот... На снег упал маленький, в ладонь величиной пистолет. Я поднял его. Красивая вещичка! На рукоятке – костяные накладки, затворная коробка украшена золоченой гравировкой.

– Что с ним делать, командир?– спросил Алешин после некоторой паузы. – Грузите на «броник». Все таки вещественное доказательство. Не каждый день попадаются полковники, даже мертвые. А сам подумал: «Влетит от Рахманова под первое число». Этот досадный случай еще раз подтвердил железное правило: в нашем ремесле нельзя пренебрегать малейшей мелочью.

Из беглого опроса остальных пленных узнали, что они из 16 й моторизованной дивизии, которую перебросили сюда вместо потрепанной в боях 11 й танковой. Взятие Самодуровки стоило нам немалой крови, но гитлеровцев все же вышибли из хутора.

...Стояла на редкость тихая, безветренная ночь, падали крупные хлопья снега. Ни шума моторов, ни стрельбы, ни вспышек ракет... В приземистой избе, наспех оборудованной под штабное помещение, собрались комбаты, командиры рот, заместители по политической части. Одеты кто как – и в шинелях, полушубках, стеганых ватниках, безрукавках, прозванных «мадьярками». На столе с развернутой картой стояла снарядная гильза, из которой лениво струилось желтое пламя.

Майор Рахманов молча покрутил карандаш, зло швырнул его на карту. – Чего фриц уцепился так за эту Самодуровку, ума не приложу? Если так и дальше пойдет, останется один выход – глубокая оборона. Чует мое сердце – гитлеровцы вновь полезут.

Слова комбрига оказались пророческими: с каждой секундой нарастал какой то угрожающий гул, доносилось прерывистое рычание моторов.

В избу ворвался солдатик в каске, сбитой набекрень, видно, из тех, кто только начал нюхать порох. – Товарищ майор! К хутору подходят танки! Сотня – не меньше... – А ты в темноте хорошо посчитал, сынок?– спокойно спросил Рахманов.– Считать их надобно тогда, когда из них пар выходит. Все – в подразделение! – приказал комбриг и взял телефонную трубку. Но связи не было. По видимому, повредили линию.

Все быстро покинули штаб. Лишь одного офицера – политрука роты связи Черниченко – задержал начальник политотдела бригады майор Крусков. – Иван, срочно сообщи в штаб корпуса обстановку в хуторе. Нельзя терять ни секунды... Последние слова Крускова заглушил взрыв прямо под окнами. Посыпались стекла...

Между тем немецкие танки растекались по хутору. Ахали частые разрывы, дробилась пулеметная стрельба, мигали ракеты... Чтобы добраться до радиостанции, Черниченко нужно было перебежать через улицу, которую утюжили танки. Термитные снаряды то и дело высвечивали полуразрушенные хаты, решетки покосившихся плетней, сломанные деревья...

Политрук притаился за стеной, дождался, когда очередной танк пронес перед его глазами угловатую корму, и бросился бежать наперерез другому. «Только бы пулеметом не срезал!» – билась мысль. Упал на перепаханную землю: буквально в метре пролязгали гусеницы, расшвыривая мерзлые комья глины. Замполит скатился в водосточную канаву, и это его спасло. По пластунски преодолел центральную часть улицы. Поднялся, побежал. Его заметили – совсем рядом вздыбил землю снаряд, взрывной волной ударило о забор. Успел только вжаться лицом в перемолотый серый снег..

Майор Крусков и комсорг бригады Чумаченко, наблюдая за действиями Черниченко и видя, как он упал, посчитали политрука убитым. Казалось, последняя надежда связаться с корпусом рухнула... Но Черниченко все таки добрался до радиостанции, доложил о критической обстановке в Самодуровке. Теперь нужно было спасать машину с аппаратурой. «Где Турищев? Что он там копается?» – Черниченко сбросил наушники и, открыв дверцу, позвал командира радиоотделения. Но старший сержант не мог ответить: лежал на боку в луже крови. Оттащив Турищева к скирде соломы, политрук завел мотор и отогнал машину в укрытие.

Стал на подножку, спрыгнул на землю. И вдруг в глазах потемнело, он пополз вниз, хватаясь онемевшими пальцами за борт радиостанции. И уже не слышал ни выстрелов, ни взрывов. Лишь жуткая тишина и какой то неестественный покой...

А гитлеровцы наседали. Основной удар принял на себя батальон капитана Атлантова. Людей в нем осталось не густо – многих не досчитались при взятии Самодуровки, тяжелораненых вывезли в тыл. Ощущалась нехватка боеприпасов. И все же батальон с несколькими пушками крепко стоял на ногах. Собрав бойцов, комбат коротко обрисовал обстановку. Потом к личному составу обратился замполит старший лейтенант Татауров. Как всегда спокойно, сказал:

– Товарищи! Отходить нам некуда. В центр прорвалось несколько танков. Немцы оцепили Самодуровку и с флангов. Будем держаться до последнего. Надеюсь, что ни один фашист не выстрелит нам в спину... ...Гитлеровцы, укрываясь за уцелевшими стенами хат, перебежками приближались к обороняющимся. Но когда бросились в атаку, нарвались на такой губительный огонь, что вынуждены были отступить.

Батальон держался! Когда немцы, в который уже раз, отхлынули, до стволов пулеметов и автоматов нельзя было дотронуться: плесни водой – закипит.

После некоторого затишья на хутор пошли «юнкерсы». Вытянувшись цепочкой, они снизились до бреющего и сыпанули бомбами. Несколько пушек и расчетов в батальоне вышли из строя: щиты помяло, лафеты покорежило, разбросало зарядные ящики. Раненые лежали вперемешку с убитыми, присыпанными мокрой землей. Вновь появились гитлеровцы.

Огонь батальона заметно слабел. Разорвавшимся снарядом убило капитана Атлантова. Пулеметная очередь перерезала старшего лейтенанта Татаурова. Оставшиеся в живых бойцы кинулись в рукопашную. Бились прикладами, лопатами, а кто и кулаками... Лишь к вечеру противнику вновь удалось овладеть Самодуровкой. Впоследствии она несколько раз переходила из рук в руки.

Потери с обеих сторон были огромные. Среди погибших оказался и комбриг майор Василий Мартынович Рахманов. Позже, когда в часть возвратился Иван Черниченко, мы узнали, что же с ним произошло.

...Он очнулся от того, что кто то грубо его тряс. С трудом разлепил ресницы, хотел приподняться, но острая боль пригвоздила к земле. Как в тумане, увидел нависшую огромную фигуру. Ногам стало холодно. «Раздевают»,– подумал он и уже отчетливо увидел глаза буравчики под суконным козырьком, рыжую щетину.

– Вытряхивайся,– человек в полицейской форме зло ощерился.– В раю можно ходить и босиком. Рядом стояли два гитлеровца. Полицай снял с Черниченко сапоги, шерстяные носки, шапку, хотел стащить и свитер, но он, как и ватник, пропитался кровью. Полицай брезгливо поморщился. Черниченко и еще нескольких раненых начали избивать ногами.

К вечеру их, как поленья, швырнули в кузов машины, отвезли на окраину хутора Полячки, загнали в колхозную конюшню и закрыли дверь. Затем подожгли. Огонь начал жадно лизать кровлю, пробил потолок, пополз по стропилам...

Как в кошмарном сне, Черниченко почувствовал, что его кто то тянет. В груди саднило от едкого дыма, к горлу подкатывался тошнотворный комок... И вдруг – спасительный глоток воздуха! Открыл глаза...

Тащил его вначале санитар старшина Николай Рябоконь, потом стал помогать какой то паренек. Они быстро уложили Черниченко на сани, что стояли за углом конюшни, присыпали соломой. Лошади тронули куда то в темноту. – Тебя как зовут? – спросил Черниченко возницу.

– Вася Борышполец. Не бойтесь. Я – комсомолец. Честное слово. – А куда ты меня везешь? – В Зеленоград... Лошади шли медленно. Под полозьями поскрипывал снежок.

Удары врага успешно отражались, но сказывалось его количественное превосходство. К тому же защитникам Арпачина пришлось с самого начала боевых действий драться в полуокружении. Командир корпуса постоянно требовал доклады от разведчиков, чтобы точно ориентироваться в сложившейся обстановке.

...Я готовил разведгруппу к поиску. Хорошо изучил карту и уже отчетливо представлял себе местность. Здесь, в бескрайних, открытых всем ветрам степях, работа разведчиков во много раз сложнее и рискованнее. Всякое движение видно как на ладони. Ночь – всегда союзница нашему брату, но вести наблюдение в темноте, делать выводы о перемещениях противника (а он теперь шевелился и ночью) – дело весьма затруднительное. Ко всему прочему – и это главное – нужно добыть живую «справку», да поосведомленней. Не какого нибудь там обозного каптенармуса или «грабаря» из похоронной команды.

Предварительно построил разведчиков. Кратко сообщил задачу, приказал готовиться. С собой берем автоматы, по два диска, гранаты, компас, два бинокля, индивидуальные пакеты. Награды (их тогда имели немногие), документы, письма – оставляли в штабе. С наступлением сумерек вышли на задание. На окраине Арпачина окликнул часовой. Удостоверившись, что свои, сказал: – А а, полуночники? Ну, удачи вам, братки! Было чуть чуть жутковато: идешь, как по непрочному ледку.

Вспомнилось, что с таким же чувством в детстве катался на коньках по только что застывшему пруду. Было сладко и жутко, играя с опасностью, нестись по льду, который то тут, то там потрескивал под ногами, а иногда давал трещину от берега к берегу. И так ухал, будто где то на дне стреляли из пушки. Случалось не раз, что кто нибудь проваливался в холодную купель. Все бывало. Но... Едва приближалась зима и мороз завертывал и трещал без снега, мы хватали коньки и опять мчались на этот тонкий, только что замерзший лед... ...Ракетные сполохи трепетали в радужных ореолах. Все же их неверный свет был лучше непроглядной неизвестности... Через час всплески ракет остались за спиной, а потом и вовсе начали тускнеть. Мы часто останавливались, напрягали слух – в такой темноте можно запросто напороться на немецкий пост. А затем крохотный светлячок треугольник компасной стрелки вновь звал в черную даль.

Петляли долго. Шли пригнувшись, открытые участки преодолевали по пластунски. До рассвета нужно было отыскать удобное место для наблюдения. Наконец, нашли более менее глубокую вымоину, в которую ветер нагнал клубки колючего перекати поля. Удивительное растение! Высохнет, оторвется от корня и скачет, рассыпая дурное семя до тех пор, пока не попадет в какой нибудь овраг.

Ночь шла на убыль. Подул лютый колючий ветер, дымка рассеивалась. Впереди все отчетливее вырисовывалась какая то ферма, точнее, каркас ее, справа бугрилась длинная темная скирда соломы.

Посмотрел в бинокль. Вроде пусто. Но что это? До слуха донесся стелющийся по земле рокот моторов. И тут же над нашими головами промчалась волна «юнкер сов». ...Первыми показались три броневика. За ними медленно ползли тупорылые грузовики с поблескивающей касками пехотой. Ну, точно горшки, насаженные на колья плетня...

Я записал в блокнот номера машин, зарисовал опознавательный знак – голова совы в белом ромбе. – Свеженькие, не битые,– отложил в сторону бинокль Миша Григорьев,– сову налепили. – К Арпачину чешут. Ночью надо уходить... Колонна притормозила движение. К ее «голове» подъехал легковой «опель», из него вышел офицер в кожаном реглане. По начальствующим жестам я понял, что личность эта не рядовая. К нему подскочили два немца, встали навытяжку, что то докладывая. Затем один махнул рукой – с машин начали спрыгивать солдаты. Слышались отдельные выкрики, смех.

Причину остановки установить было нетрудно: в стороне выстроилось несколько походных кухонь. До наступления темноты в обе стороны прошло около пятидесяти машин с той же совой на бортах, а перед заходом солнца – до двух десятков танков, дюжина пушек на конной тяге.

Возвращались уже без помощи компаса. Немец вскоре очухался, испуганно таращил глаза, не понимая, что с ним случилось. Однако, когда дали хлебнуть из фляжки, язык у него развязался. Он из той же 16 й мотодивизии, оторвались от колонны из за незначительной поломки бронетранспортера, чтобы ночью не блудить в степи, решили пересидеть до утра в скирде. Я подумал: остановись они там, где находились мы, кто знает, чем бы закончилась эта встреча...

Получив подкрепление, противник с новой силой начал терзать обескровленные части корпуса у Арпачина. Командованию пришлось даже бросать в бой отдельный учебный батальон. Большие испытания выпали на долю артиллеристов из противотанкового дивизиона. В батарее лейтенанта Гайфуллина почти никого не осталось в живых. До последнего снаряда вел бой из единственного исправного орудия комбат. Истекая кровью, он не дрогнул и тогда, когда в его сторону поползли два танка.

Выстрел – и замерла бронированная коробка. Второй метнулся в сторону, подставив борт, и тут же получил порцию стали. Танк заюлил на месте, разматывая перебитую гусеницу...

Снаряды кончились. Поняв это, гитлеровцы бросились к Гайфуллину, который лежал у покореженной станины. Уж очень хотелось им взять в плен нашего офицера. Но враги просчитались: комбат последней гранатой подорвал себя и пятерых подбежавших немцев. Среди погибших в том бою оказались командир взвода противотанковых ружей старший лейтенант Львов, командир дивизиона старший лейтенант Нако люжный. Командующий армией посмертно наградил его орденом Красного Знамени.

Был тяжело ранен заместитель командира 5 й мех бригады Герой Советского Союза подполковник Майский. Из под огня его вынес командир санитарного взвода старший лейтенант Кузьмин. От разведчика Юрия Титова я узнал, что не возвратился с задания Герой Советского Союза старшина Иван Гетман. Высокое звание он получил за участие в экспедиции ледокола «Георгий Седов», дрейфовавшего в Арктике.

Тяжелые, кровопролитные бои на рубеже реки Маныч продолжались до самого февраля. И все таки противник, вопреки требованиям своего командования, не «планомерно» отходил, а лихорадочно отступал через Ростов на запад под прикрытием арьергардов, так и не успев выполнить указаний Гитлера о вывозе с Северного Кавказа материальных ценностей. Вполне понятно, что после таких напряженных боев требовалась передышка. Наступил кратковременный отдых – по фронтовым меркам понятие весьма относительное.

Корпус пополнялся людьми и техникой, запасался горючим, продовольствием, обмундированием. Сроки для этого давались весьма сжатые – неделя. Теперь острие предстоящего удара корпуса направлялось на Новочеркасск. Старожилы рассказывали, что город виден как на ладони, если посмотреть на него с высоты церковной колокольни.

Между тем, группа разведчиков готовилась к очередному заданию. Оно заключалось в следующем: скрытно перейти Дон, установить, какими силами располагает противник на участке наступления. ...В тусклом свете ныряющей между облаками луны одетые в маскхалаты разведчики двинулись через замерзшую реку. Скоро зашуршали прибрежные камыши – мы ступили на противоположный берег. До немецких траншей добрались благополучно, залегли. Результаты наблюдений передали по рации. Хотели продвинуться поближе, но наскочили на пост патрулей. Пришлось отходить. После короткой перестрелки выбрали новый маршрут.

Так прошли сутки, вторые... Все это время шли по глубокому снегу, а точнее – пахали его своими телами. Одежда днем промокала насквозь, а ночью покрывалась ледяным панцирем. Лежа в крахмалистом снегу, кое кто засыпал. Сон в таких условиях – самый жестокий и опасный враг для уставшего человека. В него не дашь очередь, не швырнешь гранату, не стукнешь прикладом. Блаженство, сладкое, томное, запросто может обернуться трагедией. Донимал и голод – на всех осталась пара буханок черняшки да фляга спирта.

Подняв группу, я приказал перебежками переместиться к старой, заросшей бурьяном меже. Выползла луна, и мы отчетливо увидели силуэты идущих немцев. Те, что шли впереди, остановились, стали в круг. От него оторвались трое и направились прямо на нас. Остановились, стали прикуривать. Стало ясно – с немцами нам не разойтись. Я подал команду, по идущим полоснули автоматные очереди. Побежавших вспять забросали гранатами...

Уложив на плащ палатку раненого немца, мы рысью бросились к прибрежным камышам. Показания ефрейтора из 79-й пехотной дивизии и результаты наблюдения кое что прояснили. Но генерал Свиридов потребовал дополнительных данных. И немедленно было решено организовать в следующую ночь повторную разведку более крупными силами. Группу возглавил офицер из оперативного отдела корпуса.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Когда сгустилась темнота, сорок человек – некоторые из них впервые приняли участие в непривычном для них деле – двинулись по льду. Перейдя Дон, снова засели в камышах. Немцы теперь периодически обстреливали их и ночью, но пули лишь сбивали пушистые метелки над головой, а мины и снаряды, глубоко вонзаясь в болотную почву, не причиняли вреда – осколки не выбрасывало наверх. На сей раз дорогу, по которой шли прошлой ночью и которую немцы, вероятно, контролировали, мы оставили в стороне – пробирались дальней обходной тропинкой. Но гитлеровцы оказались начеку. В нашу сторону полетело несколько мин, застрочили пулеметы...

Пройдя некоторое расстояние, мы легли и поползли. Одна пара патрулей прошла совсем близко: мы замерли, прижались к земле... Не заметили! Опять поднялись и, пригибаясь, двинулись дальше. Вскоре из белесой мглы выплыли очертания полуразрушенного здания. На пороге маячила какая то фигура. Часовой. Обычно мы их обходили, но здесь...

Немец навалился на дверь, и через минуту в нашу сторону ударили автоматные очереди. Уходить было поздно. Я подал команду и устремился к дому.

Бой в здании – один из самых сложных, чреватых неожиданностями. Он требует быстроты действий, умения в ограниченном пространстве эффективно использовать оружие, гранату, кинжал. Через четверть часа все было кончено. На полу лежало шесть полураздетых немцев, в углу постанывал раненый – тот самый часовой, который предупредил своих об опасности. От него узнали, что неподалеку, метрах в трехстах, стоят четыре танка, при них рота пехоты.

Ввязываться в драку было нелепо и рискованно: мы уже раздобыли кое какие сведения о противнике, установив главное – немцы снимаются с рубежа реки Аксай. Поэтому перевязали раненого пленного – пуля задела по касательной бедро – и спешно начали отходить.

Новочеркасск – небольшой город, раскинувшийся на холмах. Бывшая столица казачьего Войска Донского. Что мы увидели тогда? На майдане перед собором и вокруг него – свежие следы ожесточенных схваток: немецкой и нашей техники столько набито – хоть строй завод и плавь металл! Десятки орудий, автомашин, тягачей, бронетранспортеров. Танки без гусениц, со скрюченными стволами, некоторые без башен, с темно бурыми следами ожогов, обнаживших серый в раковинах и кавернах металл. Попадались и ярко желтые, с темными разводами. Очевидно, прибыли из Африки. Возле них в разных позах лежали гитлеровские танкисты. Еще недавно все это двигались, чадило моторами, плевалось калеными снарядами, рвало живую человеческую плоть. И вот замерло, покрылось белым саваном...

Собаке, как говорят, собачья смерть, а победителям – слава! В освобожденном городе состоялся многолюдный митинг. Перед жителями выступили начальник политотдела корпуса подполковник Лукин, старший инструктор политотдела майор Бондарь. С гневом говорилось о злодеяниях фашистов, о причиненном городу огромном ущербе, об угоне жителей в Германию. За время оккупации гитлеровцы уничтожили многие памятники культуры, ограбили музеи... Горожане горячо благодарили воинов за то, что спасли Новочеркасск от полного уничтожения – специальные «зондеркоманды» поджигателей и подрывников так и не успели сделать свое подлое дело.

После освобождения Новочеркасска корпус получил несколько часов «на помывку». А затем, не снижая темпа наступления, преследуя противника, выбил его из населенных пунктов Кутейниково, Генеральское. И только на подступах к хутору Ряженое застопорил ход, наткнувшись на сильную, хорошо отлаженную систему огня.

Наступила небольшая пауза между боями. Наспех приводили себя в порядок, ждали застрявшие где то тылы с боеприпасами, горючим, продовольствием. ...Вваливаемся в один из уцелевших домов в Генеральском, вытряхиваем из мешков последние сухари и кусочки сахара, глотаем крутой кипяток. Только решил прикорнуть, слышу простуженный голос посыльного: – Каневского к заместителю начальника разведки бригады!

Поднимаюсь, одуревший от короткого забытья. Толкнул покосившуюся, скрипучую дверь. Леденящий ветер подействовал отрезвляюще. Пошатываясь от его упругих порывов, иду за посыльным, который шмыгает носом и кашляет. В хате, занятой старшим лейтенантом Торбой, на столе лежит карта, стопки каких то бумаг, телефон в потертом брезентовом чехле, лампа гильза. На темной отопревшей стене висит полушубок.

Потекли дни напряженной учебы. Мы отрабатывали приемы наблюдения, ориентировку днем и ночью на местности, действовали в составе разведдозоров пешком и на колесах, проводили поиски и устраивали засады, учились бесшумно «снимать» часовых и захватывать «языков», изучали немецкий язык по словарям и разговорникам, документы противника – карты, приказы, солдатские книжки, письма, средства радиосвязи, подрывное дело.

Осваивали приемы рукопашного боя, особое внимание уделяли владению своим и трофейным оружием. О последнем не раз напоминал майор Неведомский. Он говорил: «Философ Платон запрещал входить в его дом тем, кто не знал геометрию. Разведчика, который не знает в совершенстве свое оружие и оружие противника, на задание посылать нельзя». Это сравнение имело глубокий смысл. В процессе учебы мои практические навыки, приобретенные непосредственно в боевой обстановке, обрастали теорией, все больше и больше сложное, рискованное ремесло разведчика входило в кровь и плоть.

Бесспорно: на войне каждому полной чашей пришлось испить отпущенное ему солдатской судьбой – пехотинцам, танкистам, артиллеристам, связистам, саперам... Но они действовали, как правило, сообща, в составе подразделений, чувствуя поддержку оправа, слева, с тыла, а если падали, сраженные пулей или осколком, имели надежду быть подобранными санитарами, отправиться в тыл. Наш же фронт – без флангов и тыла. Разведчики действовали мелкими группами, иногда и в одиночку.

В любой миг могла измениться обстановка, произойти встреча лицом к лицу с противником, встреча, которая требует исключительной выдержки, мгновенной реакции, находчивости, хитрости. Нужно обладать аналитическим складом ума, уметь предугадать, как в запутанной шахматной партии, ход неприятеля, найти нестандартное решение, чтобы выжить, сохранить людей, доставить важные сведения, документы противника, «языка»... А еще для разведчика важен товарищ. Чтобы смелый, ловкий был, службу знал. И готов был, как говорили в старину, за тебя не пожалеть живота своего. Неспроста слова «с ним я пошел бы в разведку» и сегодня звучат как самая высокая похвала.

Большим событием для нас стало учреждение нагрудного знака «Отличный разведчик». В газете «Красная звезда» была опубликована передовая статья «Настойчиво повышать разведывательную грамотность!», которую мы даже законспектировали в своих рабочих тетрадях. В ней, в частности, подчеркивалось: «Пренебрегать работой войсковой разведки, означает... обречь себя на глухоту и слепоту. Пренебрегать изучением противника, пренебрегать разведкой означает действовать наобум, упуская возможности для победы, рискуя поставить свои войска под удар. В то же время, чем лучше командир знает, с кем именно он дерется, – тем вернее он действует, тем больше его успех».

Занятия подошли к концу. Нам вручили погоны с одной звездочкой, соответствующие документы. Курсы я окончил с отличием. Теперь с нетерпением ждал возвращения в бригаду. И вот, как говорится, дома. Но радость возвращения омрачилась неожиданным обстоятельством – в разведроте должности для меня не оказалось. Бойцы, с которыми ходил в разведку, попали в другие подразделения. Не встретил и бывшего матроса Захарова. Он снова попал в родную стихию – на море. Гриша был отличным разведчиком, но всегда с грустью говорил: «Не могу, командир, привыкнуть к тому, что ноги в пехоте, а голова на флоте».

Но долго предаваться унынию не пришлось: комбриг полковник Григорий Петрович Барладян в беседе пообещал, что при первой же возможности переведет в разведроту, а пока нужно принять взвод автоматчиков в батальоне капитана Субботина. Этот взвод является и нештатным взводом разведки.

– С Семеном Михайловичем вы обязательно сработаетесь,– сказал на прощание полковник Барладян.– Мужика этого война тоже с песочком перетерла. Храбр, справедлив, военное дело знает здорово. Сам из Удмуртии. Ну, желаю удачи... Потом я многое узнал о нашем новом командире бригады. Полковник Барладян, молдаванин, семнадцатилетним юношей добровольно вступил в ряды РККА, служил в 45 й стрелковой Краснознаменной дивизии, которой командовал герой гражданской войны И. Э. Якир, а комиссаром был Я. Б. Гамарник. С кем только не пришлось воевать Барладяну! С деникинцами, петлюровцами, врангелевцами, бандитами небезызвестной Маруси... В 1924 году Григорий Петрович окончил Полтавское пехотное училище, затем служил в пограничных войсках Закавказья и Средней Азии.

С первых дней войны – он на самых горячих точках в должности командира полка. Оправившись от тяжелого ранения, попал под Сталинград. И вот теперь он – наш комбриг.

Григорий Петрович никогда не терял присутствия духа, знал и ценил рядового солдата, его возможности и способности, часто напоминал подчиненным: «Мой последний кусок хлеба – и твой кусок, моя последняя капля во фляжке – и твоя, твой последний патрон – и мой патрон»...

...Прибыв к месту назначения в мотострелковый батальон капитана Субботина, я принял взвод, который оказался весьма разношерстным по составу. В большинстве же своем люди попались покладистые, не роптали на трудности. Занимались мы по восемь десять часов в сутки, и казалось, что под Ростовом у населенного пункта Чалтырь не осталось ни одной высотки, ни одной балки, которые бы не исходили, не исползали по пластунски мои солдаты. Все отчетливо понимали – впереди серьезные, жестокие бои и их надо встретить во всеоружии.

Для того, чтобы создать у противника впечатление накопления сил, перегруппировки, требовалось в первую очередь горючее. А его не хватало. Даже разведчикам перепадали крохи. Но мы старались, как говорится, собрать с бору по сосенке, мотались впереди корпусных частей, идущих к Молочной, по крупицам копили сведения. Из них, как из мозаичной смальты, складывалась внушительная картина обороны гитлеровцев.

В одном из поисков пришлось познакомиться со старшим сержантом Владимиром Привольневым, разведчиком из 4 й мехбригады. Я и раньше слышал об удачливом следопыте, которого привозили в часть на захваченной трофейной машине сами же немцы. Как то он прибыл в распоряжение на нескольких подводах, где роль возниц также исправно исполняли пленные.

И вот мы сидим с Владимиром, его разведчиками и двумя «языками» в редкой лесопосадке. Чувствуется, что ребята чертовски устали: лица обросшие, потемневшие, руки в ссадинах, исцарапанные, маскхалаты в болотной тине, прожженные... Один надрывно кашляет, видимо, заболел,– тело била дрожь, щеки пылали. К еде так и не притронулся. Владимир развязал кисет, извлек газетную «книжечку, вместе с ней листовку. Прочитал вслух: «Граница Великой Германии будет проходить по Днепру». Сладко зевнул, завернул в листовку кусочек пожелтевшего сала.

Рота за ротой перебирались на другой берег, вгрызаясь в землю. В шесть часов утра была занята северо западная окраина села Троицкое. Генерал Свиридов сразу же принял решение – нашей бригадой вбить третий клин у Семеновки...

Ночью на «скауткаре» и двух бронеавтомобилях БА 64 мы направились к Новоалександровке. Предварительно получили инструктаж у комбрига полковника Артеменко. С ним были начальник политотдела полковник Парфенов, заместитель начальника оперативного отдела бригады капитан Андриевский, капитан Козлов. Памятуя о том, что гитлеровцы особо рьяно держатся за населенные пункты, мы должны были обходить их с обратной, западной стороны, устраивать засады, внезапным нападением вносить панику, брать пленных, документы...

Ночью ориентироваться в степи довольно сложно: приходилось разбираться в путанице развилок и перекрестий дорог. Изредка останавливались, выходили из машин, прислушивались. Со стороны Новоалександровки пофыркивали моторы, прыгали пучки света.

Село обошли еще в темноте, за спиной в серой мгле остались на горке хаты, клуни, обнесенные редким частоколом деревьев. Остановились у одинокого сарая: крыша из замшелой соломы, стены, обмазанные побуревшей глиной, дверь, сорванная с петель. Внутри – заржавленный плуг, тележные колеса, какие то слеги. На чердак вела приставная лестница.

Здесь я решил дать людям небольшой отдых. Алешин все никак не мог уснуть, ворочался на охапке слежалого сена, бурчал, исследуя свои порыжевшие бахилы. – Старшина говорит, что сапоги солдата переживают, а я в них уже столько топаю. Подметки, как папиросная бумага, каблуки скособочились, а еще пылить до Днепра... – Не горюй, Петро, своих не хватает, у фрица одолжишь.

– Да я лучше босиком пойду, чем надену гитлеровские колодки. Я поднялся по шаткой лестнице на чердак. С крыши хорошо была видна ровная, отглаженная степь, сломанное крыло «журавля» над колодцем, белые песчаные языки, вырубленная лесополоса... Вокруг тишина – обманчивая, настораживающая. Немецкая колонна показалась через несколько минут. Шла от железной дороги: впереди машины, несколько зенитных установок, повозки... Раньше гитлеровцы раскатывали таким цугом – глазом не окинешь. Горло дерут, на аккордеонах свою «Розамунду» чешут, рожи корчат, гребут все, что под руку попадет... Теперь присмирели, хвост поджали. Вотана то их в Молочной утопили, теперь драпают к Никополю.

Вечер застал нас на подходе к Камышанке. Сначала заморосил, затем стал падать тяжелый, как ртуть, дождь. Я был противником всяких опрометчивых действий. В селе тихо, даже сонная собака не звякнет цепью, не хлопнет калитка, не порхнет ракета, но... Все может быть. Береженого бог бережет. Только убедившись, что из Камышанки немцы убежали, взяли направление к Любимовке.

Не доезжая до нее километра полтора, свернули в старое артиллерийское гнездо, заполненное влажными шарами перекати поля. Припав к скользкому скату бруствера, лежали тихо, не шевелясь. Багаев прижмурился – берег глаза. Дождь немного приутих. Меж туч выскользнул краешек луны, и впереди лежащие постройки вычеканились, словно металлические. Но это продолжалось недолго: лунный свет вскоре поблек, будто его накрыли покрывалом. Я коротко объяснил задачу Ситникову и Багаеву; они кивнули и растворились в темноте.

Томительно ползло время, а разведчики не возвращались. Я уже начал беспокойно посматривать на светящийся циферблат часов, как вдруг со стороны дороги показались три тени. Это насторожило. Подтянул к себе поближе ППШ. Ситников и Багаев привели какого то мужчину средних лет в длиннополом брезентовом плаще, какие носят пастухи. Он назвал себя: житель Каховки, прячется у родственников в Любимовке от угона в Германию.

Я задавал ему различные вопросы, стараясь выяснить – не подсадная ли утка попалась? Мужчина отвечал без запинки, посасывая предложенную мной трофейную сигарету. В центре села полно немцев, ходят парные патрули, в некоторых домах дежурят у окон пулеметные расчеты, но он знает дорогу к Каховке более безопасную. Поверив «пастуху» на слово, связался с подполковником Дежуровым по рации, но Багаеву приказал не спускать глаз с проводника: мол, не зевай в случае чего.

Сомнения оказались напрасными. Мы вышли к северной окраине Каховки, минуя все посты и заставы немцев. Дальше на колесах двигаться было небезопасно. В неглубоком овражке, окольцованном густым кустарником, замаскировали бронетранспортеры, оставили возле них водителей Романенко и Бондаренко, а также Игнатенко и Ракова, и впятером – я, проводник, Ситников, Багаев, Ермолаев,– обогнув луг, нырнули в узенькую извилистую улочку.

На смену моросящему дождю пришел союзник пона дежней – туман. Его гнало со стороны Днепра. Изредка взлетали ракеты и, прочертив в набухшем дождевыми облаками небе узорчатые следы, рассыпались фосфорной пылью. Рядом загорелся огонек карманного фонарика, луч скользнул по мокрой траве. Попятившись, мы взяли вправо.

Черт возьми! Два немца стояли к нам спинами, сгорбившись, прикуривали. Багаев смекнул сразу – надо действовать. Он ударил одного солдата пудовым кулаком по голове, второго пришлось прикончить финкой. Мой «крестник» свалился головой в мокрый куст, слышно было только, как судорожно бороздят его ноги влажную землю.

Ситников обыскал убитых, сунул документы себе за пазуху, вытянул рожки из автоматов. Оттащив трупы и засыпав их листьями, с такой же предосторожностью прошли еще метров двести. Следующая улица оказалась несколько шире, мощенная булыжником. Дальше идти было опасно: всю правую сторону мостовой забила колонна автомашин. Мимо грузовиков топали в строю гитлеровцы. Какой то шофер случайно включил фары., и мы отчетливо увидели фигуры в мерцающих касках, спины, горбатые от ранцев...

Миновали один двор, второй, третий... Откровенно говоря, я уже давно запутался в лабиринте переходов и теперь полагался лишь на проводника. А тот чувствовал себя, как в собственной хате. Наше внимание сразу же привлек двухэтажный особнячок на высоком кирпичном фундаменте: у крыльца стояли две легковые машины. Подкрались поближе. Дальше хода нет: забор во многих местах разобран, но территория обнесена проволокой. В окнах – желтый свет. Чувствовалось, что немцы ничего не опасаются, даже окна не зашторили. Нужно подождать, вникнуть в обстановку.

Минут через двадцать из особняка вышли двое, сели в машины и укатили. Провожающий стоял на ступеньке крылечка, приложив руку к козырьку. «Это нам на руку, – подумал я, – раз начальство уехало, будет поспокойней». Пришла пора действовать: кратко объяснил разведчикам что к чему, осторожно перекусили проволоку, юркнули в лаз.

Надо убрать часового. Он безмятежно прохаживался взад вперед, стуча по брусчатке сапогами коротышками, подбитыми стальными гвоздями, время от времени вздергивал правым плечом, поправляя сползавший ремень винтовки. Рука потянулась к голенищу за финкой.

Немец остановился, боднул сапогом камешек, повернулся спиной. Отчетливо послышался противный запах пота, порошка от вшей, одеколона... Удар под лопатку – и часовой беззвучно стал заваливаться на подкосившихся коленях. Я успел подхватить тяжелое тело, смягчить падение.

Ничего не звякнуло, не бряцнуло. Труп поволокли к забору, накрыли картофельной ботвой. Тихо поднялись на крылечко, открыли дверь, которая оказалась незапертой, прошли на веранду. Там совсем темно... Нащупали вторую дверь.

В маленькой комнате рядом с кроватью сидел телефонист, клевал носом. Ситников огрел его прикладом по голове, взял под мышки, уложил в постель и набросил шинель. Финкой перерезал провода. Неувязка произошла в соседней комнате. Как только мы ввалились туда, стоящий к нам спиной майор резко обернулся, уставился на непрошенных гостей. Я выразительно пошевелил автоматом, показывая на выход. Майор не спеша застегнул мундир, потрогал зачем то петлицу с багровой ленточкой Железного креста и неожиданным ударом сбил с ног Ситникова. Потеряв равновесие, Семен полетел в угол, где стоял массивный сундук, а сверху ранцы, автомат... Ермолаев по кошачьи изогнулся и саданул майора под дых. Офицер икнул, схватился за живот. Я влепил ему по тугому загривку. Кляпа под рукой не оказалось, Ермолаев сорвал с окна занавеску, запихнул немцу в рот... Я открыл половину окна, выглянул во двор. Оттуда раздался вопль сыча: «Ку ху вов».

Это Багаев. Все спокойно. Выволокли грузного майора на крыльцо. Ситников, заметив в замочной скважине ключ, повернул его, вынул и выбросил. Тем же лазом покинули двор, немного посидели в каком то сарае и с проводником пошли в сторону бронетранспортера. Майора сзади подталкивал Ситников, тяжело отдувался: – Ну и бугай попался. Приемы, гад, знает. Прямо ошалел. Впервые такого ганса встретил...

На окраине Любимовки простились со своим проводником. В тогдашней суматохе так и не узнали его фамилию. А жаль, службу он нам сослужил добрую.

На рассвете 2 ноября в район действия передового отряда вышли главные силы бригады – танковый полк, два мотострелковых батальона, которые во взаимодействии с подоспевшими частями стрелковых дивизий овладели Каховкой. Батальон капитана Субботина одним из первых преодолел противотанковый ров и ворвался в город. Здесь, на разрушенных улицах, мы попали под артиллерийский обстрел, налетели «юнкерсы».

От взрывной волны качались телеграфные столбы, с которых свисали оборванные провода, в воздухе носились желто коричневые листья, сбитые ветки, какая то труха... Слышались крики, стоны. Субботин торопил роты – надо было выходить из под обстрела. Кинулся назад к пустырю, поросшему ржавым бурьяном, и тут ему обожгло руку... Санитары сделали перевязку, но из подразделения комбат не ушел – махнул здоровой рукой: мол, рана пустяковая, осколок попал в мякоть, заживет и так.

В ожидании сигнала залегли перед высоткой, утыканной оголенным кустарником. Вокруг в неприютной степи гулял ветер, мешая мелкий снег с дождем. Томительно тянулось время ожидания. Где то задробили пулеметные и автоматные очереди, потом все затихло.

Вспыхнули две зеленые ракеты – сигнал о том, что группа захвата уволокла «языка» и отходит назад. На высотке показалось несколько гитлеровцев. Мы открыли отвлекающий огонь. Те моментально спрятались за обратным скатом. Но затишье длилось недолго. На подмогу немцам, вероятно, подошло подкрепление, и высотка ощерилась огнем.

На нас прямо таки обрушился свинцовый ливень. Бесновались тяжелые МГ, пули клевали суглинок. Здорово они припечатали нас к земле! Так плотно прижали, что не поправишь мокрых волос, не смахнешь пот, заливающий глаза, и вообще не дышишь, чтобы не приподнималась спина. Кое кто стал отползать назад, но этих то первыми и накрыли гитлеровцы. Паша Джугашвили, зло сверкая белками, долбил грунт лезвием финки, но разве укроешься за горстью мерзлой земли! Тем более, что этот богатырского склада грузин представлял собой хорошую мишень.

Я приподнял голову, увидел, как Паша застонал, стал кусать губы – пуля раздробила ему коленную чашечку, штанина сразу набухла кровью. А Джугашвили все ковырял и ковырял землю финкой, сооружая брустверок и перед моей головой. Немцы окончательно остервенели: пули зароились совсем рядом, срезая стебли колючих бодяков.

Побывав во многих передрягах, я больше всего боялся смерти случайной – на войне прерывала жизнь и посланная без цели пуля, и шальной осколок. Так и теперь – клюнет фашист кусочком металла, и останешься на этом поле окоченевшим бугорком...

Джугашвили, постанывая, приподнялся и сразу же уронил голову – пуля попала прямо в лоб... Я перевернул его навзничь – во рту Паши пузырилась розовая пена, черные глаза были широко раскрыты, а щеки заливала восковая бледность. Сердце сжалось от боли, от той острой боли, когда хочется плакать навзрыд, а глаза сухие, и некуда деться от холодного и страшного ощущения невозвратимой утраты боевого товарища...

Теперь меня что то толкнуло в плечо – пуля вырвала из стеганки на плече кусок ваты. Ранен или нет? Боли не ощущал, но почему весь в крови! Грудь, локти, колени... Чуть отполз в сторону и догадался – подо мной кровь Джугашвили, перемешанная с водой... Ситуация подсказывала: нужно притвориться мертвым. Так и лежал без движения: только сердце больно колотилось о ребра. Стрельба утихла.

День клонился к вечеру, стало заметно примораживать. Холод зябкими пальцами прощупывал каждую косточку. Я впал в какое то забытье, стало легко, будто парил над землей. Перед мысленным взором встала весна, сады в белой кипени, ставок, в воде которого отражается лунная дорожка. Приветливо светится окно домика, из которого вышли мама, брат, сестра... От них идет какой то голубой феерический свет.

Я уже не слышал, как подоспевшие минометчики лейтенанта Федора Литвиненко обрабатывали злополучную высотку, как по пластунски пехотинцы добрались к бойцам группы прикрытия и вытаскивали раненых и убитых. Мне набросили на валенки веревочную петлю и так тянули по ложбине метров тридцать...

Часа через четыре очнулся в санроте: Ольга Приходько растирала спиртом, ставила компрессы, отпаивала горячим чаем. Спустя несколько дней я уже был на ногах. В этом же районе Саги, находясь в поиске, мы, что называется, нос к носу столкнулись с немецкими разведчиками. Как правило, старались обходить их стороной, быть незамеченными. А тут... Гитлеровцы словно выросли из под земли. Шестеро. В маскировочных распашонках. В касках, обтянутых сеткой. У замыкающего дюжего егеря болталась за плечами радиостанция. Мы буквально вжались в землю.

– Разведка,– одними губами сказал Ситников, когда группа стала обходить песчаную сопку. – Возьмем «языка», командир,– предложил Алешин,– нас семь – их шесть... Какой из разведчиков «язык», Петь? Как ни изощряйся, хоть перекрестно, хоть на измор – толку не добьешься. Сначала будет молчать, а потом врать. Или наоборот – врать, а потом молчать. У них в разведку тоже не тюльку набирают. Как правило, это добровольцы, сильные, опытные, холостяки.

– Так что же делать? Так просто и отпустить фрицев?..– не сдавался сержант. – Нет, зачем же... Последим за ними.

Немцы скрылись за сопкой и через минуту... вышли прямо на нас. Тут уж ничего не поделаешь. Пришлось дать бой. Троих мы уничтожили, двоих пленили. Попал в наши руки старший группы обер лейтенант. огромный рыжий детина в фасонистых бриджах и хромовых сапогах. Под распашонкой – металлический знак «За взятие Нарвика». На указательном пальце – латунное кольцо с черепом и скрещенными костями.

Признаюсь, такой гусь впервые запутался в наших силках. Как после выяснилось, это был прожженней нацист, вышколенный в военно спортивной организации «Вервольф». В водянистых глазах фашиста металась ненависть, смотрел он на нас нагло, давая понять, что ему и плен – не плен, и смерть – не смерть. Я, дескать, сверхчеловек и остаюсь хозяином положения. Ситников для начала задал офицеру стандартные вопросы: имя, фамилия, место рождения.

Услышав немецкую речь, обер лейтенант поднял глаза и хрипло выдавил: – Рогге, Дюссельдорф.

Дальше этого дело не пошло: губы офицера, застывшие в нагловатой гримасе, не разжимались. Пленный отказался назвать свою часть, уточнить ее состав и наличие огневых средств. Мало того, после долгого молчания натужно выкрикнул: – Хайль Гитлер! Алешин аж кипел: – Да что мы с ним чикаемся, командир? Шлепнем – и пусть каркает на том свете.

У пленного никаких документов не нашли, но одну прелюбопытную вещицу обнаружили. Пропуск для участия в торжественном параде германских войск... в Москве. Пока я рассматривал этот изрядно пожелтевший «аусвайс», немец торопливо швырял тяжеловесные, чуждые нашему слуху слова. Монолог Рогге из Дюссельдорфа явно затянулся. Наконец он, тяжело дыша, замолчал, уставился на меня.

– Переведи ему! – приказал я Ситникову.– Дословно, со всеми знаками препинания. Армия бандитов и насильников не может победить. А парад для фашистов в Москве состоялся уже давно. Только шли они не прусским шагом, а под конвоем, понурив уцелевшие головы. А я, придет время, пройду по брусчатке Красной площади в парадном строю как победитель гитлеризма...

Ситников четко перевел сказанное. В глазах обер лейтенанта слились страх и ненависть. Но страха было больше... Доставив пленных в роту, я стал разыскивать лейтенанта Когутенко. По лицам разведчиков понял – что то случилось. А произошло следующее: на бронеавтомобиле лейтенант Когутенко наскочил на вражескую засаду. Его буквально перерезала пулеметная очередь. Офицера в безнадежном состоянии отправили в тыл...

Через несколько дней нам прислали нового ротного – младшего лейтенанта Николая Ивановича Алексеева. По мере нашего приближения к Днепру сопротивление вражеских арьергардов становилось все более упорным. Прикрываясь ими, противник спешил отвести свои войска за реку. По данным авиаразведки, немецкие колонны непрерывным потоком двигались к переправам. В этих условиях надо было усилить темпы преследования, не давая оккупантам передышки ни днем, ни ночью.

Немцы цепко удерживали херсонский плацдарм в районе озера Вчерашнее. Из показаний пленных стало известно, что Гитлер приказал не отдавать его любой ценой. Стремясь надолго обосноваться в этом районе, немецкое командование высадило десант на Кинбурнской косе, что давало им возможность контролировать акватории Днепровского и Бугского лиманов, ведущих в Николаев и Херсон. На западную оконечность косы, в пяти километрах от Очакова, был переброшен румынский полк. Немцы хотели заставить союзников оборонять плацдарм у озера Вчерашнее, но очень скоро полк в полном составе сдался в плен.

Для разгрома вражеской группировки привлекались части нашего и 13-го гвардейского стрелкового корпусов. Пришлось продвигаться по песчано болотистой местности, а затем сражаться в плавнях. Здесь с размахом поработали артиллеристы, удачно действовали и химики. Дымовая завеса помогла скрытно подойти к немецким позициям и ударить, как говорится, по темечку. Обескровленные и измотанные егеря из 4 й горнострелковой дивизии еще пытались сопротивляться, но это была агония смертельно раненого зверя.

Херсонский плацдарм – «бельмо на глазу» наших войск – перестал существовать. Гвардейцы двух корпусов очистили от фашистов устье седого Славутича. В полосе армии на левом берегу не осталось ни одного гитлеровца. В обороне долго засиживаться не пришлось. Нас перебрасывали к никопольскому плацдарму, который, по оценке зышестоящего командования, являлся сущим бедствием. Линия его имела форму лука, тетивой которого служил Днепр. Множество глубоких оврагов, чередовавшихся с высотами, позволили создать здесь широкую сеть инженерных сооружений, до предела насыщенных артиллерией. Не ограничиваясь этим, фашисты усиленно активизировали свою оборону группами танков и штурмовых орудий.

Когда немцев утомила эта игра, мы по пластунски подползли к заграждениям. Впереди – сапер с миноискателем и ножницами. Продвигались с предельной осторожностью, опасаясь «хлопушек». Эти мины, похожие на небольшие раковины со створками, незаметные для глаза, лежали в граве. Стоило только задеть проволочку, они прыгали, взрывались в воздухе, осыпая все вокруг шрапнелью. Первая траншея осталась позади. Стали углубляться в тыл, пошли во весь рост. Я шел в немецком маскировочном костюме, камуфлированной каске, обтянутой сеткой. Остальные шестеро, тоже одетые во все немецкое – Ситников, Петров, Брусков, Шуваев, Ермолаев, Сафонов,– тянулись гуськом настороженным шагом. В кромешной темноте мы то натыкались на мокрые кусты, то неожиданно возникал поваленный телеграфный столб. Кто то споткнулся, упал, чертыхнулся...

Пройдя с километр, услышали голоса. Свернули чуть левее. Немцев оказалось трое, у заднего за спиной горбатилась радиостанция. И тут мы обнаружили телефонный провод. Резать не стали, пошли по его следу.

Снова немцы. Четверо. Остановились. Чвак чвак – силуэты растворились в темноте. Пронесло... В пути мы находились более часа, часто останавливались и прислушивались, готовые к оклику и выстрелу. Малейшее движение, чуть слышный шорох, скрип, металлический лязг – все заставляло настораживаться, затаивать дыхание. Дождь поутих, стало проясняться. До нашего слуха донеслись звуки губной гармошки. Впереди вырисовывался орудийный ствол.

Прятаться не было никакого смысла, решили идти прямо на «музыку». В орудийном окопе спиной к нам сидел на станине немец и пиликал на гармошке. Я интуитивно разделял желание ребят пристукнуть этого меломана, чтобы красотка Кетхен не успела доцеловать своего дружка, но впереди было задание поважней. Не задерживаясь около огневых позиций батареи, разведчики укрылись на кукурузном поле.

Расположение удобное. Стали готовить место для наблюдения. Его оборудовали в старом окопе, который углубили саперными лопатами, вымостили кукурузными стеблями, прикрыли сверху. Отсюда ушла первая радиограмма. В ней сообщалось о батарее, а также о местонахождении разведчиков.

Медленно начало светать. День – серый, пасмурный вставал, но низковатые облака создавали впечатление, что это не день настает, а подкрадываются сумерки.

В бинокль просматривалась вскопанная земля, пласты срезанного дерна, песчаные гребни на позициях замаскированных пушек, блиндажи... А дальше, в тумане чернели контуры деревни – Малая Лепетиха. По прямой к ней – километра четыре. Все делали молча – тут нужно работать глазами, руками, а не языком. Я нанес на карту пять орудий на вогнутом скате, южнее обнаружили еще одно гнездо пушек. По расположению позиций и длине стволов определили – противотанковые.

Оставив за себя Брускова на наблюдательном пункте, вместе с Ермолаевым, Петровым и радистом вышли к проселку. По мере приближения к Малой Лепетихе приметили костер, около которого грелись два гитлеровца. Справа в полсотне метров лежали аккуратно сложенные ящики. Догадаться об их содержимом не составляло труда – снаряды.

Тщательно обшарив местность «цейсом», обнаружили воткнутые в землю прямоугольные знаки. – Товарищ командир! – потянул меня за рукав Ермолаев.– Что то немцы нагородили здесь... – Все ясно, как божий день, Сеня. Там минное поле. А эти камрады у костра – охрана.

Словно в подтверждение моего вывода, к посту подкатил заляпанный грязью бронетранспортер. Остановился. Немцы вскочили, стали махать руками, предупреждая об опасности. Броневик громко газанул, резко сдал назад. Я быстро нанес на карту границы минного поля, послал вторую радиограмму, продолжая вести тщательное наблюдение. ...Нарастающий гул подкатывался все ближе и ближе, отчетливо чувствовалось дыхание недалекого боя. Наша артиллерия молотила противотанковые огневые позиции. Проносясь, снаряды скручивали звук в тугую петлю. Затем послышались частые разрывы, словно в гигантскую бочку посыпались чугунные ядра. Мы впервые так близко видели работу «катюш» и поняли, почему гитлеровцы всегда панически бежали от этого разящего смерча, сходили с ума, бились головами оземь.

От Малой Лепетихи на большой скорости мчалось с десяток танков, мотоциклов. На турелях – пулеметы. Мотоциклисты подскакивали на рытвинах, виляли, обгоняли друг друга, быстро исчезали, скрываясь за краями окуляров бинокля, и внезапно появлялись вновь... Пройдя пост у минного поля, вся эта кавалькада повернула в юго восточном направлении, прогромыхала в метрах двухстах, взяв направление на Малую Лепетиху. Туда же перемещались вездеходы, ускоренным шагом топали разрозненные группы гитлеровцев... На нас никто не обращал внимания – разведчики в маскировочных костюмах сходили за своих.

Подкрепившись сухим пайком, выбрали кратчайший путь к селу. С наступлением темноты находились уже в одном из сараев. Ситников ушел выяснить обстановку. Минут через двадцать возвратился, доложил: в одном из погребов на окраине прячутся женщины и дети. Сначала испугались, но, поняв, что перед ними свой солдат, наперебой начали рассказывать: в селе много гитлеровцев, злые, как черти, свирепые и трусливые. Два дня назад свезли большое количество раненых. Потом началось повальное бегство.

Мы и сами увидели этот «запланированный» драп. Машины брошены – они глубоко, по самые оси, засели в грязь. Группами и в одиночку немцы с чемоданами, узлами на плечах и даже корзинами спешно уходили из Малой Лепетихи к переправе.

В одной из хат захватили вояку, который шарил по углам в надежде что либо прихватить. Вид у него был довольно жалкий: костлявая фигура в перекошенных ремнях, из под пилотки, натянутой на уши , торчат длинные серые космы. На щеках – каторжная щетина. По солдатской книжке и из беглого допроса выяснили номера части, батальона, роты. Пленный услужливо доложил, что рота его понесла ощутимые потери, уцелевшие ушли к берегу реки.

Оставив несколько человек для наблюдения, мы с Брусковым, Шуваевым и Ермолаевым стали пробираться на западную, обращенную к Днепру сторону Малой Лепетихи, затем вышли на дорогу, параллельную бегущим фашистам. А у берега творилось такое!..

Паром буквально облепила солдатня: раздавались гортанные выкрики, ругань, стрельба... Немцы, словно стадо, сгрудившееся у водопоя, торопливо лезли на спасительную площадку, отталкивали друг друга, падали за борт. Пришлось срочно связаться со штабом бригады, чтобы артиллерия подбросила в этот район огонька. Минут через пятнадцать на головы фашистов, как по заказу, посыпались снаряды. Потом с неба донесся знакомый гул наших «ильюшиных»... Снаряды и бомбы разметывали переправу. Мы вытягивали шеи и, восторженно сияя глазами, смотрели на гигантские столбы желтой воды, пляску огня...

Поднялась невообразимая паника – многие гитлеровцы хлебнули тогда днепровской водицы! А с рассветом в Малую Лепетиху ворвались наши танки с десантом автоматчиков... Ночью все казалось вымершим. Но по мере того как наступало утро, откуда то из погребов, из подвалов, из глухих чуланов стали появляться местные жители. Они бросались нам навстречу, в радостном смятении пожимали руки, плакали и обнимали, говорили какие то бессвязные ласковые слова, которые можно услышать только от близких людей после долгой и горькой разлуки.

К разведчикам подошел дед. По морщинистому лицу текли слезы. В руках – картуз с яблоками. – Немного сберег,– как бы извиняясь, произнес старик.– Больше угостить нечем. Вот она какая, война то. Я их три видел, эта горше всех... Видите, что от села осталось – пепел да угли, горе да сироты...

Младшему лейтенанту Алексееву я доложил, где можно расквартировать разведроту, а сам пошел искать полевую кухню. Находясь в поиске, мы трое суток не ели горячей пищи. Нашел ее на краю села. Сытый запах распирал котел, даже слюнки потекли. Собрал людей. Каша была с дымком, с горьковатым запахом, из тертой пшеницы, но до чего вкусная! А соленые огурцы, добытые где то Ситниковым, показались настоящим деликатесом...

В жарко натопленной хате наконец то разделись, развесили мокрое обмундирование, портянки. Блаженство! Ситников с головой укрылся телогрейкой, тихо похрапывал. Рядом Брусков ремонтировал брюки масккостюма. Паргалава правил на ремешке бритву. Багаев нещадно дымил...

Воздух медленно очищался от тьмы, в серой дымке открывался скошенный берег с урочищами, пересеченными стежками тумана. Минуты казались часами. Наконец то первая лодка плавно спружинила о песок. На берегу мин не оказалось, а вот дальше... Радист ефрейтор Литвин передал сигнал: «Первый! Я на кромке...»

Вперед поползли саперы со щупами. Затем пошли в ход кусачки – резали колючую проволоку. Я, Ситников, Багаев, Аверьянов, Паргалава, Шуваев, Сафонов следовали за саперами, пригибаясь, взбирались на крутой скос. Посмотрел на циферблат – у немцев скоро смена часовых на огневых точках. Надо спешить! С рассветом внимание часовых обычно притупляется. Нервное напряжение тревожной ночи, когда каждый шорох, каждая тень обретают грозный, пугающий смысл, требует разрядки. Наступает реакция. Утренний холод заставляет ежиться, вызывает желание поглубже втянуть голову в поднятый воротник, вздремнуть. Тут то фрица и нужно брать за шкирку. Идти стало трудней – песок то и дело осыпался. Наконец все наверху. Залегли.

Как то неестественно близко раздались голоса перекликающихся часовых. Поползли – и прямо перед нами оказалась ячейка с торчащим пулеметным стволом. Спиной к разведчикам около куста с черными, похожими на проволоку, ветками стоял часовой. Что то мурлыкал в предвкушении скорой смены, когда можно будет завалиться в теплый блиндаж... Я махнул рукой: Ситников с Паргалавой подмяли под себя фрица, плотно закрыли рот.

Ползком! Только ползком! Внезапность должна быть полной. В этом – успех. То, что случилось через минуту, могло стоить нам жизни: Паргалава задел скрытую от глаз сигнальную проволоку. Раздались тревожные выстрелы. Но немцы еще не знали, с какой стороны их настигла опасность, стали стрелять вслепую. Несколько солдат устремились прямо на разведчиков. Поняв, что раскрыты, мы в упор срезали бегущих. Через минуту стало светло как днем. Заще.лкали выстрелы, затарахтели пулеметы. Сзади квакнули по жабьи мины, засвистели осколки. Все ниже и ниже над головами перекрещивались и сталкивались бусинки трассирующих пуль. Мы прижались к горячему песку прямо перед траншеей. Чуть дальше – зев блиндажа.

– Вот вам! – я швырнул под бревенчатый козырек противотанковую гранату и сразу же поднял людей, предварительно приказав радисту передать в штаб сигнал о начале демонстративной атаки. По траншее бежали гитлеровцы, натыкались друг на друга, звякали оружием, касками, пеналами противогазов. Стали выскакивать на бруствер.

Многовато куроедов, но – была не была! Бросились врукопашную... Начался тот жестокий, злобный бой, яростная короткая схватка, успех которой решают смелость, умение каждого вести поединок самостоятельно, в одиночку. А разведчики это умели: в дело пошли приклады, финки, кулаки...

В сплетении человеческих тел с хрипом и руганью крушил направо и налево наседающих гитлеровцев Багаев. Он оторвал от земли распаренного дюжего ефрейтора в расстегнутой шинели и швырнул его, как куль, прямо на штык второго фашиста. Коршуном налетел на орущего офицера Ситников, но его сбили с ног. Семен все же дотянулся до немца, схватил за щиколотки, рванул на себя и подмял.

Длиннорукий Нико Паргалава что то кричал по грузински, работая кинжалом. На него бросился плечистый, по спортивному поджарый детина в каске, съехавшей на глаза. Набычился, хотел штыком достать разведчика, но тот сумел оттолкнуть направленное в грудь лезвие, вогнал кинжал в живот врага.

Как то неестественно споткнулся Аверьянов. Убит? Ранен?.. На него в исступленной злобе кинулся молодой горбоносый гитлеровец, сомкнул пальцы у Аверьянова на горле. Михаил коленом саданул в пах немца, ослабил его хватку и стряхнул с себя. Рядом валялась каска – ею он со всей силы хряснул по голове горбоносого. Тот со стоном откинулся на спину...

У меня сломалось ложе автомата. Под руку подвернулся тяжелый МГ. Отбежав чуть назад, я стебанул очередью по тем гитлеровцам, которые выскакивали из траншеи на подмогу своим. Почти кинжальные очереди точно находили цель... Гитлеровцев было гораздо больше, но они явно растерялись. Эта растерянность превратилась в панику, как только несколько выше по течению реки левый берег взорвался, огласился грохотом одновременно ударивших батарей. В воздухе засвистели и завизжали снаряды. Проснулась и зарычала вражеская артиллерия. Словно невидимые световые телеграфы начали слать в ночь свои точки тире: пунктиры трассирующих пуль, огненные полоски мин.

Весь Днепр покрылся кроваво красными отсветами разрывов. Огонь с правого берега стал еще плотнее, когда гитлеровцы обнаружили вереницу лодок. «Ага, клюнули фрицы на приманку с чучелами!» Я хлопнул по плечу радиста Литвина и приказал: – Передавай, Афанасьич, открытым текстом: «Зацепились за плацдарм. Удерживаем...» А к нам уже бежали десантники из лодок прикрытия. Размашисто приближался Алешин, сзади семенили Срибный, Дорошенко, Иваника...

Подсушились, подкрепились, чуть силенок набрались – и снова в плаванье. Первыми высадились на правом берегу сержант Беспечный и рядовой Пилипенко. Кое кто и на сей раз принял ледяную купель, а мой бинокль булькнул вместе с телефоном... Оседлав дорогу, ведущую на Берислав, рота окопалась. Люди злые, как черти, усталые, голодные. Старшина докладывает: «Продукты есть, а обед не приготовить – сухой палки не найдешь». Посмотрел я вокруг – немецкое кладбище. Даю команду – выдернуть кресты. Подошел старенький попик в ветхой рясе. Думаю, обвинит служитель культа в святотатстве. А он осенил нас крестным знаменем, пробасил: «Чады мои! Выдерните их все до единого, нечего поганить нашу святую православную землю». Вынес картошечки, шмат сала, еще кое какой провизии. А с харчем сам знаешь – туго.

Знаю, с продовольствием и у нас не густо. Не потянешь же за собой кухню через реку. Тылы безнадежно отстали, плелись где то сзади. Приходилось довольствоваться «подножным кормом»: собирали початки кукурузы, вылущивали их, кое как дробили. При возможности варили кашу. Вода и зерно, даже без соли. Как тут не вспомнить борщ, который варила мать. Эх, какой борщ она готовила! А вареники? Берешь самый большой, окунаешь в горшок с крутой сметаной...

Я поворачиваюсь к Алешину, толкаю его в плечо. Он кряхтит, поднимается на локти. – Что, командир, пора?

– Рано еще. Вот думаю, что сейчас мой Петр Иванович пожелал бы откушать? Алешин сладко потягивается, мечтательно закатывает глаза.

– Мне бы чугунок картошки, да с маслицем. – А вареничков не хочешь? – После картошки и от вареников не отказался бы... Чувствую, что от этого разговора желудок поднимает бунт, меняю тему: неплохо бы пропарить кости и просушить промокшую одежду. Но в наших условиях об этом тоже можно только мечтать.

...Туго схвачен за горло бериславский гарнизон. Немцы никак не ожидали, что мы их так крепко затянем в невод. Блокируя огневые точки, разведчики брали один дом за другим. Звякали оконные стекла, летели внутрь гранаты, вражеских солдат, пытавшихся в суматохе оказать сопротивление, валили очередями из пулеметов и автоматов. Взрывы, клубы дыма...

На одной из улиц, где валялись перевернутые повозки, догорали покореженные машины – это поработали наши артиллеристы,– мы встретили разведчиков из 5 й мехбригады. Командовал ими капитан Бабанин. Я много слышал о нем, а вот познакомиться поближе пришлось именно здесь. Был Николай широкогруд, приземист. Лицо открытое, с крупным лбом. О таких говорят – буре не поклонится, враг не сшибет. Уроженец Коммунарска, он был комсоргом на кирпичном заводе. Окончив Харьковское военно политическое училище, стал политруком разведроты. Оборонял Харьков, Ростов, Новороссийск, освобождал родной Донбасс.

Уже позже я узнал любопытную деталь из его фронтовой биографии: однажды саперы, производя разминирование, нашли закопанную папку. Это был комсомольский архив батальона. Вместе с другими документами обнаружили и такую записку: «Пятый день разведывательный батальон с боями вырывается из окружения. Командир погиб. Нас осталось четверо. Патронов нет. У меня документы комсомольского бюро батальона. 1941 год».

Написал ее Николай Бабанин, когда уходил в разведку. Перед этим документы передал комиссару батальона. Встретиться с ним больше не удалось. А лейтенант Бабанин остался жив, вырвался из окружения, стал командиром разведроты. Снова бои, вылазки в тыл за «языками» – и награды, которые густо чередовались с ранами. ...Широк Днепр у Берислава. Даже летом его трудно преодолеть. А тут март, по реке плывет ледяное крошево. Нужно провести разведку огневых точек гитлеровцев. До черта их там у противника! А пока немец сидит, выжидает, изредка палит из пулемета, подсвечивает ракетами черную, беззвездную ночь.

Взвод бесшумно высадился на берег, разведчики подкрались к полупонтонам, сняли охрану. Правда, без выстрелов не обошлось. Взвод разделился: одни стали перегонять переправочные средства, остальные залегли, отражая подоспевших к реке гитлеровцев. Выходил к Ингульцу и передовой батальон старшего лейтенанта Вениамина Гридина. Для них это была вторая переправа за последние три дня. Опять проклятый вопрос – где взять плавсредства? Нужно рубить деревья, вязать плоты, одновременно зорко следить за противоположным берегом, чтобы немец не преподнес какой либо сюрприз...

Наконец, все готово – штурмовые группы на плотах. Командира беспокоило главное – как скорее преодолеть реку. Ведь на плотах, как на ладошке: отовсюду тебя видно, словно мишень на учебных стрельбах.

И случилось то, чего комбат так опасался: их обнаружили. Прямо на середине Ингульца! Десантники налегли на весла, одновременно с плотов открыли огонь. До суши – считанные метры. Не ждать! Все бросились в студеную воду – и с ходу в атаку... И пошла жаркая косовица. Сзади подходило подкрепление...

В перерыве между боями молодой комбат писал матери: «В последние дни много было работы. Полным ходом наступаем. Села разрушенные, пустые: немцы выгнали, уничтожили, людей. У меня все хорошо. После тех двух ранений – в августе и декабре прошлого года – пули больше не трогали. Так что ты, мама, не беспокойся. Самое тяжкое – бои на Воронежском и Южном фронтах – осталось позади. Сейчас фашист напуган, и мы его успешно бьем. Уверен, что скоро добьем».

Не написал тогда Вениамин о том, что представили его к высокой награде. Думал – пока не стоит. Вот когда все решится, тогда и... Обстановка для нас складывалась благоприятная – внезапные действия разведгрупп внесли сумятицу на том берегу. Поздно ночью к Ингульцу спустилась еще одна группа бойцов. В руках они несли большую лодку. Поставили на воду, стараясь не бряцать оружием, отчалили.

Цель – противоположный берег у Змиевки, хмурый и притихший. Как он встретит?.. Разведчики младшего лейтенанта Сергея Максименко высадились быстро – спешили, чтобы к рассвету вернуться «домой». В одном месте заметили артиллерийские позиции, в другом – хорошо замаскированный дзот, затем чуть не натолкнулись на блиндажи, в которых слышался чужой говор. Пришлось ползком выбираться из опасной зоны, петлять, заметать следы. Нужен контрольный пленный. До рассвета оставалось мало времени.

Младшему лейтенанту донесли – справа от них минометная позиция. Здесь и решили брать «языка». Сержант Троянов с напарником растворились в темноте. Остальные присели, ожидая возвращения товарищей. – Хальт! – неожиданно раздалось неподалеку, и тут же последовала автоматная очередь, взлетело несколько ракет. «Напоролись! – молниеносно промелькнула мысль у Максименко.– Теперь главное – не дать фрицам разобраться в обстановке».

Он крепко сжал в руках автомат, негромко скомандовал: – За мной, братки! Немцы, выскочившие из блиндажа, так и не успели добежать до своих минометов. Взвод занял круговую оборону, пустил в ход гранаты. А гитлеровцы наседали, лезли с диким остервенением, пытались отбить огневую позицию. И тут командира осенило: ведь рядом стоят четыре исправных миномета, возле них гора ящиков с боеприпасами. Уже рассветало. Немного времени понадобилось бронебойщикам Троянову, Лысакову и Романченко, чтобы разобраться в минометах, прицельных панорамах. И вскоре раздались залпы «трофейной» батареи. Сначала по окопам, а потом и по колонне машин, повозок и пехоты, направлявшейся в сторону Николаева.

Взрывы. Крики. Паника. Гитлеровцы не могли сообразить, в чем дело, почему свои же громят колонну. А Максименко продолжал командовать: – Еще копошатся, гады! Бей их, круши, братки. Днем к переправе подошла бригада. Максименко разыскал комбата, доложил: – «Языка» не взяли, но ваше приказание выполнено!

Об этом бою командир 5 й гвардейской механизированной бригады полковник Сафонов написал в донесении: «Колонна рассеяна, на поле боя осталось 115 вражеских трупов. Благодаря смелым действиям гвардии младшего лейтенанта Максименко Сергея Ефимовича вражеская оборона была прорвана, противник в беспорядке отступил. В результате батальон получил возможность дальнейшего продвижения....»

Эта бригада первой форсировала Ингулец в районе Дарьевки, вслед за ней преодолела реку и 6-я мехбригада. Дарьевка стала основным пунктом переправы в полосе наступления корпуса. Осуществляя замысел вышестоящего командования, генерал Свиридов приказал выслать от 4-й и 5-й бригад по одному передовому отряду в сторону Херсона, где немцы отходили, так и не успев перегруппироваться. Наши подвижные части закрыли горловину огромного «мешка», в который попали тысячи оккупантов.

Главные силы корпуса, тесня части 370 й немецкой пехотной дивизии, продолжали наступление в западном направлении. Но задача эта оказалась не из легких: не было танков, артиллерии и минометов – их не могли перебросить через Ингулец из за отсутствия тяжелых переправочных средств.

Вскоре, однако, корпусные саперы майора Фомина доставили в район Дарьевки четыре парома различной грузоподъемности, баркас и рыбацкие лодки. Несколько позже через Ингулец построили пешеходный мост. А корпус продолжал наступать. Гитлеровцев выбили из Мирошниковки и Музыковки, а к исходу 14 марта завязались бои на рубеже Шкуриново Загоряновка, Крутой Яр. Здесь мы встретили конные разъезды генерала Плиева.

В эти дни всех облетела радостная весть: воинам, участвовавшим в форсировании Днепра и освобождении Берислава и Херсона, Верховный Главнокомандующий объявил благодарность. Каждому вручалась пахнущая типографской краской выписка из приказа. У меня она хранится до сих пор, уже пожелтевшая от времени, но бесконечно дорогая. Неизгладимая память о пережитом!

«Языка» мы в поиске не взяли и теперь отсиживались в редкой лесополосе вместе с минометчиками майора Турищева. Тут же расположилась рота автоматчиков. Двигаться дальше опасались – в таком туманище можно запросто наскочить на засаду. Ждали возвращения другой группы разведчиков.

Истек час, другой... Разведчики неожиданно появились... у нас в тылу. Младший лейтенант Григорьев направо и налево костил погоду, признался, что плутанул. Ко всему прочему принес тревожную весть: со стороны Копани идут танки, до двух рот мотопехоты. Офицеры из минбата лейтенанты Корпусенко, Литвиненко и младший лейтенант Ктоян бросились в подразделения. Там уже распрягали и отводили в тыл коней, раненых уносили в укрытия. У кого то хватило смекалки выкатить санитарную повозку вперед, дышлом развернуть в сторону предполагаемого движения танков.

Мотострелки окапывались... О наблюдении по прежнему не могло быть и речи, хотя волны густого тумана чуть поредели. Полагались только на слух. Пока все было спокойно. Вдруг Багаев насторожился, припал ухом к земле. Мы вопросительно на него посмотрели.

– Кажется, идут тевтоны. – Кажется или идут?

Николай снова прислушался, помедлил. – Точно – идут. Я тоже стал улавливать далекий гул. Он медленно нарастал. – К бою! – раздалось у минометчиков на позициях.

Разведчики сняли автоматы с предохранителей, достали гранаты. Кинжалы – за голенища. На всякий пожарный случай... Шум вражеских машин то нарастал, то угасал. Показалось было, что они пошли стороной. Но вот из молочной пелены выполз один «тигр», второй... Пройдут с десяток метров вдоль посадки и остановятся. Орудие переднего танка сверкнуло выстрелом, и снаряд выбросил землю рядом с санитарной повозкой. Пошли лупить остальные. Все таки немцы приняли телегу за настоящую пушку! Угомонились лишь, когда разнесли ее в щепу...

За танками, прикрываясь броней, ускоренным шагом шли автоматчики. И тогда грянул залповый огонь минометов. Тускло вспыхнули разрывы. В душе я иногда посмеивался над «самоварниками», но такое зрелище приходилось наблюдать не часто.

Мины с крутой навесной траектории, как из рога изобилия, сыпались на головы гитлеровцев, накрывали огнем целые площади. Автоматчиков сразу отсекло от танков. Поредевший их строй стал ломаться. Одни, словно по инерции, продолжали еще бежать вперед, другие стали поворачивать назад. Еще большее замешательство внес огонь мотострелков. Не отставали от них и разведчики. Ситников, налегая грудью на «дегтяря», приговаривал: – Знает лиса, в чей курятник прогуливалась.

Уцелевшие немцы откатились назад, растворились в тумане. Стали сдавать назад и танки. Разбирая позже «по косточкам» перипетии боя, мы даже удивлялись: ни одного убитого среди нас, оружие цело, только трое раненых. Даже лошади минометчиков вели себя спокойно, хотя снаряды рвались совсем рядом...

Несмотря на отчаянные контратаки гитлеровцев, бригада упорно продвигалась вперед – к Николаеву. Хребет врага трещал. По мере приближения к городу полоса наступления все больше сжималась, боевые порядки наступающих становились плотнее. Сказывалась, однако, острая нехватка боеприпасов – ограниченное их количество не позволяло подавить огневые средства противника и разрушить его инженерные сооружения. Поэтому бои стали принимать затяжной характер. ...Получив задание на поиск, мы разместились в какой то халупе за хутором Шевченко. Было ветрено и промозгло. С полей тянуло сыростью, гниющей соломой, размокшим черноземом. Хата была пустой, продувалась сквозняком. Я подсветил фонариком карту: от хутора вилкой расходились дороги – железная и грунтовая. Идти вдоль железной не было никакого резона, и я решил следовать вдоль грунтовки.

К полуночи ветер усилился, небо еще больше почернело, на нем, будто вывернутом наизнанку, тускло замигали звезды. Коротко напомнил разведчикам: – Интервал пятнадцать метров. Первым иду я, замыкающим – Багаев. Сбор – у разрыва лесопосадки.

Так и шли – то собираясь, то снова расходясь. В темноте приходилось полагаться больше на слух, чем на зрение. И тут рядом что то звякнуло, жидкие полоски света от фонариков скользнули по... бронированным корпусам танков. Послышались гортанные обрывки фраз. Я рывком пригнул к земле голову Ситникова, выдохнул ему в ухо: – Никак немцы окопались со своими коробками.

Предположение подтвердилось, когда в погасший костер кто то плеснул «горючки», и вспышка высветила три или четыре «тигра». Тут «языком» вряд ли можно было поживиться. Пришлось отползти назад, взять чуть левее. Невезение на этом не кончилось: только стали обходить гитлеровцев с танками, наткнулись на орудия. После узнали, что это были остатки разгромленного у хутора Шевченко 93 го противотанкового дивизиона.

Оставалось одно – забраться поглубже в тыл противника. По опыту знал – там враг более беспечен, бдительность его притуплена. Может, какого зверя и заарканим. Надо только держаться дороги. Время шло, поворачивало к рассвету, а вокруг – ни живой души, ни машины, ни мотоциклиста... Алешин елозил на коленях, чертыхался. – Зря, командир, мы эту волынку затеяли. Надо было тех танкистов пошерстить. Или артиллеристов по щекотать. Там видно было бы... Затея, конечно, глупая: впятером на рожон переть нет никакого смысла. Что ж, подождем еще...

И вдруг вдалеке мелькнуло два пучка света. Мы настороженно прислушались. Машина?.. Сзади показался еще один огонек. Ветер неожиданно стих, до нашего слуха долетел треск. – А ведь это мотоцикл? – вопросительно произнес Багаев.– Ей богу, мотоцикл! – подтвердил он после паузы. Мы пробежали вдоль лесополосы, залегли у обочины. Оружие – на боевом взводе. Ермолаев держал в одной руке моток прочной веревки, в другой – «кошку».

Я коротко приказал: – Первым бросает «кошку» Ермолаев. При неудаче заваливаем водителя. Желательно первым выстрелом. Треск мотоцикла все ближе и ближе. Определили – едут двое. Я почувствовал учащенное сердцебиение. За себя и за своих разведчиков не опасался. Одного боялся – такой шанс уже не подвернется. Малейшая промашка, и придется возвращаться с пустыми руками.

– Ну, Семен Петрович, действуй! Ермолаев как то из за спины бросил «кошку». Все последующее произошло очень быстро. Мотоцикл повело вправо, луч фары лизнул верхушки лесопосадки. Мотор чихнул и заглох. Водитель катался по земле и дико визжал. Оказалось – острие «кошки» вонзилось ему в плечо.

Я скорее почувствовал, нежели увидел, как метнулись впереди две тени – Алешин и Багаев. Потом впереди послышалось тяжелое сопение... Разбираться в этих звуках было некогда. В два прыжка очутился на дороге. Там Алешин и Багаев уже вытащили из люльки стонущего офицера, который монотонно повторял: – Унмёглих, унмёглих!.. Может, может, господин гауптман! – процедил Ситников и, подталкивая стволом автомата пленного, приказал ему идти в лесопосадку.

Мотоциклист уже не шевелился. Его взяли за ноги и поволокли следом за офицером. Там привалили хворостом. Убрали с дороги и мотоцикл. Следы замели. Все шито крыто. На вопросы Ситникова гауптман отвечал уклончиво, но проговорился, что в Николаеве русским приготовлен «сюрприз», о который они обломают зубы.

В штабе бригады гитлеровец стал поразговорчивей. Поняв бессмысленность запирательства, показал, что костяк обороны Николаева составляют 17 отдельных батальонов 999 го крепостного имперского полка, каждый из которых насчитывает до четырехсот человек. Некоторые из них размещены в рабочих районах города и на верфях и призваны подавлять активные действия подпольщиков. А они делали все, чтобы дезорганизовать тыл врага: уничтожали склады с военными запасами, подрывали железнодорожные пути, мосты, истребляли оккупантов.

С целью быстрейшего освобождения Николаева и захвата переправ через Южный Буг, а также плацдарма на его правом берегу в корпусе были созданы четыре передовых отряда. В один из них вошел 99 й отдельный мотоциклетный батальон капитана Субботина.

Особое значение и для нас, и для противника имела переправа в районе Варваровки. Это был единственный наплавной мост, по которому гитлеровцы могли драпануть в сторону Одессы. Не удивительно, что над переправой с рассвета и дотемна патрулировали самолеты, специальное подразделение осуществляло строжайший контроль на подходах к мосту.

Мы тщательно изучили по карте местность, оценивали каждую деталь на аэрофотоснимках. Район предстоящих действий расположился как бы на полуострове. С севера течет Ингул, извивается внизу, отсекая Николаев от равнины. С запада его охватывает излучина Буга, на юге – широкий разлив лимана. Перешеек на востоке, как горлышко бутылки. Условия для наступления невероятно трудные – бой придется вести в узкой полосе местности, которую гитлеровцы прочно прикрыли различными заграждениями.

Такого напряжения я не испытывал еще никогда. В те дни мы буквально не вылазили из разведки. Возвращались и думали: ну все, хоть малость отдохнем, приведем себя в божеский вид... Но не тут то было! Одно задание следовало за другим. В основном разведывали с саперами и наносили на карту минные поля. А мин на подступах к Николаеву немец не пожалел. Среди них были и пятикилограммовые, способные подорвать тяжелый танк, и четырехсотграммовые, рассчитанные на уничтожение автомашин и пехоты, и двухсотграммовые, прикрывающие подступы к переднему краю обороны, мины ловушки и мины сюрпризы – круглые и четырехугольные, в деревянных футлярах, в металлических банках. Это была законсервированная смерть, спрятанная от взора, тайная и мгновенная.

Возвращаясь из очередной вылазки, мы ликовали: карта прямо таки пестрела от пометок и до своих, как говорится, рукой подать. Но тут попали под такой обстрел, который и в кошмарном сне не приснится. Местность открытая, некуда приткнуться. Рядом падали и рвались снаряды и мины чудовищной силы. Помня старую и мудрую примету – снаряд или мина в одно и то же место не попадают,– приказал всем прыгать в воронки. Мелькнула мысль: может, это и есть то «всесокрушающее оружие», о котором говорил пленный капитан, а именно – десятиствольные минометы?

А над головой ходуном ходит воздух, визжат осколки. Казалось, все нутро встряхивает до самых кишок... Вдруг кто то навалился сверху, да так, что кости затрещали. Вначале и не сообразил, что это. Оказалось, в мое «убежище» вскочил Алешин... – Вот это фриц, едят его мухи, шороху наделал,– он шапкой размазал грязные потеки на лице.– Меня словно бревном огрели по хребтине.

Только теперь я заметил на его фуфайке борозду с выдранной серой ватой. К счастью, осколок лишь задел кожу на спине. Обстрел прекратился. Мы немного подождали и начали выползать из воронок. Перемазались землей с ног до головы. Не успели очухаться, как немецкие минометчики вновь стали дубасить своими фугасными сундуками. Троих разведчиков ранило, сапер получил осколок в живот и, не приходя в сознание, скончался. Пришлось ждать вечерних сумерек.

Наконец то гитлеровцы угомонились. Мы положили убитого сапера на плащ палатку, медленно двинулись в свое расположение. По пути натолкнулись на неразорвавшийся турбореактивный снаряд. Раньше таких не видели. Боязливо его окружили. Так вот чем нас немец угощал! Прочитали маркировку. Это 320 миллиметровое хвостатое чудовище весило сто двадцать семь килограммов! – Вес, как у нашего Багаева, – криво усмехнулся Алешин, но шутка не получилась. Вернувшихся разведчиков встретил капитан Козлов с бригадным инженером капитаном Артюшенко.

– Ну и видок у вас...– сочувственно смерил нас взглядом Борис Михайлович. Детально доложив об участках минных полей, я рассказал о том, как попали под обстрел, о новинке, примененной гитлеровцами. – Нужно сообщить начарту бригады,– сказал капитан Артюшенко и обвел на карте местонахождение снаряда.– Ну, а теперь по чарке водки и ужинать. Леонов там уже заждался...

И снова Субботин поднял людей в атаку. На этот раз прикрытие, оставленное гитлеровцами, раскрошилось, как льдина, пропитанная водой. Пробиваться к десантникам становилось все трудней... Не ввязываясь в перестрелку, обходя скверики, дома, мы шаг за шагом приближались к элеватору. А город полыхал. Горели дома, магазины, склады... Гитлеровцы взорвали причалы порта, электростанцию, цеха судостроительного завода.

Ольшанцы так и не получили долгожданной помощи, но горстка оставшихся в живых морских пехотинцев держалась стойко. То, что мы увидели на территории элеватора, трудно описать. От руин и воронок тянуло едкой гарью, в стенах построек – огромные рваные бреши. Снаряды превратили в груду щебня двухэтажное здание конторы, ребрами светились почерневшие остовы вагонов, большой сарай выглядел, как решето. На битом кирпиче, крошеве камня ракушняка валялись исковерканные автоматы и противотанковые ружья, спирали пулеметных лент, обрывки тельняшек, простреленные фляги, сгоревшие дымовые шашки, окровавленные куски бинтов...

Среди этого хаоса лежали убитые моряки. Многие сжимали уже остывшее оружие. Опоздали! Пробейся мы к десантникам чуть раньше, этих ребят лежало бы на обожженной земле гораздо меньше... Но то, что они сделали,– верх человеческих возможностей! На каждом метре портового двора валялись трупы гитлеровцев, здесь и там навеки застыли громадины танков с установленными на башнях огнеметами, перевернутые повозки...

Несколько дней спустя взятый в плен обер лейтенант на допросе признался: «Командование Николаевского гарнизона было весьма обеспокоено тем, что за короткий срок был разгромлен целый батальон...» А это – до семисот вражеских солдат и офицеров! Среди развалин мы заметили... женщину. Она, спотыкаясь, что то искала среди обломков здания, останавливалась, хваталась руками за голову. Заметив нас, подошла, уставилась застывшими зрачками. Мне показалось, что она не в своем уме. А может, так оно и было... Постояла, затем цепко схватила Алешина, потянула за собой. У подвала, уронив голову – то ли поседевшую, то ли присыпанную пылью от штукатурки,– лежал десантник в обгорелом и иссеченном осколками ватнике. Алешин поднял его на руки, вынес к нам, осторожно опустил на землю, кое как перевязал грудь. Потом под голову положил найденную противогазовую сумку.

Раненый судорожно хватал воздух, по видимому, наглотался дыма от шашек, которыми немцы забрасывали моряков. Пытался что то сказать, но вместо слов изо рта пошла кровь. И затих. Мы молча сняли шапки. А из ближайших улиц к элеватору опасливо потянулись жители. Их обогнало несколько наших бойцов...

Теперь я вел разведчиков к Варваровскому мосту. В сторону реки стремились и мы, и гитлеровцы, чтобы через переправу выскочить из города на Одесское шоссе. Нам же нужно было сохранить мост любой ценой. Николай Мосягин связался с капитаном Козловым, который находился где то в районе железнодорожного вокзала. На этот раз рация сработала безукоризненно. Доложил обстановку и свое решение идти вдоль реки – в прибрежных кустарниках и овражках легче укрыться от наблюдателей.

Направил бинокль на мост. Он еще цел. Взрывать его противнику нет пока никакого резона, ибо со стороны города немцы нагнали туда массу всевозможной техники, к мосту неудержимо стекались толпы немецких и румынских солдат. Мы буквально скатились вниз по прибрежному откосу... и попали под огонь вражеского пулемета. Моментально сработала мысль: единственный выход – подлезть под свайный деревянный причал.

Конец марта, вода холоднющая, обжигающая. Словно тисками, сжало тело. Чем дальше заходили в воду – где по пояс, а где и по шею,– тем больше немели ноги, тяжелели, словно к ним подвесили гири. Багаев, материвший весь личный состав святителей, вдруг затих. Оказывается, рукой задел за что то выпуклое, скользкое. – Мина! – выдохнул.

Да, это прибило к причалу одну из мин, которые немцы ставили на случай появления наших военных судов. На сей раз пронесло... Но у меня между лопатками – будто изморозь выступила. Выбрались из под дощатого причала, нашли выгодное место для наблюдения. Теперь весь мост был как на ладони, рядом. А у переправы творилось невообразимое: подъезжали штабные машины, повозки, подскакивали мотоциклисты... Крики, ругань, свист. Кто то истошно орал: «Хальт ден рохен! Марширен, думмес фи!».

Немецкие солдаты сцепились с румынами. Представители «высшей расы» бросились на союзников с кулаками, отстаивая свое право первыми драпать к Одессе. Пробка постепенно рассасывалась, а те, кому не удалось улизнуть, отхлынули назад – по набережной ударили наши пулеметы. Гитлеровцы ответили не менее плотным огнем. Потом на отлогом берегу фонтаны земли подняли вражеские мины. Мы хорошо видели, как первые ряды наступающих залегли, остальные попятились назад.

– Где же наши самоварники, едят их мухи! – стукнул кулаком об землю Алешин. Его словно услышали на расстоянии минометчики, точно накрыли цели, затем перенесли огонь чуть ниже по вражеским автоматчикам, засевшим у подхода к мосту. А на нем уже задвигались какие то серые фигуры. Видимо, саперы готовили переправу к взрыву. Я выхватил пулемет у Ермолаева, полоснул очередями по минерам. Те бросились в укрытие...

– Наши! Наши! – поднялся во весь рост Аверьянов и подбросил шапку вверх. Прямо на нас бежали – я сразу их узнал – разведчики капитана Субботина. С ними – несколько незнакомых бойцов. – Вы кто, братцы? – спросил тяжело дышавших пехотинцев.

– Из гвардейского полка Свиридова! Мы недоуменно переглянулись. – Что пялите глаза? У вас командир корпуса Свиридов, а у нас комполка с такой же фамилией... Гитлеровцы отбивались с удвоенной яростью. Они уже знали – мост им не проскочить и он вот вот взлетит на воздух. Наступила критическая минута. Возникло опасение, что пока артиллеристы будут «щупать» позиции противника, саперы успеют подорвать мост. Те уже переползали на безопасный для них конец сооружения.

Теперь мы действовали вместе с разведчиками Субботина. Комбат принял решение – стремительной атакой смять заслон у моста. По его сигналу ринулись в атаку. Минеры, угодив под перекрестный огонь, бросились бежать, кидая шнуры, зажигательные трубки. Метались по деревянному настилу, сигали через перила в реку... Те, кто засел у переправы, поняли, что положение безвыходное, поперли на мост.

Мост удалось захватить целым. И хотя через него кое кому из немцев удалось улизнуть, основные силы вражеского гарнизона оказались в критическом положении. И здесь мы здорово накостыляли злосчастным «мстителям», да и румынам порядком досталось.

Над городом взвился красный флаг. Своим освобождением Николаев обязан и нам, гвардейцам генерала Свиридова. В оперативной сводке 28 й армии от 29 марта 1944 года говорилось: «...2 й гвардейский механизированный корпус в ночь на 27 марта передовыми частями ворвался на юго восточную окраину города, в течение суток вел упорные уличные бои; на следующий день во взаимодействии с 10 м гвардейским стрелковым корпусом, преодолев огромное сопротивление врага, его инженерные заграждения, в 1 час ночи ворвался в город. 4-я и 5-я гвардейские механизированные бригады достигли рощи юго западнее Варваровской переправы, а 6 я гвардейская механизированная бригада вышла к вокзалу» .

Николаев. Когда началась война, мне пришлось в нем пробыть ровно сутки. Но даже за это короткое время я не мог не влюбиться в этот своеобразный южный город с его улицами, прямоту которых подчеркивали пирамидальные тополя и акации, аккуратные домики под черепицей, малахитовый отблеск бугской воды...

А что увидел теперь? Все вокруг разорено, обезображено. Многие постройки разрушены, под ногами крошево из битого стекла. Даже в самом центре города надолбы, траншеи, мотки колючей проволоки... Ходить и ездить следовало с опаской – многие дома, мостовые, тротуары, скверы противник заминировал. Саперы майора Фомина осматривали каждый дом, прилегающую территорию, слушали миноискателями землю. Иногда останавливались, клали свое «оружие», приседали на корточки, медленно и осторожно разгребали грунт руками, извлекали из ямок круглые лепешки мин... Позже на улицах появились местные жители. Они разбирали развалины, очищали улицы, сбивали указатели – стрелки, круги, квадраты, всю оккупационную бутафорию, определявшую режим городской жизни.

Мужчины, женщины и дети с явными признаками истощения подходили к нашим солдатам и офицерам, обнимали их, плакали, рассказывали о тех бедах, которые им пришлось пережить в течение почти трех лет. Особой жестокостью отличались гитлеровцы из 783 го охранного батальона. Чудовищные преступления творились по указкам коменданта Николаева генерала Винклера, начальника жандармерии области майора Бютнера, начальника охранной полиции города майора Витцлеба, его заместителя капитана Шмале. Грабеж фашисты превратили в своего рода индустрию. Они вывозили заводское оборудование, станки, трамвайные вагоны, отправляли в Германию эшелоны с зерном, салом, птицей, овощами, лекарственной травой, облагали население штрафами, налогами, контрибуциями. Среди бела дня эти «знатоки старины и любители изящных искусств» выдирали картины из рам, которые находились в историческом музее Верещагина, отправляли в Германию.

В зоосаде немцы застрелили и сожрали медведей и косуль, а румыны повылавливали золотых рыбок из аквариумов и продавали их на базаре. Немало злодеяний посеяли здесь оккупанты, многое удалось им разрушить. Вот только душу советского человека, его надежды разрушить они не смогли. Восторжествовала грозная сила правды, правое дело. И возвратилась вновь сюда песня, которая родилась в горькие дни отступления: Нас опять Одесса встретит как хозяев, Звезды Черноморья будут нам сиять. Славную Каховку, город Николаев, Эти дни когда нибудь мы будем вспоминать.

По случаю освобождения города состоялся многолюдный митинг. На импровизированную трибуну, украшенную флагами, поднялся секретарь обкома партии Иван Маркелович Филиппов и произнес проникновенную речь. Он горячо поблагодарил генералов, офицеров, солдат и партизан за освобождение, воздал должное тем, кто бился за город до последнего дыхания и пал смертью храбрых. Потом предложил почтить всех погибших минутным молчанием. В длинном скорбном списке значился и наш комбриг полковник Александр Петрович Рослов.

По обстановке поняли, что жить здесь придется долго, ибо получили приказ рыть гнезда для палаток, обшивать их досками, мазать глиной. Потом разбивали парки для техники, восстанавливали блиндажи, оставшиеся от немцев. Произошли изменения в командном составе бригады. Вместо погибшего полковника Рослова и сменившего его подполковника Кириллова прибыл новый комбриг. Мой однофамилец – полковник Василий Антонович Каневский. Сухощавый, высокого роста, с проседью в пушистых усах. На безукоризненно выглаженной гимнастерке поблескивали орден Красного Знамени и медаль «XX лет Рабоче Крестьянской Красной Армии». Но первое, чем привлек он мое внимание,– пружинистой по ходкой. Кажется, пройди он без остановки многокилометровый марш, эта плавная, как бы играющая походка останется при нем. Вообще от комбрига исходила какая то уверенность, приподнятость, точно этот человек никогда не бывал в затруднительном положении, все для него в жизни легко и осуществимо. Но это было далеко не так. Офицер царской армии, он сразу всей душой воспринял революцию, хотя на «спецов» тогда смотрели с некоторой подозрительностью. Обучая военному делу молодых красногвардейцев, учился и сам. Ревностный почитатель Суворова, Драгомирова, Брусилова. Участник финской кампании. Долгое время возглавлял танковое училище... и засыпал командование рапортами о посылке на фронт. Наконец, своего добился, был назначен комбригом. И вот у нас.

После первого знакомства Василий Антонович стал называть меня «сынок». И это слово звучало в его устах по отцовски, без снисхождения, присущего человеку пожившему и многоопытному. Наверно, комбриг называл меня так еще и потому, что его сын – мой ровесник – где то воевал и от него давно не было вестей.

В бригаде появился новый начальник штаба подполковник Ефим Фомич Бобров. Плотный, среднего роста, с жестким ежиком волос. Он сразу расположил к себе подчиненных, особым авторитетом стал пользоваться и у разведчиков. Ремесло наше начштаба знал досконально. Дело в том, что перед учебой на курсах при Академии бронетанковых и механизированных войск он командовал ротой отдельного разведбата, неоднократно ходил в тыл противника.

Перевели от нас в другую часть и младшего лейтенанта Алексеева. Николай Иванович сдал роту старшему лейтенанту Д. Н. Назаренко. В ту пору ему было тридцать четыре года. Даниле Николаевичу сразу же не повезло: стал болеть, все заботы легли на мои плечи. А вскоре в корпус стало прибывать пополнение. Полковник Каневский лично на вокзале встречал молодых солдат, а также тех, кто возвращался из госпиталей, военных школ. Вновь прибывших зачисляли в батальоны, роты, взводы. Разведрота значительно обновилась.

На широкой площадке собирались солдаты, младшие командиры, офицеры. Даже непосвященному человеку бросалось в глаза резкое отличие одной группы от другой. Первая – бойкая, шумная, хлопотливая, сразу видно – народ опытный, обстрелянный, ветераны бригады, за их плечами бои, которым уже не ведется счет. Вторая – менее оживленная. Новички в обмундировании явно не по росту – гимнастерки индюшачьим зобом пузырятся под ремнями, тревожно и настороженно озираются вокруг, все им кажется чужим и незнакомым.

Солдаты старослужащие посмеивались над пополнением, приправляли шутки репликами: «Эх ты, зеленая роща, зеленая рота». Довольно веселое зрелище. Однако улавливалась в этом смехе та неуловимая теплота, которая позволит через определенное время бойцам новичкам и «старикам» объединиться в одну крепкую, дружную семью. Скоро, очень скоро возникнут новые привязанности, взаимные симпатии. А пока началась учеба. Первое занятие с разведчиками проводил капитан Козлов. Он вдохновенно излагал суть нашей профессии. Для бывалых – это прописные истины, а молодежь сидела с раскрытым ртом.

– Чем скрытнее разведчик, тем успешнее справится с тяжелой работой,– говорил Борис Михайлович.– Смерть ходит рядом с ним – она дышит ему в лицо, в затылок, но смелого, находчивого обходит стороной. Настоящий боец всегда жаждет действий разумного риска и, что интересно, мечтает о более сложном поиске и неординарном задании, чтобы вновь и вновь проверить себя, испытать свой разум, свою волю. Фриц тоже хитер, изворотлив, чуток, на мякине его не проведешь. Выследить немца, поймать, связать – это полдела. Нужно его еще и протащить через линию фронта целым и невредимым. А попадаются они разные: один сразу выложит все как на духу, а иногда хлопцы проберутся в самую глубину, рискуя жизнью, а притащат, извиняюсь, такое дерьмо – курам на смех. Со страху исподнее подмочит. Не только нумерацию полка, фамилию командира – свое имя не может вспомнить. Но такова наша работа... Заместитель по технической части майор Тацкий и зампотех роты старший лейтенант Фролов занимались с будущими водителями бронетранспортеров, бронеавтомобилей и мотоциклов. В руках майора – прутик указка. Наглядное пособие – БА 64 и «скауткар».

– Сия машина на первый взгляд вызывает улыбочку. Однако на ее плечи взвалено немало забот: командирская разведка, борьба с авиадесантами, сопровождение автоколонн, противовоздушная оборона танков на марше... Все бронелисты разной толщины, расположены под наклоном, поэтому пули и осколки отскакивают, как горох. Скажете, броня тонковата? Так у хваленых «тигров» она дай боже, а поди ж ты – от наших снарядов даже башни летят. БА 64 чем хорош? Все колеса ведущие, успешно преодолевает на твердом грунте подъемы, броды и скользкие косогоры. Шины пулестойкие, пулемет установлен крупнокалиберный, бронеавтомобиль оснащен рацией. И еще одна важная деталь – мотор работает на низкосортных бензинах и маслах. В этом отношении «скауткар» – а он перед вами – довольно привередлив... Перерыв.

Задымили цигарки, пошла круговая беседа. Петр Алешин – на своем «коньке», потчует молодых всевозможными байками. – Унтер в царское время учил солдат разведке так. Построит взвод перед палаткой, сам внутрь войдет и приказывает – заходить по одному. Первый солдат, самый бойкий, появляется и – браво, во весь голос: «Здравжлаю!» А унтер – кулачище у него, как у нашего Багаева,– как смажет по физиономии и говорит: «Выходи и никому ничего не говори». То же самое проделал со всеми остальными. Потом приказывает повторить «визит». Тут уж служивые заходят осторожненько, держатся на расстоянии, подальше. «Ну вот,– говорит унтер,– теперь вижу, начинаете кое что соображать в разведке».

Учебные точки объезжал сам командир корпуса генерал Свиридов. Такова уж натура у комкора – самому все посмотреть, помочь, а то и устроить нагоняй. Рядом с нами будущие мотострелки из батальона майора Кузнецова производили сборку и разборку оружия. У многих, естественно, не получалось – волнуются. Особенно нервничал рядовой Мустафаев. Свиридов подошел к солдату, спросил фамилию, имя.

– Так вот, Токтабай, этот станкач собирается следующим образом... Считанные секунды – и пулемет твердо стоит на «ногах». Затем Карп Васильевич обращается ко всем: – Запомните, гвардейцы. Время на войне стоит жизни. Знание и виртуозное владение оружием – источник победы. Так что не теряйте время в учебе...

Не обходилось и без курьезов. Из этого же батальона группа молодых бойцов пошла на разведку «противника». Один из солдат, имитировавший «фрица», нашел немецкую каску, напялил на себя и сел за деревьями. Новички, увидев «гитлеровца» и услышав «хенде хох», кинулись врассыпную, а рядовой Слепцов даже бросил винтовку. В то время в лесу под Котовском еще попадались гитлеровцы, отставшие от своих частей при бегстве.

Над Слепцовым долго подтрунивали. Забегая вперед, скажу: этот боец в боях под Будапештом бил немцев просто на выбор. Во время отражения контратаки, лежа в окопчике или за бугорком, деловито передергивал затвор винтовки и бесстрастно спрашивал товарища: «Которого?» Тот указывал, и обреченный фашист валился с ног. «Которого следующего?» – опять спрашивал. «Вот того, толстого. По виду – офицер». И толстый падал. До ранения Слепцов под Будапештом уничтожил тридцать два фашиста.

...С утра мы уже в поле. Люди построены, готовы к занятиям. Замечаю: кое кто рассматривает окружающее отвлеченным взглядом. Начинаю «урок» следующими словами: – У каждой местности свои тайны, и только тот, кто способен прочесть их, скорее и проще решит поставленную задачу. Итак, начнем с переползания по пластунски. Лег, подтянул правую ногу под живот, одновременно левую руку выставил вперед. Теперь передвинуть тело вперед до полного выпрямления правой ноги и, одновременно подбирая под себя другую согнутую ногу, продолжать в том же порядке...

Показал, как это делается, и стал пропускать по одному. И пошло: пыхтят, елозят коленками и локтями... Даю передохнуть и снова: – Продолжать движение в том же порядке! Раз... два... четыре! Кто то зачерпнул землю ртом, плюется. Алешин подбадривает «пахаря»: – Ничего, коллега, разведчик, что дите малое: больше ползает, чем ходит.

Потом учились ориентироваться на местности, определять расстояние до различных предметов и элементов рельефа. Занятия подошли к концу. Пятиминутный перекур. Алешин садится на первый попавшийся бугор, трусит на бумагу табачок. – Из всего увиденного и услышанного,– обращается он к новичкам,– нужно усвоить следующее: ориентир – точка не под виж на я! Как то один лейтенант проводит занятия и говорит: «Рядовой Копейка, сориентируйтесь на местности». Солдат посмотрел вдаль и говорит: «Ориентир один – сидит человек, ориентир два – рядом пасется лошадь». А «ориентир один» сел на «ориентир два» и – галопом. Вот такая, братцы, география бывает...

В лагерь вовзращаемся бегом. Кто то первым заметил комбрига полковника Каневского. Перешли на шаг, дали «ножку». – Запевай! – скомандовал взводу, и «старики» рванули с залихватским посвистом: Со ло вей, со ло вей – пташечка, Канаре е чка жалобно поет...

Василий Антонович стал впереди строя и тоже подхватил песню. И даже самые уставшие приободрились, подтянулись. Вот такой у нас был командир – имел особый дар привязывать к себе людей, вникать во все тонкости их сурового бытия. Особое отношение, как я заметил, строил комбриг с младшими командирами. Умел тонко и тактично, отдавая должное уважение офицерскому званию, исподволь поправить молодого командира, вскользь напомнить о том, что по неопытности мог забыть взводный, а в затруднительном случае – подсказать правильное решение так незаметно, что офицеру казалось, будто он сам нашел его. В этот же день, после обеда, к разведчикам заскочил Володя Иванов. Поговорили о будничных делах, потом он пригласил нас в гости. – Танкисты там такой спектакль подготовили, Станиславскому не снилось... Вечером всей ротой отправились в танковый полк.

Удивлению нашему не было предела. «Броня» не просто поставила пьесу, а разучила оперу «Наталка Полтавка». Заместитель командира роты по технической части Василий Масан знал это произведение Н. Лысенко наизусть – и слова, и партитуру. Музыкальное сопровождение – баян, гитара. Партию Наталки пела Ольга Приходько. Петра – автоматчик Василий Огурцов, Мыколы – командир танка Анатолий Волошин. Вот только на роль Терпылыхи – матери Наталки – певицу не подобрали. А приглашать со стороны не хотелось. Выручил сержант, заряжающий танк (жаль, фамилию не помню).

Представление прошло на славу. Не помешал даже хохот, от которого не удержался бы никто,– это когда «мать» Наталки возникла на импровизированной сцене в огромных кирзовых сапогах. В жизни есть особые моменты, которые волнуют, заставляют учащенно биться сердце, рождают высокие помыслы. Таким событием стало вручение 2 му гвардейскому механизированному корпусу Боевого Знамени. Стоял удивительно ясный майский день. Среди рощ, вобравших в себя все весенние краски, на большом поле севернее села Александровки выстроились гвардейцы – танкисты, артиллеристы, мотострелки, разведчики, саперы, связисты...

Знамя перед строем. Командир корпуса генерал майор Свиридов, приняв святыню соединения, опустился на колено и поцеловал край алого шелка. Затем обратился к солдатам и офицерам с краткой речью, заключительные слова которой потонули в троекратном «ура».

– Смирно! Равнение на Знамя! Над ровным строем, над головами ветеранов и новичков заколыхалось факелом величественное, шелестящее щелком, с тяжелыми кистями и золотым шитьем полотнище. Нес Знамя наш бывший комбриг, ныне заместитель командира корпуса полковник Артеменко. Удивительное это было мгновение, каждый еще отчетливей понял, сколько нужно усилий, чтобы окончательно наступить каблуком на горло фашистской гадюке.

Мы по прежнему поддерживали тесную связь с николаевцами, получали от них посылки, письма. Но этот подарок никого не оставил равнодушным. Весть сразу облетела корпус: к нам приезжают представители судостроительного завода, колхозов и совхозов, чтобы передать соединению танковую колонну, построенную на средства трудящихся Николаевской области. Несмотря на тяжелейшие прифронтовые условия, было собрано 15 миллионов рублей.

И вот под Котовск прибыли «тридцатьчетверки» с надписью на броне – «Колгоспник Миколаiвщини». От имени гвардейцев корпуса трудящимся области было послано благодарственное письмо, в котором говорилось: «Пусть знают фашистские мерзавцы, что у нас фронт и тыл – одно целое и весь советский народ борется против захватчиков... Ваш самоотверженный труд сливается в одно с задачей фронта».

В том, что рядом с танками «Латышский стрелок» и «Донской казак» стояли новенькие машины, пахнущие краской и олифой, было что то символическое...

А в корпус, как это было предусмотрено оргпланом, прибыла и прибывала новая техника: танки Т 34, «зверобои» – тяжелые самоходки, гвардейские минометы БМ 13 – «катюши», бронеавтомобили, средства связи... Мускулы корпуса наливались стальной силой. Короток век весны – глядишь, и лето развернуло пеструю скатерть. Вылепило пряные конусы копен сена, позолотило пшеничные поля, в красную киноварь обмакнуло рябиновые гроздья, сгустило малахитовую зелень дубрав.

Как то забрался я в орешник, растянулся под кустом, решил почитать. Извлек из сумки книжку стихов Эдуарда Багрицкого. Была она сильно потрепана – видать, немало походила по рукам, немало километров проделала в вещевом мешке. Начал «Думу про Опанаса» но до конца дочитать не пришлось. Неожиданно затрещали ветки, и на полянку высыпала ватага разведчиков. Впереди – лейтенант Срибный. – Смотрите, братцы! – воскликнул парторг.– Он здесь в поэзию ударился, а мы его по всему фронту разыскиваем. Качать!. Я не понял, в чем дело. А в глазах уже завертелись земля и небо...

– Так вот, Саша, ты – герой! – Вы что... Ш ш утите?..– у меня почему то дрогнул голос, слова застряли в горле. – Какие тут шутки? – Срибный вынул из планшетки еще влажный оттиск газеты «В бой за Родину!» – Из под носа у редактора Полторакова унес. Читай!

Я впился в строчки указа: «Гвардии капитан Бабанин Николай Андреевич, гвардии старший лейтенант Гридин Вениамин Захарович, гвардии младший лейтенант Каневский Александр Денисович...» Почувствовав, как предательская пелена застилает глаза, я резко отвернулся от товарищей. Вспомнилось прошлое. Сколько пришлось пережить! Сколько перегорело нервов, сколько потеряно друзей. Это и ваша Золотая Звезда, дорогие мои ребята, те, кто остался в сталинградских степях, у донбасских терриконов, на берегах седого Славутича!..

Вечером после занятий написал домой коротенькое письмо, закончил его словами: «Возьмите газету, там и прочитаете мое имя». А утром позвонили из штаба корпуса: – Каневский, к девяти ноль ноль – к генералу Свиридову! На носках! Чтоб искры из под ног летели.

С чего бы это? Прибыл минут на двадцать раньше. У штаба встретил капитана Бабанина, старшего лейтенанта Гридина, рядовых Николаева и Полещикова. Немного позже подошли лейтенант Тряскин, младший лейтенант Максименко, старший сержант Мусаев.

В штабном помещении находились генерал Свиридов, его заместитель генерал Баскаков, начштаба корпуса полковник Лямцев, наш тыловик подполковник Срибный. Карп Васильевич каждому прибывшему пожал руку, пригласил сесть. – Ну, товарищи герои, хочу сообщить вам приятную новость – поедете в Москву. К самому Калинину на прием.. Срочно пошить обмундирование,– командир корпуса повернулся к Леонтию Ивановичу Срибному,– и в путь дорогу. Времени у вас не густо... Форму пошили быстро. Началась подгонка. Рассматривая разительно изменившихся вдруг ребят, я думал: «Какие мы, черт возьми, красивые! При таком параде не стыдно показаться и в Белокаменной» Перед отъездом обратился к полковнику Каневскому – может, разрешит на обратном пути хоть на часок заскочить домой? Разрешил – на целых три дня...

До Киева добирались на машинах. Мы знали, что город очень разрушен, но увиденное потрясло. Несмотря на большие восстановительные работы, во многих местах лежали груды щебня и кирпича, скрученные рельсы. Тротуары изуродованы, усыпаны битым стеклом. Крещатик сожжен и разрушен, зияет пустыми глазницами оконных проемов, обугленный и мертвый. Горожане изможденные и худые.

У памятника Богдану Хмельницкому нам показали нарукавные повязки с надписью «Разрешается проживать в Киеве». Тех, кому «не разрешалось», отправляли в Германию или в Бабий Яр... Поздним вечером покидали Киев. Долго стоял у вагонного окна, старался думать о приятном, о том, что ждет в Москве, а душа наливалась полынной горечью. Перед глазами змеились полузаросшие траншеи на бульваре Шевченко, Успенский собор в развалинах, высокий обезглавленный постамент на пустынной площади перед Арсеналом...

Поезд шел резво, врезаясь в темноту. За окном попадались огоньки – редкие редкие... С Киевского вокзала столицы нас сразу же повезли в гостиницу. Немного отдохнули, привели себя в порядок. Потом прибыл полковник – с таких только плакаты рисовать. Мундир на нем – словно на портновском манекене. Планочка на груди солидная, но по всему чувствовалось, что о войне он знает только по сводкам. Паркетный шаркун.

Закусил полную розовую губу, погарцевал возле нас в сапогах бутылках. – Да вы что? В такой то форме в Кремль? На церемонии вручения наград будут представители союзнических армий и... сам Верховный. При этом слове полковник даже замер по стойке «смирно». И снова нас обмеряли суетливые портные, подгоняли пошитое обмундирование.

И вот Георгиевский зал... Такую красоту не часто увидишь. Прекрасное кружево лепки почти сплошь покрывает огомный сводчатый плафон и колоннаду. На пилонах – мраморные доски с названиями полков, флотских экипажей, батарей – участников славных побед. На таких же досках вырезаны фамилии георгиевских кавалеров. Над головой – шесть бронзовых с золотом люстр, каждая пудов под сто весом. А на паркет, собранный из редчайших пород дерева, прямо страшно было ступать.

В зале собрались генералы и офицеры, несколько американцев и англичан при регалиях, фотографы. Верховный Главнокомандующий, которого все ждали, прибыть, как осторожно объяснили,– в силу важных обстоятельств – не смог. В точно назначенное время появился Михаил Иванович Калинин – сухонький, подвижный, бородка клинышком, в круглых очках, напоминающий провинциального учителя. Нас сразу предупредили – не особенно сильно пожимать его руку.

Церемония деловая и строгая: зачитывается Указ Президиума Верховного Совета СССР, затем вручаются награды. Подошла и моя очередь. Четко доложил, хотел произнести какие то возвышенные слова, но язык словно прилип к небу. Свет люстры играл в стеклах очков Калинина. Движением руки он поправил их, как бы сгоняя назойливые блики света. – А вы, молодой человек, за какие подвиги получаете столь высокую награду?

Как тут ответишь? Только и сказал: – Да я, товариц Калинин, разведчик. Он широко улыбнулся, кивнул головой: – Все понятно...

Получив орден Ленина и Золотую Звезду, я, несмотря н а предупреждение, вложил в рукопожатие не только чувство большой благодарности, но и, казалось, всю силу... Чем ближе поезд подходил к станции Емиловка, тем учащенней билось в унисон этому стуку сердце. О моем приезде дома уже знали.

Как только вышел на перрончик, сразу же попал в объятия. Все закружилось... Боже мой, Полина! Вытянулась, повзрослела. Она с разбегу повисает у меня на шее и плачет. Обнял ее. Куда же девалась моя выдержка? Уговариваю сестру не волноваться, а у самого дрожат руки. А вот и мама, брат Николай!.. У него уже повестка об отправке на фронт.

Назад едем в бричке. Что то говорим друг другу, улыбаемся, а я все никак не могу понять – действительность это или сон... Не успел, как говорится, отряхнуть дорожную пыль, а уже нужно спешить в кинотеатр. Предусмотрительные работники райкома комсомола отпечатали даже пригласительные билеты... Посадили в президиум меня, маму. В одно мгновение окинул взглядом зал. Сколько знакомых лиц! Сияют неподдельной радостью и гордостью, будто награждены все они, а не я один...

Вышел на трибуну. Как много хотелось рассказать землякам о боях, о своих товарищах разведчиках! Но на это и трех дней не хватит... Закончил свое короткое выступление так: – Хотя война и близится к концу, но понадобится много усилий для достижения победы. Каждый выпущенный по врагу снаряд, каждый сноп, обмолоченный колхозниками, приближают полный разгром врага...

Дома собрались родственники, знакомые. На столе мои любимые вареники, о которых так мечталось после заплесневелого сухаря или углистой картофелины там, на фронте... Засиделись допоздна. О ком только ни вспомнили, о чем ни переговорили!

Как хорошо проснуться на домашней постели и вдохнуть знакомый с детства свежий запах простыни, настой сухих трав. Лежал, и казалось: никогда не уходил из этого дома, никакого фронта не было – все это только приснилось... Моя Матрена Павловна уже на ногах. Приблизится на цыпочках, постоит, вздохнет, поправит одеяло и так же бесшумно уходит. А сквозь щели оконных ставен сочится утренний свет, слышатся голоса – женские, изредка мужские,– люди собираются в поле. И мне хочется туда, руки давно соскучились по мирной работе. Вскакиваю, одеваюсь. На пороге – мать. – Куда это ты в такую рань? – Пойду подышу свежим воздухом...

Выхожу за околицу. Как все вокруг знакомо! Вот овраг, в котором прятался как то от напугавшего козла, вот копанка, в которой едва не утонул. А дальше – лес... Там происходили баталии между «красными» и «белыми». Эка важность, что ружья и пулеметы деревянные! С ними ходили в разведку, обманывали и завлекали «неприятеля» в засады. Игра!.. Многие поля уже убраны, на тонких травинках дрожат капельки росы. Вдалеке урчит трактор, лущит стерню. Вот он остановился. Из кабины вылез мой друг детства Иван Ксенжик. Жмем друг другу руки, обнимаемся. Оба втискиваемся в узкую кабину КДП 35. Кладу руки на штурвал, плавно трогаю...

Ивана не остановишь, весь в плену воспоминаний. – А помнишь, Сашко, как пацанами в лесу в войну играли? А как скирду подожгли?.. – Та было всякое...

Так и гонял трактор, пока не подъехал учетчик бригады Иван Круценко. Присели на обочине, потянулись к куреву. После спрашиваю Круценко: – Работу принимать будешь?

– А как же! Обработал 19,5 гектара, записываю на твой счет 3,60 трудодня. – Запиши в фонд обороны.

Вот и пролетели незаметно три моих дня. ...Возвратившись в бригаду, принял новое поздравление – присвоили звание лейтенанта.

Как то меня вызвал начальник политотдела бригады подполковник Герасименко. Достал из планшетки письмо, разгладил на столе. Загадочно улыбнувшись, спросил: – Волноваху еще не забыл?

– Да как же ее забудешь! Ведь мы там такого шума наделали. А станцию как брали... – Вот и хорошо, что помнишь. Тут волновахские товарищи приглашают нас на праздник первой годовщины освобождения города. С комбригом мы уже переговорили – решили послать тебя с Шуваевым, а также замполита артдивизиона Моисеева и командира минометной роты Фарахутдинова. Оформляйте документы – и в путь дорогу. Не возражаешь?

– О чем речь?.. После недолгих сборов нас собрал подполковник Герасименко. Вместе с пропагандистом майором Чубичем дали короткое напутствие: мол, марку гвардейцев волноваховцев держите на уровне.

До Сталино ехали железной дорогой, а на вокзале пересели на машину. Не обошлось и без приключений. Дорога – одно название! Занесло нас в болото, да так, что пришлось машину вытаскивать трактором. Помятых, грязных доставили прямо в парк перед райкомом партии на многолюдный митинг...

Мы рассказали о том, как гвардейцы волновахцы громили гитлеровцев на Молочной, Днепре и Южном Буге; жители района в свою очередь говорили о той помощи, которую они оказывают фронту. Только на строительство колонны для 65 й Волновахской танковой бригады было собрано почти полтора миллиона рублей.

А на следующий день комсомольцы пригласили в клуб при паровозном депо. На торжественном ужине преподнесли нам огромные букеты цветов. Начались танцы. Вот тут то все и началось. С гопаком или чем то в этом роде я бы еще справился, а вот с танго, фокстротом... Секретарь райкома комсомола Вера Киселева, заметив, что я стараюсь держаться в сторонке, разгоряченная весельем, хотела было затянуть меня в круг, но я уперся бычком.

– Почему не танцуешь, Саша? Может, наши девчата не нравятся? – Да нравятся, но танцор из меня никудышный...

– А кто же нравится? Я показал на девчушку в красном платье с необыкновенно большими голубыми глазами и толстыми косичками. – У тебя глаз настоящего разведчика,– засмеялась Вера.– Это Люба Макарычева. Работает бухгалтером в депо, секретарь комсомольской организации. Пойдем, познакомлю...

И я на ватных ногах пошел знакомиться... После танцев провожал Любу домой на улицу Деповскую. Люба рассказывала о себе, о работе, об отце, который воевал и был сильно контужен... А у меня путались все мысли и слова. Хотелось взять ее под руку, но не решался. Просто чертовщина какая то! С «языками» управлялся, а тут оробел, как пацан...

Перед нашим отъездом в Котовск Люба пригласила всю делегацию домой. Познакомила с сестрами, подругами. Продуктов в то время было не густо, но стол девчата соорудили на славу. Слушали музыку, танцевали... Договорились вот так же встретиться после Победы. Только Миша Моисеев не разделял общего веселья – то и дело уходил на кухню, курил. Когда Лиля Дегтярева спросила, почему он такой грустный, ответил: – Хорошо бы собраться так после войны, но чувствую – споткнусь где то об пулю или осколок...

Лиля заплакала. К старшему лейтенанту, как я понял, она была неравнодушна... Наступило время расставания. В Сталино приехало из Волновахи много провожающих. Среди них и Люба. Людно на перроне, шум, гам, пожелания доброго пути, победы, объятия, поцелуи... В честь нашего отъезда местный радиоузел врубил на полную громкость репродуктор, полилась знакомая мелодия: Помню, как в памятный вечер Падал платочек твой с плеч, Как провожала и обещала Синий платочек сберечь...

И тогда я бросился по вокзалу, чтобы купить Любе какой нибудь подарок. Синий платочек не нашел, а вот кисейный розовый раздобыл... Он до сих пор хранится в нашей семье, поблекший от времени, как самая дорогая реликвия. До последнего момента не знали, когда и куда нас перебросят. Поговаривали – в Румынию или в Венгрию. Но то были лишь предположения. Только к концу сентября обстановка прояснилась – корпусу предстояло сосредоточиться в районе венгерского города Сегед.

Для управления корпусными частями на период передислокации были созданы три оперативные группы. Первая, возглавляемая начальником штаба полковником Лямцевым, руководила погрузкой и отправкой эшелона из Котовска. После отбытия в новый район сосредоточения обязанности Лямцева возложили на старшего помощника оперативного отдела майора Иванова.

Вторая группа во главе с заместителем командира корпуса генералом Баскаковым обеспечивала выгрузку эшелонов на станции Рени и их отправку на баржах по Дунаю, железной дорогой и своим ходом.

Генерал Свиридов и несколько штабников составляли третью группу, которая выехала в Сегед. Комкор побывал на переправах через быструю Тису, ознакомился с местом сосредоточения и организовал встречу корпуса. Несмотря на многие дорожные неувязки, прибыли к месту в назначенный срок – 28 октября 1944 года. Здесь нас подчинили 46 й армии, которой командовал генерал лейтенант И. Т. Шлемин. Совместно с ее войсками 2-му гвардейскому Николаевскому механизированному корпусу предстояло принять участие в Будапештской наступательной операции.

Венгрия. До вступления на территорию Венгрии мы уже многое знали об этой стране. Беды не раз вили под ее крышей свои гнезда, столетиями венгры изнывали под игом иноземных поработителей, были придавлены гнетом собственных феодалов и помещиков. Владычество турецких султанов. Грабежи жадной династии Габсбургов. Фашистская диктатура Хорти.

Сколько же мук и терзаний перенес этот маленький гордый народ, сколько раз поднимался он на борьбу, захлебываясь кровью! Недаром Шандор Петефи, истинный сын своей многострадальной родины, вопрошал в одном из стихотворений: Есть ли в Венгрии хоть горсть земли такая, Что венгерской кровью не орошена?

Еще в начале войны мало кто предполагал, что Венгрия, давшая миру Лайоша Кошута, Махая Танчича, Бела Куна, Тибора Самуэли, Мате Залку, страна, первой провозгласившая Советскую республику после нашей революции, вступит в преступный сговор с нацистской Германией, пошлет против нас свои войска. Для чего? Для того, чтобы они остались на заснеженных полях под Острогожском и Россошью, под Воронежем и Касторной? Только под станцией Касторная наголову была разбита.

2 я армия гонведов – цвет мадьярского воинства. Мы тогда спрашивали: кто их к нам звал? Какие счеты могут быть у венгерского пастуха с хлеборобом Поволжья? Какая злая сила толкнула этих мадьяр на просторы русской степи?.. Слушая рассказы о прошлом Венгрии, увидев своими глазами нарезанные лоскуты кукурузных и пшеничных полей, тут и там разбросанные помещичьи усадьбы, или, как их называли, господские дворы, а рядом халупы батраков под камышом и соломой, наши бойцы говорили: – Да, хлебнули венгры горюшка с лихвой... – А живут то как? Земля у крестьян – подошвой сапога закроешь. – Зато у помещика земли – два наших колхоза.

– А немцы как грабят? Недаром местные называют их саранчой: хапают все, что под руку попадет... За долгий и нелегкий путь от волжских степей до Дуная мы повидали немало людского горя. Позади осталась опаленная войной земля родная, пройдены королевство румынское, царство болгарское, партизанский край Югославии... И вот земля венгерская. Она ждала своего освобождения!

2-й гвардейский механизированный корпус получил задачу быть готовым перейти в наступление на направлении главного удара 46 й армии, с ходу овладеть Кечкеметом, затем нанести удар по противнику, обороняющему Будапешт. Корпусу противостояли части 8-й и 10-й пехотных и 1-й кавалерийской дивизии венгров. Передний край проходил по линии Алпар севернее Кишкун феледьхазы и Кишкунхалаша. Непривычные для нашего слуха названия!

Что касается оборудования позиций, то тут противник постарался от души. Несколько линий траншей, соединенных ходами сообщений. Между траншеями – дзоты. Всевозможные комбинации проволочных заграждений. Мины... Кишкунфеледьхазу с Будапештом связывала лишь одна шоссейная дорога. По остальным проселочным, размытым дождями, особенно не разгонишься. Вдоль дорог рощицы, заболоченные участки. В промежутках между крупными населенными пунктами разбросано много хуторов в одну две постройки. Каждый такой хутор представлял собой небольшой форт. Под большинством домов имелись подвалы с узкими вентиляционными отверстиями над уровнем земли, через которые удобно было вести пулеметный огонь. Почти во всех конюшнях и хлевах под основными большими окнами были прорезаны узкие оконца или поперечные щели, удобные для стрельбы. На колокольнях, крышах, чердаках сидели наблюдатели и снайперы.

Тактика мелких подразделений, обороняющихся в укрепленных хуторах, чаще всего сводилась к действиям из засады. Пропустить разведку, а затем всеми огневыми средствами обрушиться на неразвернувшуюся колонну – вот излюбленный прием врага.

В преддверии боевых действий штаб корпуса работал без сна и отдыха. Решались вопросы управления и взаимодействия, собирались и обобщались данные о противнике, проверялась связь, уточнялись вопросы обеспечения боеприпасами, продовольствием, горюче смазочными материалами.

Штабные офицеры готовили расчеты, таблицы, необходимые командиру корпуса для принятия решения. По его замыслу, боевой порядок строился в два эшелона. В первом должна была наступить наша бригада. Мы непрерывно вели наблюдение, чтобы предусмотреть и исключить любую случайность. Хорошо помогал нам прикомандированный переводчик из румынской дивизии. Назвался он Алексеем. А когда я спросил о национальности, ответил: «Я – интернационалист, господин лейтенант». Этот Алексей бегло говорил по русски, по венгерски, по румынски, по итальянски, хорошо знал местные традиции и обычаи. Общительный, с тонким юмором, он сразу понравился разведчикам.

В середине дня 29 октября 1944 года стрелковые корпуса 46-й армии, которыми командовали генералы Колчук и Рубанюк, завершили прорыв тактической зоны обороны противника севернее Кишкунфеледьхазы. Об этом доложили Маршалу Советского Союза Р. Я. Малиновскому, находившемуся на наблюдательном пункте армии. Оценив обстановку, командующий фронтом утвердил решение командарма о вводе в сражение корпуса.

В 14 часов 22 минуты поступил сигнал «Орел». Это означало, что части корпуса, используя брешь в обороне противника, должны перейти в наступление в районе Кишкунфеледьхазы, а затем стремительно двинуться на Кечкемет, Эркень. Корпус, словно перед прыжком, сжался в тугую пружину, напряг мускулы, обострил слух и глаз. Я посмотрел на часы – оставалось еще десять минут тишины. Десять минут учащенного сердцебиения, десять минут предельного напряжения перед броском за невидимую черту... И вот стальная стрела спущена с тетивы.

На ее острие наступала и разведрота – два взвода на бронемашинах «скауткар», БА 64 и гусеничных МК 1, а также взвод автоматчиков лейтенанта Половинкина, в полном составе прибывший из 4 й мехбригады. Обгоняя друг друга, мчались танки и растворялись в чернильной темноте. Лихорадочно работали связисты. Воздух над головой дрожал и вибрировал. С шелестом, словно царапая подсвеченное небо, летели снаряды, свистели болванки, визжали осколки. Заговорили «катюши», обнажая огненное жало. Весь этот оркестр исполнял гибельную рапсодию врагу. Всю ночь не затихали бои. Противник непрерывно бросался в контратаки, наносил чувствительные удары из засад танками и штурмовыми орудиями. Однако передовые отряды ломали его сопротивление, упорно продвигаясь вперед, а разведдозоры рыскали по вражеским тылам. Ориентироваться в таких условиях, тем более на чужой земле было довольно сложно. На каждом шагу подстерегала опасность, ничего не стоило угодить в хитроумную ловушку.

Мы заскочили в какой то хуторок. Все вокруг словно вымерло. Где же местные жители? То ли запуганы фашистской пропагандой, то ли ушли из этих краев... Но вот откуда то вылез мужчина в меховой кацавейке. Небритый, с ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами. Седина обильно тронула виски. Испугавшись нас, он попятился, но Алексей остановил старика, сказал, что мы не собираемся делать ему ничего плохого. По нашим лицам венгр понял, что настроены мы дружелюбно, осмелел, решился задать вопрос, который, видимо, больше всего волновал его в эти минуты: – А большевики тоже придут?

Мы от души рассмеялись: – А как же, обязательно! – Нем йо, нем йо! Очень плохо,– помрачнел венгр. – А что вы знаете о большевиках? – спросил я, Алексей перевел.

– О, много знаю! Это великаны с рогами на голове, вооруженные до зубов. Они никого не щадят... У них огромные кинжалы...– от ужаса бедняга втянул голову в плечи. Я положил руку на плечо венгра, почувствовав, как тот дрожит, сказал: – Ну, друг, похож я на такого громилу?.. Большевик перед тобой! И среди них,– показал на разведчиков,– тоже многие коммунисты... Между тем к нам стали подходить и другие жители хуторка. Отдали им все содержимое вещмешков – хлеб, сахар, махорку...

...Над полями сырой тяжестью стлался туман. Вот в мутной мгле рассвета показались очертания Кечкемета. По мере приближения к городу все отчетливее вырисовывались остроконечные крыши, фабричные трубы, шпили костелов... Уже по показаниям первого «языка» – офицера связи из 23 й танковой дивизии,– мы поняли: орешек нам попался довольно крепкий. В этом городе с восьмидесятитысячным населением, который являлся одним из самых крупных на Венгерской равнине, располагался довольно сильный гарнизон. Кечкемет являлся как бы воротами на подступах к Будапешту. Сюда же в спешном порядке противником был выброшен из района Надькёрёша передовой отряд в составе двадцати «тигров» из 24-й танковой дивизии. Они нацелились на правый фланг корпуса.

Генерал Свиридов сразу принял решение: задержать гитлеровцев частью сил танковой бригады полковника Огнева. Наша ж бригада.шла на Кечкемет в лоб. Впереди – «тридцатьчетверки» из 25 го полка майора Катаева с десантом автоматчиков. Развернувшись в боевую линию, танки устремились к постройкам. Впереди поминутно стали вырастать черные кроны разрывов. Противник неведомо откуда в упор ударил болванками. Вот неяркое желтое пламя выползло из под кормы одной машины и сразу охватило корпус танка. Густой дым повалил из смотровых щелей. Но другие «тридцатьчетверки», маневрируя, ломая боевой порядок оборонявшихся, продолжали двигаться к окраине города.

Вперед вырвалась машина старшего лейтенанта Линника. Бронебойный снаряд ударил по борту «тридцатьчетверки», срикошетировав, исчез в темно сером небе. Экипаж заметил, откуда ведется огонь, направил туда машину. На полном ходу раздавлено два орудия на обочине шоссе, но вражеская самоходка, спрятанная за домом, успела все таки плюнуть оранжевым сгустком огня. Танк Линника остановился.

Гитлеровцы выскочили из окопов и, стреляя по танку, кинулись к нему с криком: «Рус, сдавайс». Линник и тут не растерялся – резанул по ним из пулемета... Неудача постигла и «тридцатьчетверку» лейтенанта Харитонова. Снарядом ей снесло часть ствола, повредило пулемет. Заметив, что экипаж танка не может ни стрелять, ни двигаться, около двух десятков гитлеровцев окружили машину, стали подгонять тягач.

И только зацепили за крюк буксировочный трос, как рядом резко притормозила ход другая «тридцатьчетверка». Откинулась крышка люка, и оттуда выскочил старший лейтенант Пахарь. Крикнув: «Прочь, гады!», он швырнул гранаты в обалдевших гитлеровцев... Несмотря на большие потери с обеих сторон, фронтальным штурмом взять Кечкемет не удалось. Генерал Свиридов, оценив сложную ситуацию, принял решение: бригадам Каневского и Лященко обойти город с запада и востока, перерезать дорогу, соединяющую Кечкемет с Будапештом.

Так начался маневр на окружение. По раскисшей целине, глухими проселками на предельной скорости танки с десантниками стали врезаться во вражеский тыл. За ними мчались машины с мотопехотой, артиллеристы, зенитчики, штабные «виллисы» и «доджи». Растаяли в туманной дымке остроконечные колокольни города. Узкими проходами, обходя вражеские заслоны, танковые колонны то растекались в разные стороны, дробились, то сливались, чтобы опять разойтись. С проселка вырывались на асфальтированную дорогу, потом опять ныряли в жидкий кисель, скрываясь в мелколесье. За ними неотступно следовали артиллеристы самоходчики подполковника Михаила Александровича Лагутина. А над головой носились стаи «мессершмиттов» и «фокке вульфов», пикировали, бросая фугаски и уйму мелких противотанковых бомб...

Движение наших бронированных машин было весьма затруднено лесными завалами. Влево – болото, вправо – болото, обезлюдевшие, на первый взгляд, хуторки. Но здесь запросто можно было напороться на засаду. Так оно и случилось с нашими разведчиками. Пропустив дозорных и штабные машины, немцы в упор расстреляли «форд», на котором, ехали разведчики. Еще не успели все выскочить из кузова, как он загорелся. Последним через борт за раненым старшим сержантом Владимиром Цветковым выпрыгнул младший сержант Александр Друкарев. В темноте вдвоем подползли к кукурузным копнам, укрылись. Дальше идти было небезопасно: рядом бродили вражеские автоматчики. Только под утро Друкарев нашел своих, а Цветков, видимо, умер от потери крови. Гитлеровцы и нилашисты* отступали, но сопротивление их не уменьшалось, а возрастало.

В узких проходах, в посадках, в разбитых хуторах таились замаскированные «тигры», «фердинанды», «пантеры». Во впадинках на огневых позициях стояли минометы – немецкие «пупхен» и венгерские двухствольные «игла Салаши», любой неосторожный шаг был чреват опасностью: враг нападал исподтишка, коварно, часто ночью, стрельбу вел с короткой дистанции.

Досаждали нам подвижные отряды, состоявшие из трех восьми бронеединиц с автоматчиками. Они появлялись внезапно, настигали тылы, перерезали пути подвоза боеприпасов, горючего, нарушали линии связи, пытались сеять панику. В ночь на 31 октября гитлеровцы нанесли внезапный удар по тылам бригады, в частности по батарее старшего лейтенанта Ивана Федулова, замыкавшей колонну. Силы оказались неравными – батарея против восьми «фердинандов» и сотни автоматчиков. На батарею обрушился шквал огня. Врагу тотчас ответили наши пушки, заряжающие метнулись к зарядным ящикам. Одна самоходка, за ней вторая запылали. Меткий был глаз у сержанта Кулимеева, стрелял он четко и аккуратно, как на полевых учениях. Третий «фердинанд» завертелся на месте и замер, подставив правый борт. В него, разорвав броню, тотчас вошел снаряд, посланный наводчиком рядовым Парамзиным.

Самоходки, утробно ревя моторами, стали отползать назад. Откатились, не солоно хлебавши, и автоматчики. Федуловская батарея держалась до утра. А с рассветом артиллеристы забрали уцелевшие пушки и догнали бригадную колонну, которая ускоренным маршем шла к Будапешту. ...Погода стала портиться основательно. С востока наползали грузные, рыхлые тучи. Они заволокли горизонт, повисли низко над головой. Мы находились километрах в трех впереди колонны. Расположились в болотистой низине, углубляющейся в лес. Из оврагов и глухоярья тянуло лиственной прелью, перемешанной с гарью. Здесь меня и нашел майор Козлов. Присели на замшелый пень, под плащ палаткой развернули новенькие хрустящие карты.

– Постарайся двигаться следом за отступающими немцами и мадьярами,– после анализа обстановки сказал начальник разведки.– Ухо держи востро – недолго и на засаду напороться. В этом деле гитлеровцы мастаки: нашкодят – и ищи свищи ветра в поле. А тут лес, глухомань.

Борис Михайлович поговорил с разведчиками, на прощание одарил наших «технарей» нелестными эпитетами – не смогли ввести в строй третью машину. По их милости остался я с одним БА 64 и одним «скауткаром». Считай, на задание шел с голыми руками. ...Бронетранспортер и бронеавтомобиль швыряло в разные стороны. Давно неезженая лесная дорога заросла, покрылась кочками. Мы шли параллельно шоссе, ведущему к Будапешту. Часто останавливались, прислушивались, контролировали дорогу. Но шоссе по прежнему было пустынно. Такая тишь да благодать только настораживали.

Я по рации связался с майором Козловым, доложил обстановку. Мол, так и так, кругом все глухо, отступающие, по всей видимости, выбрали другой маршрут. – Немцы идут по вашей дороге,– сказал Борис Михайлович.– Любой ценой задержи их до подхода передового отряда. Найди на карте дом лесничего. Отсюда наши вступят в бой... Нашел в квадрате дом лесничего – он находился на склоне урочища, к которому вела от шоссе просека. Сразу же созрел план действий. «Скауткар» и БА 64 с включенными «передками» газанули туда. Деревья впереди стали еще толще, выше. Попадались заболоченные участки – очень топкие, настоящая трясина. Еле добрались до бревенчатого дома лесника. Он оказался пуст.

Время подгоняло. Броневики поставили у сырой копны, рядом с которой валялась телега без передних колес с каким то шмотьем. Разведчики сбросили плащ палатки мокрыми руками стали лепить цигарки. Пару минут на перекур – и за дело. Отстегнули от борта БА 64 пилу, взяли лопаты и пошли по просеке к перекрестку. Водители Романенко и Беляев остались у машины.

Шоссе рядом. Остановились у молодого бука, осмотрелись. Вот здесь и можно колонну направить по ложному пути. – Багаев, Аверьянов! – приказал разведчикам.– Пилите дерево. Ситников с Шуваевым и Лазаревым отправились на шоссе с лопатами ставить «минное поле». Алешин – со мной.

Бук спилить не так просто. Багаев распрямился, отдуваясь, смахнул со лба капли пота, посмотрел, задрав голову, на верхушку дерева, побрел в заросли шиповника. Через пару минут он возвратился, сияющий, словно совершил что то необыкновенное.

– Командир, мы тут уродуемся на лесоповале, а рядом штабель бревен... Выбрали дерево, втроем вынесли на дорогу, укрепили на подпорках, поставили поперек проезжей части. Подошли «минеры» – Ситников, Шуваев, Лазарев. Быстро сколотили щиток, прикрепили его к самодельному шлагбауму. Ситников вывел мазутом: «Ахтунг, минен! Рехте ранд!»

От дома лесничего вызвали броневики, и я поставил задачу разведчикам. БА 64 расположился фронтально к спуску на просеку на той стороне шоссе. Там же остались Ситников, Багаев, Аверьянов и Шуваев с двумя противотанковыми ружьями. «Скауткар» замаскировали в зарослях так, чтобы удобно было вести огонь, если колонна свернет с шоссе. Со мной остались Алешин и рядовой разведчик Лазарев. Он занял место в бронетранспортере у крупнокалиберного пулемета.

Набросав текст радиограммы, закодировав ее, я связался с майором Козловым. Теперь оставалось только ждать развязки. По гулу, который доносился с запада, по усилившейся дрожи земли можно было определить, что гвардейцы Лященко основательно наступили на «хвост» отходящих немцев и венгров.

И вот мы уловили хорошо знакомый железный лязг. Да, это шла ожидаемая колонна. При ближайшем рассмотрении она оказалась довольно смешанной – несколько танков, бронетранспортеры, трехосные грузовики с пехотой... Мотоциклисты, идущие в голове колонны, остановили свои БМВ, стали кого то ждать. Расстояние от них до шлагбаума – метров тридцать.

Необъяснимое ощущение появляется в такие минуты. Сердце начинает бухать паровым молотом, колотиться, будто стремясь вырваться из груди. Нервы – как натянутые струны. Чего же ждут мотоциклисты? Ага – вот и «адлер» подкатил. Дверца машины открылась, показалась нога, затем, нагибаясь, вылез офицер, за ним – второй. Они постояли, осмотрелись и медленно направились к шлагбауму. Спешились и мотоциклисты, держа оружие наготове. Шаг, другой... Пошли на обочину, дали несколько очередей вправо и влево. Я следил за офицерами, до боли в суставах сжимал холодное тело автомата, не убирая пальца со спускового крючка. Они закурили, что то крикнули мотоциклистам. Те оседлали БМВ, съехали в просеку. За ними опустился с насыпи пестро раскрашенный бронетранспортер.

Нужно было во что бы то ни стало загнать всю колонну в «горлышко», сбить с основной дороги.

Сигнальную ракету выпустил не вверх, а полого над верхушками деревьев. И сразу же разведчики, находившиеся на другой стороне шоссе, ударили по голове колонны. Со звоном ахнули противотанковые ружья, подголоском застрекотали автоматы. В тумане, хотя и немного рассеявшемся, не сразу сообразишь, что к чему. Внезапный огонь сбил с толку гитлеровцев, и они не решились продолжать движение старым маршрутом – свернули вправо. Лес гудел от всевозможных звуков: выли от натуги моторы, лязгали и скрежетали гусеницы. По земле стлался удушливый дым от перегазовок...

За колонной мы не пошли. Радиограмма Козлову была краткой: «Задание выполнено. В квадрате... встречайте гостей». Наши разведчики «обеспечивали» отход разрозненных групп противника и в сторону Илле, что в двадцати семи километрах от Будапешта. Так, мой командир взвода лейтенант Столетов с пятью разведчиками захватили пароконную повозку, хозяев раздели, обмундировались и пристали к длинному обозу. Отлично владея немецким языком, Столетов «подружился» с командиром роты, периодически подогревая его упавшее настроение венгерской палинкой, докладывал об обстановке в обозе. В конце концов колонна так и не дошла к намеченной цели, расколошматили наши автоматчики обозников так, что только каски и подковы летели по сторонам...

На направлении Лайошмиже, Эркень, Инари действовал разведвзвод отдельного саперного батальона под командованием старшего лейтенанта Воронова. Корпусной инженер подполковник Мирошниченко поставил ему задачу: проверить, цел ли мост через ручей южнее Инарча, и, если он не взорван, захватить и удержать до подхода подразделений бригады подполковника Лященко. Мост оказался исправным, но охранялся. Старший лейтенант Воронов с разведчиками внезапно атаковал гитлеровцев, стремительно ударил с двух сторон. Мост был захвачен. При этом было обнаружено сто килограммов тола, по видимому, предназначенного для уничтожения моста.

Переправа прошла успешно. В результате умелого маневра, предпринятого нашим комбригом, мы ворвались в Илле. В домах горел свет – будапештская электростанция работала, на вокзал прибывали эшелоны с пехотой и артиллерией. Появление на улицах города разведчиков на бронемашинах, танков с красными звездами оказалось полной неожиданностью для местного гарнизона. Гитлеровским офицерам так и не пришлось досмотреть сладкие сны в мягких постелях. Полураздетые, они выскакивали на улицы, пытались отстреливаться. Более благоразумные поднимали руки...

Под утро все затихло. Город выдыхал гарь и дым прошедшего боя. На узких улочках застыли протараненные бронетранспортеры, раздавленные орудия, смятые амфибии и легковые машины. И трупы... Сотни пленных разместили по дворам. Гитлеровцы – от рядовых до полковников, нилашисты со знаками «Скрещенные стрелы» на рукавах, юнцы из профашистской военизированной организации «Левентэ»...

Эти уже отвоевались и смирились со своей участью. Труднее было с теми, кто, сбиваясь в мелкие стаи, рыскал по округе. Защищались они до последнего патрона, а когда боеприпасы кончались, переодевались в штатское платье и пытались выдать себя за мирных граждан или беглых солдат в надежде избежать плена.

В тот же день, 4 ноября, разведчики обнаружили, что в сторону Илле выдвигается моторизованная дивизия СС «Фельдхернхалле». Она, как и другие части, была срочно переброшена из района Мишкольца на будапештское направление. Конечно, это не могло спасти положение противника в целом, но и на легкую победу нам теперь рассчитывать не приходилось. Вызвал меня на НП бригады начальник штаба подполковник Бобров, поставил задачу, затем сказал: – Подбери самых смелых, уравновешенных...

«Уравновешенный» было у Ефима Фомича любимым словечком и означало: надежный, готовый на все... Решили действовать методом засады. Хороша она тем, что ее не надо тщательно готовить. Следует только найти место, где можно скрытно расположиться, к – ждать. Авось, появится одинокий солдат, офицер, небольшая группа, мотоциклист или машина. Тогда – действуй, не теряя времени, пользуйся растерянностью фрица!

Засаду устроили в лесопосадке у дороги, недалеко от населенного пункта Дьяль. Бронетранспортер надежно укрыли. Сидели так час, второй. Мимо, не таясь, катили на машинах гитлеровцы. Но нельзя «облегчить душу», резануть по ним очередью, забросать гранатами... Нужно терпеть.

Так просидели без малого четыре часа, пока не дождались «своих гостей». Впереди шел бронетранспортер, за ним –легковушка. То, что нам надо. Я метнул противотанковую гранату по ходу движения броневика. Взрыв качнул его, сбил с линии движения, из металлической лохани выпрыгнули три немца в буро зеленых пятнистых халатах. – Бей по ногам! – приказал я Ситникову, и тот дал длинную очередь из пулемета. Гитлеровцы повалились. Двое остались лежать неподвижно, третий пытался подняться, стал на колени, но, качнувшись, головой уткнулся в землю. – Ты что, ослеп? – набросился я сгоряча на Семена.– Мертвяки мне не нужны... – Да не кипятись, командир! – попытался сгладить хоть как то неприятный инцидент Алешин.– Ну, отправили этих в «земотдел», черт с ними!

Алешин по охотничьи, навскидку ударил из автомата по легковушке, которая пятилась назад. Пули, наверное, пробили радиатор – из под капота повалил пар. К машине бросились разведчики из группы захвата – Багаев и Аверьянов. В ней оказались венгерский генерал, немецкий полковник и шофер. Пуля попала генералу в живот, он громко стонал. Пленных мы перетащили в свой бронетранспортер, забрали портфель с документами, а также захваченный штандарт венгерского полка связи.

Лейтенант Срибный, перевязывая генерала, по ходу задавал вопросы. Тот сказал, что он из оперативной группы по подготовке контрудара в районе Будапешта. Узнали также, что гитлеровцы перебросили из Италии большое количество танков, чтобы перекрыть выход наших войск на юго западную окраину венгерской столицы. Мы уже отчетливо слышали гул танковых моторов и решили, не теряя времени, жать к своим.

За умелые действия в разведке, доставку пленных и документов старшего сержанта Алешина представили к награде – ордену Славы II степени, рядового Аверьянова – к Красной Звезде, а меня – к ордену Красного Знамени. Бригада дальше не пошла, заняла позиции на северной, северо западной и западной окраинах Илле. Пришлось окапываться. Комбриг Каневский, как всегда, подтянутый, в начищенных хромачах, с белым воротничком, обходил боевые порядки, подбадривая людей, которые ворочали лопатами неподатливый грунт. И часто повторял: – Пот экономит кровь. Остановился на день – заройся на год. Десять метров окопа лучше, чем один метр могилы...

...Главный удар был нанесен по батальону майора Бабича. На узком участке при поддержке орудий и минометов его атаковали пятнадцать «тигров» и несколько рот мотопехоты. Воздух трещал и метался упругой, горячей волной. Снаряды, а особенно мины летели с таким противным визгом, будто из небес кто то выдергивал клещами ржавые гвозди... Столбы разрывов вырастали вокруг окопов, огневых позиций артиллеристов. Стрелки, пулеметчики, бронебойщики, а также истребители танков, вооруженные гранатами и бутылками с горючей жидкостью «КС», получили приказ подпустить противника поближе. Здесь следовало бить наверняка.

Танки – метрах в двухстах. Этот короткий отрезок стал мерой жизни и смерти как для наступающих, так и для обороняющихся. Комбат подал команду. Как одержимые насморком, чихнули и зачастили «сорокапятки». Из окопов бронебойщиков выплеснулся заметный в надвигающихся сумерках огонь, и тотчас на броне головного танка вспыхнул короткий синий проблеск. Затем застопорил ход второй, покрытый оранжевыми лоскутьями огня... Но остальные «тигры» продолжали упрямо лезть к нашим окопам.

Командир роты старший лейтенант Евсюков схватил ракетницу, поднялся во весь рост. – Артиллеристы! Бей сюда!..

Красный лохматый шарик по дуге опустился прямо на башню вражеского танка. – Теперь сюда! – опять послышался из тьмы голос ротного. И опять ракета точно указала расчетам, куда стрелять. – Отсечь пехоту от танков! – приказал майор Бабич.

Затрещали автоматы, зло заклокотало пламя в пламягасителях «дегтярей», стали лопаться ручные гранаты. Но гитлеровцы и мадьяры шли и шли по телам своих же мертвецов, падали, уступая место следующей цепи...

Несколько «тигров» все же достигли наших траншей. Бронированными утюгами прошлись по ним, обваливая откосы, оставляя за собой широкие следы разрыхленной земли, в которую были вдавлены пулеметы, противотанковые ружья, пушечные лафеты, ящики от боеприпасов, тела убитых...

Контратака отбита. Но противник не унимается – лезет напролом. За первой контратакой следует вторая, третья... Всего – семь! Для многих в ту ночь венгерская земля стала могилой. Погиб бесстрашный командир роты старший лейтенант Евсюков Николай Павлович. Посмертно он удостоен звания Героя Советского Союза. Погубив семь вражеских танков, не вышел из боя экипаж самоходки, в которой находился командир 1509 го полка подполковник Лагутин. Он также посмертно удостоен этого высокого звания.

От Илле опять пошла низменная заболоченная местность. Густая сеть каналов, торфяные болота, покрытые толстым слоем песка. Осторожно, как бы на ощупь, двигались наши танки. Их маневренность скована до предела. Вдоль каналов – хуторки, окруженные холмами, мелколесье. Каждый канал использован как противотанковый ров, каждый хутор представляет собой опорный пункт. Все подступы к ним минированы.

Саперы давно уже забыли об отдыхе – работали сутками. Снимали бесчисленные мины, резали колючую проволоку заграждений, развертывали дороги, стелили гати и наводили переправы. И все это – под адским огнем. На линии Вечеш – Пештсентьимре – Ракоцилигет противник создал сильный рубеж, насыщенный артиллерией, всевозможными препятствиями. Это были сооружения внешнего обвода обороны Будапешта.

Попытка преодолеть рубеж оказалась безуспешной. Корпусу пришлось сдать свой участок стрелковому корпусу генерала Григоровича и сосредоточиться юго западнее Цегледа, чтобы во взаимодействии с 19 й румынской пехотной дивизией прорвать оборону противника на фронте Фештье, Цеглед и развивать удар на север. Как и в предыдущих боях, наша бригада должна была наступать в первом эшелоне.

Майор Козлов вызвал меня на КП бригады, поставил задачу: взять «языка» севернее Валько, где держали оборону разрозненные части 46-й и 13-й пехотной и танковой дивизий, боевая группа мотодивизии СС «Фельдхернхалле». Входили они в состав 6-й немецкой армии (опять «мстители»!), которой командовал генерал артиллерии Фреттер Пико. В поисковую группу я взял Петра Алешина, Николая Попова, Семена Ситникова, Николая Багаева, Ивана Бублия, Леонида Рогова, Николая Гуманюка, Александра Друкарева, Бориса Пензина, Александра Шастина, Александра Ракова и радиста Геннадия Дребезгова. О выполнении задания «на колесах» не было и речи. Местность – самая что ни на есть прескверная, а поиск предстояло вести в лесу ночью.

...Пробирались сквозь чащобу, петляя между деревьями, с которых свисала лохмотьями морщинистая кора – следы от осколков и пуль. Слышался глухой отзвук взрывов. Казалось, на землю сбрасывают много пудовые бревна. Молодые разведчики опасливо переглядывались. Им чудилось, что за каждым кустом сидит, фриц с пулеметом.

Начало чуть проясняться. Лес поредел. Как только мы остановились, раздались автоматные очереди. Присели, стали прислушиваться. Выстрелы прекратились. Потом выяснили, что это было охранение. Поразмыслив, решили его обойти. Какой из охранника «язык», если он сидит на отшибе и ни черта не знает? А время поджимало – дело шло к рассвету. И тут открылась поляна и на ней – добротное кирпичное здание с многочисленными пристройками.

Поползли, чтобы разглядеть поближе, что же там делается. – А немцев здесь до пропасти! – толкнул меня Ситников. – Да, тут поживиться трудно...

Во дворе стояло несколько крытых машин. Подъехал мотоциклист, соскочил с сиденья и, придерживая рукой полевую сумку, побежал по ступенькам к парадной двери. Изредка негромко окликали часовые. Несколько солдат катили по двору бочку к грузовикам...

На фоне костра отчетливо выделялась походная кухня. Повар, помешивая длинным черпаком в котле, отворачивался от дыма. Тюкал топор – неторопливо, размеренно...

Алешин потянул носом воздух. – Чувствую, время к завтраку идет. Может, полоним этот пищеблок?

– Смотри, чтобы тебе здесь розовую юшку из носа не пустили,– тут же откликнулся Бублий. Раздался лай овчарок. Надо уносить ноги. Обошли господский дом и снова углубились в лес. Разведчики, вытянувшись ленточкой, шли на север, в сторону Бага. Сколько уже километров отмахали, а «языком» и не пахнет! Вдруг кто то зацепился, упал, подмяв куст. Поднялся, держа в руке... провод.

– Товарищ лейтенант, смотрите... Я сразу определил – это линия связи. По ней и пошли вперед, пока снова не оказались на кромке полянки.

– Багаев! Отведи людей назад и спрячьтесь. А ты, Алексей, возьми «ухо» (трофейный аппарат), подключи его к проводу. Может, удастся что нибудь подслушать. Переводчик достал булавку, и при свете моего фонарика начал подключаться. Прошло несколько минут напряженного ожидания.

Алексей, прикрыв рукой микрофон, шепнул: – Болтовня. – А, ну их!

Финкой перерезал провод, снял с концов изоляцию. Алексей недоуменно на меня посмотрел. Стал то соединять, то разъединять провод. Пусть гансы побесятся.

Потом срастил концы, обратился к Алексею: – А теперь начальственным тоном отбрей болтунов, чтобы у них коленки задрожали.

Переводчик понял, что от него требуется, и разразился такой бранью в адрес невидимых абонентов, что мне самому захотелось стать по стойке «смирно»...

Я снова разъединил провода. Теперь оставалось только ждать – ведь должен же кто то выйти на проверку поврежденной линии! Но с какой стороны? От дома или с тыла?.. На всякий случай приказал Алешину и Ситникову скрутить второго «ремонтника» – немцы ходили устранять повреждения парами. Ну, а первого возьмем, как говорили в Одессе, без шума и пыли, аккуратно. В общем предусмотрели все варианты.

«Гости» что то запаздывали. Посматривая на часы, наливался злостью: где же ваша дисциплина, хваленая пунктуальность, господа? И вдруг на поляне замаячили две фигуры. Впереди идущий связист поднимал телефонный шнур, светил фонариком, чтобы не прозевать порыв, постоянно оборачивался к своему напарнику, что то бубнил. Наступил момент и нам вступить в игру.

Алексей, держа в руках концы провода, набросился на первого гитлеровца с ефрейторскими нашивками. Мол, начальство требует связь, а они дрыхнут в господском доме. (Там, как мы узнали, находилась какая то особая комендатура.) Ефрейтор Май невнятно оправдывался, вытирая испарину со лба...

В это время кто то из разведчиков нечаянным движением привлек внимание второго немца. Тот насторожился, обернулся, положил руки на автомат. Не мешкая, я ударил ефрейтора носком сапога по подколенным сухожилиям и повалил наземь. От боли тот раскрыл рот, и Алексей быстро запихнул в него кляп. В это время Алешин с Ситниковым обезоружили второго немца. На всякий случай связь гитлеровцам мы дали, а Алексей четко доложил, что кабель случайно разорван артиллерийским тягачом. При этом с противоположного конца мы узнали довольно важное сообщение – «южнее Бага идут вражеские танки».

В данной ситуации пришлось отступить от железного правила: разведчик никогда не возвращается той дорогой, по которой идет в поиск. Время настолько поджимало, что пришлось поневоле идти к тому месту, где засело немецкое охранение. Путь опасней, но короче.

К счастью, все закончилось благополучно – обошли дозоры, парных патрулей. И только у «нейтралки» набрели на двух полусонных немцев, развалившихся на лапнике у погасшего костра... Разведчики со всех концов стекались к своим штабам, вели туда свою «добычу».

Встретил я при возвращении и группу лейтенанта Виталия Суханова из 5-й мехбригады. Поздоровались, похвалились «трофеями». Он приволок офицера. Не какую то окопную инфантерию, а штабиста.

– Засели у шоссе,– рассказывал Виталий,– а машины разные туда сюда снуют. В основном катят к Будапешту. Потом дорога опустела. Смотрим, бежит бронеавтомобиль. Это уже наш! Но при подходе к засаде немцы что то учуяли, развернулись и кинулись наутек. Коля Черкасов первой очередью из пулемета проткнул броневику шины. Дал еще несколько очередей – водителя и солдата срезал наповал. А этот субчик в кусты. Мы – за ним. И знаете, ребята, убег бы, рядом лесок, всякие бугры. Но, наверное, страх сковал гауптмана. Стрелял, оглядывался, падал... Затем лег за кочками. Огрызается – не подойдешь. Ситуация... Вижу – гитлеровец не бросает портфель, значит там важные документы. Но как их взять? И тут вспомнил рассказ двух заядлых охотников – старшин Василия Суворова и его друга Николая Маланкина о том, как у них на Алтае берут медведя. Зверь прикрывает сердце лапами, и чтобы заставить его поднять их, охотники обычно бросают вверх шапку. Срабатывает инстинкт, и косолапый делает трагическую для себя ошибку, ловя подброшенный предмет. Решил и я применить такой прием. Бросил левой рукой кусок дерна (в правой был пистолет), фашист резко повернулся и выстрелил на шорох. Этого было достаточно, чтобы успеть, рвануться к нему и заломить руку... Тут и ребята подоспели. В общем капитан оказался ценным «языком». Да и портфель дорого стоит..

. За этот поиск старшина Маланкин и его командир были награждены орденом Красной Звезды. Войну разведчик старший лейтенант Виталий Федорович Суханов закончил Героем Советского Союза.

...После незначительной перегруппировки корпус перешел в наступление. Наша бригада снова в первом эшелоне. Несмотря на отчаянное сопротивление вражеских 13-й танковой и 46-й пехотной дивизий, напор гвардейцев оказался настолько сильным, что фашистам пришлось отойти к лесному массиву западнее Валько. И все же полностью преодолеть их сопротивление корпус не смог. Стало очевидно – фронтальные удары к успеху не приведут. Тогда генерал Свиридов решил основными силами обойти противника, переправившись через канал Гальга. Гитлеровцы, оборонявшиеся на его южном берегу, опасаясь окружения, стали пятиться к Багу. Но навстречу им шла уже наша бригада. Разведчики первыми ворвались в Баг.

А обстановка менялась с калейдоскопической быстротой. Командование получило указание: передать занимаемые участки 25 му стрелковому корпусу и в срочном порядке ударить по окруженной хатванской группировке противника. Вражескую оборону приходилось взламывать по частям. Преодолевая всевозможные препятствия, отражая одну за другой контратаки, сбивая отряды прикрытия – около батальона пехоты с танками, штурмовыми орудиями, легкими противотанковыми пушками,– гвардейцы выполняли трудную часть общего плана командования: измотать, окружить и уничтожить хатванскую группировку.

За шестнадцать дней боев корпус не только разгромил 46 ю пехотную дивизию, но и нанес большой урон 13 й и 23 й танковым дивизиям, дивизии «Фельдхерн халле», окружил Хатван, вышел к первому оборонительному обводу Будапешта с северо востока. Заплатили мы за это красной ценой. Такого потрясения я не испытывал за всю войну – не стало любимца всего корпуса, комбрига полковника Каневского.

Под Хатваном в самый критический момент боя Василий Антонович сел в головную машину и поднял в атаку своих гвардейцев. «Фердинанд», спрятавшись за углом дома, выстрелил в упор по «тридцатьчетверке». Экипажу спастись не удалось... Потеряли мы и мужественного комбата, много раз раненного и контуженного майора Бабича. Мертвого принесли с задания и командира саперного отделения, Героя Советского Союза старшину Николая Ивановича Полещикова. Похоронен он в городе Николаеве.

...Осень шла на убыль, а зима и носа не казала. Все так же висело над головой серое ватное одеяло туч, плыли космы тумана, сутками хлестал густой, мерзкий дождь, от которого никуда не спрячешься. Холод пронизывал до костей... Единственное, что согревало душу,– это письма от Любы. Доставал из нагрудного кармана треугольники и перечитывал по нескольку раз строчки, написанные круглым девичьим почерком. Представлял, сколько же пришлось лететь этим голубкам, чтобы попасть сюда, на далекую передовую?..

Получаем приказ – сосредоточиться в районе Киш кунлацхазы. Ребята шутили: дойти до него легче, чем выговорить. А легко ли! Восемьдесят километров по разбухшим от влаги полям, по размытым проселочным дорогам, по мелколесью, вдоль и поперек изжеванным траками танков и колесами машин лесным чащобам... Так вышли к Чепелю и оказались на большом песчаном острове.

Городок Рацкеве, у которого саперы навели мост, по видимому, был когда то людным, веселым местом. Теперь же по заливу плавали полузатопленные изящные яхты, в маслянистой воде отражались разрушенные ресторанчики, беседки. Красная черепица, сорванная с покатых крыш взрывной волной, хрустела под гусеницами танков, на замусоренном асфальте лоснились лужи. Метался по ветру вылущенный из перин пух... С острова началась переправа через Дунай.

Если бы реки умели говорить!.. Он, Дунай, был вовсе не голубой, когда по нему плыли трупы людей и лошадей, изуродованные лодки, продырявленные баркасы, обломки досок. Он, Дунай, обязательно рассказал бы об отчаянных парнях, которые на левом, распахнутом настежь берегу, пошли на штурм водной крепости.

Временами появлялись «хейнкели», но особого вреда не наносили – химики постоянно жгли шашки, расположившись на каменной балюстраде причала, и вокруг все тонуло в плотных облаках дыма. Слышался зычный голос коменданта, отчаянно переругивались шоферы. Охрипшие регулировщики с флажками рассасывали пробки. Все спешат, все нетерпеливы, у всех маршрут – на плацдарм. Танки, машины, орудия, ящики с боеприпасами погрузили на тяжелые паромы, и катера медленно потащили их за собой. Все туда – на плацдарм!

Первым же паромом на правый берег доставили наши бронетранспортеры. Подъем от уреза воды крутой, скользкий, словно смазанный жиром. Броневики, напрягая все свои «лошадиные» силы, медленно тянулись вверх, но, буксуя, сползали обратно. В дело пошло все, что попадало под руки,– доски, жерди, связанные пучки веток. Пришлось бросать под колеса и шинели, телогрейки, плащ палатки...

Не успели дух перевести, как от майора Козлова получили задание – произвести разведку в направлении Мартонвашара, куда гитлеровцы, по предварительным данным, стягивали танки, тяжелую артиллерию. Это главное, но не все. Для командования Мартонвашар представлял особый интерес в том смысле, что около него проходила так называемая линия «Маргарита», состоящая из трех оборонительных полос. А начало она брала от самых Альп, перегораживая коридор между двумя озерами – Веленце и Балатон, дальше тянулась к востоку, упираясь в Дунай. Стоило нашим войскам прорвать «Маргариту», и дороги, по которым могли отойти на запад немецко венгерские войска, находившиеся в Будапеште, оказались бы перерезанными. А из этой западни выбраться можно лишь чудом.

А мы, выбирая выгодные места для наблюдения, гнали броневики от одного укрытия к другому. Карта буквально пестрела пометками. Самое пристальное внимание обращали на сосредоточение танков, постоянно докладывали по рации об их движении к плацдарму в направлении Рацкерестура, где находились корпусные части.

Возвращаясь уже назад, скрытно подъехали к какому то вытянувшемуся зданию с широким двором. Оказалось – кирпичный завод. Во дворе на полном ходу развернулись два мотоцикла, в них немцы в черных клеенчатых плащах. Петр Алешин схватился за пулемет. – Разрешите, товарищ лейтенант?..

– Не спеши! Дай разобраться, что к чему... Мотоциклисты дали газ и умчались со двора, скрылись за забором.

– Эх, таких фазанов упустили, – поскреб затылок Алешин.– А то бы только перышки полетели. Он потянул носом воздух.

– Никак дымом пахнет. Смотрите... Сбоку, от заводской стены, где прилепился старый склад, несло теплой гарью, огонь подлизывал снизу край крыши. Теперь уж и я услышал отчаянные крики. Они нарастали.

– Люди там... – сдавленно произнес Иван Бублий. Забыв о всякой опасности, мы бегом бросились к складу. Не раздумывая, стали отодвигать засов на мощной, обитой железом двери. Створки под напором множества тел буквально разлетелись в разные стороны. Из черного проема повалили молодые девчата. Их было много – изможденных, грязных, в лагерной полосатой одежде.

Немецкая форма сначала загипнотизировала их, но когда разобрались, повисли на шеях, плакали, что то несвязно рассказывали... Чем им помочь? Собрали весь свой провиант, отдали бинты, медикаменты. Эта неожиданная встреча на чужой земле болью обожгла сердце. Сразу вспомнил Любу, ее рассказ о том, как гитлеровцы угнали сестру Лену в Германию, как издевались...

Всего я насмотрелся за войну – смертей, страданий, слез, привык ко всему, как привыкают к жестокой необходимости, когда ничего нельзя изменить или переделать. А тут девчушки, дети еще... 12 декабря 1944 года 46 ю армию генерала И. Т. Шлемина, в том числе и наш гвардейский корпус, передали в распоряжение 3 го Украинского фронта, которым командовал Маршал Советского Союза Ф. И. Толбухин.

Войска готовились к завершению окружения Будапешта и будапештской группировки с запада. Корпусу надлежало завершить разгром 20 й пехотной дивизии, в дальнейшем овладеть районом Етьек, Жамбек, Бич ке, быть в готовности наступать на Будапешт. Подготовка к вводу в прорыв велась в строжайшей тайне. Генерал Свиридов часами просиживал на наблюдательных пунктах мотострелковых частей, все танкисты! вызываемые на рекогносцировку, носили только пехотную форму. На направлении главного удара имитировались оборонительные работы: рылись траншеи, огневые позиции для артиллерии, устанавливались проволочные заграждения, минные поля. За несколько дней до атаки у исходного рубежа загудели моторы. Гитлеровцы всполошились. Советские танки?! Нет, танков здесь и в помине не было. Вблизи переднего края, на участке Эрд, озеро Веленце, работали... гусеничные тягачи и тракторы. Они гудели час, два, сутки, вторые сутки... Скоро немцы перестали обращать внимание на этот шум, успокоились. Именно этого и добивался комкор: шум позволил замаскировать ночные переходы частей в выжидательный район.

Коротки декабрьские сумерки: не успел оглянуться – и уже черная, глубокая, как омут, фронтовая ночь. Без фар и огней, под привычное для вражеского уха гудение тягачей и тракторов вышли танки, притаились, замаскировались. Радисты неотлучно находились около своей аппаратуры. Скоро ли начнется? Наконец, по сигналу «Смерч» началось движение головных бригад.

Вражеская оборона забагровела разрывами. Танки на полном ходу обгоняли пехоту, пошли по лесам, крутым подъемам и спускам, достигли линии «Маргари та», где уже пробили большие бреши стрелковые корпуса 46 й армии. По левую руку осталось озеро Веленце, по правую – Мартонвашар. Разведчики, используя разрывы в боевых порядках 20 й пехотной дивизии, углубились в ее оборону и стали оперативно докладывать обстановку.

Особо ценные сведения доставили в штаб корпуса разведчики мотоциклисты майора Бабанина. Они точно определили: в районе Вереба изготовилась для контратаки 7 я немецкая танковая дивизия. Это дало возможность генералу Свиридову достойно «встретить» врага. Здорово тогда поработала корпусная артиллерия полковника Самохина!

Отбив контратаку, бригады повернули на северо восток и стали брать в стальные клещи небольшой городок Валь. Одного удара хватило, чтобы деморализовать здесь гитлеровцев и заставить их искать спасения у переправы через канал Ласло. Перебраться на противоположную сторону посчастливилось немногим. А у моста лихорадочно копошились немецкие автоматчики – готовили мост к взрыву. Но не успели. Разведчики из отделения ефрейтора Алексея Солохова помешали.

Лавируя между густыми разрывами, к переправе устремились танки, мотопехота, орудия. В Вале еще догорали мертвенно синим огнем «тигры» и «фердинанды», бились в предсмертных судорогах лошади разгромленных обозов, а майор Козлов на моей карте жирным кружком обвел Етьек. На этот раз на задание нас отправлял новый командир бригады полковник Сафиулин Нуртдин Сафиуллович.

Сведения собрали богатые. Установили, что в районе Етьека расположено около тридцати танков и трех дивизионов артиллерии 6 й танковой армии, а один пехотный батальон спешно переходит к обороне. Комбриг, приняв доклад, решил не ввязываться в бой, а обойти Етьек с запада, сковав гитлеровцев с фронта силами мотострелкового батальона капитана Шмулевича.

Появление гвардейцев в тылу противника было подобно обвалу: гитлеровцы, побросав заправленные танки, пушки, горы ящиков со снарядами, в панике улепетывали на северо восток... Не давая передышки противнику, мы уже подходили к станции Херцегхалом. С усиленным взводом бронетранспортеров я первым подошел к станции. Вначале показалось, что ее обитатели давно смотали удочки, а за ними сбежали и немцы. Но что это? По мере приближения к железнодорожному вокзалу услышали пыхтенье и гудки маневрового паровоза, свистки сцепщиков и стрелочников, лязг буферов. Минуя мерцавший тоскливо глазок семафора, подходил еще один товарняк. По перрону прохаживались офицеры...

Быстро связался с танкистами. В наушниках – знакомый голос Володи Иванова. Он уже носил майорские погоны. – Я в районе станции. Бери на абордаж!.. Развернули бронетранспортеры – и закрутилась карусель. Неистовой дрожью бились в руках сержанта Алешина и старшего сержанта Роя «дегтяри». Автоматчики Михаил Харитонов, Георгий Радовинчик, Иван Пиманкин, Артемий Фиц, Иван Киман, Петр Щадилов короткими прицельными очередями валили метавшихся между вагонами гитлеровцев. Николай Багаев перед тем, как метнуть очередную чешуйчатую «феньку», как бы пробовал ее на вес, приговаривал: «Ну, господи, благослови!»

Густой веер бронебойно зажигательных пуль сыпался на стены вокзала, сверлил штукатурку, со звоном колол стекла в высоких окнах.

В общую какофонию звуков мощно влились танковые выстрелы. Снаряды стали рваться у вагонов товарняков, над ними заклубился смолистый дым. Минут через десять мы уже были на станции. Вокзальные чиновники выползали из помещений – оглохшие, присыпанные известью, не понимающие толком, что же произошло.

У нас ранило лейтенанта Сачкова и рядового Щадилова. А на перроне валялись трупы немцев, распахнутые чемоданы, какие то ведра, тележки, ящики... Со множества изодранных, полуобгорелых плакатов смотрели одни и те же унылые силуэты. – Алексей! Что это за хреновина? Облепили все стены... – обратился к нашему переводчику Багаев, мусоля цигарку. – Там написано: «Тсс! Враг подслушивает!»

Николай выплюнул окурок, перекинул через плечо ремень автомата. – Пойдем лучше, поглядим, что фриц возит в своих вагонах.

Открыли один, второй. Ящики, мешки, увесистые пакеты... Сорвали крышки, распотрошили финками несколько мешков. Ба, да там же настоящее богатство! Консервы, копчености, всевозможные вина, сигареты... Вид у моего Багаева был, как у медведя, попавшего на пасеку. Рассматривая пеструю наклейку на бутылке, он даже прикрыл один глаз. Потом толкнул связиста ефрейтора Литвина.

– Радируй, Афанасьевич, в ставку Гитлера: «Новогодние подарки получены по назначению. Премного благодарен. Разведчик Багаев». Мосластый Алешин уже сгибался под тяжестью ящика, тащил его к бронетранспортерам. Багаев также подхватил два увесистых мешка, последовал за товарищем...

Так была перерезана дорога Будапешт – Бичке на промежуточной станции Херцегхалом. А фронт катился все дальше и дальше к западу от Будапешта. Прочная петля с каждым днем затягивала горловину мешка, в котором оказалась вражеская группировка. Наши радиоперехватчики слышали в эфире одну и ту же фразу: «Русские танки движутся на север». Корпус взял направление на север. И сразу же гитлеровское командование бросило туда все силы. В спешном порядке стягивались недобитые части с прорванной линии «Маргарита», подходили свежие резервы – эсэсовские полки. Противник пошел даже на то, чтобы ослабить заслоны Будапешта с запада. Этим ослаблением и воспользовалось наше командование.

Маневренные группы гитлеровцев, состоящие из десятков тяжелых танков, штурмовых орудий, бронетранспортеров с автоматчиками, стерегли нас у развилок дорог, в узких проходах, в густых зарослях кустарников. Возникла угроза, что темп наступления снизится, и перед корпусом была поставлена новая задача: оставить заслон на северных участках, основным же силам повернуть на восток, к Будапешту.

В те дни ударили довольно крепкие морозы. «Тридцатьчетверки», самоходки, автомобили с мотострелками шли прямо по затвердевшей целине через холмы, овраги и виноградники, минуя дороги, надежно, по мнению гитлеровцев, прикрытые противотанковой артиллерией. Сигналы, принятые радистами в начале прорыва, превратились в символы этой стремительной операции: ветер породил бурю, а буря – огненный смерч. Но в районе Пати бригада натолкнулась на упорное сопротивление подразделений 271 й пехотной дивизии с танками. Фланговым ударом с севера мы опрокинули гитлеровцев, при этом уничтожили до двух батальонов пехоты и пятнадцать танков. Теперь открылась дорога к Буде.

Здешние горожане и немцы из столичного гарнизона еще считали, что находятся в тылу, и традиционно отмечали сочельник – канун рождества. В освещенных домах на столах стояли украшенные елочки, дорогие приборы, бокалы пенились бадаченскими и токайскими винами, гремела музыка. В мелодичные венгерские мелодии бесцеремонно врывалось контральто Цары Леандр – любимицы берлинцев. Офицеры пьянствовали, провозглашая здравицу фюреру – спасителю Будапешта, кричали «зиг хайль!», пели «Хорста Весселя» и «Стражу на Рейне», а в это время разведчики капитана Иголкина остановили свои мотоциклы у окраинных домов Буды.

С Иголкиным я подружился еще в батальоне Субботина, где он командовал 1 й ротой. Комбат полюбил этого офицера за находчивость, смекалку, умение оставаться хладнокровным в самой запутанной ситуации. Но по особому уважали его все без исключения за беспредельную отвагу. Перед выходом на задание мы с Иголкиным обменялись сувенирами: я отдал ему трофейный портсигар с какими то замысловатыми вензелями, он мне – часы.

...До крайнего красного кирпича дома за высоким, обвитым плющом, забором рукой подать, Но преодолеть это расстояние оказалось делом непростым: маячили парные патрули, во дворах колготились пушкари, кое где рычали танковые двигатели. Патрули расхаживали спокойным, размеренным шагом, не подозревая, что у них под носом русские разведчики. Грех не воспользоваться такой беспечностью.

Капитан Иголкин вскинул руку, крикнул: – Кто хочет первым войти в Будапешт – за мной!

Взревели моторы, и разведгруппа на предельной скорости понеслась вперед. Патрули на въезде в город поначалу и не сообразили, кто и с какой целью промчался по окраинной улице,– дали для острастки несколько очередей и на этом успокоились. Надо спешить – тень пересекла полуденную черту. Главное – добраться до Дуная, к горе Геллерт.

Больших магистральных дорог пришлось избегать по вполне понятной причине. Четко ориентируясь, в хитросплетении узких, извилистых улиц, Иголкин уверенно вел разведчиков все дальше и дальше – перед этим он не один час провел над картой, досконально изучил маршрут движения на макете, дотошно потрошил пленных, интересуясь всем, что касалось Буды.

Все же успели засветло добраться до горы Геллерт. Заняли удобное для наблюдения место. Сверху все – как на ладони. Взметнулись ввысь по склонам и холмам башни и шпили соборов, замков, дворцов. Они словно вырезаны из темной кости. Здания – старинной постройки, солидные, обнесены каменными стенами. Их обрамляли скверы, сады и парки. Отполированный булыжник мостовых.

По мере наблюдения карта заполнялась условными знаками: огневые позиции артиллерийских установок и минометов, штабеля зарядных ящиков, полевые орудия, зенитки, звукоулавливатели... Вся гора Геллерт была опоясана железобетонными дотами и бронеколпаками... Пора было возвращаться назад, но в это время сержант Анатолий Самойленко доложил: – Из Пешта к мосту Маргит направляется колонна.

Пришлось задержаться для уточнения ее состава. А она оказалась довольно внушительной – танки, штурмовые орудия, бронетранспортеры с мотопехотой... Нужно немедленно доложить в штаб корпуса. Капитан Иголкин приказал ефрейтору Кузьме Федорову развернуть рацию, но та, как назло, молчала. Времени для поиска неполадки не оставалось – колонна уже переправлялась через Дунай.

Возвращаться прежним маршрутом было опасно: гитлеровцы наверняка создадут заслон, в крайнем случае вышлют группу захвата, чтобы не выпустить разведчиков из города. Словом, надеяться на то, что удастся избежать стычки, не приходилось. – Гранаты, оружие – к бою! – подал команду капитан Иголкин.– Вперед!

Как только мотоциклисты миновали один квартал, другой, им навстречу выкатила бронемашина, за ней грузовик с солдатами. Сомнений быть не могло: гитлеровцы колесили по городу в поисках разведчиков. Находясь на головном мотоцикле, капитан Иголкин выскочил из коляски, выдернул чеку «лимонки», размахнувшись, швырнул ее в сторону броневика. Граната брызнула осколками по мостовой. За ней громыхнули другие. Бронемашину бросило в сторону. Немцы горохом посыпали из автомобиля, падали, скошенные точными очередями пулеметов и автоматов...

Быстрое, внезапное нападение на преследователей позволило выиграть несколько драгоценных минут. Мотоциклы свернули с улицы в глухой переулок, потом еще в один, стремительно помчались по брусчатке. Благополучно вырвались из города и соединились с передовыми отрядами нашей бригады.

В этот день вместо ожидаемой рождественской телеграммы с поздравлениями от Гитлера командующий будапештской группировкой генерал лейтенант войск СС Пфеффер Вильденбрух получил экстренную депешу о том, что русские танки ворвались в Буду. А с севера поступил другой «рождественский подарок» – русские заняли Эстергом. Это означало, что кольцо вокруг Будапешта замкнулось. Мощная, почти двухсоттысячная группировка гитлеровцев оказалась в глубоком «котле». В западне очутились 13 я танковая дивизия и моторизованная дивизия СС «Фельдхернхалле», которые не раз громили гвардейцы корпуса, две кавалерийские и одна пехотная дивизии гитлеровцев, одна танковая п три пехотные дивизии венгров и множество других частей, бригада штурмовых орудий, полки и батальоны – полицейские, охранные, запасные...

На окраине Буды мы захватили молодого лейтенанта из 1-го охранного полка по фамилии Швальбе. Высокий, голенастый, как молодой кочет, в кожаной куртке, на шее – шарф грубой вязки. Оправившись от первого испуга, поняв по нашим действиям, что его не расстреляют, лейтенант преобразился, стал нагловато надменным. Рассуждал так: лично ему не повезло, угодил в плен, но в масштабе происходящих событий это ничего не меняет, фюрер сдержит свое слово и выбросит красных из Венгрии, Будапешт станет для русских тем, чем был для немцев Сталинград.

– У этой миролюбивой птички ядовитые когти,– повернулся ко мне наш переводчик Алексей. Я не понял смысла сказанного. Алексей пояснил: Швальбе по русски означает «ласточка». – А что станет с Будапештом, его жителями, если бессмысленное сопротивление будет продолжаться? – спросил я у лейтенанта.

– Наше командование не интересуется судьбами будапештцев и венгров вообще. Все они негодяи и трусы. В то время, как горит их дом, решается судьба нации, они позорно бегут с фронта, сдаются в плен батальонами...

– Правильно делают. Пусть воюют те, кто втянул их в эту авантюру,– Хорти, Салаши... Швальбе презрительно ухмыльнулся. – Хорти, Салаши. Первый со своей семьей еще в октябре удрал в Германию. Салаши отсиживается где то у австрийской границы. Но у нас есть фюрер. Он сказал: успехи русских временные, наша звезда еще впереди.

Рассматривая с ног до головы этого демагога, Семен Ситников улыбнулся: – Лёйтнант! Фриш гевагт ист гальб гевонен.

Швальбе как то сник. – Да что вы с ним лялякаете? – кипятился Петр Алешин.– Чик – и к господу богу в охранники! Подходит по всем статьям. – Зеленый он, ребята! – похлопал по кожаному плечу Швальбе наш «дед» Романенко.– Мусора в мозги намело много, пусть проветрит. Пошли...

Разведчики потянулись к броневикам. За ними покорно плелся лейтенант. Когда с противником сталкиваешься на открытой местности, когда над ухом слышишь посвист пуль и осколков, то невольно вжимаешься в землю, любой бугорок, выемка, кустик становятся укрытием. Довольно сложно вести бой в лесу, в горах – там в тебя стреляет каждое дерево, каждый камень. Но особенно труден штурм большого города, уличный бой.

Буда была прекрасно приспособлена для обороны, представляла собой как бы естественную крепость. Почти каждое здание опоясано толстой каменнной стеной, да и сами дома – старинной кладки – не возьмешь даже снарядом крупного калибра. Много бастионов и башен, не уступающих в прочности любому доту. Улицы перегорожены баррикадами из камня и железа. Везде рельсовые и пирамидальные надолбы – «зубы дракона», металлические тетраэдры и «ежи», густые проволочные кольца – спираль Бруно. То и дело встречались массивные арки высоких виадуков, по откосу горы Геллерт змеились крутые лестницы, под землей, невидимые для глаза, тянулись на многие километры катакомбы, в которых размещались бомбоубежища, склады боеприпасов, казармы, столовые, даже «уголки свиданий» для солдатни... Можно было спуститься под землю на одном конце города, а выйти наружу на противоположной окраине.

Словом, каждую улицу, каждый квартал, многие дома гитлеровцы приспособили к длительной обороне. И для того, чтобы всем этим овладеть, создавались специальные штурмовые группы. Обычно они включали до взвода мотострелков, трех четырех саперов, снабженных динамитом и ножницами для проделывания проходов в проволочных заграждениях, от двух до пяти огне метчиков, усиливались станковыми и ручными пулеметами, танками, самоходками, орудиями... Начались уличные бои.

Первыми по брусчатке Буды понеслись «тридцатьчетверки» старшего лейтенанта Стрельского. Когда ротного ранило, заменил его лейтенант Стешко. Гитлеровцы открыли бешеную стрельбу из окон и дверей, подвалов и чердаков. Один дом защищался огнем соседнего. Мелкие группы вражеских автоматчиков садами, задворками, переулками просачивались к нам в тыл. Любой неосторожный шаг грозил опасностью. С воем проносились снаряды и оглушительно рвались на брусчатке, со звоном лопались мины. Каждый выстрел, даже далекий, звучал здесь необыкновенно гулко.

Скрываясь от снайперов, бойцы штурмовых групп проскакивали мимо перевернутых трамваев канареечного цвета, афишных тумб и газетных киосков, перевернутых скамеек с отбитыми чугунными лапами; прижимаясь к стенам, от подворотни к подворотне тащили на руках орудия, снаряды, ящики с гранатами и... консервами. Тут не до горячего!.. Чаще всего приходилось действовать автоматами и гранатами, снимая гитлеровцев с крыш, очищая от них этаж за этажом, выковыривая их из дотов.

Мотострелки майора Подгрушного сразу же заняли два квартала, а 2-й батальон капитана Шмулевича выбил гитлеровцев из девятиэтажной больницы. Во многих бункерах – сырых и вонючих, где трудно было дышать,– бойцы находили сотни горожан. Жалкие, перепуганные женщины, дети, старики... При свете коптящих плошек лица их казались серыми, изможденными. От голода плакали дети. Наши солдаты развязывали вещмешки, доставали хлеб, сало, сахар, быстро все раздавали и бежали дальше...

Зимний промозглый туман давил на здания, языки желтого пламени охватывали крыши, вытягивались через оконные проемы высоко к небу, дымы заполняли улицы. Вслепую били «фердинанды», и от ударной волны гудело в голове. Кочующие немецкие пулеметы вели огонь с разных направлений. Приходилось ложиться на холодный булыжник, чтобы определить удобное место для сближения с противником. Потом снова поднимались, делали очередной бросок, рассасывались по лабиринтам улиц, где с грохотом рушились балки перекрытий, потолки, стропила... Все тонуло в раскаленной пыли.

За четыре дня гвардейцы бригады выбили фашистов из тридцати восьми кварталов Буды. Но дальше не пошли. Командующий 46 й армией приказал сдать боевые участки стрелкам генерала Колчука, сосредоточиться в районе Пилишсенткерест и Пилишверешвар, не допустить прорыва противника из Будапешта на запад.

В последние декабрьские дни мы стали свидетелями того, как фашисты варварски разрушили Буду, историческую часть венгерской столицы. Чтобы остановить наступление наших войск, они подрывали стены противостоящих домов, образуя завалы на улицах, заживо погребая в бункерах горожан, укрывшихся там от обстрелов и бомбежек.

Желая избежать излишнего кровопролития и разрушений, советское командование решило обратиться к окруженному врагу с предложением о капитуляции. На передовой линии фронта заговорили мощные громковещательные станции, сообщавшие на немецком и венгерском языках о том, что в расположение осажденного гарнизона будут направлены парламентеры. Указывались время и маршрут их следования. Шесть пунктов ультиматума содержали в себе на редкость приемлемые для врага условия: всем, прекратившим сопротивление,– от солдата до генерала гарантировались жизнь и безопасность, питание и медицинская помощь, немцам после войны – возвращение в Германию или в любую другую страну по личному желанию военнослужащих, а сдавшимся венграм после регистрации и допроса роспуск по домам; всему личному составу сдавшихся частей сохранялись военная форма, знаки различия, ордена, личная собственность и ценности, а старшему офицерскому составу, кроме того, и холодное оружие.

По всему кольцу воцарилась тишина – словно в предгрозье. В сторону Вечеша в легковушке с белым флагом выехал парламентер капитан Миклош Штейнмец, с ним – лейтенант Кузнецов и младший сержант Филоненко. А по дороге, идущей из Буды на Эрд, с такой же миссией ехал капитан Остапенко, инструктор политотдела 316-й стрелковой дивизии, бывший горловский шахтер. Сопровождали его старший лейтенант Орлов и старшина Горбатюк.

Мы видели, как легковушка остановилась у нейтральной зоны, как парламентеры подняли белый флаг. Томительно тянулось время. Наконец, посланцы стали приближаться к нашим окопам. Над ними все так же развевался белый флаг. Все облегченно вздохнули. И вдруг тишину расколол минометный и пулеметный огонь. Капитан Остапенко сразу упал как подкошенный, Орлов и Горбатюк по счастливой случайности остались живы.

Мы были потрясены этой внезапно разыгравшейся трагедией, не верили своим глазам. Такой же акт чудовищного злодеяния был совершен на левом берегу Дуная, в юго восточной части Пешта. Немцы застрелили капитана Штейнмеца и младшего сержанта Филоненко. Спасти удалось только тяжелораненого лейтенанта Кузнецова. На следующий день Совинформбюро оповестило весь мир об этом мерзком преступлении. Теперь лишь одно чувство владело всеми нами: раздавить злобную и трусливую фашистскую гадину!

...Почему же гвардейцев корпуса было решено перебросить в новый район боевых действий? Для этого имелись веские причины. Гитлеровское командование предпринимало самые отчаянные попытки, чтобы освободить будапештскую группировку и потеснить наши войска за Дунай. Для этого привлекались два танковых корпуса, один из которых – 4-й танковый, прибывший из Восточной Пруссии,– сосредоточился в Комарно. В него входили отборные дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг». Сюда также спешно направлялись другие части, в том числе 96-я пехотная дивизия из Голландии.

Первоначально мы получили задачу перейти к обороне в районе Даг, Кирва, Унь, чтобы не допустить противника к Будапешту. Но в силу тяжелой обстановки, сложившейся около Надьшапа, где сражались танкисты и пехотинцы генералов Говоруненко и Соколовского, командарм 46 приказал корпусу закрепиться на линии Дорог, Шаришап, высота 225.

Пришлось окапываться. Гвардейцы, привыкшие к стремительным рейдам, теперь долбили твердую мерзлую землю, кое где даже рвали толовыми шашками. Рыли траншеи, капониры для танков, оборудовали арт позиции...

Периодически в вылинявшем, сером небе гудели немецкие транспортники, подбрасывавшие окруженцам боеприпасы, продовольствие, медикаменты. Отчетливо были видны красные парашюты с кассетами и мешками, которые медленно плыли к земле. Часто наблюдалась и такая картина: ползет трехмоторная каракатица со всякой начинкой, лавирует среди зенитных разрывов – и вдруг камнем падает вниз, волоча за собой шлейф дыма. Тогда с нашей стороны раздавались крики «ура!», летели вверх шапки...

Штаб бригады разместился на окраине деревушки Даг. В небольшом домике было душно и накурено – хоть топор вешай. Полковник Сафиуллин в накинутой на плечи большущей шубе, облокотись на карту, курил, стряхивая пепел в консервную банку. Тут же находились начштаба подполковник Бобров, начальник оперативного отдела майор Аплачко, зампотех майор Тацкий, начальник артиллерии полковник Бенюк, начальник разведки майор Козлов, начальник связи майор Лазаренко, помощник начальника штаба по учету личного состава капитан Беловол, командиры артиллерийских и минометных дивизионов.

Комбриг кратко изложил обстановку (а она, прямо скажем, была тревожной), поставил на полях карты несколько вопросительных знаков, обвел их красным карандашом. – С такими гостями не шутят,– почесал затылок Нуртдин Сафиуллович.– Сам Гилле решил пожаловать...

– Это не тот ли Гилле, которого прозвали черным генералом? – поинтересовался командир 1-го батальона майор Кузнецов. – Он, Андрей Андреевич, собственной персоной. Генерал лейтенант войск СС Герберт Отто Гилле. Год назад командовал эсэсовской дивизией «Викинг», попал в корсунь шевченковскую западню. Тогда ему удалось улизнуть из котла, бросив своих головорезов на произвол судьбы. Теперь надеется прорвать кольцо под Будапештом. Этот будет лезть напролом!..

Где же противник сосредоточит свои войска для прорыва? Это был вопрос вопросов. Авиация снабжала нас довольно противоречивыми данными, многие разведгруппы не могли захватить «языков», порой и вовсе не возвращались. А если возвращались, то вместо сведений приносили раненых и убитых. Немцы проявили большую изобретательность: чтобы запутать нашу разведку, организовали сложную серию переброски живой силы и техники. Передвижение войск близ фронта совершалось, как правило, ночью. Мы были готовы к любым неожиданностям, но уж никак не могли представить, что однажды по тылам корпуса станут прогуливаться немецкие танки... Не с неба же они свалились!

Генерал Свиридов, оценив опасность, сразу же связался с комбригом, а тот в свою очередь приказал майору Козлову немедленно произвести разведку маршрута, по которому части бригады совершали выход в район Шаришапа и высоты 225. Танки я нашел. Управляли ими... наши ремонтники из мастерской. Оказалось, что, восстановив машины, брошенные немцами на поле боя, они решили испытать их на ходу, а случайно подвернувшийся телефонист, увидев колонну, тут же связался с КП корпуса, сообщил генералу Свиридову. Естественно, возникла легкая паника. Хорошо, что разведчики внесли ясность в ситуацию. Потом уж от души обложили того телефониста крепкими словами...

...Новый год встретили в сырых блиндажах и запорошенных траншеях. Низкое, хмурое небо висело над венгерской землей. Снег валил мокрыми хлопьями, дул пронизывающий ветер. Обстановка на внешнем обводе окружения Будапешта усложнилась. В ночь на 2 января гитлеровцы предприняли свой первый деблокирующий удар из района Комарно. За полчаса до атаки фашистские офицера зачитали солдатам, экипажам танков и самоходок приказ Гитлера. Он гласил: «В Будапеште окружены четыре немецкие дивизии. Вас будут поддерживать мощная артиллерия и авиация. Нужно сделать все, чтобы освободить своих товарищей. Я сам буду руководить операцией». Войскам было отдано распоряжение: пленных не брать, советских солдат и офицеров расстреливать на месте.

Гитлеровцы затеяли дело с размахом. Они решили любой ценой пробиться на восток к Дунаю, потом повернуть на север, двигаясь вдоль реки, соединиться с окруженными войсками, зажатыми в Буде.

...Чуть прояснилось. Опушенные инеем деревья и кустарники стыли в молчаливом оцепенении. В легкой дымке у подножия высоты 225 растворялся горняцкий поселок Шаришап. Из за снежных брустверов мотострелки озабоченно смотрели в ту сторону, откуда мог появиться противник. Притаились у пушек артиллеристы, танкисты деловито сновали у машин, заканчивая последние приготовления к бою. Замаскировались хорошо, потому что над позициями часто прогуливалась «рама» – двухфюзеляжный «фокке вульф».

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Наша разведгруппа ожидала прибытия майора Козлова. Бронемашину приготовили еще с утра, сменили два протектора. Командир автотранспортного отделения старший сержант Швырев по горлышко заправил «скауткар» горючим. Петр Орлов подмарафетил его в соответствии с зимним фоном. Тщательно почистили оружие, набили диски, подточили кинжалы, проверили гранаты. Кое какие неполадки устранил оружейный мастер сержант Иван Максимов.

Все при нас – маскировочные костюмы, боеприпасы по норме, бинокли, карты бланковки, компасы, паёк... Начальник разведки, как всегда, прибыл на своем помятом «виллисе» в сопровождении двух автоматчиков. Сразу бросилось в глаза, что Борису Михайловичу нездоровится: голос сиплый, на лице горячечный румянец. Кутаясь в овчинный куцый кожушок, он отвел меня в сторону, под уцелевшую стену какой то хибарки. Вытянул из планшетки карту. – Предстоит тебе, Саша, моцион основательный.

А на карте – черт ногу сломит, рябит от всяких значков. – Общую обстановку ты знаешь. Теперь нужно детально уточнить, куда фриц попрет основными силами. Пройди по этому маршруту и пропади, как иголка в стогу. Наблюдение и только наблюдение. Связь с тобой будет держать Дребезгов. Докладывай по обстановке. Кого с собой берешь?

Я назвал Алешина, Ситникова, Аверьянова, Иващенко, Ермолаева, Орлова... На задание отправились к исходу дня. Местность чуть холмистая, видимость прескверная. Часто останавливались, настороженно ловили звуки, петляли от укрытия к укрытию перекатами. Как сказал Ермолаев, плели кружева. Грунт был вполне сносный, но некоторые участки оказались топкими, несмотря на то, что морозец крепко прихватил землю.

Место нашли самое удобное для наблюдения – на вытянутой огурцом поляне стог сена. В нем и спрятали свой броневик. Стали ждать утра.

С рассветом все внимание обратили к грейдерной дороге. Вывод простой: немец будет спешить, поэтому по целине не пойдет, ему главное – выиграть время, навалиться на противника, ударить бронированным кулаком в грудь обороняющимся, смять, соединиться с теми тремя дивизиями, которые начнут встречное наступление на Будапешт. Ведь сам фюрер установил срок освобождения войск в котле – 3 января.

...Гул становился с каждой минутой все сильнее и сильнее. Казалось, поток камней стремительно катится по железному, кованному руслу. Первыми выскочили мотоциклисты, за ними двигались танки и самоходки. Принялись их считать: восемь танков... Две роты. Затем еще тридцать...

А колонна все не кончалась. В хвосте «тигров» и «пантер» около десятка бронетранспортеров. На некоторых отчетливо виднелись рамные реактивные установки. Петр Алешин заглянул через мое плечо, рассматривая, как я составляю текст кодограммы, глубоко вздохнул. – Наколют орехов эти «викинги», товарищ лейтенант, ох, наколют. Во какую тьму танков гонит Гилле.

– И Гилле окажется в могиле, – скаламбурил, чиркнув ладонью по подбородку, Петр Орлов.– Как никак немец далеко уже не тот, гонор пораструсил. Однако, гад, пыжится, шапку в охапку брать не собирается. Связь с бригадой была превосходной, казалось, рядом слышу голос радиста Геннадия Дребезгова. Странно, но от этого стало как то спокойней на душе...

Гитлеровцев ждать долго не пришлось. Спустя несколько минут после ураганного артналета на позицию батареи попер бронированный табун – танки, бронетранспортеры, до двух батальонов мотопехоты. Сурошников, обсыпанный землей от разорвавшегося поблизости снаряда, отплевываясь, выжидал. Триста метров, двести, сто пятьдесят...

– Нахально прут, сволочи! – повернулся он к парторгу батареи старшему сержанту Кобычеву. Затем взмахнул рукой: – Огонь! Команду подхватили командиры орудий. Выстрел – и головной танк задымил. – Горит, товарищ лейтенант! – крикнул наводчик рядовой Сорин.

– Горит, как и положено фашисту,– спокойно уточнил комбат. Второго «тигра» стреножил наводчик рядовой Тюрин: снаряд пробил гусеницу и сорвал ее с катков. – Чистая работа! – похвалил Сурошников бойца.

Гитлеровцы обрушили на батарею шквал снарядов мин, сплели вокруг нее паутину пулеметных трасс. Куча мерзлой земли вперемешку со снегом поднялась над позицией, а когда эта туча осела, на батарею вновь двинулась четверка танков. Артиллеристы, сбросившие ватники, напоминали кочегаров у раскаленных топок. Прикипев к прицелам, точно посылали снаряд за снарядом.

Зачадил еще один «тигр», второй развернулся, чтобы спрятаться в лощине, но получил снаряд в борт. Прошло только пять минут, а на поле уже полыхало шесть танков. Снова атака.

– Ребята, ни шагу назад! – крикнул своим батарейцам Сурошников. Голос его встряхнул бойцов, как если бы они увидели с десяток пушек за своей спиной, пришедших на помощь. Еще один танк крякнул, закачал хоботом. Из его нутра повалил черно бурый дым. Бронетранспортеры стали поворачивать вспять, автоматчики рассыпались по лощинам. Эсэсовцы отошли, но огонь не прекратили. Рядом с Сурошниковым разорвался снаряд, изувечив орудие. Ни одного человека из расчета не осталось на ногах – лишь убитые и раненые среди пустых гильз...

Сурошников бросился к другой пушке, где упал наводчик, но и сам получил тяжелое ранение... Семь атак отбито! Шесть фашистских танков и два бронетранспортера, исковерканных и опаленных, словно ураганом разбросало вокруг сурошниковских пушек на сером, изжеванном траками поле. Золотая Звезда Героя Советского Союза стала достойной наградой храброму и умелому командиру батареи Михаилу Матвеевичу Сурошникову.

К концу апреля все чаще и чаще в приказах комкора, в разговорах между бойцами звучало короткое слово – Брно. Каждый из нас знал: со взятием столицы Моравии откроется путь на Злату Прагу.

Вечером меня вызвал командир бригады полковник Сафиулин и лично поставил задачу: взять «языка». Контрольных пленных уже немало побывало в штабе, их. основательно «потрошили», но Нуртдин Сафиуллович хотел до мельчайших подробностей знать оборону города. Я взял с собой Семена Ситникова, Федора Молчанова, Антона Глушкова и Николая Багаева. Захватить пленного оказалось труднее, чем предполагали. Линия обороны проходила на окраине предместья. Гитлеровцы были настороже. Периодически строчили из пулеметов, освещали местность ракетами. Приходилось «пахать» по пластунски, действовать с предельной осторожностью, чтобы не наткнуться на охранение. Багаев то вырывался вперед, то отползал назад. – В окопах фрицы беседуют, не спят, куроеды,– дышал мне прямо в ухо Николай.

– Возьми Глушкова и Молчанова, отползи вправо. Где изгиб траншеи, и жди сигнала. Дам зеленую ракету – забросай на изгибе пулеметный расчет. И быстро уходи назад. А мы с Семеном продолжим «роман» с немцами... Как только раздались взрывы гранат и гитлеровцы, всполошившись, побежали по траншее к изгибу, мы бросились им вдогонку. Ситников свалил одного подножкой, поволок назад. Того, кто бежал впереди и оглянулся, пришлось пристрелить.

Собрались в условленном месте. Пленный ефрейтор из пехотного полка 182-й дивизии, увидев перед собой «оберста» Сафиулина, одернул куцый мундир, приосанился, стал по стойке «смирно». Отвечал четко, выкладывая подробности. В городе много частей, каменные Дома превращены в многоярусные оборонительные сооружения, улицы забаррикадированы мешками с песком. В первые окопы посажены фолькштурмисты под «присмотром» эсэсовцев, дальше, во второй линии, батальоны СС.

...Разведчики подобрались к окраине города. На дворе стояла ночь, а светло было, словно днем. Тысячи ракет и трасс расчерчивали небо, сплетая жуткую паутину. Обе стороны вели огонь прямой наводкой, с близкого расстояния, расстреливая друг друга почти в упор. Тяжелый гул орудий придавил город. Снаряды и мины долбили брусчатку, рвали асфальт. Раскаленный камень жег даже сквозь подошву армейских сапог. От едкого дыма першило в горле.

С первыми проблесками зари мотострелки бригады достигли восточной окраины Крал Поле, стали выходить к центру Брно. К штурмовым группам примкнули чехословацкие партизаны, подпольщики. У многих на рукавах были повязки с буквами «Р. Г.» – бойцы революционной гвардии. Отлично зная проходные дворы, они помогали ориентироваться в лабиринте узких улочек, выводили нас на фланги и в тыл опорных пунктов гитлеровцев.

– Не тот немец, не тот, Карп Васильевич. – Да, воздух из него уже вышел,– кивнул головой Свиридов. – А начинал бойко. Взять хотя бы Паулюса – глыба. Но и его мои хлопцы взяли в кольцо у Калача. А потом были Курская дуга, Днепр, вместе с чехами освобождал Украину, Венгрию, и вот – Прага.

Андрей Григорьевич достал из планшетки телеграмму. – А это уже тебе адресуется. Можешь не читать. Со Звездой Героя поздравляю. И два генерала расцеловались.

А в лощину приводили пленных. Кравченко, великолепно владевший немецким языком, обратился к офицерам: – Зачем вы стреляете? Ведь это глупо – в Берлине подписана безоговорочная капитуляция. Я отпускаю вас. Идите и сообщите об этом своим солдатам.

Но немцы повели себя странно: вытянувшись в струнку, принялись упрашивать советского генерала оставить их в плену, иначе высшее начальство все равно поставит к стенке. – Ладно, оставайтесь у нас. Набирайтесь ума,– командарм махнул рукой. Капитуляция! Как долго мы ждали этого дня! Слезы, скупые слезы текли по лицам солдат. Многие кричали «ура», стреляли в воздух. Откуда то появилась гармошка, в образовавшийся круг вскочили танцоры, зазвучали задорные песни. Сердца людей были переполнены счастьем и радостью.

...Время берет свое, но нам ли, вынесшим на своих плечах войну, столько повидавшим и пережившим, предаваться унынию? Нет, наше светлое дело никогда не обветшает, не подвергнется старению! Поэтому книгу эту хочу закончить поэтической строкой: «Проходят победители седые – Победа остается молодой!».