Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

Воспоминания ветеранов Красной армии

Матиясевич Алексей Михайлович

" В глубинах Балтики"

Издание- Москва: Яуза, Эксмо, 2007 год

(сокращённая редакция)

Мне шел тридцать шестой год, за спиной почти двадцать лет плавания на торговых судах — матросом, штурманом, капитаном. Вождение кораблей по океанам и морям земного шара было любимой профессией. Неожиданно мне предложили пройти медкомиссию. Здоровье оказалось отменным. Так в конце сорокового года я очутился за партой Высших специальных классов командиров подводных лодок. Признаюсь, это не очень радовало. Но, однако, к моей любимой профессии прибавлялась новая — командира подводного корабля.

Пришлось много и упорно учиться. После 22 июня 1941 года интенсивность занятий резко возросла — учились по тринадцать часов в сутки, не считая самостоятельной подготовки. Мы готовились к сдаче экзаменов. Как всегда некстати подобралась болезнь. У меня на лице появился огромный фурункул, поднялась температура, пришлось лечь в лазарет. Через несколько дней, еще как следует не поправившись, я досрочно выписался из лазарета, чтобы сдать последние зачеты. Через все лицо проходила белая марлевая повязка. Было жарко, повязка мешала говорить, но врач категорически запретил ее снимать.

24 июля, в конце дня, меня вызвал начальник классов капитан 1 ранга В. К. Волоздько: — Вам сегодня же надо отправиться в Кронштадт. Вы назначены помощником командира подводной лодки «Лембит». Немедленно отправляйтесь в канцелярию для оформления документов. Через три часа я был уже в Ораниенбауме. Оказалось, что прибытие поездов из Ленинграда не совпадает с отходом пароходов на Кронштадт. Последний пароходик отошел, когда я, запыхавшись, прибежал на пристань. Только около часа ночи попутный штабной катер доставил меня в Кронштадт.

С ночным пропуском в кармане я зашагал к базе подводных лодок. Не отошел и ста шагов от пристани, как был остановлен военным патрулем. Проверка документов. «Все в порядке, можете идти, товарищ старший лейтенант». На противоположной стороне улицы группа женщин с нарукавными повязками МПВО о чем-то с жаром шепталась. Я быстро шел по тротуару. Внезапный окрик: «Стойте! Остановитесь!» Оборачиваюсь и вижу спешащий ко мне патруль и женский пикет МПВО. Пикетчицы, оживленно жестикулируя, что-то говорили военным. Все подошли ко мне и еще раз потребовали документы.

Женщины осматривали меня с ног до головы и буквально сверлили меня глазами.

Действительно, мой вид мог показаться подозрительным: форма флотская, немного запылившаяся, в руках небольшой чемоданчик явно заграничного происхождения, а через все лицо белый бинт, из-под которого торчат кончики рыжих усов. Вторичная проверка показала, что пропуск и другие документы в порядке, и патруль склонен был отпустить меня. Но женщины стали бурно протестовать, требуя, чтобы меня отправили в комендантское управление. Вопрос был решен окончательно, когда я набил трубку: запах ароматного дыма показался особенно подозрительным. Протесты и объяснения ни к чему не привели. Остаток тихой, светлой июльской ночи пришлось мне провести в кронштадтской комендатуре.

Утром явился в часть, и вскоре командир лодки капитан-лейтенант В. А. Полещук представил меня команде. Лодка недавно вышла из дока, ремонт заканчивался, корабль готовили к выходу в море. Год назад я и представить не мог, что придется служить на подводной лодке. А теперь надо было как можно быстрее освоить всю сложную технику совершенно нового для меня подводного корабля. Ведь в классах и на практике мы изучали лодки отечественной постройки, а эта подводная лодка была особенной...

В конце декабря 1918 года миноносцы Балтийского флота «Спартак» и «Автроил» были посланы в разведку в Финский залив и в районе острова Нарген вынуждены были вступить в бой с кораблями английской эскадры. Силы были слишком неравными. «Спартак», маневрируя при отрыве от противника, с полного хода вылетел на банку. «Автроил» от попаданий неприятельских снарядов также потерял ход. Оба миноносца были захвачены и приведены в Ревель, здесь английское командование передало их белоэстонцам.

Экипажи миноносцев (около 200 человек) были интернированы и отправлены в концентрационный лагерь на острове Найссар, где их истязали и морили голодом. 36 из них, в том числе несколько эстонцев, были зверски убиты эстонскими белогвардейцами (3 и 5 февраля 1919 года). Смертные приговоры палачи оформляли задним чистом. Эти 36 моряков были стойкими коммунистами. Одной группе моряков удалось бежать и добраться до Петрограда в 1919 году. Оставшаяся большая группа моряков вернулась на Родину только в 1920 году.

Эстонское буржуазное правительство дало русским миноносцам новые названия — «Леннук» и «Вамбола» и включило их в состав ВМФ Эстонии. Спустя несколько лет правительство, осуществляя свою милитаристскую политику, решило заменить устаревшие миноносцы подводными лодками. Миноносцы продали государству в Южной Америке. На вырученные деньги стали строить две подводные лодки. Заказ дали английской фирме. Вскоре выяснилось, что суммы, полученной от продажи миноносцев, на постройку двух современных лодок не хватает. Тогда буржуазное правительство выделило из госбюджета необходимые средства, а чтобы компенсировать расходы, обложило трудящихся дополнительным налогом. Деньги были найдены, и наконец английская фирма «Киккерс-Амстронг» (г. Барроу) построила две подводные лодки.

Одну из них назвали «Калев» — в честь героя эстонского народного эпоса, богатыря-исполина, совершавшего небывалые подвиги для счастья своего народа. Вторая лодка получила имя «Лембит» — в честь народного героя Эстонии Лембиту, который в тринадцатом веке возглавил восстание эстов против немецких феодалов, пытавшихся поработить Прибалтику.

Эти лодки в 1937 году образовали подводный флот Эстонии. После восстановления Советской власти в Прибалтике и принятия Эстонии в семью советских социалистических республик «Калев» и «Лембит» вошли в состав Краснознаменного Балтийского флота. Названия лодок напоминали о далеком прошлом и были дороги эстонскому народу. Поэтому они были сохранены и после того, как 19 августа 1940 года на лодках был поднят советский Военно-морской флаг.

Из личного состава эстонского флота остались служить на лодке сверхсрочники — старшины групп: боцман Пере Леопольд Денисович, старшина группы торпедистов Аартее Эдуард Михайлович, старшина группы мотористов Сикемяэ Альфред Яковлевич, старшина группы электриков Сумера Тойво Бернгардович и старшина группы трюмных Кирикмаа Роланд Мартынович. Всем им присвоили мичманское звание, а в феврале 1941 года они были приведены к присяге.

Познакомившись с документацией «Лембита», я убедился, что по своему техническому оснащению и вооружению лодка отличается от подводных лодок отечественной постройки. Глубина погружения 70 метров, автономность плавания значительно меньше, чем у наших лодок. А это существенный тактический недостаток. При тщательном сравнении по всем данным я пришел к выводу, что некоторые технические узлы лодки весьма совершенны, большое количество гидравлических устройств улучшало управление различными механизмами корабля. Кроме того, для плавания в надводном положении во льду был предусмотрен специальный ледовый пояс обшивки, а форштевень выполнен из литой стальной конструкции.

По вооружению «Лембит» относился к минно-торпедным подводным лодкам. В носу — четыре торпедных аппарата и четыре запасные торпеды в первом отсеке лодки. В булях по бортам — минные шахты, в каждой из которых помещалось по две морские якорные мины, всего 20 мин. Постановка мин возможна в подводном и надводном положениях лодки. Автоматическая 40-миллиметровая зенитная пушка системы «Бофорс» установлена на подъемной платформе в специальной герметической шахте. Чтобы приготовить пушку к стрельбе, требовалось не более полутора минут. Кроме пушки, имелся один пулемет системы «Льюис».

Прочный корпус лодки разделялся герметическими переборками на пять отсеков. Размещение экипажа хорошо продумано. Первый отсек — торпедный и одновременно жилой. Во втором отсеке в герметической яме первая группа аккумуляторных батарей, над ней офицерская кают-компания и койки офицеров, отгороженные от общего помещения шторами; в отдельной выгородке — каюта командира. В третьем отсеке — центральный пост управления лодкой.

В кормовой части отсека в герметической яме вторая группа аккумуляторных батарей, над ней в специальной выгородке радиорубка и гидроакустическая аппаратура. В этом же отсеке камбуз и несколько коек для команды. В четвертом отсеке два дизеля и электромоторы, обеспечивающие движение лодки. В пятом отсеке механизмы управления рулями и другие мелкие агрегаты, а также жилое помещение старшин групп. В первом и пятом отсеках имеются люки, снабженные тубусами на аварийный случай выхода из лодки людей. В соответствии с размерами и вооружением подводная лодка «Лембит» была отнесена к кораблям второго ранга. Она вошла в состав 2-й бригады подводных лодок Краснознаменного Балтийского.

Уже девять месяцев лодкой командовал капитан-лейтенант В. А. Полещук. За это время он сумел подобрать грамотных командиров отделений, имеющих опыт службы на подводных лодках отечественной постройки, и краснофлотцев из учебного отряда подводного плавания. Заместитель командира по политической части старший политрук Н. Н. Собколов, командир БЧ-5 инженер-капитан-лейтенант С. А. Моисеев и командир минно-торпедной боевой части лейтенант А. П. Столов под руководством Полещука наладили организацию службы в соответствии с нашими уставами, составили табель боевых постов и командных пунктов, написали боевые подводные и надводные расписания, выработали инструкции по обязанностям на боевых постах, составили расписания повседневной службы. Они энергично проводили боевые учения.

Личный состав, используя опыт и знания старшин групп — эстонцев, служивших на лодке с ее постройки, уже достаточно хорошо изучил технику своих боевых постов. Накануне войны «Лембит» стоял в Либаве, подготовленный к самостоятельному плаванию. Экипаж готовился к выполнению учебных боевых задач. Нападение гитлеровской Германии заставило круто изменить все планы.

События в те дни разворачивались очень быстро. 4 июля 1941 года лодка перебазировалась в Кронштадт и сразу же была поставлена в док для корпусных работ. Стремясь как можно быстрее подготовить лодку к выходу в море, личный состав работал днем и ночью. Лодка вышла из дока на два дня раньше срока. В Минной гавани провели прострелку торпедных аппаратов и приняли торпеды. Когда я пришел на лодку, она стояла в Купеческой гавани.

У помощника командира подводной лодки многочисленные и ответственные обязанности. Но мне одновременно с выполнением обычных повседневных строевых обязанностей и подготовкой корабля к выходу в море требовалось изучить всю сложную технику лодки. Когда личный состав уходил на береговую базу и на лодке оставались одни вахтенные, я принимался за изучение очередной магистрали или механизма. Старшины групп, командиры отделений и краснофлотцы охотно мне помогали, я, не стесняясь, задавал вопросы, — ведь они уже знали эту технику, а мне необходимо было знать ее еще лучше.

Ежедневно по утрам вместе с командиром БЧ-5 С. А. Моисеевым мы обходили всю лодку и проверяли выполнение инструкций по проворачиванию и осмотру механизмов. Эти обходы и осмотры были для меня отличной школой. Уже через неделю я довольно уверенно разбирался в сложной паутине трубопроводов, системах и механизмах. Провели несколько общелодочных учений. Командир лодки капитан-лейтенант Полещук, убедившись в том, что команда четко выполняет все задачи и техника работает исправно, доложил командованию о готовности лодки к выходу в море.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

В первых числах августа мы перешли в Таллин. Короткий надводный переход из Кронштадта показал мне, что управление «Лембитом» при плавании на поверхности, воды не представляет трудности. Лодка отлично слушается руля, а ее реверсивные дизели позволяют развернуться даже на обратный курс почти без циркуляции. В Таллине на корабль приняли мины, пополнили запасы продовольствия, экипаж вымылся в бане, — в море не помоешься. В эти дни фашистские полчища прорвались в Прибалтику, оккупировали Латвию и Литву и, угрожая Эстонии, двигались к Ленинграду.

Позиция, которая была указана нашей лодке, находилась в южной Балтике, на линии морских коммуникаций фашистской Германии. Перед выходом в море Полещук познакомил командный состав с обстановкой и кратко изложил поставленную перед нами задачу. Предстояло пройти под водой почти через все Балтийское море и поставить мины во вражеских водах, а затем, по возможности, топить фашистские суда торпедами. 12 августа 1941 года «Лембит» отправился в свой первый боевой поход.

Ночи на севере Балтики еще были коротки и светлы. Ничто не напоминало о войне, когда мы вышли из Таллинской бухты. Тихо, тепло. Но вот в трале корабля эскорта взорвалась мина. Этот взрыв вернул нас к суровой действительности. В устье Финского залива распрощались с кораблями эскорта. Дальше начиналось наше самостоятельное плавание. — По местам, стоять к погружению! — пронеслись по отсекам слова команды. Не успели еще все соскочить с коек, как последовал сигнал ревуном «Срочное погружение». Командир задраил рубочный люк. С шумом вырвался через клапаны вентиляции воздух. Стрелка глубиномера пошла вверх. Два, три, пять, восемь метров. — Уходить на глубину двадцать метров, ход два узла, осмотреться в отсеках... — командует Полещук.

Из каждого отсека подводной лодки, отделенного от других герметической переборкой, по переговорным трубам в центральный пост поочередно четко докладывают: — В первом — все в порядке. — Во втором — все в порядке.

И так до концевого отсека лодки. — От мест по погружению отойти. Первой смене заступить по-подводному, — раздается приказ командира. — Ну, поздравляю вас, — сказал мне Полещук, — вот мы и под водой, идем на выполнение боевого задания. Это ваше подводное крещение.

Заступаю на первую подводную вахту. Проверяю курс, внимательно слежу за глубиной погружения. Стараюсь запомнить и анализировать все происходящее на лодке, — никакая теоретическая подготовка не может заменить практического плавания.

Ранее, плавая только над водой, мне не приходилось особенно считаться с некоторыми явлениями водной стихии. Известно, что вода в реках, морях и океанах имеет разную плотность. Вследствие этого у надводного судна при переходе из воды с одной плотностью в район с другой плотностью меняется осадка. Например, при выходе из реки в море осадка уменьшится, а при входе с моря в реку увеличится. При плавании же под водой, когда лодка внезапно попадает в слои воды с разной плотностью, зевать нельзя, — можно провалиться на глубину, на которой корпус лодки подвергнется опасному давлению, или же, наоборот, лодка может, словно поплавок, выскочить на поверхность и обнаружить себя, чем нарушит свое основное тактическое превосходство — скрытность плавания.

Четвертый час мы шли на глубине 20 метров. Неожиданно лодка клюнула носом. Стрелка глубиномера полезла вверх. Рули переложили на полный угол. Но все же продолжали погружаться. Увеличили скорость хода — не помогает.

— Приготовить помпу из уравнительной за борт. — Есть приготовить домну из уравнительной за борт, — отрапортовал вахтенный трюмный Расторгуев.

— Пошел помпа! Мерно загудел мотор. Вода из уравнительной цистерны откачивалась за борт. Стрелка глубиномера заколебалась и тронулась вниз. — Стоп помпа! Ход — два узла! Управляясь рулями, медленно всплыли на прежнюю глубину.

Так моя первая подводная вахта показала, что не зря нас учили на приборах в специальном кабинете. С особой благодарностью вспоминаю опытного подводника, бывшего помощника командира знаменитой подводной лодки «Пантера» капитана 1 ранга Александра Георгиевича Шишкина, читавшего курс управления подводной лодкой и тренировавшего нас на специальном тренажере. Двое суток мы шли на юг, никого не встречая. Погода была хорошая, волнение моря не больше трех баллов. За это время несколько раз я самостоятельно поддифферентовал лодку и хорошо отработал маневр всплытия под перископ для осмотра горизонта и ухода на глубину. Лодка хорошо управлялась. Появилась уверенность, что если раньше неплохо управлял кораблями в надводном плавании, то теперь и подводное управление быстро освою.

На третьи сутки похода Балтика разбушевалась: когда ночью всплыли для зарядки аккумуляторных батарей, на корабль обрушилась шестибалльная волна. Лодку бросало, волны перекатывались через нее, а частенько какая-нибудь особенно «сердитая» волна вкатывалась даже на мостик и накрывала нас с головой. На мостике находились три человека — Полещук, я и сигнальщик старшина 2-й статьи Корниенко. Ночь была темной, низко мчались густые облака, изредка проливая на нас целые потоки воды. Ветер усиливался, над морем неслась водяная пыль. Мы уже находились недалеко от вражеских берегов. Там часто вспыхивали лучи прожекторов, они щупали море, воздух и так же внезапно, как появлялись, исчезали.

Что ж, погода самая благоприятная для того, чтобы скрытно пройти в заданный район, где проходили важные коммуникации противника. Водяные брызги секли глаза, мокрая одежда прилипала к телу. Не сладко было и в отсеках лодки. Многие попали в такую качку впервые и с трудом справлялись с морской болезнью. Особенно тяжело было в дизельном отсеке. Запах подгорелого масла, влажный горячий воздух, непрерывная резкая бортовая и килевая качка действовали здесь на людей с особенной силой. Мотористы Грачев и Бакулин страдали от морской болезни, но не сдавались, а моторист Шеханин, чувствуя себя сносно и желая подбодрить товарищей, пел песни, которые было слышно даже сквозь стук дизелей. Лодка, преодолевая шторм, продолжала идти к цели.

Вдруг лодку особенно сильно ударило волной и она так накренилась, что находящиеся на мостике едва не вылетели за борт. Через мгновение краснофлотец, управлявший вертикальным рулем в центральном посту, доложил, что руль не перекладывается. Лодку стало быстро разворачивать в сторону от курса. Уменьшили ход, а через минуту совсем застопорили дизели, иначе лодка продолжала бы циркулировать. Бортовая качка стала стремительной. Волны вкатывались на мостик и через рубочный люк каскадом врывались в центральный пост. По переговорной трубе командир приказал инженеру-механику принять все меры для быстрейшего обнаружения и устранения повреждения. Прошло несколько минут. Лодку несло к вражеским берегам. Командир оставил меня на мостике, а сам спустился вниз. В отсеках под руководством Моисеева кипела работа.

Стрелка манометра в главной гидравлической магистрали упала до нуля. Заметили также, что уровень масла в цистерне, питающей гидравлическую систему, быстро понижается. Стало быть, где-то повреждена магистраль и происходит утечка масла. Но где? Действовать нужно было быстро и решительно. При неисправной системе гидравлики лодка не могла управляться, погружаться, стрелять. Мичман Кирикмаа, командир отделения Посвалюк и трюмные Гриценко и Расторгуев, перекрывая клапаны в разных частях гидравлической системы, быстро обнаружили неисправность. Оказалось, что ударами волн повреждена магистраль привода носовых горизонтальных рулей, проходящая в надстройке вне прочного корпуса. Эту магистраль отключили.

Теперь требовалось возможно скорее заполнить маслом расходную цистерну. При такой качке это простое в обычных условиях дело превратилось в сложную операцию. Жонглируя воронкой, ведром и лейкой, прибегая чуть ли не к акробатическим трюкам, комсомольцы Гриценко и Расторгуев справились с трудной задачей. Давление в гидравлической магистрали поднялось до необходимого, и лодка могла продолжать поход. Шторм не утихал. Берег становился все ближе, лучи прожекторов по-прежнему пронизывали темноту. Носовые горизонтальные рули, которые при плавании над водой обычно подняты в вертикальное положение, теперь болтались вверх-вниз, удары их сотрясали носовую часть лодки.

Полещук решил погрузиться и продолжать переход под водой, пока шторм не стихнет. До рассвета оставалось несколько часов, зарядку аккумуляторных батарей мы еще не закончили, но другого выхода не было. Погрузились и сразу же обнаружили, что заклепки, крепящие фланцы носовых рулей к прочному корпусу, так расшатались, что вода струями поступает в лодку. На глубине 35 метров уже не ощущалось волнения моря, но давление на корпус увеличилось, течь усилилась. Командир отсека лейтенант Столов, мичман Аартее и старшина 2-й статьи Ченский действовали умело и быстро. Они чеканили и конопатили заклепки, применяли резиновые маты и за несколько минут почти полностью прекратили поступление воды. Небольшое просачивание не представляло опасности.

Однако шторм мог продолжаться несколько суток, а идти все время под водой невозможно. Снова всплыли и развернулись по волне. Носовые рули в поднятом положении решили закрепить стальным тросом. Для этого нужно было спуститься на носовую палубу, через которую ежеминутно перекатывались волны и, работая в темноте, на ощупь, закрепить рули. Командир группы торпедистов, здоровяк атлетического сложения, эстонец Аартее вместе с украинцами рулевым Корниенко и трюмным Гриценко выполнили опасное задание.

Эта штормовая ночь всем крепко запомнилась. До рассвета все же успели подзарядить аккумуляторные батареи. А когда ушли на глубину и в лодке наступила обычная подводная тишина, все повеселели. В отсеках, ставших за время шторма не очень опрятными, произвели приборку и с большим аппетитом пообедали. Обед на лодке обычно приготовлялся ночью, во время зарядки аккумуляторных батарей, чтобы не расходовать энергию на камбузную плиту при подводном плавании.

Командир проложил курс по безопасным для лодки глубинам в направлении к позиции. Мерно гудели моторы. Все свободные от вахты заснули глубоким сном. Мы находились к западу от острова Борнхольм. До назначенного места минной постановки было уже недалеко. Движение разных судов, перевозивших грузы фашистской Германии, здесь было интенсивным. Но прежде чем топить фашистские суда торпедами, надо было скрытно пройти и выставить мины в заданном районе.

Наконец штурман доложил, что мы находимся точно на важной фашистской коммуникации. И как бы в подтверждение его доклада над нами в обоих направлениях прошли транспорты. Командир проверил расчеты. «По местам стоять, мины ставить!» — эта команда прозвучала музыкой для всех. Настал долгожданный момент. Впервые со времени спуска со стапелей «Лембит» производил постановку боевых мин. Поэтому всегда спокойный командир БЧ-2–3 Столов немного волновался. Но вот пошла первая мина с левого борта, затем вторая — с правого борта, и так поочередно все двадцать мин вышли из шахт. Командир лодки Полещук и комиссар Собколов тепло поздравили весь Личный состав, и особенно минеров, с успешным выполнением задания.

Впоследствии стало известно, что на выставленном нами заграждении подорвались фашистское учебное судно «Дейчланд», транспорт с грузом железной руды и морской железнодорожный паром. Еще за день до прихода в район позиции мы получили радиограмму, разрешающую вернуться на базу в связи с повреждением рулей.

Теперь, выставив мины в заданном районе и не имея возможности уверенно выходить в торпедную атаку, пользуясь только кормовыми рулями, легли на обратный курс. На переходе до точки рандеву с нашими кораблями мы не встретили судов противника. Переход в базу прошел спокойно и быстро. 25 августа «Лембит» ошвартовался в Минной гавани Таллинского порта. Командир бригады подводных лодок Герой Советского Союза капитан 1 ранга Н. П. Египко, комиссар бригады Г. М. Обущенков и командир дивизиона А. К. Аверочкин пришли на лодку поздравить экипаж с возвращением и дали хорошую оценку действиям личного состава по выполнению первого боевого задания. После осмотра отсеков лодки все вышли на палубу. Внезапно над головами раздался свист, и на рейде, где стояли крейсер «Киров» и миноносцы, мы увидели высокий столб воды, поднятый разрывом снаряда. Это был, пожалуй, первый снаряд противника, выпущенный по кораблям в дни героической обороны Таллина.

Подтягивая все новые и новые силы, враг сжимал кольцо вокруг города. Его полевая артиллерия уже вышла на полуостров Виимси, откуда и вела обстрел рейда. Крейсер «Киров», лидеры «Ленинград» и «Минск», эскадренные миноносцы непрерывно вели огонь главным калибром, создавая мощный артиллерийский заслон на подступах к городу. Зенитная артиллерия также не умолкала, отражая воздушные налеты. Нашей авиации было мало. Лишь с одного аэродрома на косе близ порта поднимались немногочисленные «ястребки», с которыми фашистские летчики предпочитали не встречаться.

Два дня «Лембит» и «Калев» стояли у стенки Минной гавани. На «Лембите» приняли полный запас мин и произвели небольшой ремонт. Мы готовили лодку к новому походу. Во многих местах города начались пожары. Некоторые заводы, склады и арсенал были взорваны нашими саперами. Вражеские снаряды стали залетать и в Минную гавань. Нас поражала удивительная прицельность стрельбы фашистской артиллерии. Снаряды ложились у самых кораблей, были и попадания в крейсер. Секрет этой точности все же открыли. С внешней стороны восточной стенки Минной гавани стояла на швартовых парусно-моторная шхуна с высокими тонкими мачтами. Наши разведчики эфира засекли работу радиостанции этой шхуны. Мимо лодки по молу в сторону шхуны пробежала группа краснофлотцев и красноармейцев во главе со старшиной. А через несколько минут в обратном направлении провели крупного плотного мужчину в коричневом костюме. Это был фашистский корректировщик.

Вечером 27 августа получили распоряжение о перебазировании. На лодку должен был прибыть командир дивизиона капитан 3 ранга А. К. Аверочкин, но уже перед самым выходом нам передали, что он пойдет вместе с комбригом Н. П. Египко на С-5, которая отойдет от наружной стенки гавани последней. В 23 часа ошвартовались у пирса в бухте острова Нарген. Над Таллином высоко в небо поднималось яркое зарево. Враг вступал в город.

28 августа, в 16 часов, заняли свое место в кильватерной колонне кораблей, направляющихся на восток. За крейсером «Киров» (командир капитан 2 ранга М. Г. Сухоруков) на котором держал свой флаг командующий флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц, шла подводная лодка С-5, за ней С-4, «Лембит», «Калев», далее следовали «щуки» и «малютки». Затем параллельными кильватерными колоннами шли транспорты и небольшие военные корабли — сторожевики, охотники за подводными лодками, катера. Собрались сотни судов разных классов, все двигались в одном направлении. Военные корабли шли с параван-тралами. Тральщики прокладывали дорогу в густых минных полях.

Противник начал обстрел с берега из дальнобойных орудий. Появившиеся фашистские самолеты, боясь зенитного огня военных кораблей, беспорядочно сбрасывали бомбы. В нескольких метрах от борта лодки проплывали мины, подсеченные тралами впереди идущих кораблей. На палубе и булях лодки мы приготовили шесты, чтобы в случае необходимости отталкивать мины от корпуса лодки. На минах подорвалось уже несколько транспортов. Военные корабли шли строго в кильватер по протраленной полосе. Но и это не всегда помогало.

Все внимание Полещука, мое, сигнальщиков было сосредоточено на водной поверхности. Боцман Переточно держал лодку в кильватер С-4. Вдруг глухой сильный взрыв потряс воздух. На месте подводной лодки С-5, шедшей за «Кировым», поднялся огромный, черный, с медно-красным отблеском столб. Он немного сместился вправо и обрушился на воду. По-видимому, лодка подорвалась на подсеченной мине и ее боезапас сдетонировал.

Людей, находившихся на мостике и палубе лодки, взрывом выбросило в воду. Среди них были командир бригады Н. П. Египко, комиссар бригады полковой комиссар Г. М. Обушенков, командир лодки капитан 3 ранга А. А. Бащенко, комиссар лодки А. Н. Кольский, командир БЧ-2–3 старший лейтенант П. Н. Матвеев, боцман мичман М. И. Дмитриев. Нам удалось поднять из воды лишь краснофлотца-комендора Антоненко, который проплывал близко от борта «Лембита». Кильватерная колонна продолжала движение. Для того чтобы оказать помощь остальным товарищам, выброшенным взрывом в разные стороны, нужно было выйти из протраленной полосы и специально производить поиск, а это грозило подрывом на минном поле или на плавающей мине. Между тем на борту «Лембита» было двадцать мин и полный запас торпед. Только в Кронштадте мы узнали, что катера, тральщики, шлюпки подобрали пятнадцать человек с подводной лодки С-5. Нашего командира бригады Героя Советского Союза капитана 1 ранга Н. П. Египко подобрал проходивший катер.

Замечательна судьба этого человека. Он был командиром подводной лодки Щ-117 — одной из первых вступивших в строй на Тихоокеанском флоте. В 1936 году его лодка пробыла на позиции в два с половиной раза дольше, чем позволяла ее автономность. За отличное выполнение задания командования Н. П. Египко наградили орденом Ленина. Был награжден орденами и весь личный состав O-117. Так в нашем Военно-Морском Флоте появился первый полностью орденоносный экипаж. Затем Н. П. Египко сражался с фашистами в Испании. За отвагу и мужество в этих боях ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

...Наступали сумерки. Не успели мы прийти в себя от гибели С-5, как справа, метрах в двадцати от борта «Лембита», рванула подсеченная тральщиком мина, затем слева — вторая. Лодку подбросило взрывной волной, в отсеках зазвенела посуда, погасло несколько лампочек.

В это время мы заметили, что миноносец «Яков Свердлов», шедший впереди «Кирова», вышел влево и разворачивается почти на обратный курс. Мы продолжали движение. Когда по нашему курсовому углу 45° левого борта до миноносца оставалось меньше двух кабельтовых, мы увидели взрыв по его правому борту в районе грот-мачты. Корма сразу стала погружаться в воду, а нос неестественно быстро поднимался вверх. На палубе было много людей, они пытались бежать к носу, но дифферент на корму нарастал молниеносно. Люди срывались и падали в воду. Не прошло и двух-трех минут, как «Яков Свердлов» навсегда скрылся под водой. На поверхности, в густом липком слое мазута, плавали десятки людей. Много я видел страшных картин, но такой еще не видывал. Мурашки забегали по спине. Самым мучительным было то, что мы ничем не могли помочь нашим товарищам. Подбирать людей бросились катера и тральщики.

«Киров» прибавил ход, мы стремились не отставать. С наступлением темноты опасность подрыва на минах возрастала. Некоторые суда застопорили ход, часть боевых кораблей продолжала идти на восток. Готовность номер один не отменялась уже много часов, люди устали, нервы у всех были напряжены до предела. Ели на своих боевых постах. Комиссар Н. Н. Собколов, переходя из отсека в отсек, информировал моряков о положении наверху и своим хладнокровием, выдержкой успокаивал экипаж.

Наконец прошли наиболее опасный район. Небольшая группа боевых кораблей ушла далеко вперед от всего конвоя. Мы нагнали ее; ночью все корабли стали на якорь. На следующий день над нами показалось несколько бомбардировщиков, но они не посмели напасть и повернули на запад, в сторону многочисленной группы остальных судов конвоя.

29 августа, около 4 часов дня, «Лембит» пришел в Кронштадт. Настроение после такого перехода было подавленным. Но унывать некогда — нужно было срочно приводить лодку в полный порядок для новых боевых походов. «Калев» пришел на сутки позже; после подрыва С-5 он отстал от конвоя. Фашистские бомбардировщики, не осмелившиеся нападать на нашу группу кораблей, атаковали транспорты, отставшие подводные лодки и малые корабли. Командир «Калева» капитан-лейтенант Б. А. Ныров был ранен, но все же привел лодку в базу и ошвартовал ее в Купеческой гавани. О боевом пути «Калева» расскажу ниже.

Вскоре мы подошли к доку Сургина у Морского завода, — некоторые механизмы на «Лембите» требовали заводского ремонта. Первый боевой поход и переход из Таллина в Кронштадт показали, что экипаж лодки неплохо подготовлен к плаванию в условиях военного времени. Для меня же поход в южную Балтику и длительное подводное плавание явились хорошей школой.

Вместе с С-5 погиб командир дивизиона подводных лодок капитан 3 ранга Анатолий Космич Аверочкин. В командование дивизионом вступил капитан-лейтенант В. А. Полещук, одновременно оставаясь и командиром «Лембита», но главное внимание в эти дни он, естественно, уделял дивизиону. На меня легла большая ответственность за подготовку лодки к предстоящим походам. Но это не пугало, я уже достаточно хорошо познакомился с кораблем и со всем личным составом.

16 сентября Политуправление флота отозвало с лодки комиссара старшего политрука Н. Н. Собколова, а вместо него прибыл с сухопутного фронта старший политрук Петр Петрович Иванов. Странно было видеть на лодке человека в армейской форме. Лихо заломленная на правую сторону зеленая пилотка, из-под которой выбивался курчавый цыганский чуб, гимнастерка с кубиками на петлицах, брюки галифе с обмотками цвета хаки замелькали в отсеках лодки, резко выделяясь среди тельняшек и широких черных флотских брюк. Различие в форме не мешало Иванову знакомиться с людьми и лодкой.

Он имел большой стаж политической работы, да и жизненный опыт его был немал. Дня через два, переодевшись в новенькую флотскую форму, Петр Петрович прочно вошел в нашу подводную семью. Он уже знал каждого краснофлотца и старшину по имени и фамилии. Казалось, что новый комиссар служит на лодке давным-давно. Лодка продолжала стоять кормой к берегу у дока Сургина. Личный состав и заводские мастера проводили небольшой ремонт механизмов.

Думаю, что день 23 сентября 1941 года надолго запомнили все кронштадтцы. Сбросив над городом тысячи агитационных листовок, враг начал массированные налеты. Бомбардировщики шли группами с разных сторон, сбрасывая свой смертоносный груз на город и главным образом на корабли, которыми были забиты тесные кронштадтские гавани и рейды. В этих налетах участвовали лучшие соединения фашистской авиации.

Зенитные средства береговых батарей, которых было в то время немного, и вся зенитная артиллерия кораблей непрерывно вели огонь. Несколько вражеских самолетов, объятых пламенем, упало в воду.

Налет длился уже несколько часов. Лейтенант Столов едва успевал командовать, но краснофлотцы-наводчики Помазан и Гриценко сами отлично видели цели и быстро крутили маховики механизмов наводки. Наш огонь мешал прицельно сбрасывать бомбы, и они падали вблизи лодки; взрываясь, поднимали столбы грязи и воды. Корпус лодки содрогался и временами качался от взрывной волны. Лодка покрылась слоем ила и песка. Мы тоже были все в грязи. Комиссар Иванов то поднимался на мостик, то спускался вниз; по артиллерийской тревоге значительная часть личного состава стоит на боевых постах в отсеках лодки, и комиссар информировал команду о том, что происходило наверху.

Колоссальной силы взрыв потряс корабли и осветил заревом Кронштадт. Высоко вверх поднялся столб пламени и черного дыма. Бомба фашистского пикировщика попала в линкор «Марат». Все мы, оцепенев, не могли оторвать глаз от происходящего. Вся носовая часть «Марата» вместе с главным командным пунктом и людьми, находившимися на нем, была оторвана взрывом. На воду долго падали обломки корабля... Эта тяжелая потеря вызвала ярость в сердцах моряков, и наши артиллеристы открыли ураганный огонь по удиравшим фашистским пикировщикам.

На «Марате» остались в строю три кормовые башни. Девять 12-дюймовых орудий были грозной силой. Всю войну артиллеристы линкора вели огонь по фашистам, мстя за погибших товарищей. Прервали ремонт механизмов и перешли в Купеческую гавань для пополнения запасов. Здесь получили распоряжение командования бригады о списании с лодки нескольких моряков, в том числе старшин-эстонцев, для направления их на новые лодки.

Следует сказать, что группа моряков-эстонцев с подводных лодок «Лембит» и «Калев» не успела выехать из Ленинграда до его окружения. Позже они были отправлены самолетом в тыл на специальные курсы и затем вошли в состав национальной эстонской части Красной Армии, участвовали в боях за освобождение родной Эстонии от фашистских захватчиков, но об этом речь впереди. ...Старшинами групп вместо ушедших эстонских товарищей стали бывшие командиры отделений, воспитанники Краснознаменного учебного отряда подводного плавания имени С. М. Кирова В. И. Грачев, Ф. В. Посвалюк, П. Н. Ченский, В. Я. Шувалов. На лодку пришел новый боцман М. И. Дмитриев, один из немногих, спасшихся с С-5. Он еще не совсем оправился от контузии во время взрыва С-5, но заявил, что, работая на лодке, быстрее придет в себя, нежели отдыхая на береговой базе.

Около полуночи командир дивизиона капитан-лейтенант Полещук вывел лодку из Кронштадта. Вскоре мы пришли в заданную точку и стали на якорь. Ночью над водой, днем под водой — лежа на грунте — семь томительных дней и страшных своим заревом и гулом моторов вражеских самолетов ночей. Горели поселки на берегах залива и дома в Ленинграде. Многие члены экипажа просили списать их на сухопутный фронт — рвались в бой. Бездействие лодки всех нервировало. Комиссар Иванов, секретарь парторганизации Моисеев, коммунисты Столов, Ченский, Грачев разъясняли личному составу, что лодку надо сохранить для боевых дел на море.

Но вот получен приказ: лодке уйти в Ленинград. Ночью под огнем противника из Петергофа и Стрельны самым полным ходом прошли Морским каналом в город на Неве. Огромное зарево на Васильевском острове, пожары в Московском и Кировском районах — так встретил нас Ленинград 6 октября 1941 года. Ошвартовались у гранитной стенки Невы. Лодка поступила в распоряжение начальника укрепленного района, от которого получили указание на случай уличных боев при прорыве врага в город. Экипаж стал готовиться к сухопутным боям.

Весь Ленинград в эти дни превратился в единый боевой лагерь. На подступах к городу были вырыты противотанковые рвы и созданы другие преграды. В городе, на перекрестках магистральных улиц, угловые дома были превращены в долговременные огневые точки. В создании оборонительных рубежей принимало участие все работоспособное население города.

Невольно вспоминался голландский город Роттердам. Там жители думали только о своем спасении и при налетах фашистской авиации убегали в парки или на бульвары, где были вырыты неглубокие траншеи-убежища. А о том, чтобы помочь армии, принять участие в обороне города, никто и не помышлял. Нет, думалось мне, это не Роттердам, гитлеровцам не удастся войти в наш город.

В порученном нам секторе обороны выставили наряды по проверке документов, тушению зажигалок на крышах домов, по оказанию помощи пострадавшим. Эта оперативная работа полюбилась морякам. Некоторые матросы просились в наряд даже вне очереди и оставались на берегу сверх положенного времени. Такое рвение молодых моряков вскоре объяснилось. В соседних домах команды МПВО были сплошь женскими. Моряки стали отпрашиваться навестить «сестру» или «тетю», которых случайно разыскали в городе. Но наш комиссар быстро распознал, в чем дело. И «родственные» прогулки прекратились. Однако завязавшаяся дружба между молодыми людьми в суровые дни войны оказалась крепкой: два наших моряка в конце войны женились на девушках — бойцах МПВО и счастливо прожили много лет.

Приказ готовиться к боевому походу воодушевил всех. Значит, можно еще и на лодке повоевать. 1 октября на лодку на должность помощника командира прибыл старший лейтенант В. А. Силин. Я еще не был официально утвержден в должности командира лодки, но 14 октября капитан-лейтенант В. А. Полещук лодку мне сдал. Той же ночью мы ушли в Кронштадт.

Когда проходили под мостом Лейтенанта Шмидта, стайка мальчишек кричала нам сверху: «Желаем успеха! Счастливого плавания! Бейте крепче фашистских гадов!» Вездесущие ленинградские мальчишки, они ни при каких обстоятельствах не унывали и все знали. Раз лодка идет вниз по Неве — значит, уходит в море, а в море враг, которого надо бить.

18 октября вышли из Кронштадта в Нарвский залив. До Лавенсари шли в составе эскорта из тральщиков и катеров — «морских охотников». Главная наша, задача — не допускать корабли противника в Усть-Нарву и разведать, работают ли железнодорожная станция Валасте и цементный завод в Ассери, расположенный на берегу моря.

За десять дней, проведенных в заливе, обнаружили лишь одно небольшое судно, прошедшее по самым малым глубинам в сторону Усть-Нарвы. Атаковать его из-за малых глубин было невозможно. По дымам и паровозным свисткам установили, что завод в Ассери и станция Валасте работают полным ходом. Обидно было возвращаться на базу без боевого успеха, но разведку мы провели толково; Получив наше донесение, командование решило послать в Нарвский залив лодку с мощным артиллерийским вооружением. Подводная лодка С-7 под командованием капитан-лейтенанта С. П. Лисина огнем 100-миллиметрового орудия разрушила железнодорожные пути и вызвала пожары на станции Валасте, а завод в Ассери надолго вывела из строя. В этом боевом успехе был вклад и нашего экипажа.

Значение похода в Нарвский залив для нашей лодки было очень велико. Молодые старшины групп поработали самостоятельно с новой для них техникой. Никаких недочетов с ее эксплуатацией не было. В этом, конечно, огромная заслуга инженера-механика лодки Сергея Алексеевича Моисеева. Для меня это был первый самостоятельный выход в море в качестве командира подводного корабля. Обычно первые выходы новых командиров опекает опытный командир дивизиона подводных лодок. Но шла война, и заниматься этим было некогда. Командование положилось на мой капитанский опыт плавания на надводных кораблях и навыки, полученные в первом боевом походе на «Лембите».

Придя в Кронштадт, все чувствовали себя немножко именинниками и энергично стали приводить лодку в полный боевой порядок. Здесь я узнал, что 24 октября подписан приказ о моем назначении командиром лодки. В Кронштадте мы провели несколько общелодочных учений. Я все больше убеждался, что на «Лембите» замечательный личный состав. Лодка была готова к походу. И как раз в это время меня и комиссара Иванова вызвали в штаб: нас ждало новое боевое задание.

Необходимо было срочно заминировать фарватер в проливе Бьёрке-Зунд. Пользуясь этим фарватером, противник мог выходить из шхер в непосредственной близости к нашим коммуникациям на островные базы и к Кронштадту. Приказ встретили с радостью: ведь уже больше двух месяцев мы хранили мины в шахтах лодки. Теперь каждую мину нужно было поднять из шахты, убедиться в исправности взрывных устройств. Каждый час был дорог. Кронштадт обстреливался фашистской артиллерией. С воем проносились снаряды над пирсами базы подводных лодок, над Морским заводом.

С наступлением темноты мы начали работы. Не хватало некоторых специальных приспособлений для подъема мин из шахт. Завод брался изготовить необходимые детали лишь через двое суток. Выручили свои умельцы. Командир боевой части старший лейтенант Анатолий Столов не забыл профессию слесаря, а краснофлотец Петр Корешков — навыки подручного кузнеца. В кузнице береговой базы развели огонь, застучали молоты. Через несколько часов приспособления были готовы.

Работать с минами ночью, при свете переносных фонариков, под обстрелом было делом непростым. Снаряды рвались вблизи пирса и подводной лодки.

Старшина минно-торпедной группы Ченский, командир отделения Царев, краснофлотец Нестерчук под руководством и при участии старшего лейтенанта Столова, не обращая внимания на обстрел, готовили мины и спокойно опускали их в шахты. «Поставим гостинцы фашистам к нашему празднику!» — шутили моряки. Комиссар лодки Петр Петрович Иванов поспевал всюду: он был и в кузнице, и на складе боезапаса, и на продовольственном складе; он не давал никаких распоряжений и ничего не приказывал — просто разговаривал с людьми, и приход комиссара сразу вносил в дело бодрую струю, любая работа спорилась. Лодка была готова к выходу в море точно в назначенный срок.

Все маяки в Финском заливе были погашены, а местоположение лодки должно быть всегда известно с максимальной точностью. Только тщательное ведение штурманской прокладки, математические расчеты и определения по различным приметным ориентирам могли обеспечить плавание по известным нам безопасным фарватерам. Эту кропотливую, жизненно важную работу должен выполнять человек, освобожденный от всех прочих дел, — штурман лодки. Но штурман «Лембита» неожиданно заболел. По моей просьбе на лодку прибыл флагманский штурман соединения В. П. Чалов — грамотный моряк, очень спокойный человек. Теперь я был уверен — штурманская часть в этом ответственном походе не подведет.

Шел мокрый липкий снег. Кронштадтские гавани и рейды покрылись молодым льдом. Буксирных судов и тральщиков на базе не оказалось, вывести лодку в море было некому. Ломая лед своим прочным форштевнем, «Лембит» вышел за ряжи Большого Кронштадтского рейда. Дальше была чистая вода. К месту минной постановки часть пути прошли в темное время суток над водой. С рассветом, идя на перископной глубине, вошли в пролив. Глубины здесь небольшие, едва доступные для постановки мин из подводного положения лодки. Вот поползли вниз первая, вторая мины. Старшины групп Ченский и Посвалюк отлично обеспечили минную постановку, все мины безотказно вышли из шахт. Боцман Дмитриев удерживал лодку точно на заданной глубине, а рулевой Корниенко четко выполнял приказания об изменении курса лодки.

Трудно было маневрировать на узком фарватере, но теперь корабли врага безнаказанно здесь не пройдут. Двадцать грозных «гостинцев» затаились в глубине. Это наша помощь осажденному Ленинграду. Я осмотрел в перископ водную поверхность и убедился, что всплывших мин нет. Взяв пеленги на хорошо видимые береговые ориентиры, уточнил место постановки мин. Противник нас не обнаружил. Постановка мин прошла скрытно, что было особенно важно. Пора возвращаться на базу.

Флагштур Чалов отлично справился со своей задачей. Вскоре на траверзе лодки показался Толбухин маяк. О форштевень лодки со звоном ударились крепкие льдины гладкого, как стекло, льда. Мороз усиливался, кромка льда быстро перемещалась на запад. Во льду движение лодки замедлилось, но к полуночи мы были в Кронштадте. Встречавший нас начальник штаба бригады капитан 1 ранга Л. А. Курников поздравил экипаж с благополучным возвращением, отличным выполнением боевого задания и передал приказание через сутки приготовить лодку к перебазированию в Ленинград.

К этому времени вся Невская губа была уже затянута льдом. В таких условиях проводка лодки должна была осуществляться мощным буксиром или ледоколом, но все ледоколы и буксиры были заняты другими операциями. Пришлось пробиваться в Ленинград своими силами. Морской канал, как и кронштадтские гавани, находился под наблюдением противника. Едва наши суда начинали движение, фашистская артиллерия открывала огонь. Форты и артиллерия кораблей, стоявших в Кронштадте, отвечали огнем не меньшей интенсивности, И вот под такой дуэлью приходилось совершать переход.

Отойдя от пирса, лодка медленно разворачивалась в битом льду. Под форштевень попала особенно крепкая льдина, которая не раскалывалась и не отжималась в сторону. В это время разорвался снаряд у правого борта лодки, за ним второй — у кормы, а мы никак не могли сдвинуться с места. Третий снаряд упал вперед» лодки и разрушил мешавшую нам льдину. «Лембит» рванулся вперед, и четвертый снаряд угодил как раз туда, где мы только что стояли. Но лодка уже успела подойти под прикрытие каменной стенки гавани. На полном ходу миновали Малый рейд и наконец вошли в Морской канал.

Подвижка льда сбивала лодку с курса. Штурманский электрик Панов докладывал на мостик: «Эхолот показывает: под килем один метр, полметра...». С большим трудом удавалось вывести лодку на фарватер, дизели работали с полной нагрузкой. Занятый фашистами южный берег по-прежнему громыхал орудийными раскатами, над руинами Петергофа взлетали яркие белые ракеты. Они освещали не только берег, но и весь Морской канал. Снаряды часто рвались близ лодки, забрасывая нас ледяными осколками. Что бы не попасть в артиллерийскую вилку, приходилось идти переменными ходами. Внезапно дизели стали глохнуть. Движение лодки замедлилось, и, зажатая со всех сторон плотной ледяной кашей, она совсем остановилась. Кингстоны, через которые подается вода для охлаждения дизелей, забило ледяной шугой. Неужели здесь, у своих родных берегов, у входа в закрытую часть Морского канала, суждено погибнуть лодке?

Инженер-механик Сергей Алексеевич Моисеев не растерялся. Под его руководством старшина группы мотористов Грачев, моторист Шеханин и трюмный Расторгуев стали продувать кингстоны и очищать их ото льда. А между тем стоявшая во льду лодка представляла отличную мишень для вражеских артиллеристов. Чтобы вырваться из ледового плена и предотвратить неминуемую катастрофу, дали полный форсированный ход под электромоторами. Лодка как бы нехотя, скрипя бортами по сжимавшим ее ледяным торосам, двинулась вперед и постепенно набрала скорость. Снаряды рвались за кормой.

Все ближе спасительные дамбы Морского канала. На мостик доложили, что дизели готовы к работе. Моторная группа Грачева в считанные минуты возвратила их к жизни. «Стоп моторы! Дизелям полный вперед!» От быстрого хода лед стал вползать на були и даже на палубу лодки. Очередная ракета врага ярко осветила нам вход в канал между дамбами.

На рассвете 7 ноября 1941 года, преодолев тяжелый лед, «Лембит» вошел в Неву. Боевые походы нелегкого сорок первого года закалили и сплотили экипаж лодки, подготовили нас к выполнению более сложных задач. Мы гордились тем, что успешно выполнили задание по минированию морских подходов к Ленинграду, перехитрили врага на переходе к городу Ленина, выиграли схватку со льдом.

Фашистские корабли не смогли пройти безнаказанно по заминированному нами фарватеру в проливе Бьёрке-Зунд. Через несколько дней после постановки заграждения на наших минах подорвались вражеские тральщик и посыльное судно. На зиму лодка приютилась у пирса судоремонтного завода. После походов требовался ремонт многих механизмов.

Почти весь завод стоял. Не было топлива, не хватало людей. Сквозь рамы с выбитыми стеклами в опустевшие цеха врывался ледяной ветер. В немногих действующих цехах окна забили фанерой, картоном или просто заткнули тряпками. Но в темноте не поработаешь, а электричества не было.

В ход пошли, аккумуляторы. С первых чисел декабря рабочие завода Кудинов и Хорош начали приносить на лодку для зарядки электробатареи. Энергию их расходовали бережно, включали маленькие лампочки у самых станков, но все же в цехе стало веселее. Однако работать в полную силу люди уже не могли — сказывалось систематическое недоедание. Рассчитывать на большую помощь завода не приходилось. Военный совет флота поставил перед нами боевую задачу: отремонтировать подводную лодку силами личного состава и к 15 мая 1942 года ввести ее в строй, быть готовыми к боевым действиям в Балтийском море.

Личный состав лодки разместили на береговой базе. На лодке оставалась круглосуточная дежурная вахта, а экипаж приходил на лодку к началу рабочего дня, который продолжался с семи утра до девяти часов вечера. Переход на завод занимал 15–20 минут. Улица, по которой приходилось идти, обстреливалась фашистской артиллерией. Ходили по стороне менее опасной при обстреле, а на противоположной стороне к весне 1942 года каждый дом был отмечен тяжелым снарядом. Помнится, когда мы в декабре шли на завод, снаряд попал в один из домов, между окнами четвертого этажа. Появился огромный пролом, через который была видна вся комната.

Красивые тяжелые шторы остались висеть на карнизах. Они хлопали на ветру, а их металлические колечки вызванивали жалобную песню. За зиму от штор остались лишь коротенькие лохмотья, и звон колечек стал слабее. Этот аккомпанемент соответствовал ритму нашего движения: к весне на переход к заводу экипажу требовалось в два раза больше времени, чем в начале зимы, хотя нам казалось, что мы идем бодрым строевым шагом. Обычно при зимней стоянке в базе пар для обогрева лодки дают от береговых источников. А теперь завод мог давать пар только время от времени, да и то недостаточного давления и температуры. Морозы в ту зиму стояли лютые. Трюмные Посвалюк, Расторгуев и Гриценко под руководством инженера-механика Моисеева утепляли паровую магистраль, закутывали ветошью и парусиной отдельные приборы. Краснофлотцы говорили, что трюмные ежедневно прогревают магистрали больше своим дыханием, чем паром.

В ленинградских домах уже давно появились «буржуйки» — маленькие железные печурки времен гражданской войны. А нельзя ли поставить такие печки на подводной лодке? В 30-х годах мне дважды пришлось зимовать в Арктике. Угля на пароходах не хватало, чтобы поддерживать пар в котлах даже для отопления жилых помещений. Пришлось из старых бочек сделать печурки камельки, трубы из кают вывести в иллюминаторы, а из машинного отделения — через световой фонарь. Но на подводной лодке иллюминаторов и световых фонарей нет. К тому же специальными правилами разведение огня на подводных лодках категорически запрещалось. Это запрещение главным образом было связано с тем, что при эксплуатации аккумуляторных батарей выделяется легковоспламеняющийся газ — водород.

Однако надо было что-то предпринимать; чтобы уберечь механизмы лодки от замораживания, требовались радикальные меры. Обсудив с Моисеевым создавшееся положение, решили испробовать камельки. В железной бочке из-под бензина сделали дверцы, стенки внутри обложили кирпичом, поставили колосниковую решетку из стальных прутьев — и камелек готов. Установили его в первом, самом большом отсеке лодки, трубу вывели через спасательный люк. Приняв максимум противопожарных мер, приготовились к «торжественному» разведению огня. В вахтенном журнале лодки 19 декабря 1941 года записали: «20 час. 20 мин. В ПЛ принесли уголь и растопили печь в первом отсеке».

Вскоре первый отсек стал самым любимым местом команды и каждого рабочего, приходящего на лодку. А морозы доходили до 40 градусов. Завод полностью прекратил подачу пара на лодку. Пришлось поставить камелек и в пятом отсеке, трубу его вывели также через спасательный люк. Но и этого было недостаточно. На центральном посту, где было много приборов и механизмов, температура упала до нуля.

Делать было нечего — несмотря на то что в кормовой части отсека расположена аккумуляторная батарея, решили поставить еще один камелек и вывести его трубу через шахту подачи снарядов к пушке. Странно было видеть, как вился дым из трех труб, торчавших из корпуса подводной лодки. Такого, пожалуй, нигде и никогда еще не было. Небольшой запас угля быстро иссяк. Тогда завод разрешил использовать на топливо ненужные деревянные модели из литейного цеха. Их оказалось так много, что хватило на всю зиму. Механизмы лодки были спасены.

В течение декабря ремонтом почти не занимались. Рабочие Хорош и Кудинов приходили, отогревались у камелька и забирали заряжавшиеся на лодке аккумуляторы. Команда ежедневно была занята сухопутной боевой подготовкой. Проводили строевые занятия в составе батальона морской пехоты, изучали стрелковое оружие, минометы, приемы рукопашного боя, учились ползать по-пластунски. Каждые четвертые сутки боевой взвод лодки заступал на дежурство по охране завода, стоявших у пирса кораблей и прилегающей акватории, накрепко скованной льдом. В вахтенном журнале лодки появились лаконичные записи:

«21 декабря. Воскресенье. 13.30. Начался обстрел завода. 14.40. Окончился обстрел завода. Объявлена воздушная тревога в городе. 15.45. Отбой воздушной тревоги в городе». «22 декабря. Понедельник. 15.35. Начался обстрел завода. 16.05. Окончился обстрел завода». И так ежедневно. Обычно фашистская артиллерия вела огонь в те часы, когда на заводе собиралось больше всего рабочих.

Над пирсом, у которого стояла лодка, возвышалась только надстройка мостика. Снаряды иногда попадали в пирс, но большей частью пролетали с визгом над головой и крошили лед на Неве. Многие цеха завода получили серьезные повреждения. Приближался Новый год. Уже давно суточный рацион питания был сведен до минимума. Мы питались на береговой базе, но на лодке под сургучными печатями еще сохранялся неприкосновенный аварийный запас продуктов. Поступило приказание: НЗ с лодок снять. В судовом журнале лодки появилась запись о том, что на береговую базу сданы 46 банок мясных консервов, 29 банок шоколада, 4 банки галет. Для тех голодных дней это были значительные запасы. Их необходимо было сохранить для предстоявших выходов в море.

В воскресенье 28 декабря в первом отсеке был собран весь личный состав. Комиссар лодки старший политрук П. П. Иванов рассказал об итогах шести месяцев войны. Успехи наших войск на сухопутных фронтах радовали всех. Разгром фашистов под Москвой, операции морских пехотинцев на Черноморском побережье, успешные боевые действия на Северном флоте, массовый героизм советских бойцов на всех фронтах — эти сообщения комиссара живительно действовали на подводников.

К этому времени экипаж лодки хорошо изучил стрелковое оружие и при необходимости мог воевать на суше не хуже пехотного подразделения. Многие стали проситься на сухопутный фронт. «Все равно ведь, пока лед, нам в море не выйти, сидим без боевых дел», — говорили моряки. Иванов разъяснял, что до конца войны еще неблизко и много придется поработать на море, чтобы полностью разгромить врага. А пока надо привести всю технику лодки в отличное состояние, чтобы она ни при каких обстоятельствах не подвела при выполнении боевых заданий в море.

31 декабря, в 16 часов 45 минут, дежурный по лодке старшина 1-й статьи Посвалюк доложил, что личный состав лодки собран на митинг по случаю Нового года. Митинг был коротким. Поставленная командованием задача ясна. Выступившие от имени команды коммунисты Грачев, Ченский, Посвалюк заверили: экипаж приложит все силы к тому, чтобы отремонтировать механизмы лодки с отличным качеством и в установленный срок. На вахту в новогоднюю ночь назначили лучших. Дежурным по лодке заступил старшина 1-й статьи Грачев. Вахта была усилена, увеличили число людей в патруле: от фашистов можно было всего ожидать.

Свободные от дежурной службы собрались в кубрике береговой базы у чайника с кипятком. За несколько дней до Нового года на лодку пришли две маленькие посылочки и два письма. Их прислали девушка и старушка. К сожалению, их имена и адреса я не записал. Письма хранились у комиссара Иванова, и он от имени экипажа отвечал этим замечательным нашим друзьям. В июле сорок четвертого Петр Петрович погиб при выполнении боевого задания; где его записи — выяснить не удалось... А в посылочках были фруктовые конфеты, домашние белые сухари, пряники и даже кусочек свиного сала.

Когда эти яства были выложены на стол, у всех глаза разбежались. Делили поровну. Просто удивительно, как все здорово получилось, отправительницы будто знали, сколько людей у нас на лодке. Было ровно 38 конфет — каждому по конфетке, по одному белому сухарику, а пряников было девятнадцать, двадцатый раскрошился. Их разрезали острым ножом, стараясь, чтобы крошек было как можно меньше. Каждый получил по половинке пряника, а крошки общим решением стали добавкой нашему строевому краснофлотцу Федору Поспелову, занимавшемуся вместе с комиссаром дележом, сала досталось по маленькому кусочку — «100 граммов по пятнадцать, но в целом получился настоящий праздничный стол. После полуночи мы с Ивановым пошли на завод. Проверили посты, побывали на лодке и к двум часам вернулись на береговую базу. Ночь прошла спокойно.

Мы с комиссаром жили в одной комнате. Оказалось, что каждый из нас приготовил друг другу новогодний сюрприз. После ночной прогулки мы порядком продрогли на морозе, устали, а есть в то время хотелось всегда. Иванов с таинственным видом полез в тумбочку письменного стола. Улыбаясь во весь рот, он торжественно поднял нанизанные на веревочку три крохотные головки вяленой воблы. Я, не желая отставать от него, быстро вытащил из ящика маленькую плоскую флягу со спиртом. Кто из нас торжествовал больше, сказать трудно.

Рыбьи головы разрезали вдоль и слегка поджарили на непрерывно горевшей в комнате коптилке — баночке из-под горчицы, наполненной соляром, с фитилем из обрывка старой тельняшки. Спирт разлили в эмалированные кружки и немного разбавили водой, в которой позванивали иголки льда — комната наша почти не отапливалась. Сдвинули кружки и, не сговариваясь, одновременно произнесли: «За победу!».

В январе 1942 года морозы не ослабевали. Частенько термометр показывал ниже тридцати. В такой холод надо было хорошо питаться, чтобы сохранить нормальную работоспособность. Но увеличить паек было невозможно. Для заправки супа на десять человек выдавали банку шпрот и немного подболточной муки. Получалась жиденькая похлебка с блестками жира на поверхности. Триста граммов суррогатного хлеба, несколько ложек каши — вот и весь суточный рацион. Люди слабели, но продолжали работать.

По пути с базы на лодку моряки видели, как ежедневно на улицах появляется все больше трупов, завернутых в простыни или просто в разное тряпье; на детских саночках, на листах фанеры их тащили обессиленные люди. У многих наших моряков семьи не успели эвакуироваться из города и умирали от истощения. Помочь им было нечем. Наш комиссар Иванов, штурманский электрик Панов, кок Козлов уже похоронили своих родных и близких. Не все одинаково стойко переносили холод, голод, непосильную работу, тяжелую блокадную обстановку. У некоторых молодых краснофлотцев было одно желание — поесть и полежать в тепле.

И мне вдруг вспомнилось, с какой стойкостью хранила верность своему слову одна чукотская семья. Как-то вечером, перед отправкой команды на базу, придя в первый отсек лодки, я застал у камелька группу подводников и трех рабочих. Они яростно раскуривали табак «дрова-щепки», как в шутку его окрестили, — трудно было разобрать, из чего состоит это курево. Дым был такой, как будто горит лес. Среди присутствующих оказались и мечтатели «поесть и полежать в тепле». И вот, присев поближе к камельку, я рассказал о самоотверженности Рультыны и Тальи с острова Айон.

Рассказ мой затянулся. Уже дважды включали вытяжную вентиляцию, чтобы удалить сизый дым. Слушали с большим вниманием. Люди, отвлекшись от сегодняшней военной действительности, мысленно перенеслись к берегам далекой Чукотки. Когда я замолчал, раздался возглас: — Вот тебе и дикари! Кожу ели, а хороший харч не тронули! Посыпались вопросы: — Как закончился дрейф «Урицкого»? Как прошла зимовка? Давно пора было отправляться на базу, и я пообещал подробно рассказать об этой экспедиции в другой раз.

Высокие сугробы на занесенных снегом ленинградских улицах, крепкий мороз и мертвая тишина — совсем как в Арктике. Кубрики базы освещались коптилками, в которых горел не тюлений жир, а соляр. Моряки невольно сравнивали нашу жизнь с арктической зимовкой. Мой рассказ пристыдил нытиков, жалобы прекратились. Нужно было не унывать, работать, готовиться к боевым делам.

Во второй половине января, несмотря на стужу, еле передвигая ноги, на лодку все же приходили строитель Г. Г. Голосов, заводские рабочие и по мере сил занимались ремонтом механизмов. Чаще других бывали на лодке Н. В. Огоньков, Ф. Ф. Афанасьев, И. З. Бакульманов, П. А. Борискин и мастер Фанасев. Снова участились интенсивные обстрелы завода. Снаряды чисто рвались около лодки, попадали в пирс. Надо было поддерживать постоянную готовность к борьбе за живучесть корабля. Все аварийно-спасательное имущество привели в образцовое состояние.

В конце января помощник флагманского механика бригады инженер-капитан 3 ранга Б. Д. Андрюк провел общелодочное аварийное учение. Понятно, что до прежней быстроты действий было далеко, но экипаж не забыл своих обязанностей и умело действовал по всем вводным.

Я давно думал о необходимости переделки минных шахт лодки, рассчитанных на английское минное оружие, под отечественные мины. Последние английские мины мы выставили в ноябре 1941 года. Идти в боевой поход лишь с одними торпедами — это значило использовать лодку неполноценно. Минно-торпедная лодка — и вдруг без мин! Прикинув, я убедился, что один из типов отечественных мин подходит для «Лембита» и не требует значительной переделки шахт. Командир минно-торпедной боевой части старший лейтенант А. П. Столов выполнил схематический чертеж необходимых переделок в минных шахтах, а главный инженер завода Ю. Г. Деревянко и парторг ЦК ВКП(б) Н. Н. Калиновский обещали помочь в разработке соответствующего проекта.

Вскоре частыми гостями на лодке стали начальник КБ завода главный конструктор В. М. Мудров, инженеры-конструкторы Г. С. Резникова, А. Н. Тюшкевич, В. В. Степанов, Н. П. Дубинин, а также конструктор по гидравлике минных шахт инженер Соломонова. Появилась надежда, что в море мы пойдем с полным вооружением. Много сил в те дни приходилось тратить на ежедневную околку льда вокруг лодки. На эту работу выходил весь экипаж, от командира до краснофлотца, даже при 30-градусных морозах. Уровень воды в Неве часто колебался, и лодка, накрепко припаянная льдом к сваям причала, могла полунить повреждения балластных цистерн и рулей. Толщина льда была такова, что достигала кормовых горизонтальных рулей, и если бы мы не поддерживали вокруг них пространство чистой воды, то рули неминуемо получили бы повреждения. Февраль был снежный, в конце месяца морозы стали слабеть. Чувствовалось приближение весны.

Снега за зиму выпало много, его не убирали ни с тротуаров, ни с мостовых. Первые дни марта выдались солнечными, и хотя движение по улицам было невелико, они побурели. С крыш домов сползали целые лавины снега, иногда падали огромные сосульки и со звоном разбивались о лед тротуаров. Люди старались идти подальше от домов, по проезжей части улицы. Теперь при ярком солнечном свете на лицах особенно были заметны следы тяжелой блокадной зимы. Дистрофия и цинготные заболевания не миновали и лембитовцев. Двадцать четыре человека серьезно болели, но продолжали работать. Вскоре увеличили пайковые нормы: Дорога жизни сделала свое дело.

Солнышко стало пригревать, и работа по приведению лодки в боевую готовность пошла веселее. Большого ремонта требовали дизели. Они славно потрудились в кампанию 1941 года. Необходимо было прощелочить крышки цилиндров дизелей. Эта операция обычно выполнялась силами завода. Старшина группы мотористов Грачев проявил много изобретательности и энергии. Он предложил сделать специальную ванну и установить ее на кузнечном горне в одном из цехов завода. Крышки цилиндров поднимали из лодки на пирс и доставляли в цех. Каждая крышка весила 64 килограмма, а всего надо было привести в порядок шестнадцать крышек.

Мотористы Шеханин, Рябиков, Шульженко, Бакулин, несмотря на дистрофию, выполнили эту тяжелейшую работу, а затем сделали полную переборку двигателей. Выщелоченные крышки цилиндров дизелей были осмотрены дивизионными специалистами, которые дали высокую оценку проделанной работе. Инженер-механик Моисеев не только руководил всеми работами пятой боевой части, но и стремился создать условия, позволяющие увеличить автономность подводной лодки. Одну из запасных балластных цистерн он приспособил для приемки топлива, а небольшую цистерну в прочном корпусе переоборудовал для приема пресной воды. Вся дополнительная система трубопроводов была выполнена мотористами и трюмными под руководством старшины группы трюмных Посвалюка. Это предложение Моисеева увеличило автономность лодки на несколько дней. Завод обстреливался почти ежедневно, но работу мы не прерывали. Снаряды по-прежнему пролетали над «Лембитом» и падали в Неву, но попадания в цеха завода участились. Мы поражались точности стрельбы фашистов.

10 марта произошел случай, каких уже давно не наблюдалось во всем городе. В 23 часа 07 минут вахтенный заметил, что с крыши одного из цехов взлетела в южном направлении белая ракета. Тотчас дежурный боевой взвод под командованием старшего лейтенанта Б. П. Харитонова помчался (с максимальной быстротой, на какую способны были краснофлотцы) на поимку вражеского агента. Обыскали крыши всех заводских зданий, всю территорию завода, но, несмотря на помощь заводских дружинников, никого не обнаружили. С тех пор увеличили число людей в дозоре, а в ночное время чаще стали обходить заводскую территорию. Какая тому была причина — сказать трудно, но снаряды после этого стали залетать на наш завод реже.

В середине марта в ремонтные работы включились заводские рабочие Горобов, Подопригора, Чекашев, Степанов, Михайлов, Веселов, Шидловский — целая бригада отличных специалистов. За ходом ремонта и всей нашей рационализаторской работой внимательно следил дивизионный инженер-механик Михаил Филиппович Вайнштейн. В первых числах апреля возобновились налеты вражеской авиации. В вахтенном журнале снова появились записи:

«4 апреля. Суббота. 18.52. В городе объявлена воздушная тревога. 18.58. В воздухе 5 самолетов противника, по самолетам открыт огонь. 19.15. Самолеты начали бросать бомбы в районе стоянки кораблей. 19.30. По корме лодки на расстоянии 5 метров взорвалась бомба. 19.32. По носу лодки в 10 метрах взорвались две бомбы. 20.10. Отбой воздушной тревоги. Подводная лодка повреждений не получила».

5 апреля, во втором часу ночи, снова интенсивный налет. Четыре бомбы упали вблизи лодки, одна — между лодкой и стоявшим во льду эсминцем «Славный». Корпус лодки испытывал сильные гидравлические удары, но течи нигде не появилось. Как сообщали газеты тех дней, за 4 и 5 апреля наши зенитчики и летчики сбили двадцать пять фашистских самолетов. Вечером 12 апреля большая группа бомбардировщиков снова появилась над городом. Непрерывный огонь зенитных батарей продолжался в течение пяти минут. Ни одному фашистскому самолету не удалось прорваться в район стоянки наших кораблей. Ни обстрелы, ни налеты авиации, ни дистрофия не смогли сорвать намеченный план ремонта лодки и боевой подготовки, которая проводилась ежедневно при любых условиях. Темпы ремонтных работ нарастали. Активно включились в работу на «Лембите» мастера завода Андрианов, Ушаков, Архипов, Вавилов, Васильев и Зайцев. Но многие работы по-прежнему выполнялись только специалистами лодки. Минеры и торпедисты Царев, Сизченко, Луценко под руководством старшины группы Ченского привели всю боевую технику в образцовое состояние.

Отлично потрудились радисты. Рационализатор, отличный специалист старшина группы Ф. П. Галиенко вместе с радистом С. П. Проданом и гидроакустиком М. Д. Николаевым заменили кислотные аккумуляторы на щелочные, смонтировали на дубовых колодках новую панель, усовершенствовали переключение питания с одной батареи на другую и выполнили много других конструктивных приспособлений. Постепенно лодка снова становилась полноценным боевым кораблем. 16 апреля командир дивизиона капитан 3 ранга В. А. Полещук вместе с дивизионными специалистами принял вступительную задачу с оценкой «хорошо». Это значило, что каждый член экипажа лодки на своем посту по-прежнему уверенно управляет техникой, и теперь можно приступить к следующему этапу боевой подготовки — на ходу лодки. У всего экипажа было праздничное настроение.

В этот же день был объявлен приказ командующего КБФ № 10 от 15 апреля 1942 года. Этим приказом я и командир БЧ-5 инженер-капитан-лейтенант С. А. Моисеев награждались орденами Красной Звезды за боевые походы 1941 года. Боевыми медалями были награждены и особо отличившиеся старшины групп «Лембита»: В. И. Грачев, Ф. В. Посвалюк, П. Н. Ченский, командир отделения мотористов Н. И. Шеханин.

Высокая оценка командованием наших общих заслуг воодушевила экипаж, еще выше подняла его боевой дух. В апреле лодка еще обогревалась камельками. Более четырех месяцев они надежно служили нам, ни один механизм или прибор не были заморожены. Но теперь они мешали, отсеки были так закопчены, будто это была не подводная лодка, а курная изба. Трубы разобрали, и камельки торжественно вынесли на берег.

Утром 27 апреля лодка своим ходом под дизелями отошла от стенки завода, служившей нам пристанищем в эту тяжелую блокадную зиму. В полдень мы пришвартовались к борту подводной лодки К-56, стоявшей у левого берега Невы выше Литейного моста. Но находиться здесь двум лодкам было небезопасно. На другой день к гранитной набережной Невы у Летнего сада, чуть выше Лебяжьей канавки, поставили деревянную баржу, которая должна была играть роль пирса: осадка «Лембита» не позволяла подойти к самой набережной.

Став рядом с баржой, мы замаскировали «Лембит» досками и сетями так, чтобы с воздуха нельзя было отличить лодку от баржи. На случай, если по реке пронесет не замеченную наблюдательными постами мину, на некотором расстоянии от «Лембита» поставили деревянный плавучий бон. Летний сад! Сколько воспоминаний связано с ним у каждого ленинградца! Весна в тот год была дружной, деревья Летнего сада уже зазеленели.

Дорожки еще не совсем просохли, но мы в свободные минуты прогуливались по чудесным аллеям. Все мраморные статуи были сняты и надежно укрыты, но и без них сад пленял своей строгостью и могучей красотой вековых деревьев. Несмотря на топливный голод минувшей блокадной зимы, когда люди буквально замерзали в неотапливаемых помещениях, ни одного дерева не только в Летнем саду, но и в других садах, парках, скверах и просто из уличных насаждений не было срублено на дрова. На топливо разбирали деревянные дома на Васильевском острове и на Охте. Несколько деревянных мостов, поврежденных бомбами, также разобрали на дрова.

День 1 Мая у нас прошел в хлопотах. После праздничного митинга в клубе береговой базы весь личный состав лодки окончательно перебрался из кубриков базы на лодку. Сразу начали мыть и скрести отсеки, но копоть от камельков так въелась в переборки, что не помогал даже крепкий раствор соды. Из опыта зимовок в Арктике я знал, что после камелькового отопления помещения надо заново окрасить. На наше счастье, на одной из плавбаз бригады лодок обнаружили большие запасы краски. Ее поделили между лодками. На время покрасочных работ мы перешли на плавбазу «Иртыш». Моя каюта оказалась рядом с каютой редактора газеты «Дозор» Александра Александровича Крона, молодого, но уже широко известного драматурга. Таким соседством я был очень доволен. До этого мы встречались на совещаниях в штабе, различных собраниях, а теперь могли познакомиться поближе. Редакция «Дозора» помещалась в одной маленькой каюте, весь штат этого печатного органа бригады подводных лодок состоял из редактора Крона и его помощника краснофлотца Николая Кирпичникова.

В покрасочных работах на «Лембите» участвовал весь экипаж. Большая часть личного состава вполне поправилась, лишь у восьми человек еще были опухшие ноги. Заканчивали стационарное лечение Харитонов, Посвалюк и Луценко, продолжали амбулаторное лечение Шеханин и Бакулин.

В двадцатых числах мая мастера завода Андрианов, Васильев, Огоньков, Денисов и Кузьмин закончили работы с линиями валов гребных винтов. Теперь мы могли приступить к проверке всех механизмов и отработке боевой подготовки на ходу лодки. С командирами боевых частей лодки Моисеевым, Столовым, Харитоновым при участии нашего комиссара П. П. Иванова составили план проверки материальной части и боевой подготовки личного состава, решили обсудить его на партийном собрании.

Партийная организация на лодке была создана 14 ноября 1940 года и состояла тогда из 6 членов ВКП(б) и 7 кандидатов в члены партии. Секретарем был избран инженер-механик лодки С. А. Моисеев. Комсомольская организация состояла из 9 человек, секретарем ее был краснофлотец И. Ф. Нестерчук. На майском партийном собрании 1942 года было уже 11 членов ВКП(б) и 8 кандидатов. Первым вопросом был прием в члены партии. У многих давно истек кандидатский стаж, заявления с просьбой о приеме в партию подали комсомольцы. После этого собрания в нашей парторганизации стало 20 членов ВКП(б). Секретарем снова избрали С. А. Моисеева. Второй вопрос — утверждение плана подготовки лодки к выходу в море — был всесторонне обсужден; план приняли единогласно. В эти майские дни вручили партийный билет и мне. Через несколько дней после партийного собрания мы полностью подготовились к опробованию всех механизмов подводной лодки на ходу и проведению боевой подготовки.

Опробование дизелей и других механизмов на ходу лодки показало высокое качество ремонта — все они работали безотказно. Требовалось проверить маневренные элементы лодки в надводном и в подводном положениях, произвести прострелку торпедных аппаратов сжатым воздухом, а затем выполнить торпедный залп. Все эти задачи обычно отрабатываются в море на специальных полигонах. Нашим же единственным полигоном стала полноводная глубокая Нева. 18 июня начали отработку срочного погружения и стрельбу воздухом из торпедных аппаратов одиночной торпедой и залпом. Лодка «ныряла» у Литейного моста и шла на перископной глубине до Охтинского. Сильное течение на крутом повороте реки в районе Крестов сбивало лодку с курса и прижимало к правому берегу, где стоял минный заградитель. В этом районе зачастую приходилось прибавлять ход, чтобы избежать аварийной ситуации.

На берегу собирались немногочисленные зрители, они с волнением и с любопытством следили за буруном от перископа на поверхности воды. А однажды сигнальщик с минзага стал быстро передавать семафорными флажками: «ПЛ, ваш курс ведет к опасности». Это предупреждение я заметил в перископ и несколько увеличил скорость хода. Опасный поворот мы прошли благополучно. Несколько дней тренировок дали свои результаты. Лодка из крейсерского положения погружалась и уходила на перископную глубину за 55 секунд. Боцман Дмитриев, рулевые-горизонтальщики Корниенко и Корешков отлично сдерживали лодку при «торпедном залпе» и вели ее точно на заданной глубине по узкому фарватеру вдоль невских берегов.

Хорошо натренировались мотористы, трюмные и торпедисты, ко всем вернулись былая быстрота и четкость действий на боевых постах. В этом была немалая заслуга командиров боевых частей С А. Моисеева, А. П. Столова и Б. П. Харитонова. Я и вахтенные офицеры получили хорошую практику в управлении лодкой при плавании под перископом в сложных условиях непосредственной близости берега. Огорчало только то, что минно-торпедная лодка оказалась без мин. Проект переделки минных шахт под мины отечественного образца остался незавершенным. Таким образом, большая лодка оказалась приравненной к «малютке», имевшей лишь четыре носовых торпедных аппарата.

22 июня, в годовщину вероломного нападения фашистской Германии, мы приняли боевые торпеды. Пройдя через три боевых похода в 1941 году и суровые зимние испытания, весь экипаж подводной лодки вступал в летнюю кампанию 1942 года с одним желанием — беспощадно бить врага. Приказ был получен 12 августа. Поздно вечером «Лембит» отошел от плавбазы, «Иртыш» и направился вниз по Неве. Мы шли в Кронштадт, откуда лежал путь в Балтику...

Обстановка в Финском заливе была сложной. Еще в 1941 году гитлеровское командование заявляло, что корабли Балтийского флота, оставшиеся в строю после таллинского перехода, надежно заперты в Ленинграде и Кронштадте и никогда не смогут выйти в море. Артиллерийские обстрелы в течение блокадной зимы и в особенности апрельские налеты фашистской авиации были направлены на уничтожение наших кораблей, стоявших в Неве. Как стало известно впоследствии, в начале 1942 года в штабе германского флота было проведено специальное совещание высших офицеров, где было принято решение усилить минные заграждения в Финском заливе и Невской губе, с тем чтобы ни один советский корабль не смог прорваться даже из Ленинграда в Кронштадт.

Кроме того, в ряде районов Финского залива увеличилось число дозорных противолодочных кораблей. Артиллерийские батареи противника, расположенные в Стрельне и Петергофе, а также по берегам залива, произвели пристрелку Морского канала и фарватеров, по которым могли проходить наши корабли. Едва сошел лед, противник, применяя шлюпки, катера и самолеты, несмотря на большие потери от огня нашей артиллерии, стал минировать Морской канал. После дополнительных минных постановок в мае-июне 1942 года число вражеских мин, выставленных в Финском заливе, достигло почти 13 тысяч. На некоторых островах и по берегам залива враг установил шумопеленгаторные и радиолокационные станции. Балтийское море, хвастливо заявляли фашисты, является морем Германии, по которому можно плавать, не опасаясь Советского Военно-Морского Флота.

Еще продолжались наступательные операции фашистских армий. Огромный сухопутный фронт нуждался в непрерывном пополнении техникой, боеприпасами, людскими резервами. Железные дороги, которые несли постоянный урон от действий партизан, не справлялись с этой задачей, поэтому морские пути приобретали особо важное значение.

Подкрепления гитлеровской армии доставлялись транспортными судами в Лиепаю, Вентспилс, Ригу, Таллин, а также в порты Финляндии. Морским путем Германия получала из Швеции железную руду и цветные металлы, а из Прибалтики вывозила металлический лом — исковерканную нашими войсками боевую технику. При создавшейся на Балтике и в Финском заливе обстановке наши надводные корабли не могли вести борьбу на коммуникациях противника. Эту задачу командование возложило на подводные лодки.

В конце мая из Кронштадта в Финский залив вышла с целью разведки подводная лодка М-97 под командованием капитан-лейтенанта Н. В. Дьякова. За несколько дней плавания в подводном и надводном положениях в районе острова Гогланд лодка не обнаружила ни кораблей противника, ни мин и благополучно вернулась в базу. Первой лодкой, направленной в боевой поход из Ленинграда, стала Щ-304 под командованием капитана 3 ранга Я. П. Афанасьева (комиссар лодки старший политрук В. С. Быко-Янко). Еще в конце января с «Лембита» на эту лодку перевели нашего старпома старшего лейтенанта В. А. Силина.

Я был очень огорчен этим переводом. Виталий Александрович Силин был моим отличным помощником, хорошо знал службу, умел руководить личным составом, был грамотным и культурным офицером, заслуженно пользовавшимся уважением всего экипажа. Вместо него на «Лембит» назначили помощником командира капитан-лейтенанта В. М. Юсима. Кроме бортового номера, Щ-304 имела название — «Комсомолец». Это название присвоили ей потому, что она была построена на средства, собранные комсомольцами по инициативе В. В. Маяковского в 30-х годах.

«Комсомолец» открыл летнюю кампанию 1942 года. На долю этой лодки выпали большие испытания. Ночью 4 июня в Морском канале лодка подверглась обстрелу вражеских батарей из района Стрельны. Прицельности артиллерийского огня мешала дымовая завеса, поставленная нашими катерами, но от близких разрывов снарядов на лодке вышли из строя некоторые приборы. Для приведения их в порядок пришлось простоять в Кронштадте несколько дней. Выйдя на позицию в Финском заливе, 15 июня «Комсомолец» открыл боевой счет, потопив транспорт с военной техникой. На другой день лодку обнаружили противолодочные корабли и преследовали ее несколько суток. Только благодаря удивительной стойкости, выносливости и героическим действиям всего экипажа во главе с командиром Я. П. Афанасьевым лодке удалось оторваться от противника и 30 июня вернуться в базу на острове Лавенсари. Вслед за Щ-304 пошли в море «щуки», «эски» и другие лодки. Всем лодкам, несмотря на густые минные заграждения, состоявшие из гальваноударных, магнитных, антенных и акустических мин, удалось выйти в открытое море. Не задержали их и многочисленные дозоры противолодочных сил противника. С моря стали поступать радостные вести. То одна, то другая лодка доносила о потоплении фашистского судна.

В это время «Лембит» был полностью подготовлен к выходу в море. Последним этапом в подготовке лодки было размагничивание. В то время негде было оборудовать специальный полигон, и размагничивание проводилось на месте довольно примитивным способом. Но, как показала практика, оно было достаточно эффективным средством борьбы с магнитными минами. Старший инженер станции размагничивания Фаддей Моисеевич Эльконин проявил много изобретательности и со свойственной ему энергией проводил размагничивание каждой лодки, уходившей в море. В ожидании выхода мы ежедневно проводили по нескольку общелодочных и частных учений, добиваясь быстроты и четкости действий личного состава на боевых постах. Специалисты соединения М. Ф. Вайнштейн, Б. Д. Андрюк и другие постоянно контролировали ход боевой подготовки. Флагманский врач бригады подводных лодок Тихон Алексеевич Кузьмин стал нашим частым гостем. Этот человек замечательной души заботился о каждом подводнике. — Техника техникой, — любил говорить он, — а управлять ею должны здоровые люди. Никого, кто хоть в чем-либо «грешен», в море не выпущу! Тихон Алексеевич неустанно наставлял нашего фельдшера, как поддерживать здоровье экипажа в длительном автономном плавании.

11 августа на лодку прибыл начальник штаба бригады подводных лодок капитан 1 ранга Л. А. Курников, вслед за ним — комиссия штаба флота во главе с контр-адмиралом И. Д. Кулешовым. После осмотра лодки и проведения общелодочного учения комиссия дала «добро» на выход в море. В последний вечер перед походом отдохнули, сходили в баню, в клубе на плавбазе посмотрели кинофильм. На другой день мне вручили боевой приказ. Начальник штаба Л. А. Курников добавил, что при возможности надо проверить состояние маяка Лильхару, установленного к югу от маяка Утэ на опушке Або-Алландских шхер: наши летчики донесли, что разбомбили его. Провожал лодку начальник политотдела М. Е. Кабанов. И вот мы идем по Неве — в боевой поход.

Мы уже привыкли проходить под неразведенными мостами. Надо было притопить лодку так, чтобы от тумб перископов до арки моста было не менее полуметра и такое же расстояние оставалось от киля до дна реки. За все время войны только однажды командир большой лодки не учел подъема воды в Неве, и перископ был выведен из строя. Выход лодки в море пришлось тогда надолго отложить. ...Остались позади мосты, причалы торгового порта.

Около часа ночи вышли в открытую часть Морского канала. Ночь была не по-августовски темной, небо покрыто тучами. Только когда мы подошли к точке поворота на курс, ведущий к северному фарватеру, фашисты открыли огонь. Но было уже поздно, мы быстро удалялись на север. Через два часа лодка ошвартовалась в Купеческой гавани Кронштадта. В Кронштадте вторично провели размагничивание, приняли топливо, пресную воду и продовольствие, на рейде Купеческой гавани удифферентовали лодку. Наш комиссар П. П. Иванов вместе с редактором стенгазеты старшиной радистов Ф. Н. Галиенко выпустили «боевой листок» с последними известиями с сухопутных фронтов и разъяснениями задач лодки в предстоящем походе, подобрали дополнительный комплект книг. Вечером 17 августа «Лембит» вышел с Большого Кронштадтского рейда и встал в кильватер БТЩ-210 (командир — капитан-лейтенант М. П. Ефимов). За нами шла Щ-309 под командованием капитана 3 ранга И. С. Кабо (комиссар лодки — старший политрук С. З. Кацнельсон).

Хотя наши лодки были в разных дивизионах, мы с Кабо постоянно встречались на командирской учебе в штабе бригады и, как мне кажется, быстро почувствовали взаимную симпатию. Исаак Соломонович Кабо, в отличие от меня, стал военным моряком задолго до войны. Он окончил штурманский класс военно-морского училища и сначала служил на лодке штурманом; в войну Кабо вступил уже имея опыт командования лодкой. Исключительно выдержанный, отлично знающий технику подводной лодки, он всегда уважительно относился к подчиненным, видя в них не слепых исполнителей команд, а активных участников боевой операции. Он верил в своих моряков, и личный состав лодки отвечал ему взаимностью.

Кабо увлекался литературой, играл на скрипке, а иногда и выступал на вечерах самодеятельности... Эскорт замыкали два «морских охотника». К шести утра мы благополучно пришли на рейд базы на острове Лавенсари и легли на грунт до темноты: днем авиация противника могла обнаружить лодку. На ночь лодки всплывали, их вентилировали и заряжали аккумуляторные батареи на якоре или у пирса.

В одну из ночей мы также подошли к пирсу. Весь экипаж лодки по очереди смог сойти на берег подышать чудесным ночным ароматом соснового леса. Было тепло, тихо, изредка доносился крик какой-то ночной птицы, и ничто не напоминало о войне, кроме нескольких рядов проволочных заграждений на опушке леса у самой воды. Ночная прогулка хорошо успокаивала нервы, а они у всех были напряжены, хотя никто и виду не подавал. Я посидел один на большом, поросшем мхом гранитном валуне и выкурил трубочку. Еще раз мысленно проанализировал все курсы лодок, благополучно вернувшихся домой, и курсы, рекомендованные штабом бригады. Выколотил трубку о каблук, затоптал остатки тлеющего табака, трубку завернул в сшитый еще на Чукотке замшевый кисет — до возвращения из похода. На лодке в море я никогда не курил.

Поздно вечером 21 августа получили последние напутствия командования базы и командира дивизиона В. А. Полещука. С рейда вышли за двумя быстроходными тральщиками в охранении двух «морских охотников». Около полуночи в трале одного БТЩ подорвалась мина. Это был как бы салют в честь нашего выхода, огненный столб на мгновение осветил корабли. Через несколько минут эскорт пришел в точку, от которой согласно плановой таблице начиналось наше самостоятельное плавание. Корабли эскорта развернулись на обратный курс. С головного тральщика, на котором находились командир охраны водного района (ОВР) капитан 1 ранга Ю. В. Ладинский, мой давний знакомый по перегону миноносцев в тридцать шестом году, и провожавший нас батальонный комиссар И. Е. Амурский, передали световым семафором: «Счастливого плавания! Топите больше фашистов! Возвращайтесь с победой!» Ответив кратко: «Понял. Благодарю», «Лембит» по срочному погружению ушел под воду. Почти сутки мы шли в подводном положении рекомендованными курсами. Ни одного задевания о минреп{4}, ни одного корабля противника. Ночью произвели винт-зарядку (зарядку аккумуляторов на ходу) и хорошо провентилировали лодку.

В конце вторых суток плавания перед всплытием для зарядки обнаружили на расстоянии трех кабельтовых тральщик противника. Он шел полным ходом по направлению к шхерам. Мы ушли на глубину и продолжали идти под водой до тех пор, пока наш акустик Николаев не доложил, что шумы тральщика больше не прослушиваются. Вторую винт-зарядку провели также без помех, но при этом мало продвинулись вперед, так как ходили короткими галсами в определенном районе и только в конце зарядки пошли на запад.

В понедельник 24 августа форсировали самое насыщенное минное поле. Проходили его на глубине 30 метров. Семь раз — то правым, то левым бортом — лодка касалась минрепов. Мне удавалось вовремя застопорить электромотор, переложить руль, и минреп, прошуршав по борту, хлестнув по нервам каждого члена экипажа, отходил в сторону вместе со смертоносным грузом мины. Пройдя минное поле, мы легли на грунт до наступления темноты, чтобы дальше следовать в надводном положении. Пролежали на грунте пять с половиной часов. После напряженного плавания все хорошо выспались в спокойной тишине под прикрытием тридцатиметрового слоя воды.

С наступлением сумерек всплыли и пошли расчетным курсом в сторону фарватера, которым, по данным нашей разведки, пользовались надводные суда противника. Расчет оказался верным. Показался черный сигарообразный буй, от него проложили курс точно на запад. Полным ходом прошли мимо еще нескольких буев, которыми был обставлен фарватер, — и вот мы в Балтийском море!

Так в ночь на 25 августа мы закончили форсирование Финского залива. От точки погружения, в которую нас вывели корабли эскорта с рейда Лавенсари, до выхода в море мы затратили 75 часов 40 минут. Верно говорят: успешный выход на позицию — половина победы. К трудностям выхода — минной опасности, противолодочным силам противника — прибавлялась и навигационная обстановка. Ведь все маяки были погашены, лишь изредка удавалось взять пеленг какого-либо мыса или приметной горы, а в основном следовало полагаться на показания навигационных приборов лодки и тщательно вести счисление пути.

Штаб бригады подводных лодок, изучив все предпринятые фашистами противолодочные меры, разработал несколько вариантов форсирования Финского залива, но командиру лодки было предоставлено право выбора пути и по своему усмотрению. Мы придерживались рекомендаций штаба, во многом нам помогли друзья-подводники, уже побывавшие в море; на основе их сообщений мы подправляли свои курсы.

Надо отдать должное и нашему штурману Б. П. Харитонову, после училища это был его первый выход в море, да еще в такой сложной обстановке. В первое время он несколько терялся, излишне торопился, в его действиях не чувствовалось уверенности, и мне пришлось взять его под контроль. Хорошая теоретическая подготовка и чувство ответственности сделали свое дело: Харитонов отлично справился со своей задачей. Как и все предыдущие ночи, когда лодка шла в надводном положении, я находился на мостике. По переговорной трубе через центральный пост поздравил экипаж с благополучным выходом в море. Вскоре ко мне поднялся комиссар П. П. Иванов и рассказал, что обошел все отсеки и побеседовал с людьми. Настроение отличное. Все горят желанием поскорее открыть боевой счет.

Нам предстояло действовать на подходах к фарватерам, ведущим в финские шхеры Утэ и Чекарсарен, и в районе маяка Богшер. По этим путям шли подкрепления на финский фронт. А на рейде Утэ формировались караваны с грузами, идущими из Финляндии. Еще в Кронштадте, когда я узнал о предстоящем районе боевых действий, меня стала преследовать мысль — надо проникнуть на этот рейд. Прошли сутки нашего пребывания на позиции; ни судов, ни самолетов противника мы не обнаружили.

Я еще и еще много раз с циркулем в руках изучал рейд Утэ. Чертил курсы лодки и возможные варианты атаки. Получалось, что если на рейде окажется несколько судов, стоящих на якоре, там негде будет и развернуться. Будь у нас кормовые торпедные аппараты, было бы куда проще: развернул лодку на выход, дал залп по цели — и в море. А у нас только носовые аппараты, и маневрировать после залпа в стесненной акватории чрезвычайно сложно. Взвесив все «за» и «против», решил, что задача все-таки выполнима. Уж очень хотелось исполнить желание всего экипажа — открыть боевой счет лодки.

Был ясный солнечный день. Юго-западный ветер развел небольшую волну. В полдень, когда солнце светило в глаза наблюдателям противника, а белые гребешки волн искрились и хорошо маскировали глаз перископа, мы начали движение по намеченному плану.

На рейд вел узкий фарватер между скал. В них бил прибой, вода кипела, как в котле на жарком огне. Ошибиться здесь нельзя, — тотчас вылетишь на камни. Но не зря мы тренировались на Неве. Рулевые отлично ведут лодку. Непрерывно беру пеленги приметных мест, а Харитонов работает с картой. О малейшем отклонении от курса он немедленно докладывает мне. Не отрываясь от перископа, на глаз подправляю курс.

Прошли мимо разрушенного маяка Лильхару; вот и наглядное подтверждение действий наших летчиков, о которых говорил начштаба Л. А. Курников. На траверзе правого борта отчетливо виден освещенный ярким солнцем наблюдательный пост на острове Утэ. Рядом артиллерийская батарея. Перископ поднимаю на считанные секунды. Он так и ходит вверх-вниз, вверх-вниз. Когда прошли мимо поста, перископ задержал дольше обычного и увидел вахтенного — он стоял, опершись о перила площадки, и спокойно курил. Рейд, на который мы проникли с большими трудностями и с риском, оказался, к великому нашему огорчению, пустым. Только в маленькой бухточке у пирса стояли два катера.

Начали медленно разворачиваться на обратный курс. Все расчеты для прохода на рейд я строил на точности карты и навигационной обстановки. Вестовая веха была показана на глубине 9 метров, и когда мы разворачивались на обратный курс, я не стал увеличивать скорость хода или работать моторами «враздрай», чтобы уменьшить диаметр циркуляции. По расчетам, лодка должна была пройти чисто от вехи по глубинам 10–11 метров. Но неожиданно лодка коснулась грунта и всплыла на 6 метров. «Стоп моторы! Полный назад!» Тумбы перископов и верхняя часть мостика показались из воды. Лодка остановилась. Я стремительно отдраил рубочный люк и выскочил на мостик. «Стоп моторы!» Вестовая веха оказалась справа на траверзе, на расстоянии 25–30 метров.

Теперь я уже без перископа увидел орудия, обращенные в сторону моря, и наблюдательный пост. Мы находились в тылу, на внутреннем рейде. «Продуть среднюю!» Лодка сошла с мели, когда средняя цистерна главного балласта была еще не полностью осушена. «Малый вперед! Курс — сто тридцать градусов!» Захлопнув рубочный люк, скомандовал: «Срочное погружение!» Мы снова под водой на перископной глубине, так и не замеченные врагом. С момента касания грунта до выхода на курс по глубоководному фарватеру прошло всего шесть минут! Но эти динамичные минуты остались в памяти на всю жизнь. Досадно было, что столь трудный поход не увенчался боевым успехом. Но он показал, что весь экипаж лодки отлично подготовлен к выполнению сложнейших боевых задач.

К вечеру следующего дня впервые обнаружили на горизонте группу военных кораблей: два сторожевика типа «Капарен» и два тральщика шли полным ходом к фарватеру Чекарсарен. Сблизиться с ними на дистанцию торпедного залпа не удалось. С наступлением сумерек обнаружили два транспорта в охранении двух тральщиков. В перископ видно плохо. Всплывать на поверхность? Еще светло, лодка тотчас будет замечена. Стрелять по акустическому пеленгу? Велика дистанция. Все же мы пошли на сближение, однако суда через семь минут скрылись в шхерах. Опять неудача.

Несколько дней стояла тихая солнечная погода. Необыкновенно сильная рефракция подняла острова на опушке шхер, и они как бы висели в воздухе. Во второй половине дня к западу от маяка Богшер показались и быстро исчезли шесть силуэтов судов. Они также были приподняты рефракцией. Было светлое сентябрьское утро, когда вахтенный командир штурман. Харитонов взволнованно доложил: — Справа по курсу дымы! — Боевая тревога! Торпедная атака!

Не отрываю глаз от окуляров перископа. Вот мне уже видны мачты и трубы вражеского каравана. Восемь транспортов идут под охраной сторожевых кораблей и катеров. Караван движется, выполняя противолодочный зигзаг. Уточнив элементы движения — курс и скорость конвоя, — выбрал крупный транспорт, идущий вторым, и повел лодку в атаку. Наступил самый ответственный момент для командира и всего экипажа. Боевой торпедный залп был тем событием, к которому все мы столько готовились. То, ради чего мы берегли технику лодки в блокадную зиму, ради чего шли через минные поля, должно было свершиться через считанные минуты.

Торпедисты Ченский, Царев, Луценко уверены в своей технике. Их командир Столов ждет команды, и вот она уже звучит: — Аппараты товсь! — И неминуемое: — Залп! Две торпеды вырываются из аппаратов. Лодка вздрагивает, нос ее слегка приподнимается — вот тут рулевым-горизонтальщикам зевать нельзя! Считаю секунды: «Раз, ноль, два, ноль, три, ноль, четыре, ноль...» — через минуту сильный взрыв. Подняли перископ, и я увидел на месте транспорта облако густого дыма и снующие в разных направлениях катера, остальные суда полным ходом уходили в шхеры. Один сторожевик шел в направлении на лодку. Было самое время уходить на глубину. Сторожевик прошел почти над лодкой, но бомб не сбросил, — значит, мы не обнаружены. По-видимому, противник посчитал, что транспорт подорвался на мине.

Первый боевой залп оказался удачным. Я с благодарностью вспомнил моих преподавателей Константина Дмитриевича Доронина, Леонарда Яковлевича Лонциха, Петра Ефимовича Савицкого — авторов первого учебника торпедной стрельбы, которые читали теорию стрельбы и отрабатывали с нами на тренажере скрытный выход в торпедную атаку... На глаз водоизмещение потопленного нами транспорта было порядка 5–6 тысяч тонн. Об этом боевом успехе тотчас передали по отсекам лодки. Всех охватило ликование: «Наконец-то и мы открыли боевой счет возмездия», — говорили моряки.

Какое же значение для сухопутного фронта имело потопление одного транспорта? На транспорте водоизмещением в 10 тысяч тонн может быть размещено в трюмах и на палубе 5–6 тысяч тонн разного груза, например 80–90 тяжелых танков или 250 бронеавтомобилей. Если транспорт перевозит войска, то в его трюмах и каютах может разместиться 2 тысячи солдат и офицеров с вооружением и боеприпасами. Отправляя на дно морское транспорт с продовольствием, подводники уничтожали двухмесячный паек четырех-пяти фашистских дивизий. Особое значение имело потопление танкера.

Танкер водоизмещением в 10 тысяч тонн мог принять до 6 тысяч тонн горючего, чего хватило бы для одной заправки тысячи самолетов-бомбардировщиков Ю-88 и нескольких тысяч средних танков. В журнале «Агитатор» (№ 19–20 за 1942 год) была помещена статья, где подробно рассказывалось и иллюстрировалось графическими рисунками, что означает потопление фашистского транспорта, какой огромный ущерб наносили противнику наши подводники. Мы не знали, что было на потопленном нами транспорте, но, несомненно, его груз предназначался для фронта.

После атаки на пять часов положили лодку на грунт. Перезарядили торпедные аппараты и праздничным ужином отметили первую победу. Прошло несколько дней безрезультатных поисков противника. Днем под водой, ночью над водой «утюжили» район позиции. Наконец 9 сентября обнаружили большой конвой. Два крупных пассажирских судна с ярко накрашенными красными крестами на белых бортах и два транспорта шли в охранении четырех сторожевых кораблей. Выстроены они были так, что для атаки транспортов без риска задеть госпитальные суда надо было подойти на предельно близкую дистанцию. Это удалось выполнить.

Мы прошли под кораблями конвоя и, пропустив санитарные суда и транспорт, стали разворачиваться для торпедного залпа по концевому транспорту. В этот момент конвой начал поворот на новый курс. Несмотря на маневрирование полными ходами, мы не успевали выйти на угол упреждения. От торпедного залпа пришлось отказаться. Будь у нас кормовые аппараты!.. Три дня штормило, на море никто не показывался. На крупной зыби трудно было удерживать лодку на перископной глубине, приходилось идти на глубине 16–20 метров и через каждые 20–30 минут всплывать под перископ для осмотра горизонта. Видимость плохая.

Гидроакустик Николаев доложил, что слышит шумы большой группы судов. Вскоре в перископ увидели вышедший из шхер конвой: три транспорта «в балласте» и два «в грузу» в охранении четырех военных кораблей. Снова длительное маневрирование, а потом залп двумя торпедами по наиболее нагруженному транспорту. Возможно, сыграла свою роль крупная зыбь или моя ошибка в расчетах, но взрыва не последовало. Конвой быстро скрылся в тумане. Жаль было торпед.

Правильнее было бы отказаться от атаки, раз в ее успехе нет стопроцентной уверенности. Но командиру принять такое решение непросто. Приподнятое настроение после первой удачной атаки как рукой сняло. К тому же запасов топлива, воды и продовольствия оставалось только на переход на базу, автономность лодки, как говорят моряки, была исчерпана. Обидно было уходить с позиции. Ведь мы сделали намного меньше своих возможностей. Ночью получили приказ из штаба бригады возвращаться в базу. В команде потихоньку шли разговоры: «Стыдно прийти домой только с одним транспортом». Посовещались с Ивановым и Моисеевым и, подсчитав все наши ресурсы, решили остаться в районе позиции еще на сутки. Так, сами того не зная, мы шли навстречу новой победе и жестоким испытаниям.

В шестом часу утра 14 сентября, во время зарядки аккумуляторных батарей, заметили, что с поста у маяка Утэ в сторону моря сигналят морзянкой. «К чему бы это? — подумал я. — Не иначе, ждут с моря конвой. А может, обнаружили нас и приняли за головное судно охраны?» Стало светать. В 5 часов 45 минут погрузились и начали курсировать вблизи входного фарватера на рейд Утэ.

В 8 часов на вахту на центральном посту заступил штурман Харитонов. Ему определенно везло: и на этот раз он первым обнаружил на горизонте дымы. В 11 часов 20 минут, когда отчетливо вырисовались мачты и трубы большой группы судов, я объявил боевую тревогу и повел лодку на сближение... Три транспорта шли строем уступа, в 18–20 кабельтовых им в кильватер следовали еще два. Охранение — три сторожевых корабля и дозорный катер. Уточняю скорость и курсовой угол на головной, самый крупный транспорт. Теперь все внимание приковано к намеченной цели. Знаю, что в отсеках, на боевых постах, стоят люди, на которых я, командир, могу положиться. Любой приказ будет выполнен быстро и точно.

— Аппараты товсь!.. Залп! Командир боевой части Столов докладывает: — Торпеды вышли. Две огромные стальные сигары посланы с таким расчетом, чтобы поразить первый, а возможно, и второй транспорт. Веду мучительный отсчет секунд: «...сорок пять, ноль, сорок шесть, ноль, сорок семь... а вдруг промахнулся?... сорок девять...» Взрыв! За ним второй! Смотрю в перископ: головной транспорт горит, над его четвертым трюмом поднимается густой бурый дым и вырывается пламя. Люди в панике прыгают за борт. По-видимому, он гружен боезапасом. Второй транспорт, высоко задрав корму и обнажив винт, тонет. Гитлеровцы не получат подкрепления! Это наша помощь осажденному Ленинграду.

Комиссар Иванов по переговорным трубам передал во все отсеки о большом боевом успехе. Решаю атаковать отставшие транспорты конвоя. Поднял перископ и увидел, что корабль охранения идет прямо на лодку. Пришлось отказаться от атаки и уходить на глубину. Лодка скользнула буквально под килем сторожевика, и сразу же посыпались нам вслед глубинные бомбы.

Мы успели уйти на глубину 30 метров, когда очередная серия бомб разорвалась непосредственно над лодкой. Весь корпус задрожал, завибрировал, как огромная стальная балка. В отсеке, где расположен центральный пост управления лодкой, в герметической выгородке, в которой размещена вторая группа аккумуляторной батареи, произошел взрыв газов. Лодка потеряла ход и стала быстро погружаться. Мысли проносились быстрее молнии, с такой же быстротой надо действовать — иначе гибель. Продувать цистерны, чтобы остановить погружение, не было смысла, ведь ход в тот момент мы дать не могли. Всплывать на поверхность? Но там враг, встреча с которым еще хуже, чем борьба со стихией. На глубине 36 метров лодка легла на грунт. Весь отсек затянуло удушливым, едким дымом. Мои команды заглушает шум воды, со свистом врывающейся в корпус лодки. С силой напрягаю голос: — Аварийная тревога! Всем включиться в кислородные приборы!

Рядом со мной Моисеев. Его лицо обожжено и окровавлено, но он продолжает руководить людьми. Электрикам удалось быстро включить аварийный свет. В этот тяжелый момент со всей силой проявилась стойкость людей, их отличное знание своих боевых постов и умение бороться за живучесть корабля. Все действовали как на аварийном учении. Штурманский электрик Панов кричит из трюма: — Сорвало клинкет шахты лага!

Нет, мне сейчас не воспользоваться кислородным прибором, — загубник не дает говорить. Я выбрасываю его изо рта. Трудно дышать, зато я могу общаться с людьми. Спускаюсь в трюм. Он заполнен белесой водяной пылью, колющей лицо. Панов вместе с командиром отделения трюмных Расторгуевым всеми имеющимися в их распоряжении средствами задраивает шахту лага. Панов, ленинградский комсомолец, стал на лодке коммунистом. Скромный товарищ, отличный специалист. Он похоронил в блокадную зиму в Ленинграде отца и мать. Здесь, на корабле, мы постарались окружить его товарищеской заботой. В минуты испытания Панов, оглушенный взрывом, боролся за корабль, за друзей, за Ленинград, боролся так, как обещал умирающей матери.

Убедившись, что Панов и Расторгуев действуют правильно, я поднялся в центральный пост. Где же военком? Когда произошел взрыв, Петра Петровича сильно ударило спиной о переборку. Услышав стоны раненого радиста Галиенко, комиссар, превозмогая боль, вынес его во второй отсек. В момент взрыва рядом с постом старшего радиста Федора Галиенко из лючка шахты батарейной вентиляции вырвалось пламя. Огонь ударил ему в грудь, в лицо. По моему приказанию всех, кто находился в центральном посту и особенно пострадал, перевели в другие отсеки.

Поступление воды в трюм прекратили. Пожар ликвидирован. Во время взрыва загорелись краска на трубопроводах и подволоке в районе шахты батарейной вентиляции и висевшая поблизости одежда. Теперь лишь из капковых бушлатов то в одном, то в другом месте вырываются струйки дыма. Тление в толще ваты происходит скрытно, а затем наступает вспышка. Рвем, затаптываем бушлаты ногами и сбрасываем в воду полузатопленного трюма. Отсек полон дыма. Атмосфера такая, что даже включение всего аварийного освещения не помогает, — свет лампочек едва виден. В глазах темнеет. Пошатываясь, хватаюсь за трап, ведущий в рубку. Во время взрыва меня сильно ударило о него спиной, но боль я чувствую только теперь, когда общее напряжение несколько спало. К горлу подступает тошнота, беру в рот загубник, вдыхаю кислород. Не помогает. Собрав силы, я сказал Моисееву:

— Сергей Алексеевич, останетесь здесь пока за меня. Я перейду в другой отсек. Осмотрите еще раз аккумуляторную яму и трюм. В отсеке остается шесть человек: Моисеев, Посвалюк, Расторгуев, Панов, Гриценко, Кондрашев — все в кислородных приборах. Краснофлотцы помогли мне перейти во второй отсек, там сразу становится легче.

Подошел комиссар, ему и другим товарищам, получившим ожоги и легкие ранения, фельдшер Куличкин уже оказал первую помощь. У старшего радиста Галиенко обожжены лицо, руки и раздроблены пяточные кости. Куличкин делает все, чтобы облегчить его страдания. В центральном посту во время взрыва находились тринадцать человек, все были контужены и отравлены газами. Моисеев, Продан, Дмитриев, Кондрашев, Посвалюк, кок Козлов получили ожоги и легкие ранения. Я быстро отдышался и вернулся в центральный пост. На поверхности по-прежнему ходят фашистские катера: промчатся над лодкой полным ходом, сбросят одну-две бомбы, отойдут на некоторое расстояние и стоят, слушают. На лодке все шумящие механизмы остановлены. Только морские часы продолжают мерно тикать, и звук их кажется очень громким в наступившей тишине. Маневры катеров отчетливо слышны, и когда они проходят, не сбросив бомб, каждый думает; «Ну, пронесло».

Вместе с Моисеевым осмотрел весь отсек. Наш центральный пост, где каждая деталь пригнана, где глаз всегда радует привычный морской порядок, сейчас не узнать: палубный настил над аккумуляторной батареей вздулся горбом, герметические крышки люков и дверь радиорубки сорваны, тяжелую камбузную электроплиту сдвинуло с места, вертикальная стенка выгородки радиорубки превращена в гармошку, шахта батарейной вентиляции разорвана по шву. Это все — видимые повреждения. Надо еще узнать, что с моторами, не повреждены ли винты, перекладываются ли рули, проверить работу множества механизмов.

В отсеке больше делать нечего. Атмосфера, насыщенная дымом и газами, такова, что оставаться в ней долго небезопасно. Приказываю всем оставить отсек. Мы с Моисеевым уходим последними. Иванов и Куличкин проверили наличие людей. Нет гидроакустика Михаила Николаева, самого юного на лодке. Что с ним? Краснофлотцы, посланные в аварийный отсек, нашли Николаева на его боевом посту: он сидел в кислородном приборе и как ни в чем не бывало записывал пеленги и дистанцию до проходящих вражеских кораблей и количество сброшенных глубинных бомб.

— Разве ты не слышал приказание командира покинуть отсек? — Нет, я ведь в наушниках, слежу за внешним миром. Николаев, хотя и пользовался кислородным прибором, порядочно наглотался дыма, и, когда его перевели в отсек с более чистым воздухом, он потерял сознание.

Прошло несколько томительных часов. В пострадавший отсек через каждые полчаса посылаю людей для осмотра. Неизменно докладывают: — В отсеке все в порядке. Это радует. Никаких посторонних шумов не слышно. Очевидно, фашисты решили, что с нами все кончено. А может, кто-нибудь из них стоит поблизости и ждет, когда мы обнаружим себя?

Стараемся не подавать никаких признаков жизни. В одном из отсеков остановили даже часы, — их тиканье казалось слишком громким и раздражало перенапряженные человеческие нервы. Многие отлеживаются прямо на палубе, им кажется, что воздух внизу чище. Фельдшер Кулиякин отпаивает товарищей молоком. Неизменно веселый и заботливый вестовой Федор Поспелов предлагает всем закусить холодным куриным филе и морскими галетами. Становится очень холодно. Все сильнее сказывается недостаток кислорода. Сижу в кресле, плотно закутавшись в шерстяное одеяло. Надо собраться с мыслями, решить, что делать дальше, как выйти из тяжелейшего положения. Сможем ли мы дойти обратно, вновь форсировать Финский залив на одной группе аккумуляторных батарей? Исправны ли все механизмы? Посоветовавшись с Ивановым и Моисеевым, принял решение: приготовить лодку к возможному бою и с наступлением темноты всплыть на поверхность.

Люди несколько успокоились, подкрепились. Но дышать становится все тяжелее и тяжелее. Начали проверку исправности отдельных механизмов. Подвели питание от оставшихся в целости второй группы батарей. Гидроакустик Николаев вернулся на боевой пост. Вскоре он доложил: — Горизонт чист.

Начали по очереди поворачивать механизмы. Пустим мотор, проверим его работу — и снова пауза, слушаем, не появится ли шум винтов на поверхности. Но наверху спокойно: Главные моторы и рули работают нормально, но нужна еще проверка на ходу. Осмотр дизелей показал, что они в полном порядке. Не проверили лишь гребные винты из опасения повредить их, так как лодка лежала на грунте с дифферентом на корму. В трюме много воды, этот дополнительный балласт следовало откачать перед всплытием, но мы не стали этого делать: электроэнергию надо беречь, к тому же нам могли повредить шум и масляные пятна на поверхности. Все, что было возможно, привели в рабочее состояние.

При движении человеку требуется больше кислорода, а его не хватало. У многих посинели губы, холодели руки и ноги. Больше ждать нельзя! Личному составу роздано оружие, пушка готова к подъему, пулеметные ленты и пулемет поднесены к рубочному люку. Николаев непрерывно несет вахту.

— Горизонт чист! Командую: — По местам, стоять к всплытию! — В первом стоят по боевой готовности «номер один». — Во втором стоят... — И так до концевого отсека. — Четкие, бодрые доклады дают понять, что наш экипаж ничто не сломит.

— Чтобы всплыть быстро, решили продуть среднюю цистерну воздухом высокого давления. Дали воздух в среднюю. Лодка неподвижна, но хорошо слышно, как где-то выходит воздух. «В чем дело?» — спрашиваю Моисеева глазами. Инженер пожимает плечами. Он не сводит глаз с глубиномера, с его маленькой стрелки — сигнала жизни. Поочередно пробуем дать воздух в другие цистерны — в корме, в носу. Тот же результат. — Если не удастся продуть цистерны, придется отдать аварийный киль, — тихо говорю Моисееву. Система отдачи аварийного киля существовала только на «Лембите». Эта самая крайняя мера должна была заставить лодку всплыть, но без аварийного киля она превратилась бы в корабль, лишенный возможности плавать под водой. Вряд ли удалось бы нам тогда вернуться домой...

Неожиданно старшина группы трюмных Посвалюк доложил Моисееву: — Товарищ инженер-капитан-лейтенант! Клапаны вентиляции пропускают воздух. Может, их перекосило во время взрыва или они сошли с гнезд? Несколько раз открываем и закрываем клапаны вручную, а затем снова даем воздух в цистерны. На этот раз мы не слышим никаких шумов. Люди уже не могут стоять на ногах. Даже самые крепкие краснофлотцы не выдерживают.

Запас сжатого воздуха был на исходе, когда лодку слегка качнуло и стрелка глубиномера побежала вверх. Проходят какие-то секунды, и вот лодка уже стремительно вырвалась на поверхность. Старшина группы мотористов Грачев, командиры отделений Шеханин и Рябиков стоят у дизелей, чтобы мгновенно их запустить. Вооруженные краснофлотцы готовы по моему приказанию выйти наверх.

Отдраиваю рубочный люк. Давление воздуха в лодке значительно выше, чем на поверхности моря, и меня буквально выбрасывает на мостик. Сорванная с головы фуражка улетает далеко в море. Резкий перепад давления, ворвавшаяся в лодку струя свежего воздуха валит моряков с ног, некоторые теряют сознание. Море спокойно и пустынно. Лишь на опушке шхер, к моему удивлению, дает вспышки маяк Утэ. Наверное, ждут корабли с моря, а нам надо уходить. Жаль.

Остались еще две боевые торпеды. Но еще не известно, целы ли винты. Пустили дизели малым ходом. За кормой появилась слабая кильватерная струя. Боцман Дмитриев переложил вертикальный руль с борта на борт, лодка хорошо его слушается. Взяв пеленг на маяк, задал курс рулевому. Полный вперед! Мы идем в открытое море, подальше от места, едва не ставшего нашей могилой. В отравленной атмосфере лодки мы пробыли 10 часов 10 минут. Как хорошо жить, дышать, стоять вот здесь, на мостике, подставив лицо свежему осеннему ветру!

Идем на юг. Там мы сможем в большей безопасности проверить все навигационные приборы, механизмы и по возможности исправить полученные повреждения. Надо попытаться восстановить радиосвязь. Форсировать Финский залив, не получив информации от штаба, крайне рискованно, ведь обстановка со времени нашего ухода на позицию могла значительно измениться. Никогда не забуду наших героических радистов. Превозмогая нестерпимую боль, старший радист Федор Галиенко, работая на ощупь, но больше советами, помог радисту Степану Продану смонтировать приемник из изломанных, исковерканных деталей и запасных частей. Гидроакустик Михаил Николаев быстро проверил свою аппаратуру и пришел на помощь Продану. К рассвету, когда пора было погружаться, приемник был готов. Ввод антенны в корпус лодки оказался перебитым. Пришлось протянуть антенну через рубочный люк. Это было чревато новыми осложнениями, так как в случае срочного погружения нельзя было захлопнуть люк, не отсоединив предварительно антенну, а на это требовалось время.

Наконец Продану удалось поймать в хаосе разных помех знакомый почерк штабной рации. Наш шифровальщик старшина 2-й статьи Д. С. Яцко на этот раз работал с необыкновенной быстротой. Он превратил длинные колонки цифр в слова и фразы. Штаб предупреждал наши подводные лодки, находящиеся в Балтийском море, о том, что часть фарватеров, по которым лодки выходили в море, стала известна противнику. Он усилил минные заграждения и установил круглосуточное наблюдение. Это сообщение было очень важным. Не зря трудились радисты. Но, к сожалению, несмотря на все старания, привести передатчик в рабочее состояние им не удалось. Мы не могли доложить ни о победе, ни о нашем существования.

Тяжелейшая работа выпала на долю электриков. В первую очередь надо было осушить разрушенную аккумуляторную яму, в которой плескался разлившийся электролит, выделяя едкий газ. Сразу после всплытия мы пустили на полную мощность батарейную вентиляцию, ведь газ просачивался во все отсеки. Старшина группы главный старшина И. И. Тронов, командир отделения старшина 2-й статьи В. Я. Шувалов, электрики А. Г. Сухарев, В. А. Кондрашев, И. Я. Помазан — все работали самоотверженно. Шувалов и Сухарев большую часть ночи занимались зарядкой первой группы аккумуляторной батареи, а Кондрашев, Помазан и пришедший к ним на помощь штурманский электрик Панов работали в аккумуляторной яме. В громоздком кислородном приборе там было не повернуться, поэтому краснофлотцы были вынуждены работать без приборов. Батарейная вентиляция работала непрерывно, но воздух был настолько насыщен газом, что люди могли находиться в яме несколько минут.

После удаления вредоносной жидкости аккумуляторную промывали содовым раствором. Работали буквально до потери сознания. Через три-четыре минуты пребывания в яме у краснофлотцев уже темнело в глазах. Старшина Тронов и фельдшер Куличкин стояли на страховке, они тотчас помогали работавшим выбраться в отсек, давали подышать кислородом, отпаивали молоком. А в это время в яму спускался следующий. В течение ночи работы закончили. Разбитые аккумуляторные баки расклинили деревянными распорками, чтобы не болтались при качке; сорванные крышки лючков закрепили проволокой. За несколько часов надводного хода успели зарядить единственную теперь группу аккумуляторных батарей и до отказа запрессовать баллоны сжатого воздуха. Уходили под воду по срочному погружению. Перед погружением я отсоединил выведенную через люк боевой рубки антенну, на это ушло 30 секунд.

Весь день ходили у островов Даго и Эзель — они находились в руках врага, но маяки и приметные знаки на них стояли по-прежнему. Проверили работу компасов. Гирокомпас работал устойчиво, а магнитный, как в шутку говорят, «показывал погоду». Однако я, как всегда, требовал, чтобы на каждом курсе, при каждом режиме работы гребных электромоторов показания магнитного компаса записывались в журнал и выводилась поправка по сличению с гирокомпасом. Скорость хода определяли по оборотам винтов.

К вечеру мы убедились, что техника лодки нас не подведет. При экономном расходовании энергии можно плавать и с одной группой аккумуляторов. 16 сентября, в час ночи, мы вышли на фарватер противника, по которому почти месяц назад выходили на запад, в море. Теперь начали форсировать Финский залив в восточном направлении — мы шли домой! При плавании по этому фарватеру нам здорово везло: как при выходе в море, так и на обратном пути не встретили никого.

Но как быть дальше? Полученным предупреждением штаба пренебрегать нельзя. Надо придумать такой вариант пути, чтобы не встречаться с противолодочными кораблями и обойти усиленные минные поля. Я непрерывно думал об этом. Утром, при подходе к острову Осмусар, заметили сторожевик противника, курсировавший малым ходом вдоль берега. Ушли на глубину. Враг нас не заметил.

Прижимаясь к самому грунту, благополучно прошли через минное поле. С наступлением темноты всплыли. Зарядка аккумуляторной батареи подходила к концу, когда острые лучи света, направленные в нашу сторону, прорезали темноту ночи. Антенна не была выведена через люк, мы быстро погрузились и ушли на предельную глубину. Весь день шли, прижимаясь к грунту, дважды задевали минрепы. Решение о форсировании последнего, самого ответственного участка пути у меня вполне созрело, но была необходима еще одна зарядка аккумуляторной батареи, чтобы подойти к своей островной базе. Две ночи мы не включали приемник. Продан просил подсоединить антенну на пять-шесть минут — в точное время работы штабной рации. Пришлось согласиться, — могли быть какие-либо важные сообщения.

С наступлением темноты всплыли. Для того чтобы ускорить уход под воду, заполнили цистерну быстрого погружения, объявили готовность «номер один» и после этого включились на винт-зарядку. Ночь была темной, со слабым ветром и волной, медленно плыли низкие облака. На мостике находились я и вахтенные — офицер и сигнальщик. Вахтенные менялись, а командирская вахта — бессменная, Около полуночи вестовой Федор Поспелов принес на мостик кружку крепкого черного кофе и пачку галет: «Товарищ командир, сегодня день вашего рождения, а мы и не отметили. Попейте кофейку!» Такое внимание меня растрогало. Действительно, в этот день мне исполнилось тридцать семь. Я поблагодарил Поспелова и с удовольствием выпил кофе. Комиссар Иванов поздравил меня еще днем, но мы решили об этом пока помолчать, а отпраздновать, когда придем на базу.

Обычно на «Лембите» отмечали день рождения каждого члена экипажа, даже во время похода. Писали поздравления, пекли праздничный пирог, иногда коку удавалось сделать настоящий торт. Эти праздники заметно скрашивали однообразную жизнь лодки... В это время подключили антенну, и Продан открыл радиовахту. Мы усилили наблюдение; каждому находящемуся на мостике был определен свой сектор. Вдруг справа на траверзе лодки блеснула очередь скорострельной пушки. Выстрелы шли как будто из-под воды. Ничего не было видно, только вспышки выстрелов осветили часть какого-то корабля. — Все вниз! Срочное погружение!

Прежде чем захлопнуть рубочный люк, мне надо было отсоединить антенну. На это ушли лишние секунды. А за это время в четырех местах было прострелено ограждение рубки. Мы были на глубине 28 метров, когда разорвались первые глубинные бомбы. Корпус сильно содрогался, в отсеках раздавался дребезжащий звук, но течи нигде не появилось. Затем по бортам взорвалось несколько мелких бомб. Гирокомпас вышел из меридиана, пришлось его остановить. Погрузились на 40 метров, под килем оставалось еще 24 метра, но лодка остановилась. Мы попали на слой «жидкого грунта», как называют слой воды, плотность которого больше, чем в соседних слоях. Пользуясь этим, подводная лодка может находиться без хода на глубине. В таком слое акустика работает плохо, но шум винтов или агрегатов лодки хорошо прослушивается. Остановили моторы и прекратили движение. По шуму винтов мы определили, что около лодки крутятся два противолодочных катера, но обнаружить нас им не удается. Отдельные бомбы они сбрасывали на значительном расстоянии от лодки и постепенно удалились к югу, где обнаруживали ранее наши лодки. Через полтора часа шум их винтов затих.

Теперь я окончательно убедился в правильности намеченного пути. Проложил курс на север, к маяку Тискери, у входа на фарватер, ведущий в финские шхеры. Выходит, не зря записывались показания магнитного компаса и выводилась поправка при разных курсах: гирокомпас вышел из строя и единственным путеуказателем стал древнейший прибор мореплавателей — магнитный компас. В 11 часов определили свое место по маяку Тискери. Магнитный компас не подвел, мы пришли в намеченную точку. В это время Панов привел гирокомпас в полный порядок.

Получив надежное определение нашего места я проложил курсы в восточном направлении по малым глубинам через каменные банки. Лучше ползти на киле по грунту, чем подорваться на минах или встретиться кораблями противолодочных сил противника. Я считал что никому и в голову не придет, что здесь может пройти подводная лодка, а значит, и мин тут не поставят.

По мере удаления от маяка определяться стал труднее, ориентиром служили каменные банки. Курс был проложен по северной части банки Преображения по глубинам 8–10 метров. Через семь с половиной часов подводного хода подошли к этой банке и буквально переползли через нее на киле. После такого «определения» своего места легли на новый курс. Вскоре удалось взять пеленг Гогландских высот. Пошли вторые сутки как мы оторвались от катеров. Ни одного задевания за минреп, ни одного корабля противника.

Ночью можно было бы всплыть, постоять без хода и провентилировать отсеки. Но для вентиляции нужна энергия, а ее следовало экономить. Для всплытия придется расходовать сжатый воздух, запас его тоже ограничен. Чтобы подзарядить аккумуляторную батарею надо пустить дизели, но их шум слышен за несколько миль, и нас наверняка обнаружат... У тяжело раненного Галиенко начался бред. Его перенесли в пятый отсек, на койку фельдшера. Надо идти вперед, без остановки, только вперед.

Прошла еще половина суток — продолжаем идти не всплывая. Свободные от вахты лежат на койках. В отсеки добавляем последний кислород. Дышим через патроны регенерации, подсоединив к ним трубки противогазов. В каждом отсеке оставлено по одной лампочке Электробатарея почти полностью разряжена, винты едва вращаются, ход около двух узлов. На глубине 25 метров прошли минное поле, о котором я знал еще до боевого похода, и всплыли под перископ. Море штормит, лодку стало покачивать. На малом ходу ее не удержать на перископной глубине, а большего дать не можем. Наш островной пост хорошо виден. Несмотря на то что было светло и до точки, где обычно назначается встреча с нашими катерами, еще не дошли, пришлось всплывать.

19 сентября, в 12 часов 32 минуты, после полутора суток подводного хода, мы всплыли в трех милях от острова Лавенсари. Заметили нас быстро. Через несколько минут мы уже обменялись опознавательными сигналами с вышедшими нам навстречу «морскими охотниками». Командир звена старший лейтенант И. П. Чернышев радостно прокричал слова приветствия. Месяц тому назад он выводил «Лембит» в море, срок нашего возвращения истек, и катерники уже не надеялись встретить нас. Полным ходом под дизелями мы пошли в бухту острова Лавенсари в кильватер МО-303 под командованием А. З. Патокина.

На рейде к борту лодки подошел на катере командир дивизиона капитан 3 ранга В. А. Полещук. Он поздравил нас с благополучным возвращением, сказал, что до наступления темноты нам придется лечь на грунт: на бухту часто налетает авиация противника. На борт катера перешел комиссар Иванов, и катер умчался в глубь бухты под прикрытие. Комдив Полещук и комиссар Иванов тотчас сообщили командованию о нашем благополучном возвращении и боевом успехе. Нам пришлось отойти на большие глубины и лечь на грунт. В отсеках произвели приборку. Все побрились, наш доморощенный парикмахер Гриценко кое-кому подстриг слишком длинные волосы, — словом, готовились будто к увольнению в город. Удалось подремонтировать камбуз. Из остатков продуктов кок Козлов приготовил горячий ужин.

С наступлением темноты подошли к гостеприимному пирсу острова. Снова мы дышим чудесным ароматом соснового бора! Базовые врачи, осмотрев пострадавших, пришли к выводу, что фельдшер Д. Г. Куличкин лечил правильно и скоро подводники придут в полную норму. Только Ф. Н. Галиенко решили срочно отправить в Кронштадтский госпиталь на быстроходном тральщике. На лодку пришли комдив Полещук, батальонный комиссар Амурский и капитан-лейтенант Лукьяненко. В штабе, не получая от нас сообщений, не знали что и думать. А тут еще фашистское радио передало о потоплении советской подводной лодки в районе нашей позиции. Автономность «Лембита» давно была исчерпана. Но надежду наши товарищи не теряли. Когда сигнальщики с наблюдательной вышки доложили о перископе, замеченном вне района встречи наших лодок, решили, что это может быть вражеская субмарина.

К месту, указанному сигнальщиками, немедленно помчались с глубинными бомбами наши «морские охотники». Но тут лодка внезапно всплыла. — Мы, наблюдая за морем с берега, — говорил Полещук, — сразу узнали неповторимый силуэт «Лембита». Наши катерники тоже узнали его и полным ходом пошли навстречу. Осматривая на лодке повреждения, Полещук, Амурский и Лукьяненко поражались, как экипаж смог выстоять и на одной группе аккумуляторных батарей привести лодку на базу.

Я вкратце доложил комдиву о походе. На форсирование Финского залива в восточном направлении — с момента входа на фарватер противника до всплытия у острова Лавенсари — мы затратили 83 часа 32 минуты, причем всего 9 часов 18 минут в надводном положении, и ни разу не ложились на грунт, Выход лодки в море и возвращение на базу показали, что заверения фашистского командования о непроходимости Финского залива несостоятельны. Урон, нанесенный нами и другими нашими подводными лодками транспортному флоту противника, был весьма ощутимым. Это подтверждалось и официальным докладом фашистского морского командования гитлеровской ставке в декабре 1942 года. В нем говорилось, что «каждая подводная лодка, прорвавшая блокаду, представляет опасность для всего Балтийского моря и ставит под угрозу движение транспортов, которых уже не хватает для перевозок

Ранним утром 22 сентября на третьем пирсе Купеческой гавани Кронштадта выстроился личный состав бригады подводных лодок. Когда с «Лембита» подали первый швартов, грянул оркестр. После моего рапорта командованию состоялся краткий митинг. Бригадный комиссар С. А. Красников поздравил нас с победой и благополучным возвращением из боевого похода. Наш секретарь парторганизации С. А. Моисеев и я заверили, что экипаж лодки примет все меры к быстрейшему исправлению полученных повреждений и продолжит боевой счет возмездия. Митинг окончен, под звуки марша экипаж сходит на берег и попадает в объятия друзей. Мы дома!

Лучший лекарь после боевого похода — баня: она успокаивает нервы и дает отдых мышцам. За праздничный стол, накрытый в командной кают-компании, весь экипаж лодки сел в отличном настроении. В этот день обычный режим был нарушен. После обеда смотрели кино. На базе собралось уже несколько экипажей лодок, возвратившихся с моря. Разговорам о боевых походах, казалось, не будет конца. Но в положенный час был дан отбой. Впервые за долгое время мы спокойно заснули на твердой кронштадтской земле.

На другой день лодку посетили начальник штаба флота Ю. Ф. Ралль, начальник штаба бригады подводных лодок Л. А. Курников и военком бригады С. А. Красников. Они внимательно осмотрели повреждения, полученные в походе, беседовали с личным составом. Л. А. Курников приказал готовить лодку к переходу в Ленинград и побыстрее написать донесение о походе. Подготовить лодку к переходу было проще, чем написать донесение. Ведь в этом походе произошло столько необычных событий. Пришлось взяться за перо. Через два дня донесение было написано: один экземпляр на имя командующего флотом вице-адмирала В. Ф. Трибуца и один командиру бригады подводных лодок капитану 1 ранга А. М. Стеценко. В официальном донесении обо всем, о чем думаешь, не напишешь, а мысли уходили в глубь веков... Еще весной, изучая историю лодки, я разыскал в Публичной библиотеке поэму, воспевающую народного героя Лембита. Ее написал в 1866 году Ф. Р. Крейцвальд. Просмотрел и другие исторические, материалы.

В сентябре 1217 года на берегу реки Палы произошла битва шести тысяч эстов под предводительством Лембита с немецкими псами-рыцарями. Главный отряд рыцарей был разгромлен, командир отряда убит. Рыцари обратились в бегство, лембитовцы преследовали их. Но неожиданно немецкие рыцари получили подкрепление и перешли в контратаку. Начался длительный неравный бой. В это время на помощь эстам шли из Новгорода русские ратные люди. По бездорожью, через густые леса и болотные топи продвижение русских было медленным, и помощь их запоздала.

Эсты, собранные Лембитом из разных древних эстонских городов, бились с сильным противником. Закованные в латы, немецкие рыцари начали их теснить. Лембит воодушевлял героических защитников родины и вместе с ними дрался с врагом, пока не был убит. С тех пор прошло 725 лет. В сентябре 1942 года экипаж подводной лодки, носящей имя легендарного народного героя древних эстов, вступил в бой с немецко-фашистскими захватчиками и вышел победителем.

Когда «Лембит» был в составе эстонского флота, на передней части рубки крепилась эмблема лодки, своеобразный герб с золотым трезубцем — символом морского бога Нептуна, с надписью «LEMBIT» — и словами девиза лодки: «Будь достоин своего имени». Думаю, что советские подводники с честью пронесли имя Лембита через все испытания этого нелегкого похода. Мы не сомневались, что в недалеком будущем с помощью русского народа Эстония, как и вся советская земля, будет очищена от гитлеровских оккупантов. Командование высоко оценило наши действия. Командир бригады подводных лодок А. М. Стеценко представил весь экипаж «Лембита» к награждению орденами. На лодке побывали корреспонденты газет «Смена», «Дозор», «Красный флот», «Ленинградская правда». Целый день 4 октября кинооператоры Ленинградской студии кинохроники Фомин, Пирогов и Тизов производили съемки в отсеках лодки. Они засняли исковерканную взрывом радиорубку, разорванные трубы шахт батарейной вентиляции и многие другие поврежденные места. На кинопленке был запечатлен весь экипаж лодки, выстроенный в первом отсеке.

В ночь на 5 октября мы благополучно прошли в Ленинград и опять ошвартовались у Летнего сада. Осень уже сильно тронула деревья. Вся земля была засыпана листьями. Особенно выделялись золотистые кленовые листья. Мы с удовольствием прошлись по этому шуршащему пахучему ковру. До решения вопроса о ремонте перебрались в свои прежние помещения на плавбазе «Иртыш». Моего соседа по каюте А. А. Крона на «Иртыше» не оказалось. Новый редактор «Дозора» А. Я. Брук сказал мне, что еще в августе Крон получил новое срочное задание, живет на берегу, на частной квартире, и вместе с В. В. Вишневским и В. Б. Азаровым «что-то сочиняет». Это «что-то» воплотилось в либретто оперетты, но об этом я узнал несколько позже. После долгого нахождения в море и жизни на лодке мне очень хотелось побыть на берегу или просто в какой-либо другой, неслужебной обстановке.

За Кировским мостом, у Мраморного дворца, стоял турбоэлектроход «Вячеслав Молотов». Сообщив дежурному по лодке о местопребывании, я отправился на этот лайнер проведать друзей. К моей радости, главным механиком на нем по-прежнему был Александр Алексеевич Терентьев, а капитана Н. А. Хабалова, принимавшего судно в Амстердаме, сменил мой давний друг и учитель Генрих Павлович Бютнер. Еще в 1930 году я плавал под его началом на небольшом грузо-пассажирском пароходе «Юшар» на линии Ленинград-Штетин-Гамбург-Копенгаген-Ленинград; вместе мы были на приемке судов в Роттердаме, он был ранен, когда в Английском канале воздушный пират бомбил и обстрелял наши суда. После выздоровления Генриха Павловича назначили на «Вячеслав Молотов». В войну он вступил уже опытным и обстрелянным капитаном. Мы обнялись и расцеловались. — Ну, как там, в подводном царстве, рассказывай! — шутливо сказал Генрих Павлович.

Мы собрались в уютной каюте «деда», как называют на торговых судах старших механиков. Здесь было теплее, чем в капитанской каюте, находившейся в надстройке. Больше часа длился мой рассказ о боевом походе, из которого мы только что вернулись. — Хлебнули вы лиха, Михалыч, — сказал «дед». Он из уважения частенько так меня называл, хотя был старше меня на пять лет. Старый капитан в продолжение моего рассказа сидел молча и непрерывно курил. — Спасибо подводникам-балтийцам, — сказал он, — только они сейчас и воюют на море. Был бы я помоложе, пошел бы проситься в подводный флот. — Вам работы и так хватит. Рассказали бы и вы, друзья, о своих боевых делах.

— В начале августа я получил приказ срочно взять полный запас топлива и следовать в Таллин, — начал Генрих Павлович. — У нас пятьсот пассажирских мест, в Таллине приняли более двух тысяч раненых, да еще прибыла небольшая группа эстонских ученых для эвакуации в глубь страны. В первую очередь мы старались разместить раненых. Пассажирские каюты и большинство кают экипажа, помещение ресторана, салоны, коридоры были заняты ранеными. На матрацах, шезлонгах и просто на палубе, застеленной брезентом, — всюду лежали раненые. Медицинского персонала было недостаточно, а раненым был необходим уход, многие бойцы не могли даже сами есть. Наш судовой врач Николай Дмитриевич Федоров организовал женщин — членов экипажа. Они кормили тяжелораненых и оказывали им всяческую посильную помощь.

Для обеспечения перехода военное командование выделило целую группу кораблей. Эсминец «Стерегущий» (командиром на нем был капитан третьего ранга Е. П. Збрицкий) шел впереди с параван-тралом. Три тральщика, четыре «морских охотника» и торпедные катера составляли эскорт. Не раз тральщики подсекали мины, и они проплывали на близком расстоянии от наших бортов.

Один из впереди шедших тральщиков подорвался на мине и быстро затонул. Несколько человек из его команды погибли вместе с кораблем, остальных подобрали катера. Скорость нашего эскорта была около двенадцати узлов. Днем одиннадцатого августа, когда мы подходили к южной оконечности Гогланда, последовало приказание с впереди идущего корабля: «Малый ход!» — что было тотчас выполнено. «Стерегущий» получил повреждение от взрыва мины в трале, но продолжал идти прежним курсом. Затем с корабля сообщили: «Готовьтесь, скоро пойдем полным ходом». Я передал об этом в машинное отделение...

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Тут вмешался в разговор «дед»: — Ведь мы шли в то время под двумя котлами, этого хватало для обеспечения двенадцати узлового хода. А чтобы дать полный ход, надо было включить все четыре котла. И я приказал сделать это вахтенному механику Григорию Николаевичу Николаеву, Николаев вызвал подвахтенных кочегаров и ввел в действие все котлы. Для этого потребовалось несколько минут. Мы шли малым ходом. Я проверил работу главных турбин и хотел доложить на мостик, что машинное отделение готово для дачи любого хода. Вдруг оглушительный взрыв потряс все судно. Погас свет. Главные двигатели остановились. В момент взрыва в котельном отделении находились Александр Никифоров я Валентин Лиля. К счастью, котлы не взорвались. Вода хлынула в первое котельное, а затем и во второе. Оба кочегара по пояс в воде ощупью выбрались из кочегарки. Я и Николаев пробрались к аварийной установке дизель-динамо. Туда же пришли старший электромеханик Васильев и кочегары Лиля и Никифоров. Общими усилиями, работая только при свете ручного фонаря, запустили дизель-динамо. Вода продолжала заливать машинное отделение. Секретарь комсомольской организации четвертый механик Олег Каменев сумел быстро запустить дизель тысячетонного насоса.

Наконец заработали все штатные насосы, но они не справлялись с поступавшей водой. Кочегар Валентин Лиля, погружаясь с головой в воду, нашел одну поврежденную трубу и поставил заглушку. Вода пошла на убыль, но очень медленно. Принесли ручной насос, однако, чтобы привести его в действие, нужны были люди. Нашим пассажирам, даже легкораненым бойцам, это было не под силу, а своей команды не хватало. Все были заняты отысканием и заделкой пробоин. На выручку пришли эстонские ученые. Они стали к ручному насосу и работали, сменяя друг друга. Главную пробоину обнаружили в коффердаме между вторым трюмом и топливными цистернами. Плотник Никифоров и четвертый механик Каменев выполнили самую трудную работу по заделке этой пробоины. Вода стала убывать. Машинное отделение осушили, а в котельном с помощью насосов вода поддерживалась на определенном уровне. Так, Михалыч, остались мы на плаву, но идти своим ходом не могли. Пока мы орудовали в машинном и котельном отделениях, Генрих Павлович приказал спустить с левого борта шлюпки и отправлять на них раненых на остров Гогланд, — погода позволяла это сделать.

— Этой операцией руководил мой старший помощник Вениамин Исаевич Факторович, — продолжил рассказ капитан. — Но как только Александр Алексеевич доложил мне, что вода больше не прибывает, и мы убедились, что судно остается на плаву я прекратил отправку людей. Успели вывезти на берег около пятисот бойцов. С командованием на «Стерегущем» мы поддерживали все время связь, как только запустили аварийную динамо. На эсминце настолько справились со своими повреждениями, что смогли взять нас на буксир. Тринадцатого августа «Вячеслав Молотов» благополучно привели в Кронштадт. Все наши настрадавшиеся пассажиры были доставлены по назначению.

— Выходит, друзья, и вы хлебнули горя — не меньше нашего... А как сейчас состояние корпуса судна? — спросил я. — Теперь все в порядке, кронштадтцы хорошо его подлатали. В машине тоже порядок, даем ток городу, да, кроме того, у нас организован стационар для обессилевших ленинградцев, — ответил «дедок». Так мы проговорили далеко за полночь. Не раз еще до конца войны мы собирались вместе вспоминали плавания и зимовку в Арктике, рейсы в зарубежных водах, — да мало ли о чем есть потолковать моряцкой компании.

3 ноября на лодке неожиданно появился гость в форме военинтенданта 3 ранга. Дежурный по лодке удивился, когда «интендант» сказал, что он художник из ПУБАЛТа пришел на лодку, чтобы рисовать портреты героев-подводников. Это был Ю. М. Непринцев, известный ныне всей стране живописец, народный художник СССР. Первым художник нарисовал нашего боцмана Михаила Ивановича Дмитриева на его боевом посту управления кормовыми горизонтальными рулями, затем появился портрет инженера-механика лодки Сергея Алексеевича Моисеева — это были наши лучшие боевые товарищи...

Вот уже месяц, как мы в Ленинграде, а ремонт лодки еще не развернут. КБ завода готовит чертежи для переделки выгородок аккумуляторных ям в трюмах второго и третьего отсеков, чтобы разместить в них новые батареи отечественного образца. Своими силами ремонтируем отдельные механизмы. На Ленинградском фронте положение остается неизменным. Проводим боевую подготовку на случай действий на сухопутном фронте вместе с армией. Сейчас все решается на юге, под Сталинградом. Там идут напряженные бои... Приближались Октябрьские праздники. Не думалось раньше, что 25-ю годовщину Советской власти придется встречать в условиях жесточайшей войны с немецко-фашистскими захватчиками.

Утром 7 ноября 1942 года после торжественного подъема флага на лодку принесли нашу газету «Дозор». Она вышла под лозунгами: «Смерть немецким оккупантам!», «Да здравствует 25-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, свергнувшей власть империалистов в нашей стране и провозгласившей мир между народами всего мира!», «Герои-подводники, умножайте славу матросов Октября!» С большой передовой статьей «Подводники Балтики в боях за Родину» выступил капитан 1 ранга Стеценко. Подведя итоги боевых действий подводников с первых дней войны, в заключение статьи он писал: «Всевозможные ухищрения и усилия врага избежать ударов советских подлодок ни на минуту Не остановят отважных подводников...

Отмечая 25-ю годовщину Великой Октябрьской революции, подводники еще крепче, сильнее и сокрушительнее будут бить врага». В газете выступили краснофлотцы, старшины, командиры-подводники, писатели — все призывали к борьбе с ненавистным врагом. Оставшаяся в Ленинграде воспитательница детского дома Б. М. Житкова писала: «Товарищ советский моряк! Ты — гордость и надежда Родины, твоей помощи и защиты ждут дети Прекрати разбой немецких войск, защити своих детей Вспомни о них, когда пойдешь в море, в бой. Вспомни, еще крепче бей фашистов!» На четвертой странице газета поместила шутливы праздничные пожелания командирам подводных лодок и уголок юмора, посвященный моряку-снайперу Титову, который довел свой «текущий Счет» до 237 истребленных фашистов.

Этот праздничный номер «Дозора» имел больше успех, его читали не только на бригаде подводных лодок, но и на всех кораблях флота и в авиационных соединениях. Несмотря на блокаду, в городе продолжал работать Государственный театр музыкальной комедии. Играл о в здании Театра имени А. С. Пушкина, в старой Александринке, как называли этот академический театр многие ленинградцы.

И вот в осажденном Ленинграде в день 25-летия Октябрьской революции, 7 ноября 1942 года, Театр музыкальной комедии показал спектакль «Раскинулось море широко». В необыкновенно короткий срок три автора — В. Б. Азаров, В. В. Вишневский, А. А. Крон — написали либретто героической комедии-оперетты. Музыку сочинили наши флотские композиторы Н. Минх, В. Витлин, Л. Круц. Декоративное оформление выполнил С. К. Вншневецкая.

Зал был полон, зрители сидели в шинелях, в бушлатах, в ватниках, — театр не отапливался. Артисты Н. Янет, И. Кедров, А. Орлов, Н. Болдырева, Н. Пельтцер, Л. Колесникова, К. Астафьева, А. Королькевич, Н. Радошанский играли самозабвенно, зал дружно аплодировал. Казалось, люди забыли, что город находится под обстрелом противника, что желудок пустоват, — все внимание было приковано к сцене, зрители смеялись от души, а временами на их глазах блестели слезы. Премьера удалась на славу.

Сразу после праздничных дней на лодку пришли наши старые друзья с завода. Мы вместе с ними составили ремонтные ведомости и наметили ориентировочны план выполнения ремонта. Конструкторы закончили документацию по переделке минных шахт под мины отечественного образца и разработали новую планировку размещения аккумуляторных батарей. Теперь много зависело от того, как удастся организовать в блокадном Ленинграде доковые работы. Мы стали разыскивать наиболее удобное и спокойное место на Неве, где можно было поставить плавучий док, — ведь артиллерийские обстрелы и налеты фашистской авиации продолжались ежедневно.

11 ноября с утра была пасмурная погода. Сквозь густые быстро плывущие по небу облака изредка проглядывало голубое небо. В 9 часов 45 минут в городе была объявлена воздушная тревога. Лодку привели в боевую готовность. Артрасчет мог в любую минуту открыть огонь из пушки. Вскоре донеслись гул приближавшихся с юго-запада самолетов врага и звуки стрельбы наших зениток. В это время мы заметили, что по пустынной набережной со стороны Фонтанки быстро приближаются два автомобиля. Внезапно они остановились у мостков, проложенных с набережной на лодку. Из машины вышли военные. В военном, ступившем на мостки первым, мы узнали народного комиссара Военно-Морского Флота Советского Союза адмирала Н. Г. Кузнецова. Я тотчас спустился с мостика лодки и подошел к площадке трапа. Не подавая команды «Смирно», отрапортовал, что на лодке объявлена готовность «номер один» и артрасчет изготовился к отражению воздушного налета.

Нарком подал руку и сказал: — Это хорошо, по-хозяйски, корпус корабля всегда надо беречь.

Похвала относилась к красным пятнам сурика, проглядывавшим под маскировочной сетью на корпусе и надстройке лодки. Дело в том, что после длительного пребывания в море краска во многих местах слезла и появилась ржавчина. При первой же возможности мы подготовили лодку к покраске. Вместе с адмиралом на лодку прибыли вице-адмирал Ставицкий, контр-адмирал Субботин, корпусной комиссар Смирнов, капитан 1 ранга Стеценко и капитан 3 ранга Полещук. Спокойное, хорошее настроение, появившееся в первый момент встречи с наркомом, вскоре омрачилось неожиданным происшествием.

По боевой готовности на лодке задраиваются все переборочные двери и люки, и каждый отсек становится изолированным помещением. В надводном положении остается незадраенным только входной люк, ведущий в центральный пост с верхнего мостика. Нарком сказал, что хочет осмотреть всю лодку, и прежде всего поврежденный отсек. Чтобы пройти в него, нужно было подняться по скоб-трапу на мостик, а затем спуститься по вертикальной лесенке вниз.

— Командир, прикажите отдраить люк четвертого отсека на палубе, — отдал распоряжение командир дивизиона Полещук. — Зачем лезть всем вверх-вниз? Из четвертого отсека можно пройти в третий прямо к аварийному месту. Я хотел было ответить, что по боевой готовности это не положено и что люк после взрыва на лодке плохо отдраивается, но от неожиданности и из-за присутствия высокого начальства растерялся и промолчал. Люк открыли не без труда — при помощи легкой кувалдочки. Утром закончили зарядку аккумуляторной батареи, дизели были еще теплыми. Отсек не успели прибрать, как началась воздушная тревога. Комингс люка и крышка сильно отпотели и были покрыты крупными водяными каплями и ржавыми потеками. Старшина отсека стоял у люка с ветошью и хотел протереть, но нарком сразу же шагнул через комингс и начал спускаться в лодку Мне показалось, что следом хочет пойти комдив, и я стоял в ожидании вместе со всеми прибывшими.

— Спускайся, спускайся, показывай лодку, — сказал Полещук. Я быстро шагнул в люк. Две, три ступеньки — и вдруг моя правая нога с ходу оперлась на что-то мягкое. Глянул вниз — то было плечо наркома. Он стоял у люка, выслушивая доклад командира отсека. На новой касторовой шинели остался ясный отпечаток каблука кирзового сапога, которые я носил из-за отечности ног после похода.

— Виноват, товарищ адмирал, поспешил. — Никогда не надо торопиться, а тем более волноваться, — внимательно глядя на меня, негромко, спокойно проговорил адмирал. Тут же принесли щетку, почистили шинель, и мы пошли по отсекам, по очереди отдраивая и задраивая переборочные двери. Полчаса продолжался осмотр лодки.

Когда нарком и сопровождавшие его лица садились в машины, прозвучал отбой воздушной тревоги. О посещении лодки высшим морским командованием была сделана запись в вахтенном журнале. Никаких замечаний не последовало, а о происшедшем записано только в личном дневнике. Но случай этот оставил у меня неприятный осадок. Стыдно было за грязный комингс и за свою торопливость. Лодку перевели к Калашниковской набережной на левом берегу Невы. Это место, по нашим наблюдениям, было вне зоны обстрела. Ошвартовались неподалеку от зданий зерновых складов-амбаров (в них в то время оставались только крысы). Здесь же стоял небольшой буксирный пароход КС-1, принадлежавший Ленэнерго. Он был предназначен для контроля и ремонта кабельной подводной сети и располагал специальным оборудованием и водолазной станцией. Несмотря на малые размеры, на КС-1 была даже кают-компания, а одна из кают была переделана под баню-душевую. Паровой котел мог обогреть не только пароход, но и нашу подводную лодку. С капитаном А. М. Курильским мы, к обоюдному удовольствию, быстро договорились: топливо добываем совместно, доставка за нами, в помощь команде выделяем двух кочегаров; КС-1 обеспечивает лодку паром и дважды в месяц предоставляет баню-душевую в наше распоряжение. Инженер-механик лодки Моисеев быстро организовал проводку труб, пар был дан в тот же день. Жить на лодке стало веселее.

Но с теплом корабельного уюта вскоре пришлось расстаться. Привели огромную деревянную баржу, в кормовой части которой были ворота (батопорт), наподобие ворот в старых шлюзовых камерах каналов. Это и был плавучий док блокадного времени: На период докового ремонта лодки команда должна была жить на берегу. Получив разрешение райжилотдела, мы подыскали пустовавшие квартиры и 19 ноября перебрались в дом № 32 по Калашниковской набережной. Командный состав поселился в 3-й и 14-й квартирах, а остальной личный состав занял еще три квартиры на втором и третьем этажах. Оставшееся в квартирах имущество приняли по описи от управдома Т. Д. Кособрюховой. На лодке, как и при стоянке на заводе, ежедневно после окончания работ оставалась только вахтенная служба. По тревоге мы могли добежать до лодки за пять минут.

В одной из комнат оборудовали красный уголок. Приготовили фанерный стенд для стенной газеты и поставили столик для газет и других периодических изданий. Вечером 20 ноября, когда наши активисты готовили первую стенгазету, мы получили листовку с обращением наркома ВМФ к подводникам Балтики, Обращение вывесили вместе со стенгазетой.

«ТОВАРИЩИ ПОДВОДНИКИ КРАСНОЗНАМЕННОЙ БАЛТИКИ! В 1942 году вы достигли серьезной победы, потопив большое количество фашистских кораблей и транспортов с войсками и грузами... Вас заслуженно похвалили, но не зазнавайтесь и не кичитесь своими успехами и не успокаивайтесь на достигнутом... Родина зовет вас на новые подвиги. Нужно огромное напряжение, чтобы разгромить ненавистного врага. Глубоко и критически изучайте свой боевой опыт. Учтите свои тактические ошибки, ошибки в использовании оружия и техники как в дневных условиях, так и особенно в ночных. Повышайте оперативно-тактический кругозор командного состава, в совершенстве овладевайте военной техникой, используйте каждый час для боевой учебы... В зимних условиях вы должны хорошо и быстро отремонтировать боевые корабли, достроить новые и подготовить их к новым боям... Выражаю уверенность, что подводники Краснознаменной Балтики отдадут все свои силы и знания на поднятие боевой выучки и боевой готовности и добьются еще более серьезных боевых успехов. Народный комиссар Военно-Морского Флота Союза ССР адмирал Н. Кузнецов».

На другой день сразу же после подъема флага провели митинг, посвященный обращению народного комиссара ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова. В принятом решении мы обещали приложить все силы и знания, чтобы привести лодку в боеспособное состояние к летней кампании 1943 года, еще выше поднять уровень боевой и политической подготовки, чтобы топить фашистские суда, где бы они ни находились.

Нашей первоочередной задачей являлась постановка лодки в док. Подготовительные работы мы начали как только док ошвартовали к набережной. Вскоре подошли буксиры, док отвели почти на середину Невы и поставили на якоря. На лодке был объявлен аврал. Весь личный состав, кроме вахты, направили на док. Работами руководил капитан дока инженер Дмитрий Алексеевич Круглов. Дело предстояло сложное: с большим деревянным сооружением надо было обращаться очень деликатно, — неравномерная нагрузка могла нарушить его прочность. Док надо было притопить настолько, чтобы лодка могла свободно войти, не задев килем порог батопорта. Для безопасности рассчитывали погрузить док так, чтобы от киля до порога батопорта было 30–40 сантиметров.

Круглов имел большой опыт работы и знал, что погружение дока после заполнения водой будет недостаточным и потребуется дополнительная нагрузка. Поэтому вдоль кильблоков, надежно закрепленных по осевой линии дока, равномерно уложили якорные цепи, несколько бетонных массивов и просто крупных булыжников — дополнительный балласт. Док погрузился так, как было рассчитано Кругловым. Лодка свободно вошла в него и с помощью швартовов была установлена точно над кильблоками. Ворота закрыли и приступили к откачке воды. Маломощные насосы буксира и КС-1 осушали док медленно. Было ветрено, морозно, экипаж трудился непрерывно почти восемнадцать часов. Погрузка и выгрузка дополнительного балласта производились вручную. Только к утру следующего дня закончили осушение дока и выгрузили в маленькую баржу дополнительный балласт. К полудню док подтащили к набережной и надежно закрепили швартовы. А когда наш отопитель КС-1 стал давать пар на лодку, все свободно вздохнули.

Не только «Лембит», но и все лодки, возвратившиеся в конце ноября из боевых походов, нуждались в ремонте. У некоторых были значительные повреждения корпусов от подрывов на минах, вышли из строя перископы, износились многие механизмы. Моряки лодок вместе с рабочими кронштадтского и ленинградских заводов, где стояли лодки, принялись за ремонтные работы. В декабре от судоремонтного завода к нам назначили для руководства работами инженера-строителя комсомольца В. К. Кузьменко. Несмотря на недоедание, этот молодой, высокий человек неизменно был энергичен, инициативен и весел. Он быстро заслужил симпатию и уважение всего экипажа лодки. Помощником Кузьменко назначили инженера С. И. Ухина. Бригада рабочих состояла из сварщиков, рубщиков, резчиков, монтажников — всего шесть человек.

При выполнении работ по реконструкции минных шахт под мины отечественного образца и аккумуляторных ям для новых аккумуляторных батарей возникли необыкновенные трудности. То, что можно было легко вырезать автогеном, приходилось вырубать пневматическим зубилом, так как автогена не было во всем городе. Рано утром заводская бригада во главе с Кузьменко впрягалась в сани, нагруженные баллонами с воздухом высокого давления, и отправлялась от завода по льду Невы к месту нашей стоянки. Этот многокилометровый путь для постоянно недоедавших людей был чрезвычайно тяжелым. Его приходилось преодолевать много раз, но иного выхода не было. Давление воздуха из баллонов через редуктор понижали до 4–6 атмосфер — рабочего давления пневматического зубила.

Так был решен один вопрос. Но для сварки нужна электроэнергия. Ток в то время давали только на заводы, работавшие для фронта, и в госпитали. Ближайший от нас госпиталь находился на Старо-Невском проспекте. Кузьменко договорился с руководством госпиталя, и ему обещали давать ток в те часы, когда в госпитале снижался расход энергии. Наши электрики Шувалов, Сухарев, Помазан, Кондрашев под руководством старшины группы Тронова протянули кабель. Никто не мог предсказать, в какое время госпиталь даст ток. Мастеру-сварщику Шидловскому пришлось дежурить на лодке круглосуточно и работать урывками. Так был решен второй — казалось, непреодолимый — вопрос ремонтных работ. Приближался конец года. Каков же был итог боевых действий бригады подводных лодок за летнюю кампанию 1942 года? Многое тогда было неясным.

Сколько судов фашистской Германии и какие были потоплены нашими лодками? Сколько подорвалось на выставленных лодками минах и затонуло, сколько было повреждено? (В 1942 году мины ставила только подводная лодка Л-3, у «Лембита» мин не было.) Назывались разные цифры. Много было споров о тоннаже. Каждому казалось, что он потопил крупный транспорт. Не всегда командиру удавалось видеть момент потопления судна. Иной раз предполагали, что судно затонуло, а оно, поврежденное, оставалось на плаву. Все сходились на том, что было потоплено свыше 50 судов. Какое количество боевой техники или других грузов могло быть на одном транспорте — я говорил ранее. Если же учесть еще и потерю противником самого судна, то можно сделать вывод, что балтийские подводники в 1942 году внесли достойный вклад в общее дело разгрома врага.

Спустя несколько лет после войны, сопоставив наши данные и проанализировав разные иностранные документы, сообщения историков противной стороны и третьих сторон, установили, что наши подсчеты в декабре 1942 года были близки к истине. 43 транспорта и одна плавучая база подводных лодок были потоплены, 7 транспортов было повреждено и выбыло из строя. Есть основания предполагать, что учтены еще не все суда противника, подорвавшиеся на наших минах.

За несколько минут до того, как бой Кремлевских курантов должен был возвестить о начале Нового года, мы собрались у репродукторов. Большую новогоднюю речь произнес Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин. Он говорил спокойным, ровным, задушевным голосом, его слова доходили до каждого. Они вызывали стремление работать с полной отдачей, чтобы ускорить разгром врага.

Январь 1943 года был богат историческими событиями на фронтах войны. Для нас первейшим событием явился прорыв блокады. В ночь на 19 января, сразу после сообщения о прорыве блокады Ленинграда, мы провели на лодке митинг, посвященный беспримерному подвигу войск Ленинградского и Волховского фронтов. Трудно было сдержать желающих выступить. Каждому хотелось высказаться. В общем, решили работать и работать, чтобы лодку привести в образцовое состояние. Ночь прошла бессонной. Но днем трудились все с удвоенной энергией. Утром получили газету «Красный Балтийский флот». На первой странице, в верхнем правом углу, крупными буквами было напечатано: «Краснофлотское «ура!» бойцам и командирам Ленинградского и Волховского фронтов!» Совинформбюро подробно сообщало, как осуществлялся прорыв блокады. Вскоре завершилась битва на Волге, где наши войска окружили и ликвидировали отборную 330-тысячную гитлеровскую группировку.

Воодушевленные великими победами наших войск на сухопутных фронтах, мы стремились как можно быстрее переделать минные шахты, чтобы лодка была во всеоружии. Ведь если бы в кампанию 1942 года у нас были мины, боевой успех лодки наверняка был бы во много раз больше. Минно-торпедная группа лодки работала вместе с мастерами завода. Изготовили деревянные козлы для подвески мин и опускания их в шахты, привезли со склада мину-болванку, по которой подгоняли направляющие желоба в минных шахтах. Работы задерживались из-за отсутствия электроэнергии, но тут мы ничего не могли сделать. Ловили минуты, в которые госпиталь давал ток.

Комсомолец В. И. Шестаков до прихода на флот был слесарем Горьковского автозавода. Невысокого роста, крепкого сложения, с постоянно веселыми, искрящимися темными глазами, он никогда не унывал и отлично применял свой опыт, выполняя подчас очень сложные работы. Слесарем вагоноремонтного завода на Украине был до службы комсомолец Ф. К. Шульженко. Его голова со слегка вьющимися черными густыми волосами постоянно склонялась над какой-нибудь деталью дизеля. Электрик комсомолец И. Я. Помазан имел специальность токаря. Всегда спокойно, со знанием дела выполнял он любое поручение инженера-механика. На лодке своего токарного станка не было, и он работал в цехе завода или в мастерской плавбазы, И. Я. Гриценко пришел на флот в 1939 году по путевке комсомольской организации завода имени Фрунзе в городе Сумы. Когда его провожали на флот, он обещал нести службу только на «отлично». Его отношение к своим обязанностям в боевых походах и в первую блокадную зиму показало, что слово он держит крепко. Теперь специальность слесаря ему очень пригодилась при ремонте минносбрасывающего устройства и трюмных механизмов.

Кроме ремонта, много сил и времени у нас уходило на добывание топлива для КС-1 и отопления квартир. Мазут для нашего отопителя приходилось вручную катить в бочках по льду Невы почти километр. На дрова шли разбираемые на Охте старые деревянные дома. Все, что могло гореть в обыкновенных печках, собирали и привозили на санках, только изредка удавалось получить автомашину. Ремонт ремонтом, но боевая и политическая подготовка, как и всегда, проводилась строго по плану и расписанию. В план политзанятий на февраль была включена тема «Знаки различия военнослужащих», Занятия на эту тему проводили командиры кораблей.

Еще в начале года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР от 6 января 1943 года о введении погон для личного состава Красной Армии, а 15 февраля, также Указом, погоны вводились и для личного состава Военно-Морского Флота. Это было большим событием и говорило об огромных переменах, происшедших с тех пор, как двадцать пять лет назад В. И. Ленин подписал Декрет Совета Народных Комиссаров РСФСР о создании Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Главное изменение в Красной Армии и Военно-Морском Флоте заключалось в том, что весь командный, красноармейский, краснофлотский, старшинский состав стал единым по своей классовой сущности.

О многом рассказал я в ходе политзанятий личному составу лодки: об истории формы одежды военнослужащих в нашей армии и на флоте, неразрывно связанной с историей Советских Вооруженных Сил, о роли погон в повышении авторитета наших воинов и укреплении воинской дисциплины. Введение новых знаков различия было встречено подводниками с энтузиазмом. Всю ночь в кубрике береговой базы моряки пришивали погоны на шинели и форменки. Утром 23 февраля, когда зачитывался приказ Верховного главнокомандующего И. В. Сталина к 25-й годовщине Красной Армии, весь личный состав лодки был выстроен с новенькими погонами на плечах.

По случаю 25-летия Красной Армии состоялся общегородской торжественный радиомитинг, который открыл председатель исполкома Ленинградского горсовета П. С. Попков. Первым выступил командующий войсками Ленинградского фронта генерал-полковник Л. А. Говоров. Затем слово предоставили командующему КБФ вице-адмиралу В. Ф. Трибуцу. «День двадцать пятой годовщины Советских Вооруженных Сил, — сказал он, — для личного состава Балтфлота — двойной праздник. Пятнадцать лет назад партия и Советская власть за боевые революционные заслуги перед Родиной удостоила Балтийский флот высокой награды — ордена Красного Знамени. С честью несут в Отечественной войне этот орден балтийские моряки как символ беззаветной преданности Родине, большевистской партии и приложат все силы, чтобы вместе с армией разгромить немецких захватчиков».

На радиомитинге выступили рабочий-стахановец Тихонов, секретарь областного и городского комитетов ВЛКСМ Иванов, работница оборонного завода, мать пятерых воинов Екатерина Преображенская, писатель Николай Тихонов. 25-летний юбилей Красной Армии отмечался во многих государствах. В Англии, США, Канаде, в Латинской Америке, в далекой от нас Австралии проводились собрания и митинги.

Просматривая газеты, я заметил, что почти все государства, участвовавшие в интервенции и помогавшие белогвардейским генералам в борьбе против Советской власти в 1918–1920 годах, прислали поздравления и приветствия ко дню Красной Армии, которую они хотели уничтожить четверть века тому назад. Теперь они еще раз наглядно убедились, что нет и не будет никогда такой силы, которая смогла бы уничтожить Советскую власть, завоевания Великой Октябрьской революции. Десятки видных иностранных государственных и общественных деятелей прислали приветствия с выражением уважения, восхищения и благодарности Красной Армии. Многие приветствия передавались по радио. Мне особенно понравилась телеграмма президента США Франклина Д. Рузвельта, и я сделал вырезку из газеты.

«От имени народа Соединенных Штатов, — говорилось в ней, — я хочу выразить Красной Армии по случаю ее 25-й годовщины наше глубокое восхищение ее великолепными, непревзойденными во всей истории, достижениями. В течение многих месяцев, несмотря на громадные потери материалов, транспортных средств и территории, Красная Армия не давала возможности самому могущественному врагу достичь победы. Она остановила его под Ленинградом, под Москвой, под Воронежем, на Кавказе, и наконец, в бессмертном Сталинградском сражении Красная Армия не только нанесла поражение противнику, но и перешла в великое наступление, которое по-прежнему успешно развивается вдоль всего фронта, от Балтики до Черного моря. Вынужденное отступление противника дорого обходится ему людьми, материалами, территорией и в особенности тяжело отражается на его моральном состоянии. Подобных достижений может добиться только армия, обладающая умелым руководством, прочной организацией, соответствующей подготовкой и, прежде всего, решимостью победить противника, невзирая на собственные жертвы.

В то же самое время я хочу воздать должное русскому народу, в котором Красная Армия берет свои истоки и от которого она получает своих мужчин, женщин и снабжение. Русский народ также отдает все свои силы войне и приносит высшие жертвы. Красная Армия и русский народ, несомненно, заставили вооруженные силы Гитлера идти по пути к окончательному поражению и завоевали на долгие времена восхищение народа Соединенных Штатов. Франклин Д. Рузвельт. Вашингтон, 22 февраля 1943 г.».

На это послание президента Ф. Д. Рузвельта И. В. Сталин ответил телеграммой: «Прошу Вас принять мою искреннюю благодарность за Ваше дружественное послание по случаю 25-й годовщины Красной Армии и за высокую оценку ее боевых успехов. Разделяю Вашу уверенность в том, что эти успехи открывают путь к конечному поражению нашего общего врага, который должен быть и будет сокрушен объединенной мощью наших стран и всех свободолюбивых народов. И. Сталин.»

Очень интересными оказались признания английского министра торговли г-на Дальтона, выступившего на митинге в городе Бирмингеме: «Сердца английского народа полны восхищения стойкостью советского союзника. Как малы наши жертвы, как незначительны наши неудобства, как ничтожны лишения, на которые жалуются некоторые, если сравнись их с теми жертвами, которые приносит Россия с июня 1941 года... Нам следовало же давно заключить тесный англо-советский союз против растущей угрозы германской агрессии, которая была очевидна для всех, за исключением некоторых немногих слепцов... Борьба России дает нам великие уроки того, какую огромную ценность имеют национальное сплочение во время войны и сознание общности цели, воодушевляющее весь народ». И далее г-н Дальтон заявил: «Красная Армия своими героическими делами спасла и спасает цивилизацию Европы и надежды на лучший мир после победы над гитлеровскими ордами».

И еще одну выдержку из выступления другого англичанина я записал для памяти. На митинге в городе Глазго выступил член английского правительства Дафф Купер. «Имеются люди, — заявил он, — которые хотели бы заставить нас поверить, что поскольку система правления и политическая философия русских коренным образом отличаются от наших, то мы никогда не сможем быть искренними друзьями с русским народом и успешно сотрудничать с русскими как с товарищами. Никогда в жизни мне не приходилось слышать большей глупости. Если Англия — монархия, а США — республика, то разве мы не можем быть союзниками?.. Через окровавленные поля Европы мы передаем благодарность нашим героическим товарищам — солдатам Красной Армии и приветствуем их».

В одной из своих парламентских речей Дафф Купер заявил: «Если кто желает заранее узнать, каков будет конец гитлеровской авантюры, пусть прочтет книгу «Нашествие Наполеона на Россию». Он имел в виду книгу Е. В. Тарле, которая была переведена на английский язык в 1942 году. В довоенный период, во время плавания на торговых судах, мне довелось побывать во многих портовых городах Англии и встречаться с простыми англичанами — портовыми рабочими и служащими, с представителями торговых фирм. Все проявляли большой интерес к Советской России и настроены были дружелюбно. Как относились к нам банковские тузы, фабриканты, парламентарии и крупные чиновники — я мог знать только из прессы. Приведенные высказывания свидетельствовали, что и в Англии есть здравомыслящие люди.

Немного времени прошло после прорыва блокады Ленинграда, но жизнь в городе заметно изменилась. Движение на улицах стало оживленнее, прибавились трамвайные маршруты. Расширилась сеть стационаров для ослабевших ленинградцев и увеличили нормы выдачи продовольствия.

Мы уже давно обсуждали вопрос, как лучше организовать отдых всего личного состава лодки. Людям как и механизмам, тоже требовался некоторый «ремонт». Первая блокадная зима и тяжелый боевой поход осенью 1942 года не прошли бесследно для подводников. Нынешние работы по ремонту лодки также были нелегкими. Многие нуждались не столько в лечении, сколько в спокойном отдыхе и в улучшенном питании. Теперь такая возможность появилась. Снова взялись за дело наш флагврач Т. А. Кузьмин и фельдшер лодки Д. Г. Куличкин. Весь экипаж лодки подвергли медосмотру. Составили список очередности и, по мере получения путевок, стали направлять каждого подводника на две недели в дома отдыха КБФ.

Медицинская комиссия не допустила Галиенко для продолжения службы на подводной лодке. После четырех месяцев лечения в Кронштадтском госпитале, а затем в Ленинграде врачи нашли, что наш старшина радистов подлежит демобилизации и отправке в тыл. Галиенко очень переживал такое заключение и, несмотря на постоянные сильные боли в ногах и частичную потерю зрения, добивался, чтобы ему разрешили, пока идет война, продолжить службу на одной из береговых радиостанций. Сначала его направили в службу наблюдения и связи, а вскоре он сел за радиоключ в морской железнодорожной артиллерийской бригаде.

Коммунист Ф. Н. Галиенко остался служить на передовой до конца войны. В. М. Юсима по заключению медкомиссии перевели на тральщик. На лодку прибыл новый помощник командира капитан-лейтенант Александр Георгиевич Михайлов. Он окончил Одесский морской техникум и плавал на судах торгового флота штурманом. Незадолго до войны был призван в Военно-Морской Флот, окончил специальные подводные классы и плавал на подводных лодках отечественной постройки. Техника «Лембита» ему была незнакома. Полный сил, он принялся за ее изучение. В течение января — апреля каждый член экипажа лодки побывал в доме отдыха и подлечился.

Ремонт и реконструкция выгородок для аккумуляторных батарей подходили к концу. С минными шахтами работы шли медленнее. Подчас электросварщику В. И. Шидловскому приходилось работать, повиснув на металлической конструкции вниз головой. Он задыхался от едких газов, кровь приливала к голове, но Шидловский не отступал. Уже две шахты были закончены. Гидравлическое стопорное устройство было перебрано нашими трюмными Посвалюком и Гриценко. Минно-торпедная группа Ченского опробовала загрузку мин в шахты. Мины свободно скользили по направляющим желобам и надежно удерживались гидравлическими стопорами. На лодку вместе с дивизионными специалистами прибыли проверяющие из Главного управления кораблестроения и Минно-торпедного управления. Они крайне удивились, узнав о реконструкции минных шахт. «Зачем? Кто разрешил?» — посыпались вопросы.

Я объяснил, что еще осенью сорок первого года, когда были израсходованы все мины английского образца, мы запланировали переделку шахт под отечественные мины и командование одобрило наше предложение. Но в первую блокадную зиму выполнить эту работу было невозможно. Несколько позже, на совещании в штабе бригады подводных лодок, проводимом начальником Главного политуправления ВМФ И. В. Роговым, я доложил о техническом состоянии лодки, об отсутствии мин нужного образца и предстоящей в связи с этим переделке минных шахт. Рогов записал этот вопрос и сказал, что мины, возможно, удастся получить из-за границы. Мины заказали в Англии, но мы об этом не знали. Никто не мог гарантировать, что они благополучно будут доставлены в Советский Союз. Видимо, поэтому и не решились отменить намеченные работы по реконструкции минных шахт.

Представитель Минно-торпедного управления сообщил, что мины доставлены в один из наших северных портов, и как только восстановится железнодорожное сообщение, их привезут в Ленинград. Поэтому необходимость в реконструкции шахт отпала. Работа конструкторов, мастеров завода и наших умельцев оказалась напрасной. Но ведь мы все стремились к тому, чтобы лодка имела свое полное вооружение. Хорошо, что успели переделать только две шахты. Вернуть им прежний вид было еще труднее, чем переделывать. Пришлось дважды становиться в док, чтобы добиться герметичности балластных цистерн.

Заводская бригада работала с полной отдачей. Взятые обязательства по ремонту и реконструкции аккумуляторных ям и восстановлению переделанных минных шахт она закончила 11 апреля. Бригаде, возглавляемой строителем В. К. Кузьменко, присвоили почетное звание «фронтовой», а командующий КБФ наградил всех членов бригады медалями «За боевые заслуги».

12 апреля «Лембит» вывели из дока и поставили у Калашниковской набережной для продолжения ремонтных работ на плаву. В это время наши «щуки», закончившие ремонт, уже вовсю ныряли, всплывали и снова погружались на невском полигоне. Им первыми предстояло выйти в море, как только Финский залив очистится ото льда. Потери, понесенные противником на море от действий наших подводных лодок в 1942 году, оказались столь ощутимыми, что гитлеровское командование решило принять все меры к тому, чтобы запереть наши лодки в Финском заливе.

В самой узкой части залива — от острова Нарген до скалистой отмели у маяка Порккала — 15 миль. В этом месте противник оборудовал противолодочное заграждение из двух рядов стальных сетей, перекрывавших всю толщу воды от поверхности до грунта. На изготовление сети с четырехметровыми квадратными ячейками пошло Около 1500 километров стального троса диаметром 18 миллиметров. Сеть составлялась из отдельных полотнищ, длина некоторых достигала 250 метров, а высота, в зависимости от глубины места, — до 70 метров. В одном месте глубина моря достигала 82 метров и, чтобы исключить проход лодки под сетью, здесь поставили свыше 500 донных магнитных мин.

Сеть подвешивалась к поплавкам — металлическим бочкам — и удерживалась на месте тяжелыми якорями. Установку сетевого заграждения и постановку, мин гитлеровцы начали в конце марта 1943 года и закончили в середине мая. К этой операции было привлечено более 140 боевых кораблей, плавучих средств и вспомогательных судов. Кроме стационарных противолодочных средств, гитлеровцы организовали корабельные дозоры на подходах к сетям. Дозорные корабли, находящиеся друг от друга на расстоянии двух миль, первыми начинали преследование обнаруженной подводной лодки. По их сигналу из Таллина и Хельсинки могли выйти базировавшиеся там противолодочные корабли из сформированных заново и передислоцированных из Норвегии соединений.

Одновременно с созданием сильного противолодочного рубежа на линии Нарген — Порккала, первоначально имевшего кодовое Название «Насхорн», противник усилил минные заграждения «Зееигель» к югу от острова Гогланд и «Рюкьярви» — к северу от этого острова. Штаб бригады подводных лодок проделал огромную кропотливую работу. На основе анализа разведданных о минной обстановке, сетевом заграждении и организации сил противолодочной обороны противника штаб разработал способы форсирования противолодочного рубежа. С командирами лодок штаб провел занятия по изучению новой противолодочной позиции. Обе линии противолодочных сетей были отчетливо видны на фотоснимках, выполненных нашими морскими летчиками, которые много раз бомбили сети и весь район противолодочного рубежа.

После всестороннего обсуждения командование приняло решение направить в море несколько подводных лодок с целью прорыва в Балтийское море или хотя бы для более подробного изучения обстановки в районе новой противолодочной позиции. 11 мая из бухты острова Лавенсари вышла гвардейская подводная лодка Щ-303 под командованием капитана 3 ранга И. В. Травкина (заместитель по политчасти — капитан-лейтенант М. И. Цейшер). После целого месяца борьбы с противолодочными силами и средствами противника, с величайшим трудом вырвавшись из противолодочной сети, лодке удалось вернуться в базу. Были собраны ценнейшие сведения о противолодочных действиях противника. 19 мая корабли обеспечения вывели к западу от Лавенсари подводную лодку Щ-408 под командованием молодого энергичного командира капитан-лейтенанта П. С. Кузьмина (заместитель по политчасти — А. Ф. Круглов).

21 мая флотские летчики заметили в районе острова Вайндло группу кораблей, которые ходили на большой скорости и сбрасывали глубинные бомбы. По расчетам штаба бригады лодок, в этом районе должна была находиться Щ-408. Штаб флота немедленно послал самолеты морской авиации. Летчики обстреляли фашистские корабли, те прекратили бомбежку и ушли в разные стороны. В ночь на 22 мая от Кузьмина получили радиограмму. Он сообщил, что в районе Вайндло его непрерывно преследуют корабли ПЛО, не дают произвести зарядку аккумуляторных батарей, на лодке имеются повреждения, просил прикрыть авиацией.

С раннего утра в указанный район начали вылетать группами наши самолеты. Они потопили два корабля ПЛО и один подбили. На помощь фашистским кораблям прилетели самолеты. Завязался воздушный бой. Тем временем Щ-408 всплыла. Фашистские корабли, строй которых был нарушен огнем нашей авиации, ринулись к лодке, но были встречены артиллерийским огнем. Две пушки лодки против десятков орудий кораблей! Огонь комендоров Щ-408 был метким, два фашистских катера загорелись и затонули, но и лодка получила повреждения. Силы были слишком неравными, и лодка с поднятым флагом ушла под воду. Больше летчики ее не видели, на базу она не вернулась. В память о героическом подвиге моряков Щ-408 в Кировском районе Ленинграда одна из улиц названа именем подводника П. С. Кузьмина.

В июне еще одна «щука» вышла в Финский залив. В 1942 году подводная лодка Щ-406 под командованием капитана 3 ранга Е. Я. Осипова (комиссар — старший политрук В. С. Антипин) за два боевых похода потопила пять фашистских кораблей. Е. Я. Осипову было присвоено звание Героя Советского Союза. Теперь этот боевой командир вновь форсировал Финский залив. Он сообщил о подходе к противолодочному рубежу и о намерении пройти под сетью. Радисты штаба долго ждали нового донесения, вызывали лодку, но она молчала... Краснознаменная подводная лодка Щ-406 и ее командир Герой Советского Союза Е. Я. Осипов навечно занесены в списки Балтийского флота.

Большой помехой для действий подводных лодок в мае-июне являлись белые ночи. Как только лодка всплывала для зарядки аккумуляторных батарей, ее тотчас обнаруживали. Другое дело темная ночь. Ведь в то время на противолодочных кораблях радиолокационных установок еще не было, а визуально заметить ночью лодку, корпус которой окрашивали под цвет морской воды, можно было только на близком расстоянии. После возвращения с моря лодки И. В. Травкина командование решило до наступления темных ночей лодки в море не посылать...

Наступил август, но и в этом месяце ночи в Финском заливе еще очень коротки. Однако решили еще раз попытаться выйти в Балтийское море. Теперь готовили к выходу подводные лодки типа «С». Они могли развивать скорость хода в крейсерском положении свыше 20 миль в час и имели на вооружении 100-миллиметровые орудия, что было немаловажно в случае боя в надводном положении. На носовой части лодки была закреплена пила-сетепрорезатель.

В июле в командование подводной лодкой С-12 вступил капитан 3 ранга Александр Аркадьевич Бащенко. Во время Таллинского перехода в 1941 году он командовал подводной лодкой С-5, которая подорвалась на мине. Бащенко в числе пятнадцати человек был подобран из воды катером. После этого врачи не допускали его по состоянию здоровья к службе на подводной лодке, и он командовал базой лодок. Как только здоровье позволило, коммунист Бащенко попросил перевести его на действующую подводную лодку. И вот он снова готовит подводный корабль к выполнению сложнейшего боевого задания. Экипаж знал о неудачных выходах «щук» и о всех трудностях, с которыми им придется встретиться в море, но никто не дрогнул. Все учебные боевые задачи, отработанные перед выходом в море, особенно задачи по борьбе за живучесть, были выполнены на «отлично»...

На пути к главному противолодочному рубежу в районе острова Большой Тютерс 5 августа 1943 года С-12 потопила фашистское конвойное судно «Ост». В районе Нарген-порккалаудского рубежа на лодку обрушились все противолодочные силы противника — глубинные бомбы, мины и крепкая стальная сеть. Не помог и сетепрорезатель. Израненная лодка на базу не вернулась. Подводная лодка С-9 под командованием капитана 3 ранга А. И. Мыльникова (комиссар Л. А. Эпельбаум) в конце сентября 1942 года в Балтийском море потопила танкер и два транспорта. Теперь эта лодка готовилась к выполнению нового боевого задания. Александр Иванович Мыльников, так же как и Бащенко, досконально изучил все имеющиеся в штабе бригады лодок материалы по оборудованию и системе дозора главного противолодочного рубежа. Экипаж лодки мастерски владел всеми средствами борьбы за живучесть подводного корабля.

Настала очередь выхода в море и этой «эски». Как и всегда перед выходом лодки, в воздух поднялись самолеты. Летчики сбросили на противолодочный рубеж сотни бомб и торпед и атаковали корабли дозора противника. После такой подготовки корабли эскорта вывели С-9 к западу от острова Лавенсари. А. И. Мыльников донес, что попытка прорвать противолодочную сеть торпедным залпом не удалась. Торпеды проходили через ячейки сетей, не задевая троса. На лодку передали приказ вернуться в базу. Мыльников подтвердил его получение.

13 августа С-9 во время зарядки аккумуляторных батарей на западном Гогландском плесе запросила точку и время встречи. В тот же день на лодку передали необходимые данные. Катера «МО» трое суток выходили в указанную точку, но С-9 не обнаружили. 4 сентября к острову Сескар прибило труп краснофлотца с орденом Красного Знамени. По номеру ордена удалось установить, что это был старшина 2-й статьи Дикий Кирилл Терентьевич с подводной лодки С-9. Предположительно можно считать, что С-9 погибла от подрыва на минах при обратном форсировании Гогландского рубежа. Так в 1943 году наш флот потерял четыре подводные лодки с замечательными экипажами и героическими командирами, беззаветно преданными Родине и воинскому долгу. Вспоминая тот тяжелый год, ветераны-подводники преклоняются перед стойкостью погибших друзей.

Мы считаем, что в 1943 году подводники Краснознаменной Балтики выиграли моральную битву с подводниками фашистской Германии, которые, попадая в сложную боевую обстановку или при незначительных повреждениях, бросали свои лодки и сдавались в плен (как, например, поступили командиры гитлеровских лодок U-570, U-505 и другие). Так же поступали итальянские подводники. В июле 1943 года два английских эсминца атаковали глубинными бомбами итальянскую подводную лодку «Астерия» и повредили ее. Лодка всплыла на поверхность, экипаж сдался в плен.

И еще один вывод можно сделать из летней кампании 1943 года. Подводные лодки отвлекли на себя тысячи тонн металла, потребовавшегося на изготовление противолодочных сетей, якорей, мин; тысячи тонн взрывчатки для начинки мин. Кроме того, противник вынужден был круглосуточно держать в Финском заливе многочисленные корабли дозора, а на прибрежных аэродромах в готовности морскую авиацию. Для подкрепления гитлеровских сил на Балтику было переведено из Норвегии соединение противолодочных кораблей. Все эти огромные средства могли быть использованы на сухопутном фронте, а корабли пригодились бы на других морских театрах военных действий.