Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Гюнтер Фляйшман

"По колено в крови.Откровения эсэсовца"

Издание- Москва, Яуза-пресс, 2009 год

(сокращённая редакция)

Вторая мировая война. Восточный фронт. 1941 год. Немецкие солдаты.

На рассвете нас разбудил шум моторов. Где-то восточнее мы услышали завывание сирен пикирующих бомбардировщиков, потом донеслись разрывы бомб. Бомбы рвались явно в деревне. Теперь уже не приходилось сомневаться, что вторжение началось.

- Русские сейчас бросятся в леса, - заключил я. По опыту Бельгии и Франции я знал, что от авиации лучше всего скрываться в лесах. Наверняка русские так и поступят.

Мы шли по компасу строго на запад и где-то к полудню набрели на прогалину, выходившую на всхолмленные поля. Вдали виднелась небольшая деревня. Глядя в бинокли, мы подползли к ней. В селе оказалось 40-50 жителей, и хотя мы пытались действовать скрытно, дети все равно обнаружйли нас и стали звать.

Мы уже готовы были в любой момент выстрелить, но украинцы улыбались нам и даже обнимали. - Это вот с ними мы воюем? Ничего не понимаю, - недоумевал Крендл. Никто из нас ничего не понимал, видя, как местное население, не скрывая радушия, встречает нас. Будь эти украинцы настроены против нас, разве стали бы они вести себя так? Наверняка бы открыли стрельбу или попросту разбежались.

Мы были очень смущены таким приемом. Жители деревни сразу же обступили нас - им хотелось знать, для чего мы здесь. Что мы могли им ответить?

Что пришли завоевать их? Довольно рискованное заявление в подобной обстановке. Один старик, с улыбкой во весь рот, спросил: - Так вы немцы? Вы напали на Советы, верно? Мы кивнули в ответ.

Теперь жители не скрывали радости. А нас это проявление чувств смутило еще больше. Они пальцами тыкали в небо, показывая на наши пролетавшие над деревней пикирующие. Летчики село атаковать не собирались, просто снизились, чтобы рассмотреть, что там происходит. Мы, подняв вверх автоматы, помахали им в ответ. Сделав над деревней круг и качнув на прощание крыльями, они унеслись на юго-запад.

- За ними и пойдем! - распорядился Детвайлер. Вероятно, именно это и объяснял пилот бомбардировщика. Я, правда, сомневался, верно ли мы поступим. Лучше уж по компасу продвигаться дальше на юго-запад, чем почти наугад. Уже во второй половине дня мы прошли через довольно большое поле.

Над нашими головами целыми эскадрильями проносились пикирующие бомбардировщики. Кое-кто из пилотов покачивал крыльями в знак того, что мы замечены. Наверняка тот, кто заметил нас еще в деревне, сообщил своим о нашем местонахождении. Уже смеркалось, когда Лёфлад вдруг завопил: -Вездеход!

Мы поспешно укрылись в высокой траве. Машина двигалась со стороны заходящего солнца, поэтому трудно было различить, чья она. Вездеход остановился метрах в 10 от нас. Я не сомневался, что это были наши. Открыв боковой люк, кто-то выкрикнул: - 32-я моторизованная дивизия!

- Выдвинутая вперед разведгруппа полка СС «Викинг»! - хором ответили мы. Поднявшись, мы направились к вездеходу и стали залезать внутрь. Фельдфебель осведомился: - Это вас перебросил и сюда из Бобровников?

Нас, нас, стали убеждать его мы. - Я одну группу ваших уже вывез сегодня днем отсюда. Они действовали чуть севернее. - Где мы находимся? - спросил Крендл.

Вопрос был весьма своевременным. Двое ефрейторов вермахта переглянулись, потом вновь посмотрели на нас. Судя по всему, им запретили говорить первому попавшемуся солдату, пусть даже с рунами СС в петлицах, о своем местонахождении. - На Украине, - ответил фельдфебель. - Километрах в 30 от города под названием Ковель.

Фельдфебель доставил нас в место сосредоточения войск, где уже находилось множество частей вермахта, причем самых различных. Впрочем, там присутствовал не только вермахт - я увидел солдат и офицеров из 2, 3, 4-го и 5-го полков сс. Мы доложили штурмшарфюреру из 5-го полка сс, кто мы и откуда, и он стал сверяться с каким-то списком. Непрерывно подтягивались орудия, танки, бронетранспортеры.

- Ударная группа В, - пояснил штурмшарфюрер. - Доложитесь оберштурмфюреру. И показал, куда идти.

Ударная группа насчитывала примерно 250 человек. Я доложил оберштурмфюреру о том, что у нас сел аккумулятор рации. И зря.

- Рации, говорите? - недовольно рявкнул он. - А к чему вам, в таком случае, автомат? Нечего за собой рации таскать! И в строй, пока я вас тут не пристрелил, в строй!

Покачав головой, будто видя перед собой кучу идиотов, оберштурмфюрер Конрад Кюндер уже тише повторил: - Рация! Аккумулятор сел!

- Но, оберштурмфюрер, - попытался возразить унтершарфюрер ДетваЙлер. - Мы ведь выдвинутая вперед 2-я разведгруппа под командованием унтерштурмфюрера Дитца. Однако оберштурмфюрер Кюндер, похоже, не слышал его.

- Вы теперь под моим командованием! - проревел он. - Под моим! И ничьим другим! Обершарфюрер! - крикнул он своему заместителю. Тот мгновенно вытянулся перед ним по стойке «смирно». - Обеспечьте эту публику окаянной рацией! - велел ему Кюндер. Тут мы увидели, как полиция ее начинала доставлять в район сосредоточения группы русских военнопленных.

Вид у русских был подавленный. По словам солдат ее, захваченный врасплох противник так и не сумел организовать сопротивление.

Остаток дня и вечер в район сосредоточения продолжали прибывать наши пехотинцы, танки и другая техника. Мы с Крендлом и Лихтером сидели вместе с бойцами ударной группы В, остальные наши ходили по территории, завязывая новые знакомства.

- И куда нас теперь загонят? - пробормотал Крендл. В его голосе явственно звучал страх. Я разделял его опасения. Наше нынешнее положение не шло ни в какое сравнение с тем, в котором мы находились в Бельгии и Франции, будучи под опекой герра генерала. Здесь все выглядело совершенно по-другому. Здесь, на передовой, приходилось иметь дело с фронтовыми офицерами, которые спуску не давали и не дадут.

- Мне кажется, нам все же скажут, - робко предположиля. - Мы готовимся нанести удар по Ковелю, - внес ясность солдат-фламандец. - Вот дождемся, когда подтянутся войска и техника, тогда и выступим.

Скорее всего, утром. Так что не морочьте себе голову, лучше отдохните малость. Я решил последовать его совету. И, представьте себе, заснул, невзирая на крики солдат и офицеров, на вой пикирующих. - Вставай! Давай, просыпайся!

Я сначала не сообразил, где нахожусь, но, продрав глаза, увидел перед собой Крендла. Кто-то рядом орал: - Подъем! Подъем! Тут я понял, что кричит не кто иной, как обершарфюрер, заместитель Кюндера. Тот самый, кого оберштурмфюрер Кюндер отправил на поиски рации для нас. Рядом стоял унтерштурмфюрер Дитц. Увидев его, я сразу же почувствовал облегчение.

- Мы пытаемся получить донесения из Итцыла, - пояснил Дитц. - Но наши люфтваффе так загружены работой, что, видите ли, не могут оказать поддержку наземным силам. Что вы там видели?

Ну, теперь я хоть знал, где побывал. Я передал Диtцу письменный отчет и доложил, что, дескать, всю нашу группу включили в состав ударной группы В. Мне казалось, что Дитц вызволит нас отсюда, но Дитц не стал нас вызволять. Получив на руки отчет, он взял и исчез в неизвестном направлении. Весь оставшийся вечер мы выслушивали распоряжения наших новых командиров по мере того, как они входили в курс обстановки. Действительно, мы готовились нанести удар по Ковелю, и после того, как русские будут выбиты из Итцыла, удар по городу будет нанесен.

На следующее утро в районе сосредоточения скопились огромные силы - танки, пехота, бронетранспортеры, полевая артиллерия. Мы наступали на восток по рокадному шоссе, потом повернули на северо-восток и двинулись по безлесной равнине.

На всем пути русские не оказывали. сопротивления. 2-я саперная разведгруппа следовала в открытом «Опеле Блиц» вместе с шестерыми солдатами 5-го полка ее «Викинг». Именно эти ребята рассказали нам, как происходило вторжение, как они отбросили стрелковый полк русских, как разгромили их моторизованную колонну.

А мы, в свою очередь, поделились с ними впечатлениями о том, как сидели на холме у Итцыла. Брустман с Лёфладом без зазрения совести сочиняли, приукрашивая рассказ вымышленными опасными ситуациями.

Ближе к полудню мы проезжали украинскую деревню, жители которой приветствовали нас с цветами, угощали вином. Мы до сих пор так и не понимали, почему эти люди так рады нам, пока один шарфюрер не пояснил: - Они видят в нас освободителей от большевизма. Коммунисты обратили их в нищету. Вот они и рады без памяти! И желают нам скорой победы!

Теплая встреча убедила меня, что и я причастен к справедливому освободительному акту. Люди, и пожилые, и молодые, махали нам шапками, улыбались нам. Чем эти люди отличались от моих родителей? Разве можно их обвинять в том, что они просто хотели жить лучше? Дети тоже не скрывали радости, улыбались нам. Я искренне верил, что участвовал в освобождении жителей этих районов от оков большевизма.

Позже колонна застопорилась около контрольнопропускного пункта. Рядом прямо на траве стоял стол, за которым сидели офицеры. Когда наш «Опель Блиц» замедлил ход, я разглядел нарукавные нашивки частей «Мертвая голова». Офицеры этих частей разительно отличались от Кюндера и от Дитца. Они будто излучали силу и власть.

Выглядели они как на параде - подтянутые, ухоженные, в отлично подогнанной и выглаженной форме.Наши офицеры по сравнению с ними казались замухрышками - небритые, в измятой, запыленной форме. Но появление офицеров из «Мертвой головы» вблизи передовой я объяснить не мог. Да и никто из наших не мог.

Продвижение колонны замедлилось. Примерно в километре от контрольно-пропускного пункта мы заметили на обочине дороги группу солдат полиции ее. у большинства через плечо висели автоматы МР-40, и вообще они больше походил и на офицеров - в опрятной, подогнанной форме, они явно явились сюда не с передовой. Проехав еще метров 500, мы по обеим сторонам дороги увидели виселицы из врытых в землю свежеотесанных бревен.

Их было штук 50 на каждой стороне, и на каждой болтался повешенный. Мы будто следовали через туннель из виселиц. И что самое странное - среди повешенных мы не увидели ни одного военного. Все сплошь гражданские! Брустман сидел с винтовкой между колен, вцепившись в ложе ствола. Он сидел, опустив голову, и из-под козырька каски не мог видеть открывшейся нашему взору картины. Крендл уже полез за фотоаппаратом, но я вовремя остановил его. Ни к чему было снимать виселицы и повешенных.

Я инстинктивно понимал, что в этом было нечто постыдное. Не выдержав, мы с Детвайлером отвели глаза от ужасного зрелища, и случайно наши взгляды встретились. Мы неловко улыбнулись друг другу, как бы говоря, мол, не наша это с тобой вина.

Неподалеку от рва стояли солдаты полиции СС и прямо из горлышка заливали в себя спиртное. Когда наша колонна увеличила скорость, они и ухом не повели. Тут кто-то дотронулся до моего плеча. Повернувшись, я увидел ДетваЙлера. Он показал пальцем назад. Посмотрев туда, куда показывал мой сослуживец, я увидел, как солдаты полиции СС конвоируют ко рву очередную группу - гражданских.

Мужчины, женщины и дети послушно шли с поднятыми руками. Я спросил себя: и это тоже партизаны? Как они могли быть ими? Какое преступление совершили они, чтобы их приговорили к смертной казни без суда и следствия? Наша колонна удалялась, но я успел разглядеть, как солдаты полиции СС стали разделять обреченных на группы - мужчин направляли в одну сторону, женщин - в другую. Потом стали отрывать детей от матерей.

Мне показалось, что сквозь гул моторов я слышу крики. Потом следовавший за нами «Опель Блиц» закрыл обзор, и наша колонна стала спускаться по насыпи. Сквозь шум моторов я разобрал, как наши бойцы делились впечатлениями об увиденном. Брустман по-прежнему сидел, уставившись в пол. Крендл, Детвайлер и я откинулись на борт «Опеля». Фриц обратился к сидевшему рядом солдату, тот тут же дал ему сигарету.

До сих пор я не видел, чтобы Крендл курил, хотя исправно забирал полагавшееся ему табачное довольствие. И в том, что Фриц Крендл закурил, было нечто знаменательное. Видимо, он решил дымить из желания просто занять себя. А может быть, ощутил потребность хоть как-то отвлечься, отключиться от ужасов, невольным свидетелем которых он стал по пути из Итцыла.

Мы были наслышаны о Ковеле еще перед тем, как увидели его. Артиллерийские части вермахта окружили город и стали обстреливать его из 8,8-см орудий. Издали город походил на призрачный Парфенон. Поднимавшиеся над Ковелем столбы дыма повисали в небе гигантским балдахином. Грузовики остановились у позиций артиллеристов, вплотную подъехав к одному из расчетов 8,8-см орудий. Фельдфебель, старший расчета, восседал на удобном стуле, наверняка прихваченном в каком-нибудь из близлежащих домов.

Сняв мундир, sаложив руки за голову, он с безмятежным видом сидел в каске, сапогах и штанах, будто созерцая спектакль. А расчет тем временем продолжал вести огонь. Оберштурмфюрер Кюндер взад и вперед нетерпеливо прохаживался вдоль выстроившейся в ряд штурмовой группы В, словно лев в клетке.

- Противогазы, штыки, оружие, гранаты, ножи, боеприпасы и ранцы! Все оставить здесь! По двое! Если твоего товарища подстрелят, продолжать движение! Артогонь по центру города! Выбить этих вонючих русских псов из города! Остановившись прямо напротив меня, Кюндер окинул взором висевший у меня на спине «Петрикс».

- Ваша группа остается целиком, радист! Дернув за ремень рации, оберштурмфюрер вытащил меня из строя. Я перевел взгляд на Детвайлера, Брустмана, Лёфлада, Крендла и Лихтеля. Мне было как-то спокойнее от их присутствия здесь. - свяжетесь со мной, как только штурмовая группа войдет в Ковель. - На какой частоте, оберштурмфюрер?

Кюндер окинул меня таким взглядом, словно я права не имел и рта раскрыть без его повеления. Я понять не мог; отчего какой-то оберштурмфюрер столь болезненно реагирует на самые обычные вещи. В свое время я герру генералу задавал и не такие вопросы.

Кюндер отделил нас от штурмовой группы, велев перейти на правый фланг. 5-й полк ее выстраивал танки и полугусеничные вездеходы. Все это очень походил о на работу хорошо отлаженного механизма, где каждая деталь на своем месте. Мне уже приходилось наблюдать подобный подход и во 2-й танковой дивизии ее, и в 7-й танковой, но под Ковелем все было просчитано буквально до мелочей.

- Да, так, значит, оно выглядит, - задумчиво произнес Крендл. Все мы понимали, что именно подразумевалось под этим «ОНО». Наступление. Наступление по всему фронту, нанесение согласованного удара по мощным и слаженным группировкам обороны противника. Нам раньше приходилось слышать байки про дикарей-русских, про то, что они не позволят просто так перешагнуть их линию обороны, как бельгийцы или французы.

Нам пришлось понюхать пороху в Западной Европе, но здесь складывалось впечатление, что мы вообще необстрелянные. Здесь, под Ковелем, все было по-другому. Мы стояли у логова «Большого Медведя », и никто из нас не верил, что сей медведь, проснувшись, вежливо уступит нам дорогу к своему логову. Раздался свисток, и штурмовая группа В, исторгнув из глоток воинственный клич, ринулась в пригороды Ковеля.

Мы неслись по полям, мимо домов. Они нас не интересовали, главное - вперед, и жители с изумлением глазели на нас через окна. Весь Ковель был окружен линией мешков с песком, русские яростно отбивались. Я видел их мелькавшие над мешками зеленые каски, когда они предложили нам попробовать, каков он на вкус, этот русский свинец.

Остальные штурмовые группы следовали за нами, поэтому остановиться или изменить направление не было никакой возможности. Попытайся я, на меня тут же налетел кто-нибудь из бежавших позади, и меня затоптало бы стадо несущихся вперед бычков.

Я стрелял из своего МР-40 по позициям русских, мои пули и пули других дырявили мешки. Подбежав ближе, я убедился, что русские солдаты ничуть не ниже нас ростом. Когда же все это кончится, мелькнула мысль. Ее тут же сменила другая: когда же и меня пристрелят. Вокруг падали наши бойцы, повсюду лилась кровь, а я все бежал и бежал. Интересно, как же все-таки это будет выглядеть, когда и до меня очередь дойдет?

Выдергивая на ходу опустевшую обойму из МР-40, я услышал, как русские скомандовали оставить позиции. И мы стали нырять в их траншеи, чтобы спастись от свистевших вокруг пуль. Быстро оглядевшись, я увидел, как пятеро наших пошатнулись, но все же устояли на ногах. От окраины города нас отделял какой-нибудь десяток метров. Поступил приказ прорываться дальше в город. Вермахт наступал с юга, а «Лейбштандарту СС «Адольф Гитлер» была поставлена задача рассечь надвое плаuдарм восточнее Ковеля. Это давало нам возможность заманить русских в ловушку, окружить их и уничтожить.

Неприятель сражался за каждый дом, но чувствовал ось, что русские не торопятся контратаковать. Напротив, они сотнями сдавались к нам в плен, и вскоре танки СС и вермахта контролировали уже все важные перекрестки и улицы города. «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» уничтожил силы противника, оказавшиеся в кольце окружения восточнее Ковеля. Спустя 6 часов далеко не ожесточенных боев город был в наших руках.

Подполковник вермахта, заметив «Петрикс» у меня на спине, велел мне объехать Ковель на мотоцикле и доложить о наличии и местонахождении наших раненых, чтобы санитарная рота без промедления могла оказать им пом, ощь. С Крендлом за рулем мы отправились в путь, остальные бойцы нашего взвода остались в разрушенном снарядами магазине. Исколесив почти весь город, мы потом доложили санитарам, где находятся тяжелораненые, нуждавшиеся в срочной медицинской помощи.

Когда мы говорили с врачом, Крендл тронул меня за плечо. Повернувшись к нему, я увидел нескольких офицеров СС, жестами подзывавших нас. Крендл подвез нас к ним, мы отдали честь двум унтерштурмфюрерам. У обоих на рукавах были нашивки 4-го полка полиции сс. Оба офицера не знали, что делать с двумя русскими военнопленными, сидевшими в "Опель Блице», оба никак не могли договориться насчет формы исполнения отданного им приказа.

Один из них утверждал, мол, этот приказ распространяется исключи тельно на политруков Красной армии, другой был с этим категорически не согласен. Мы с Крендлом стояли как дураки, так и не поняв, для чего понадобились здесь. Один из унтерштурмфюреров распорядился, чтобы я настроил "Петрикс» на другую частоту, потом стал вызывать своего командира. Второй офицер тем временем приказал двоим солдатам 2-го полка сс доставить пленных к ним. Один из русских походил на офицера, форма на них была разной. И тут меня осенило - это же политрук.

Унтерштурмфюрер, вернув мне рацию, обратился к своему товарищу. - Нет, это касается только политруков, - доложил он. И буквально в ту же секунду выхватил пистолет и выпустил несколько пуль подряд прямо в голову советскому политруку. Мы с Крендлом даже не успели увернуться от брызг крови и мозга. Второй офицер, разразившись бранью, набросился на офицеров полиции сс.

Заехав ему рукояткой пистолета в лоб, унтерштурмфюрер приказал ему возвращаться в грузовик. Потом, повернувшись ко мне, сказал: - Это все. Можете убираться отсюда. И оба представителя полиции сс зашагали прочь.

Крендл был так потрясен увиденным, что даже не мог завести мотоцикл. Вцепившись в регулятор газа, он механически нажимал на стартер. Стиснув зубы, он шумно дышал. Тут я понял, что до сих пор стою, вцепившись ногтями правой руки в запястье левой. На скулах Крендла дрогнули желваки, и в следующее мгновение уже успевший повидать кое-что на своем веку солдат разрыдался как ребенок.

Я положил руку ему на плечо, но он раздраженно сбросил ее. Не знаю почему, то ли реакция моего товарища оказалась столь заразительной, то ли просто у меня сдали нервы, но и у меня полились слезы из глаз. И не было в тот момент силы - ни божественной, ни человеческой, - способной унять их. Крендл, повернувшись ко мне, в отчаянии тряс головой, а потом спросил меня, почему они так поступили. Что я мог сказать? Пожав плечами, я отвернулся.

В нескольких метрах от бездыханного тела политрука я заметил упавшую у него с головы фуражку, причем на удивление опрятно выглядевшую. На тулье красовалась звезда с серпом и молотом. Долго-долго я смотрел на нее, потом Крендл, наконец, все же завел мотоцикл - надо было подумать о раненых, которым требовалась помощь. Вот так я впервые воочию убедился, как выполнялся пресловутый «приказ О комиссарах».

Прибыв в магазин, где я велел дожидаться остальным нашим бойцам, мы их не обнаружили. По улице двигались колонны солдат вермахта, а мы и понятия не имели, куда делась штурмовая группа В. Связавшись по рации с вышестоящим штабом СС, я узнал, что ее перебросил и к плацдарму, располагавшемуся восточнее города. Мы с Крендлом не знали, как поступить с мотоциклом. Вообще-то машину мы получили от офицера вермахта, но нам необходимо было как можно скорее добраться до плацдарма.

- Прибудем на место, там и отдадим, уж как-нибудь разберемся, - успокоил меня Крендл. И мы помчались по улицам Ковеля. Выехав из города, мы вскоре были в расположении штурмовой группы В. Оберштурмфюрер Кюндер изругал нас в пух и прах за то, что мы подчинились офицеру вермахта, а не последовали вместе с группой на плацдарм.

После этого нам позволили стать в строй. Лёфлад стал оправдываться, что они, мол, понятия не имели, куда мы запропастились вместе с рацией, потом им приказали следовать к плацдарму. Я не имел претензий к нашему взводу, напротив, клял себя во все тяжкие за то, что сдуру решил действовать отдельно от них. Опрометчивое решение, если не сказать дурацкое.

А какое решение на войне не считается опрометчивым? Существовало ли вообще такое понятие? Разве может считаться опрометчивым то, что я связался с санитарной ротой и помог им отыскать раненых бойцов? Неужели я действовал неправильно? А как, в таком случае, правильно? Этого я не знал, да и не надеялся когда-нибудь узнать. Кюндер объявил, что части вермахта атакуют город Луцк и что нам вместе с танками из «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» предстоит двигаться в южном направлении в качестве сил поддержки. Бойцов стали усаживать на кузов «Опель Блица», а Кюндер посоветовал им поспать в дороге.

Спать, сидя в кузове мчавшегося «Опель Блица», было невозможно, но мы измотались так, что готовы были где угодно. Мы тоже стали залезать в кузов. - Нет, нет, - остановил нас Кюндер. -Вас двоих это не касается! Вы отправитесь на мотоцикле, - с нескрываемым злорадством объявил он.

Когда мы встроились между несколькими грузовиками, Крендл посоветовал мне прикорнуть. Я отказался. Он бодрствует, а я буду дрыхнуть? Ну, нет! Поздним вечером со стороны головы колонны послышались крики - что-то передавали по команде. Оказалось, у одного из грузовиков ~опнула шина, вот и стали искать запаску. Нам, поскольку мы передвигались на мотоцикле, приказали следовать в голову колонны и найти роту снабжения.

Пострадавший «Опель Блиц» свернул на обочину и остановился, солдат стали пересаживать на другие грузовики. Стоявший тут же шофер в звании шарфюрера и ехавший с ним в кабине унтерштурмфюрер остались в кабине. Офицер жестом велел Крендлу остановиться за грузовиком - не мешать проезду колонны.

Унтерштурмфюрер, с улыбкой показав на кузов, произнес: - К чертям вашего Кюндера, давайте залезайте. Хоть отоспитесь немного. Мы потом догоним колонну в Луцке. Видимо, он по нашим лицам все понял. Не хотелось нам бесить Кюндера.

- Ладно, ладно, - махнул рукой офицер. - Отдыхать. Кюндер не прознает. А если прознает, я все возьму на себя. Мол, я приказал, и конец. Мы с Крендлом не сдвинулись с места. - Прошу вас, ~ чуть ли не умоляющим тоном произнес унтерштурмфюрер. - Поспите. Перспектива выспаться пересилила возможные последствия, и мы с Крендлом быстренько забрались в кузов и легли на пол - чтобы видно не было. Под лязг танковых гусениц и гул двигателей мы провалились в сон.

Когда из Ковеля прибыли солдаты роты снабжения, уже стемнело. Прохудившуюся покрышку быстро сменили. Тут «Петрикс» завизжал голосом оберштурмфюрера Кюндера. Он требовал срочно доложить о нашем местонахождении. Второй унтерштурмфюрер сдержал слово и успокоил Кюндера: мол, в мотоцикле кончился бензин, поэтому он вместе со своим шофером сочли необходимым обеспечить нас горючим. Похоже, Кюндера такое объяснение вполне удовлетворило. В Луцк мы прибыли незадолго до полуночи. Вермахт подверг город яростному обстрелу, вынуждая его защитников к сдаче. Штурмовая группа А уже наступала: Штурмовая группа В заняла позиции на гребне возвышенности. Мы с Крендлом быстро отыскали наших.

Едва мы улеглись, как раздался свисток - было приказано перестроиться в боевые порядки. Кюндер снова произнес речь. Противогазы, штыки, оружие, гранаты, ножи, боеприпасы и все остальное. Закончив, он помедлил, остановившись перед нами с Крендлом. Бросив на меня взгляд искоса, процедил сквозь зубы: - Рад снова видеть вас.

Снова раздались свистки, и мы, недоспавшие, бросились на штурм Луцка. У самого города было светло от пожарищ - горели дома. Из-за пламени мы едва заметили пулеметное гнездо, укрывшееся среди мешков с песком. Тут же очередь преградила нам путь.

Детвайлер показал на свежую воронку, где мы и укрылись. Не успевшая остыть земля источала едкую серную вонь. На фоне горевших домов виднелись головы нескольких русских - пулеметное гнездо. Мы не знали, где наши, - то ли сумели ворваться в город, то ли оставались еще на подходах к нему. Нас в воронке было всего шестеро. Лёфлад, посмотрев через прицел снайперской винтовки, покачал головой: - Черт, и не прицелишься как следует. - Почему? - не понял Детвайлер.

В воронке разгорелся очередной идиотский спор. Русские, оставив нас в покое, переключились на других наших. Брустман предположил, что, стоит нам открыть огонь по пулеметному гнезду, как русские тут же засекут нас в этой воронке. - Да, но и гнездо необходимо подавить, - не соглашался Детвайлер.

Он, конечно, верно рассуждал, но нам почему-то хотелось от его слов уши заткнуть. Потому что, пока русские обстреливали кого-то еще, мы оставались в относительной безопасности. И в живых. Но, с другой стороны, мы знали, что гнездо в двух шагах от нас. И каждая минута дурацкой дискуссии оборачивалась гибелью все новых и новых наших товарищей.

- Я двинусь по центру. Кто пойдет справа и слева? Лихтель вызвался наступать слева. Остальные колебались - атака была явно гибельным предприятием. Я даже сначала не понял, как сам произнес: - Ладно, я буду заходить справа.

Разве кто-нибудь тянул меня за язык? И откуда во мне столько смелости взялось? И вот мы с Брустманом, Крендлом и Лёфладом стали выбираться из воронки. Детвайлер предупредил, чтобы остававшиеся не стреляли, - иначе возникала угроза попасть под пере крестный огонь, что не сулило нам ничего хорошего.

В последний момент Крендл предложил пойти вместо Лихтеля. Я был категорически против, но Лихтель был помощником радиста, и если кому-нибудь из нас суждено было погибнуть во время этой совершенно безумной затеи с атакой, должен был остаться хоть один умеющий обращаться с рацией, чтобы позвать наших на подмогу.

Лихтель, подумав, согласился. Детвайлер отдал приказ, и мы стали обходить с флангов пулеметное гнездо русских. До него было метров двадцать. Пулеметчик палил по полю, я, метнувшись вправо, бросил в него гранату. Укрывшись за грудой кирпичей, я услышал несколько взрывов. Пулемет продолжал строчить, и я бросил наугад вторую гранату. По-видимому, не только я швырялся гранатами, потому что уже в следующую секунду прогремели еще несколько взрывов, и пулемет захлебнулся. Я выжидал, вжавшись в землю за грудой кирпичей, но тут услышал голос Крендла: - Чисто! Подняв голову, я увидел силуэт Крендла, приближавшегося к уничтоженному пулеметному гнезду.

Взяв на изготовку автомат, я тоже крикнул на всякий случай, чтобы Крендл сдуру не укокошил меня. Мы оба подошли к пулеметному гнезду и убедились, что лишь уцелел один русский солдат, да и тот не жилец, судя по огромной ране на груди. - Где Детвайлер? - спросил я. - Плохо дело! - ответил Крендл.

Мы стали его звать, но Детвайлер не откликался. С остатками взвода мы прошли по полю к нашей воронке. Детвайлера мы обнаружили в полутора десятках метров от пулеметного гнезда. Пулеметная очередь перерубила его чуть ли не надвое, прошив поясницу. Те, кто оставался, прошли неохраняемым узким переулком и, овладев несколькими домами, вошли в Луцк.

Времени скорбеть о гибели Детвайлера не оставалось. И призывать на помощь санитаров тоже не было смысла. Мы уже ничем не могли помочь ему. Поскольку я был старшим радистом выдвинутого вперед саперного взвода, остальные глядели на меня, ожидая дальнейших распоряжений. А что я? Я сам был растерян ничуть не меньше их, но выхода не было, надо было принимать решение, хоть командных на выков у меня практически не было. Я в командиры не набивался. Но поскольку я сам подбирал людей, а Детвайлер погиб, товарищи мои негласно выдвинули в командиры меня.

Переулок выходил к перекрестку улиц, повсюду были одни сплошные руины - наша авиация и артиллерия поработали здесь на славу. Русские укрылись в развалинах справа от нас на другой стороне улицы и вели перестрелку с нашими, которые находились в развалинах по левую руку от нас. Укрытием русским служили полуразрушенных стены дома высотой метра в три, не больше.

Сколько их там было, мы не знали, но из-за остатков стен отчетливо доносился перестук станкового пулемета и одиночные винтовочные выстрелы. - Может, попробовать их гранатами, а? - спросил я. - У меня их всего две штуки, - ответил 6рустман. - и здесь я их расходовать не намерен.

- А У меня вообще ни одной, - сообщил Крендл. - Зато у меня три, - доложил Лёфлад. Лихтель молча постучал по двум гранатам у себя на поясе. Мне в голову не приходило ни одного вразумительного варианта с возможностью отхода.

Я намеревался забросать русских гранатами и тем самым дать засевшим в развалинах слева нашим понять, что мы свои. Разумеется, если гранаты не помогут, уцелевшие русские тут же изрешетят нас. Впрочем, вразумительные варианты на войне большая редкость. На войне приходится выполнять поставленную задачу, действуя по обстановке. Вот и все. Повезет, значит, повезет. Не повезет - ты. покойник.

Я принял решение. - Лёфлад, Лихтель, По моему сигналу бросаете гранаты. Оба они приготовились, и я отдал приказ. Гранаты полетели в развалины дома, прогремеливзрывы, и воцарилась тишина.

- 5-й ее! Выходим! Перемахнув через перекресток, мы бросились на камни и поползли, пока чьи-то руки не ухватили нас за форму и не стали встаскивать наверх. Уже несколько секунд спустя пулеметный и ружейный огонь русских возобновился.

Пришибли мы кого-нибудь из них гранатами или нет, не могу сказать. Неважно, в конце концов, главное, что мы получили несколько секунд передышки и сумели перебежать к своим, засевшим слева от нас. - Мы - «Лейбштандарт ее «Адольф Гитлер"! - произнес кто-то. - Это, случаем, не ваши?

Боец кивнул на два неподвижных тела. В одном я узнал того самого унтерштурмфюрера, который позволил нам с Крендлом прикорнуть в кузове «Опель Блица». Рядом лежал военврач из 5-го ее. В каске у него зияла пробоина. - Русские уже долго держат нас здесь. Русские вели огонь через дыры в стене. Попытаться забросать их гранатами? Опасно. Кому-то обязательно придется подставить себя под пули - иначе не получится. На прежней позиции у нас еще было преимущество, правда, мы его так и не углядели. А здесь? Здесь мы оказались в мешке вместе с нашими товарищами из «Лейбштандарта ее «Адольф Гитлер».

- 2-й взвод! 2-й взвод! Где вы? - раздался в «Петриксе » голос Кюндера. Вот уж с кем мне меньше всего хотелось общаться! - Мы заперты вместе с бойцами «Лейбштандарта ее «Адольф Гитлер», оберштурмфюрер!. - Вот так незадача. Но ничего, 2-й взвод, поднимите задницы и взби,райтесь на крышу.

Два из моих стрелковых взвода разделились, вот я и хочу, чтобы вы обеспечили между ними связь. Как доберетесь до них, доложите. - Оберштурмфюрер, мы не можем выбраться отсюда, с этого перекрестка. - А мне необходима связь на крыше. Так что вперед, роттенфюрер. Бойцы из «Лейбштандарта ее «Адольф Гитлер» умоляюще глядели на нас.

- Как там у нас в тылу? - спросил их я. Один из бойцов сказал, что не знает. Поскольку с тыла огня по нас не открывали, следовательно, путь к отходу существовал. - По моему приказу, - бросил я. Мой взвод приготовился, и каждый раз, когда русский пулемет хоть на пару секунд умолкал, кто-нибудь из солдат перебегал. Потом дошла очередь и до меня. Мы втроем или, помоему, даже вчетвером что было сил бросились бежать. Тут Брустман вскрикнул и хлопнул себя по заду, словно его ужалили, а потом хлопнулся навзничь. Лёфлад остановился помочь ему, но не смог из-за свистевших вокруг пуль. Пробежав почти квартал, мы укрылись в каком-то горящем здании.

- Брустман убит! - выкрикнул Крендл. - Убит! Убит! Убит! Я тем временем обдумывал, как безопаснее убраться отсюда. - Брустман убит! - продолжал истерически вопить Крендл.

Русские тем временем сосредоточили огонь по бойцам «Лейбштандарта ее «Адольф Гитлер», укрывшимся за грудой битого кирпича. - Приготовьтесь бежать дальше, - скомандовал я. В воздухе запахло тихим неповиновением.

- Никуда я не побегу, - возразил Лихтель. - Я тоже, - присоединился к нему Лёфлад. - Брустмана убили! - как заведенный продолжал бормотать Крендл. Вверху раздался страшный треск, и в следующую секунду горящая кровля обрушилась, едва не похоронив нас под собой. Как можно спокойнее я попытался убедить их:

- Здесь оставаться нельзя. Мои товарищи поняли, что бунтовать бессмысленно, и согласились. Перебежав улицу, мы перешли на быструю ходьбу. Лихтель приглядел один из домов, хоть и разрушенный, но с уцелевшей крышей.

Проскочив через оставшийся от входной двери пролом, мы услышали крик. Кричали по-русски. Тут же что-то тяжелое грохнулось на доски - русский солдат, бросив оружие, поднял руки. Схватив русского за шиворот, Лёфлад потащил его вверх по лестнице. Увидев чердачный люк, мы забрались на чердак и открыли выходившую наподобие балкона дверцу. Установив «Петрикс», Я стал вызывать Кюндера - доложить о том, что мы прибыли на место. Кюндер назвал мне каналы, по которым я должен был связаться с двумя стрелковыми взводами. Я связался с одним из них.

В ожидании ответа я видел, как Крендл сунул в рот плененному нами русскому сигарету.

Я обеспечивал обмен сообщениями между взводами, действовавшими в зернохранилище, каком-то складе и универмаге. Хотя группы оказались разделены, обе считали, что на упомянутых объектах хранятся боеприпасы и другие важные вещи, которые пригодились бы нам.

Поскольку обе группы действовали раздельно, ни одна не желала сообщать координаты складов нашим артиллеристам из опасения быть уничтоженными заодно с боеприпасами. Как только выяснилось, что оба подразделения покинули объекты, меня попросили передать точные координаты последних батарее 8,8-см орудий.

С нашей террасы или балкона открывался вид на Луцк. Казалось, что в уличных боях целыми толпами участвуют чародеи. Во всяком случае, попытки русских сигнализировать ракетами весьма напоминали непонятные магические обряды. С разноцветными следами сигнальных ракет перекрещивались в воздухе и зеленовато-желтые строчки трассирующих пуль, и дымные хвосты 8,8-см снарядов, выпущенных нашими артиллеристами. Ползущие по улицам внизу танки и бронетранспортеры сверху казались заводными игрушками. Нам показалось, что мы целую вечность проторчали на этом балконе. Мы не имели морального права отсиживаться там, нам следовало помогать своим товарищам, но было нелегко оторвать взор от чарующего, необычного зрелища.

Kpeндл угостил пленного еще одной сигаретой, когда в «Петриксе» прозвучал голос Кюндера. Нас сей раз оберштурмфюрер сообщил хорошие вести. - Всем рациям настроиться на канал 1. Артиллерии прекратить огонь, танкам и бронетранспортерам остановиться, пехотинцам выдвинуться вперед и санитарным подразделениям обеспечить доставку раненых.

Битва за Луцк, продолжавшаяся три или четыре часа, завершилась. Русские войска оставили город. Я передал сообщение, артиллерия прекратила обстрел. Танки и бронетранспортеры, выехав к важнейшим перекресткам, перекрыли их. Пехотинцы заняли тактические позиции, после чего в город вошла санитарная рота. Наш пленный, по-видимому, понял, что все кончено. И очень нервничал по этому поводу. Мы посмотрели друг на друга, словно спрашивая: как быть с ним?

И Лихтель вслух выразил то, что мы думали все, но втихомолку: - Оставим его здесь. Мы, четверо, собрали оружие и снаряжение, Крендл дал русскому пачку сигарет и коробку спичек. Оставив его сидеть на чердаке, мы ушли. Что с ним потом стало, выбрался ли он из занятого нами города или же вновь угодил к нам в плен, мы так и не узнали.

Нам, во всяком случае, ничего от него не было нужно. Мы уже вдоволь насмотрелись на то, что вытворяет наша полиция ее с русскими пленными, так что особого желания, чтобы и его постигла подобная участь, ни у кого из нас не было. в Ровно и Новограде все выглядело почти так же. Пресловутая Красная армия, дикая и необузданная, которой нас пугали, рассыпалась в ничто при одном нашем появлении. Бои, конечно, были, но они не носили ожесточенного характера. Были и потери, но красноармейцам так и не удавалось остановить натиск наших родных ее. и за три первых месяца войны мы успели уверовать в себя как в неодолимую силу, для которой нет и не может быть преград.

К сентябрю 1941 года мы уже вышли к Днепру южнее Киева. На дороге Житомир - Белая Церковь мы в полной мере испытали испепеляющую жару украинского лета. Дорожная пыль забивала двигатели техники - все, что двигалось - от штабных легковушек до тяжелых танков - замирало на рокадном шоссе. Солдат выгружали, заставляя топать на своих двоих, снаряжение перекидывали на остававшийся на ходу транспорт.

Когда исчерпались и его единицы, то снаряжение распределяли между нами, заставляя тащить его на себе. Вот и приходилось таскать минометные мины, гранаты, лопаты, свернутые одеяла, обмундирование, по нескольку штук касок, автоматов и карабинов и даже пятикилограммовые противопехотные мины с корпусами из сверхпрочного стекла. И вдобавок свое собственное снаряжение. Спасения от солнца не было, машин жутко не хватало, нам оставалось думать да гадать, когда же поступит очередная партия всего самого необходимого. А пока оставалось довольствоваться весьма скромным пайком - иными словами, сидеть, вернее, шагать на хлебе и воде.

Есть и пить полагалось только в отведенное для этого время. Того, кто пожелал отхлебнуть от фляжки на ходу или откусить кусок от краюхи хлеба, сурово наказывали. Немудрено, что в таких условиях обмороки стали повсеместным явлением - еще бы, попробуй прошагай несколько часов кряду с грузом в пару десятков кило по тридцатиградусной жаре!

Мы, лениво обходя упавших, продолжали путь, собирая в кулак всю волю и остававшиеся силы, чтобы не последовать примеру валявшегося без чувств в дорожной пыли несчастного. Именно несчастного, потому что ему в таком состоянии ничего не стоило угодить под копыта лошадей или колеса телег.

Чтобы легче было переносить ужасы пешего марша, я приучил себя никогда не смотреть вперед. Да и смотреть было особенно не на что - все та же унылая равнина, все та же степь без конца и края. Поэтому я предпочитал созерцать отпечатавшиеся в пыли следы шедшего впереди бойца и даже пытался ступать ему в след.

Иногда напевал про себя что-нибудь или читал стихи. Словом, делал все, лишь бы не дать себе впериться в недостижимую линию горизонта. Жажда, обезвоживание организма и заплесневелый хлеб оборачивались болезнями личного состава. Ни о какой гигиене в подобных условиях и говорить, конечно, не приходилось. Если мы оказывались у реки или озера, никому не разрешалось лезть в воду до тех пор, пока не будут заполнены все фляжки, цистерны и радиаторы машин. Но многие вместо купания предпочитали завалиться спать.

Офицеры силой принуждали выкупаться, но разбудить измотанного солдата было не так-то просто, и они, в конце концов, отвязывались. Отсутствие элементарной гигиены оборачивалось вшами, другими паразитами, в конечном итоге мы дошли до такого состояния, когда уже нельзя было отличить «купальщиков» от «сонь». Вши донимали и тех, и других - они были в волосах, в одежде - повсюду. Можно было ведрами выливать на себя дезинсекторы - толку никакого.

Когда подходило время приема пищи, мы собирались группами. Офицеры обходили всех, проверяя, сколько воды у тебя во фляжке и сколько хлеба. И того, и другого должно было оставаться ровно столько, сколько у остальных. Если кто-то по пути глотнул воды или пожевал хлеба, того выводили из строя и тумаками учили уму-разуму. Но и разрешение поесть и попить отнюдь не всегда вызывало радость - нередко хлеб кишел червями, причем нам не позволялось выбрать их. Жуй себе с червячками, сытнее будет, да и протеинов побольше, так, видимо, рассуждали наши командиры. Вот мы таким образом и восполняли нехватку белков.

Со временем наша трапеза обогатилась новым ритуалом - своего рода протестом. Все наперебой хвалились друг перед другом, у кого в краюхе хлеба червяк толще. А потом принимались жевать, да еще с открытым ртом, мол, смотрите на меня, я не брезгливый, я ко всему привычный. Чистейший мазохизм. Поскольку пить приходилось, главным образом, некипяченую воду, учащались случаи желудочно-кишечных заболеваний. Я практически все время пил некипяченую, но, как говорится, Бог меня миловал от всех этих хвороб. Между Киевом и Белой Церковью меня направили в голову колонны 5-го ваффен-СС. Был душный вечер очередного прокаленного солнцем, пропыленного дня. Я сидел неподалеку от офицеров и слышал, о чем они говорили. Кюндер и еще несколько офицеров были весьма обеспокоены сильным отрывом вперед 5-го ваффен-СС в ходе продвижения к Днепру.

В результате мы оказались отрезаны от сил подцержки. Наши основные силы - части вермахта и СС - оказались разделены, овладевая одним городом за другим. И при попытке овладеть любым из них мы подвергались атакам русских, хоть и успешно их отбивали, оттесняя противника.

А теперь мы оказались посреди степей Украины, будучи поделенными на изолированные друг от друга группировки, и противнику ничего не стоило взять их в клещи. Кое-кто из офицеров высказывал мысль, что, мол, русские намеренно завлекали нас в глубь страны, чтобы потом разделаться нами, - нанести мощные фланговые удары, а потом замкнуть кольцо окружения и тем самым отрезать нам путь к отступлению, после чего просто-напросто уничтожить.

Данные же разведки свидетельствовали о том, что русские в массовом порядке отступают за Днепр, в связи с чем ОКВ и ОКХ отдали приказ продвигаться к Днепру и закрепиться на его берегу.

Я вернулся к Крендлу и Лёфладу. Мои друзья выглядели постаревшими лет на десять - впалые щеки, посеревшие лица. Сказывалась невероятная нагрузка последних дней. Да и походка наша напоминала старческую - натруженные мышцы рук и ног не позволяли распрямиться. Появился унтерштурмфюрер Дитц с новыми распоряжениями. На следующее утро мы с Крендлом сели на мотоциклы и отправились на северо-запад - нам предстояло пройти спецподготовку: овладеть навыками работы с более мощной рацией новой модификации.

Нам выдали автоматы МР-40 и мотоциклы с коляской. Лёфлад получил снайперский вариант К-98. Лихтелю вручили карту местности. Разобраться было не очень просто - мы вертели ее так и так, пока не сообразили, где находимся и куда направиться, и после этого стали отмечать на ней маршрут следования. Нас заверили, что, дескать, начиная от района нашего тогдашнего местонахождения и кончая Одессой, обстановка повсюду спокойная.

Оторвавшись от колонны 5-го СС на рокадном шоссе, мы сразу почувствовали себя вольготнее.У меня из головы не выходили разговоры наших офицеров. Интересно, а что, если вдруг русские надумают атаковать нас. Я понимал, что нам против их натиска ни за что не устоять.

И что тогда? Сражаться до последней капли крови, как того требовала присяга? Сдаться в плен? Если мы сдадимся в плен, русские в ту же минуту поставят нас к стенке - по примеру той же 4-й СС, которая в точности так же поступала с их солдатами и офицерами. Впрочем, чем черт не шутит - может, нам все же удастся каким-то образом отогнать их? Как отгоняли все это время? Впрочем, рассуждать на эту тему смысла не имело - у нас, как у солдат, было два возможных варианта - либо смерть, либо плен.

На последнем пропускном пункте у Одессы дежурили вдвое больше, чем обычно, солдат охраны. Поглядев на наши приказы, они досадливо покачал и головой. - Будто и без вас проблем мало, - буркнул один из них, возвращая нам документы. Шлагбаум взмыл вверх. - Езжайте по этой же дороге к нашему домику. Доложитесь там квартирмейстеру. Но ни на метр дальше. Иначе вас прибьют. - Кто это нас прибьет? - полушутя осведомился Крендл.

Охранник не ответил. Мы проехали через шлагбаум, потом свернули налево к строению, в котором располагалась охрана, и, уже подъезжая к посту квартирмейстера, вдруг метрах в 50 у деревьев увидели несколько сотен раздетых догола местных гражданских под охраной СС и украинских добровольцев. Послышалась автоматная очередь, потом из-за деревьев донеслись несколько одиночных выстрелов. - Что это здесь делается такое? Кто эти люди? - спросил я у охранника поста квартирмейстера.

Тот взял наши документы, прочел их и сказал: - Пройдите внутрь и доложите о прибытие квартирмейстеру. - Так что это за люди? - повторил мой вопрос Крендл. - И за что их расстреливают? - присоединился Лихтель. - Доложите о прибытии квартирмейстеру, - будто не слыша нас, упрямо повторил солдат. - И не суйтесь, куда не просят, - вполголоса добавил он.

Квартирмейстером оказался штурмшарфюрер в расстегнутом мундире с толстой сигарой во рту. Пробежав глазами по нашим бумажкам, он велел нам ехать дальше по той самой дороге, с которой мы свернули. Радиоподразделение неподалеку, заверил он нас, там и доложитесь гауптштурмфюреру.

Лихтель, не утерпев, спросил штурмшарфюрера: - А что за стрельба там, у деревьев? - Занятия по огневой подготовке, - бросил квартирмейстер, не глядя на него. - А те, что стоят голышом, кто они? Штурмшарфюрер смерил его ледяным взглядом. - Мишени, - последовал лаконичныЙ ответ.

Мы посмеялись над его словами, но всерьез в это никто из нас не поверил. Тогда мы просто неспособны были поверить в такое. И подумали, что речь идет о заурядной дезинсекции - кругом ведь вши, так что ничего удивительного. И потом, нам ведь постоянно приходилось иметь дело с пленными.

Все они подлежали отправке на территорию рейха, в Германию или в Польшу, где их использовали как рабочую силу. В целом, довольно разумно, считали мы. Тогда мы не знали, что в Германии или в Польше им одна дорога - в места вроде Освенцима. Шла война, транспорта и так не хватало. Немецких рабочих призывали в вермахт, нужно же было их кем-то заменить - рабочих рук тоже не хватало. Вот нам и приходилось вывозить в рейх украинцев и русских. И в том, что эти люди стояли голышом, тоже не было ничего экстраординарного. Если уж мы завшивлены, они и подавно. Необходимо было перед отправкой пропустить их через дезинсекцию, потом переодеть. Но на самом деле мы и представить себе не могли, что происходило всего в 250 метрах от нашей радиошколы под Одессой.

Гауптштурмфюрер предпочитал, чтобы к нему обращались «герр Райтлингер». Вообще-то офицеры требовали, чтобы к ним обращались по званию, но встречались и такие, кто тяготел к менее официальным обращениям. Герр Райтлингер натаскивал нас по части работы на новой рации «Петрикс-2D», которая представляла собой не что иное, как «Петрикс-2В», но была рассчитана на большую дальность действия и, кроме того, имела ряд кое-каких новых прибамбасов. В классе было довольно много радистов из сс и вермахта, но ни мы, ни они не подозревали о деяниях наших коллег поблизости. Занятия закончились уже ближе к вечеру, нам было приказано ехать в лагерь под Одессой и до утра оставаться там. Всех нас собрали на территории лагеря в палатках, но отдельно от тех, где проживали солдаты айнзатцкоманды СС.

На рассвете нам снова предстояло возвращаться к колонне 5-й сс, продвигавшейся к Днепру. Мы больше не затрагивали тему «голых мишеней». Да и о чем, собственно, было говорить? За год с лишним, проведенные нами на войне, мы успели насмотреться на вещи куда более абсурдные, чем стоящие строем в чем мать родила люди. Естественно, что никто из нас не мог поверить в то, что отряды айнзатцгруппы-2D расстреливали мирное население.

Да, мы были наслышаны о существовании упомянуты хайнзатцгрупп, но сколько их было, не знали. Наши бойцы спрашивали Офицеров, дескать, что это за подразделения и какие задачи выполняют. Те отвечали, что, мол, айнзатцгруппы следуют за наступающими войсками, а потом остаются на оккупированной территории для ликвидации последствий боевых действий: устранения аварий, обустройства жилья, ввода в строй фабрик и заводов, прокладки железных и автодорог и т.п.

Конечно, поясняли офицеры, эти подразделения должны быть вооружены, поскольку малочисленны и вынуждены противостоять действующим в тылу партизанам. Чтобы поймать их на лжи, у нас не хватало сведений об истинном характере деятельности айнзатцгрупп. Конечно, мы своими глазами видели повешенных отца Деметриуса и Рахиль, но казни партизан были предусмотрены законодательством рейха. А в том, что Деметриус вместе с Рахиль были партизанами, сомнений у нас не оставалось - ведь 21 июня Лёфлад был свидетелем их контакта с красноармейцами у Итцыла. Какими бы безумными ни представлялись нам законы, но они были законами военного времени.

Проехав последний контрольно-пропускной пункт, мы направились на восток к рокадному шоссе. Казалось, конца не будет свежим могильным холмикам вдоль обочин дорог с деревянными имперскими крестами. Это были могилы солдат и офицеров 5-й СС, погибших в ходе наступления на восток. На крестах были при креплены наспех написанные таблички с фамилиями павших, датой рождения и гибели. Насчитав 50 или 55 захоронений, я сбился, наверняка их было не меньше 200.

Соединившись с колонной, мы выяснили, что потери личного состава были покрыты за счет солдат 1-го полка «ЛейбштандартСС «Адольф Гитлер». Я был этим доволен, поскольку видел этих ребят в бою. Нас встретил унтерштурмфюрер Дитц и велел мне поскорее самому подыскать замену двум погибшим из моего взвода, не дожидаясь, пока это сделает Кюндер.

Дитц считал, что мне необходимо проявить себя инициативным командиром, дескать, это обязательно произведет впечатление на Кюндера, и, возможно, он даже изменит обо мне мнение.

Дитц рекомендовал рядового Лотара Брюкнера из 5-й СС и старшего солдата Вальтера Эрнста из 1-го полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». По словам Дитца, он сражался бок о бок с Брюкнером под Ровно и Луцком И похвалил его навыки стрельбы. О старшем солдате Эрнсте мы знали мало, разве что грудь этого бойца украшало множество медалей и значков за отличную стрельбу.

Брюкнер был здоровенным парнем. Он был на год или два старше меня, но, невзирая на это, соблюдал субординацию и всем своим видом показывал, что готов выполнять мои распоряжения. Это был типичный пруссак - широкоплечий, мускулистый, густобровый, большеносый. Чувством юмора этот боец явно не обладал и вполне годился в сторожевые псы взвода. Ну скажите, кому будет охота связываться с амбалом ростом метр девяносто пять и весом в сотню кг?

Кюндер, естественно, был не в восторге от моего подбора кадров; он попытался аргументировать это тем, что, дескать, такого великолепного стрелка, как Брюкнер, грех убирать с передовой. Но Дитц возразил ему, мотивируя тем, что такому небольшому подразделению, как взвод, крайне необходимы бойцы, способные обеспечить максимум защиты от врага. На это Кюндеру возразить было нечего, и Брюкнер с Эрнстом были включены в состав 2-го разведвзвода саперов.

К 1 октября 1941 года мы вышли к Днепру и приступили к оборудованию оборонительных позиций. 5-я ее довольно тонкой линией растянулась с севера на юг. Радиовзвод мотался между южным флангом 5-й ее и северным - 3-й ваффен-ее. Я был благодарен судьбе за то, что не был включен ни в одно подразделение вышеперечисленных частей. Наша линия обороны была тонкой и вряд ли могла представлять серьезную угрозу для русских, попытайся они наступать с противоположного берега Днепра. 5-я ее создала у Днепра два плацдарма.

Один - у двухпутного железнодорожного моста, достаточно прочного, чтобы выдержать проход наших танков. Второй плацдарм располагался в 4-5 километрах южнее у понтонного моста, наведенного саперами и служившего для переброски сил пехоты.

Ни течение, ни глубина Днепра на этом участке не позволяли осуществить переход реки вброд. В самую первую ночь у Днепра русские при помощи ракет и мин повредили понтонный мост. На следующий день наши саперы привели его в порядок, однако на следующую ночь русские снова вывели его из строя. И снова наши саперы восстановили переправу, а потом русские в очередной раз разрушили его ... Когда понтоны пришлось восстанавливать в четвертый раз, рядовой состав только качал головами, задумавшись, какие же все-таки мудрые люди наши офицеры. А мост между тем был на следующую ночь вновь поврежден в результате обстрела русских.

Тогда от русских мин досталось не только мосту, но и нашему выдвинутому вперед посту, пострадал и расположенный севернее железнодорожный мост. Офицеры же приказали доставить им грузовики для отхода, однако никто не удосужился отдать приказ открыть ответный огонь.

Утром меня вместе с другими командирами радиовзводов вызвали на командный пункт. Нам объяснили, что минувшей ночью наши войска не открывали ответного огня, чтобы враг не мог определить, каким оружием мы располагаем. Так как офицеры были не в курсе, каким оружием располагает неприятель на противоположном берегу Днепра, не знали и численности противника, словом, ровным счетом ничего, Кюндер предложил отправить радистов в разведку.

Мы должны были на резиновых лодках переправиться через реку, проникнуть на вражескую территорию, собрать там все необходимые сведения, после чего передать их в вышестоящий штаб. Офицеры ваффен-СС соответствующим образом обработают поступившие сведения, на основе полученных данных спланируют операцию, затем переправятся через Днепр и встретятся с нами уже в ходе атаки русских.

По-видимому, у меня, когда я вернулся к взводу, испуг был написан на лице, потому что Крендл, не успел я и рта раскрыть, стал расспрашивать меня. - Что на сей раз понадобилось им от нас? - поинтересовался он. Я изложил план командования. Все посчитали эту затею чистейшим безумием, самоубийственной авантюрой. Нам предстояло отправиться на 15-16 километров севернее, там ночью преодолеть водную преграду. Все, за исключением Брюкнера, высмеяли план.

Поздно ночью на «Опель Блице» с прищуренными фарами нас доставили в условленное место. Ваффен-СС были заинтересованы в скрытности нашей акции. Мы, погрузив снаряжение, уселись в резиновые лодки, а «Опель Блиц» поспешил убраться с берега еще до того, как мы отчалим.

Едва мы добрались до середины реки, как нас подхватило течение, пришлось приложить немалые усилия, чтобы нас не отнесло слишком далеко в сторону. Мы, шепотом проклиная и русских, и Сталина, и все на свете, с грехом пополам причалили к противоположному берегу,но, по моим расчетам, километрах в 2-3 от намеченного места.

Впрочем, наши офицеры наверняка предусмотрели и это, мы же на снос течением не рассчитывали и пребывали в полной уверенности, что нам еще предстоит добираться к нужному участку берега, и даже заспорили, в каком направлении двигаться - на юг или же на север?

Было непривычно и страшно оказаться на территории, занятой русскими. Руки у меня тряслись, а в животе неприятно урчало.

Небо было затянуто плотной пеленой облаков, изредка приоткрывавших ненадолго луну. Советские солдаты вполне могли узнать о нашем прибытии и подкарауливать где-нибудь поблизости. Чтобы свериться с компасом, Лёфладу пришлось набросить на себя одеяло, а потом подсвечивать себе спичкой.

Пройдя чуть больше 2 километров вдоль берега на восток, мы миновали линии обороны русских. Потом повернули на юг, то есть полезли прямо в пасть льву. Мы знали, русские где-то поблизости. И мы обязаны были обнаружить их. В душе я был готов просто сесть там, где стоял, переждать какое-то время, а потом представить Кюндеру неверные разведданные. И не сомневался, что мои товарищи думали примерно то же. Но мы, разумеется, не могли пойти на это, зная, что, невзирая ни на что, все же выполним поставленную нам задачу. Сам не пойму, как мы решились пойти к линиям обороны русских, осознавая смертельную опасность.

Мы прошли 3-4 километра к югу, как вдруг Брюкнер поднял руку вверх, и мы замерли на месте как вкопанные. - Чувствуете запах? - прошептал он. Принюхавшись, мы ровным счетом ничего не почувствовали. - Полевая кухня где-то неподалеку, - пояснил он. В свете луны я взглянул на Крендла.

Тот, насмешливо постучав по носу, молча указал на Брюкнера, явно потешаясь над ним. Лихтель согласился, да, мол, на самом деле пахнет жратвой. Тут ветер изменил направление, подув в нашу сторону, и мы явственно ощутили запах чуть подгорелой каши. Все верно, до русских было рукой подать.

- Что-то костров не видать, - пробурчал Эрнст. Лёфлад с Крендлом со знанием дела утверждали, что русские, дескать, обычно разводят костры в ямах. Мы улеглись в высокую степную траву; я, дождавшись, когда из-за облаков покажется луна, стал в бинокль всматриваться в темноту. Тем же самым занимался и Брюкнер. впрочем, было не так уж и темно.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Прохладный ночной ветер доносил откуда-то запах полевых цветов. Вдалеке мы различили силуэты русских солдат, их было человек 10-15. Рядом возвышалось темное пятно правильной формы - наверняка грузовик или тягач, чуть правее - направленные на наш берег стволы нескольких артиллерийских орудий. Я тут же доложил о них по рации Кюндеру, и тот стал наносить данные на карту.

- Теперь подберитесь к ним с другой стороны и разузнайте обстановку там, - приказал он. - Чего он хочет? - полюбопытствовал Лёфлад.

- Ты не поверишь, - ответил я, - но Кюндер хочет, чтобы мы обошли позиции русских и доложили, как обстоят дела на их участке южнее. - Черт бы побрал этого Кюндера, - выругался Крендл. Если бы не русские, расположившиеся в считаных метрах от нас, Брюкнер наверняка всадил бы пулю в Крендла за подобные отзывы о начальстве. Во всяком случае, именно это было написано на его физиономии. И дело было не в том, что Брюкнер питал любовь к Кюндеру, а в том, что он был рьяным исполнителем приказов начальства, неукоснительно соблюдая порядки сс.

д приказ между тем попахивал верной гибелью. Неужели мы должны были совать голову в петлю только потому, что сидевший в безопасности некий тип на том берегу отдал нам идиотский приказ? Грослер, Детвайлер, Брустман, брат Хайзера, офицер, позволивший нам поспать в кузове грузовика тогда, во время следования колонны по рокадному шоссе, врач санитарной роты сс - можно было перечислять погибших и дальше ... Скольким еще моим товарищам суждено погибнуть на моих глазах?

Причем по моей вине, потому что я, следуя идиотским приказам начальства, потащу их в самое пекло? Интересно, понимал ли Кюндер, что такое война? По-видимому, нет, если за некое мерило понимания принять действия герра генерала на Западном фронте. Обладал ли я необходимыми знаниями в этой области? Все, или почти все, полученные мною до сих пор приказы шли вразрез с тем, чему меня натаскивали в учебке. Я думал, если это и есть истинная война, то, выходит, суть ее в том, чтобы заставлять неопытных солдат совершить то, что по плечу опытным. А уже после, основываясь на том, сколько погибнет, а сколько выживет, разрабатывать настоящие, продуманные планы.

Ведь мы хоть и солдаты, но все же люди. Живые существа. А не подопытные крысы или мыши, которых в лабораториях пускают блуждать по лабиринту в поисках выхода из него. Наверняка Кюндер увешан наградами именно потому, что плевал с высокой башни на то, чем обернутся его приказы для подчиненных.

Но в тот момент все мои размышления и рассуждения были, как говорится, в пользу бедных. Либо калека, либо мертвец - вот главное предназначение солдата. Я от души надеялся, что Кюндер потом вставит в похоронку нашим родителям слова вроде «чести» И «исполнительности». Как не сомневался и в том, что он тут же позабудет о нас, едва наши тела присыплют землей. А мне хотелось, чтобы люди знали, что мы были настоящими солдатами.

Осторожно обойдя позиции русских, мы прошли метров 30 к югу и наткнулись на крупные силы русских. Их солдаты и не пытались вести себя скрытно, наверняка их пpисутствие вполне можно было обнаружить и с нашего берега. Связавшись с Кюндером, я доложил ему, что нами обнаружено от 20 до 25 артиллерийских орудий, а также большое количество грузовиков и полугрузовиков. Из-за темноты не представилось возможным определить число солдат противника.

И снова Брюкнер проявил себя, первым заметив нечто необычное. - Что это за звук? - шепотом осведомился он. Мы услышали гул, так работает мощный двигатель, и одновременно лязг металлических колес. Скорее всего, где-то неподалеку передвигался. полугусеничный тягач. Требовательно запищал «Петрикс». - Танки, - доложил я.

Это были, несомненно, танки противника, потому что именно такие звуки издавали незабываемый Железный Конь герра генерала и тяжелые «тигры IV». Облака снова закрыли луну, теперь был слышен лишь гул приближавшихся с востока танков. Гул становился громче, а когда луна вновь показалась из-за облаков, я увидел, как прямо на нас надвигаются темные силуэты «Т-34». Из соображений скрытности техника передвигалась без огней, и уже минуту спустя танки один за другим прошли метрах в пяти от нас. В нос нам ударил тяжелый смрад выхлопных газов. - Бог ты мой! - в ужасе прошептал Эрнст. - Пехота!

Я тут же предосторожности ради вырубил свой «Петрикс », И тут же где-то совсем рядом тяжело затопотали русские сапоги, веско звякнули пулеметные ленты. За колонной пехотинцев двигались грузовики и тягачи. Просто чудо, что мы тогда не угодили под их колеса. Враг занимал позиции вдоль берега реки, танки «Т-34» тоже перебрасывались к месту сосредоточения для обороны.

Глядя на проезжавшие мимо русские танки, яневольно задал себе вопрос: интересно, а их рации в этот момент не попискивают так же, как сейчас мой «Петрикс»? По причине интерференции волн? Я быстро объяснил товарищам, что дальше здесь оставаться небезопасно, и мы решили отходить на север. Добравшись до более-менее безопасного места, я вновь связался с Кюндером и сообщил ему о передвижениях советских войск.

По-видимому, он уже получил аналогичные донесения от других радиовзводов, потому что едва я успел объявить «конец связи», как на противоположном берегу заговорили наши орудия. Однако наши артиллеристы особой точностью не грешили, посему множество снарядов сперелетом уходили вдаль над головами русских. Я тут же вновь вышел в эфир для передачи уточненных координат, благо оттуда, где мы находились, видимость была отличной. Несколько минут спустя артиллеристы скорректировали данные и стали бить точнее.

Вокруг замелькали сполохи прожекторов. Уж больно оперативно отреагировали наши артиллеристы, поэтому русские заподозрили неладное. Мол, на их берегу явно торчит вражеский корректировщик огня. И тут в кратких паузах между разрывами снарядов послышался лай собак.

В неверном свете вспышек разрывов Лёфлад пытался взглянуть на компас. - Берег реки к северо-востоку от нас, - пояснил я. - Чтобы выйти к реке, надо идти на север. Если случайно разойдемся, все равно придерживаться этого направления. Место сбора примерно в двух километрах севернее на берегу Днепра.

- Вы идите, а я останусь и задержу их, - заявил Брюкнер, передернув затвор МР-40. Явно было не время для героических поступков. - Нам надо сматываться отсюда, причем бегом, если мы не хотим угодить к ним в лапы, - жестко заявил я.

- Так, бегите, за чем же дело стало, - упорствовал Брюкнер. Вдруг я вспомнил о том, что все же выше его по зва- нию.

- Мы отходим! Все! Это приказ! В моем голосе звучал металл. Брюкнер тут же подчинился - субординацию этот боец соблюдал свято. Пробежав с полкилометра, мы в буквальном смысле едва не натолкнулись на русский патруль. Русские заметили нас, мы их, но они явно не поняли, кто это, свои или немцы.

Мы открыли по ним огонь наугад, они немедленно стали палить в ответ, а потом, перекликаясь, стали отходить к югу. Брюкнер первым поднялся и мгновенно изучил обстановку. - Все, - доложил он, - они убрались. - Черт возьми! - воскликнул Крендл. Оказалось, ранен Эрнст. Он, тяжело дыша, лежал навзничь, раскинув ноги и руки. Ему в грудь угодили две пули. - Надо срочно выбираться отсюда, - предупредил Лихтель. - Потом его заберем.

Услышав слова Лихтеля, Эрнст выпучил глаза. Брюкнер, подойдя к Эрнсту, подхватил его и перебросил через плечо, словно мешок зерна.

- Заберите его оружие и гранаты, - коротко бросил он остальным. Мы подняли с земли автомат и несколько гранат и поспешили дальше, не дожидаясь, когда русские вернутся с подкреплением.

Когда мы подходили к берегу, над водами Днепра шла ожесточенная перестрелка. Вспышки выстрелов отражались в воде. Брюкнер, положив Эрнста на землю, стоял рядом, разминая натруженные мышцы. - Надо уходить отсюда, - повторил Крендл.

Я посмотрел на Эрнста и Брюкнера. Наш раненый товарищ еще был жив, но Брюкнер вымотался и уже не мог его нести дальше. Лёфлад и Лихтель были навьючены своим и чужим снаряжением и гранатами, так что нести Эрнста не могли. Я тоже не мог. - Нет, - ответил я. - Мы здесь окопаемся. И встретим неприятеля, если потребуется.

- Отойдите дальше ... вниз по реке, - прохрипел Эрнст. - Со мной так и так кончено. Хоть взвод поберегите. Лёфлад с Лихтелем были готовы идти дальше. А у меня ноги гудели от ходьбы, а голова от Кюндера, от СС, от русских; мне осточертело топать и топать без конца неизвестно куда, выслушивать идиотские приказы, постоянно чегото бояться.

- Нет, - повторил я, - именно здесь мы окопаемся. - Подумай о взводе, - предостерег меня Крендл. В его словах была своя логика, но мое решение зависело не только от меня. Оно зависело и от того, что один из моих товарищей был ранен. Идти он не мог; нести его дальше также не было возможности, но бросить его здесь я просто не мог; даже если бы такой приказ исходил от самого Гитлера.

Мой товарищ получил эти две пули в грудь изза кретинизма нашего командира, и нам всем в очередной раз пришлось расхлебывать кашу, которую заварил Кюндер. Вот поэтому я и решил не бросать нашего товарища. Вот поэтому нам сейчас предстояло окопаться и встретить противника огнем. Выхода было всего два - либо мы побеждаем, либо побеждают нас. Третьего не дано.

Впервые за все время войны меня эта мысль не пугала. Мы оттащили Эрнста в сторону и уложили его там, где трава была повыше. Дышал он с трудом, но был жив. Мы впятером, отойдя метров на 10 к югу, расположились в ряд вдоль берега реки спиной к ней. Крендл и Брюкнер - по правую сторону от меня, Лихтель с Лёфладом - по левую. Наметив линию огня и участки для каждого, мы приготовились К отражению атаки русских.

Справа от меня послышались выстрелы, однако я не видел, по кому Крендл с Брюкнером ведут огонь. Что-то с шумом упало в воду, и тут же раздался крик: - Граната! Мы тут же вжались в илистую прибрежную грязь, и в следующую секунду нас окатило водой. Еще одна граната шлепнулась на берег слева от меня, Лихтель, на четвереньках бросившись к ней, успел схватить и отбросить ее в воду. Брюкнер вел огонь вдоль берега, а мы с Лёфладом стреляли в противоположном, северном направлении, щедро поливая пулями верх обрывистой части берега.

У меня уже кончались патроны, а когда кто-то выкрикнул: «Нас обходят сзади!»; тут уж я готов был молиться. Взглянув через плечо, я увидел на поверхности воды множество резиновых лодок. Наши солдаты вели огонь по обрывистому берегу, обороняемому нами. Я испугался, как бы спешившие нам на подмогу не перебили нас самих. Вот было бы здорово - погибнуть от пуль своих же!

Брюкнер, подняв автомат, завопил, пытаясь перекричать грохот стрельбы: - Свои! Свои! Мы - саперы! Мы с Крендлом недоуменно переглянулись - к чему демаскировать себя перед русскими? Понятно, что русские и так понимали, где мы, но все-таки Брюкнеру не следовало высовываться.

Интенсивность огня с лодок была такова, что русские, сообразив, с кем имеют дело, поспешили отойти с берега. Лодки причалили, мы сразу же бросились к своим спасителям и поделились с ними полученными сведениями.

Нам сообщили, что Кюндеру удалось прорвать линию обороны русских с другой стороны от железнодорожного моста, так что наши танки и пехота сумели перерезать путь сообщения. Раненого Эрнста срочно перевязали, после чего уложили в резиновую лодку и переправили на другой берег. Теперь нас было человек пятьдесят, сил было достаточно, чтобы атаковать позиции остававшихся на берегу русских.

Вскоре мы уже прорвали их оборону. Из-за нехватки людей мы не могли заниматься захваченными орудиями, поэтому с помощью ручных гранат вывели их из строя. Человек 7-8 русских, подняв вверх оружие, сдались нам. Несколько наших попытались к ним приблизиться, чтобы допросить, но те, внезапно опустив оружие, открыли по ним огонь. После этого нам было уже не до великодушия к противнику - продвигаясь по захваченным позициям, мы стреляли всех подряд, кто пытался сдаться.

К рассвету мы добрались до железнодорожного моста и окруженного танками и артиллерийскими орудиями места, где расположился командный пункт Кюндера. Сражение за Днепр завершалось. Русские танки и грузовики пылали, степь усеивали тела погибших. Выяснилось, что русские заминировали мост, но действовали явно наспех, и мы вовремя заметили угрозу.

Унтерштурмфюрер Дитц с озабоченным видом расхаживал в нескольких метрах от Кюндера. Последний, увидев меня, тут же приказал подойти: - Соберите свой взвод, - приказал он. - Я сейчас ознакомлю вас с приказом. - У меня во взводе потери. Один человек, - доложил я. Кюндер укоризненно покачал головой, словно упрекая меня. - Значит, еще одного угробили, так? - спросил он. Клянусь, не будь он офицером, я тут же врезал бы ему по физиономии за эти слова.

- Эрнст ранен, - пояснил я. Слова Кюндера больно задели меня, я даже не знаю, как я тогда умудрился сохранить хладнокровие. - Нет времени искать вам людей, - ответил на это Кюндер. - Забирайте оставшихся и отправляйтесь вот сюда. Кюндер ткнул пальцем в карту.

- Здесь совершил вынужденную посадку наш истребитель, и летчика необходимо вывести оттуда. Штурмовые группы В и С останутся здесь еще на 48 часов. Если вы к тому времени не успеете, тогда идите вдоль полотна на юг. Мы направимся туда. Я передал приказ Кюндера своим, ожидая обычных в таких случаях иронических комментариев, но все вымотались настолько, что промолчали. Пополнив боекомплект и запасы воды во фляжках, мы направились на северовосток. Вид у нас был, как у ходячих трупов.

Лёфлад вдруг рассмеялся. - И весь этот переполох только из-за этого летчика? Разумеется, смысла не было ради одного гнать пятерых. - Он, скорее всего, помрет, пока мы до него доберемся, - предположил Крендл.

Я готов был поверить ему - ведь самолет сел на занятой противником территории. - Почему бы им не отправить туда десантников? - спросил Лихтель. Его замечание показалось мне куда более рациональным, чем рассуждения Крендла.

- А для чего, в таком случае, передовой отряд саперов? - резонно спросил Лёфлад. Кто-то ответил, что, вероятно, для того, чтобы беззаботно плескаться в Днепре да набивать брюхо сосисками. Брюкнер, казалось, не слышал перебранки и молчал.

Я слышал, но тоже молчал. Не пристало командиру группы критиковать приказ начальника в присутствии подчиненных, даже если он с ним не согласен. А я был категорически не согласен - не стоило гнать во вражеский тыл пятерых ради спасения одного-единственного человека, только потому, что он не смог дотянуть до своих.

К полудню мы устали так, что еле волочили ноги. Каждый шаг отдавался болью во всем теле - натруженные за сутки мышцы отказывались повиноваться. Хотелось броситься в траву и провалиться в сон, пусть даже на территории, занятой противником. Наплевать. Главное, поспать. Но мысль о том, что в нашем распоряжении ровно 4I3 часов, гнала нас вперед. Нам совершенно не хотелось отставать от своих.

- А почему бы не вздремнуть? - подал идею Лихтель. - А вернуться утром? Скажем Кюндеру, что, мол, так и так, пришлось долго искать летчика. Этот вариант был изначально неприемлемым.

- Один из наших оказался в беде, - подал голос Брюкнер. - Будь ты на его месте, как бы ты запел? Небось, мечтал бы, чтобы твои товарищи поскорее пришли да забрали бы тебя. К вечеру мы добрались до какой-то деревеньки. Метрах в шестидесяти восточнее ее на поле мы заметили «Мессершмит- 109». Изучив в бинокль местность, русских солдат мы не увидели. Необходимо было выяснить, где летчик, может, дожидается нас в деревне? Было только известно, что он выпрыгнул с парашютом довольно далеко от места падения самолета. Смеркалось, времени на раздумья не оставалось. Надо было опередить русских, которые тоже наверняка знали об аварии. Если только они не опередили нас.

Село и вправду оказалось чуть больше хутора - несколько хатенок, по пальцам можно было пересчитать. Повозки, домашний скот, но ни грузовиков, ни вообще транспортных средств. Если кому-нибудь из местных приспичило бы сообщить русским об инциденте, то ему пришлось либо бежать на своих двоих, либо вскочить на лошадь. Сколько здесь жителей? И вооружены ли они? Возле одного из амбаров я заметил движение. Непохоже, чтобы в такое время люди работали. Скорее всего, пилот именно там.

- Надо взять кого-нибудь из них в заложники, - предложил я. Разумеется, мой план не лез ни в какие ворота с точки зрения правил ведения войны, но если сельчане вооружены, у нас будет возможность выторговать у них пленного летчика.

- Разумеется, заложника убивать мы не станем, - пояснил я. - Ни при каких обстоятельствах. Уразумели? Первым ответил Брюкнер. Мы решили разведать обстановку и начали с хаты на западной окраине села, стоявшей чуть в стороне от остальных. Людей возле нее не было. Обогнув село, мы подошли к дому и заглянули в окно. Две женщины собирали на стол, за которым сидело трое детей.

- Берем женщин, - распорядился я. - Детей не трогать. Оружие с предохранителя не снимать. Огня не открывать. Оказывается, в доме присутствовал и мужчина, вернее, молодой парень, сначала мы его не заметили.

- и его прихватим, - добавил я. Мы направились ко входу в хату. Ударом ноги распахнув дверь, мы тут же скомандовали: - Руки вверх!

Обе женщины и мужчина тут же повиновались. Сидевшие за столом дети закричали от испуга. Мне стало не по себе от их крика, мне вообще не нравилось пугать беззащитных людей. Брюкнер, Лёфлад и Крендл жестом велели взрослым выйти наружу, и мы повели их по протоптанной в грязи узкой дорожке между хатами. Вопреки ожиданию местные жители не переполошились и не стали выбегать из домов. Брюкнер решил привлечь внимание.

- Хайль Гитлер! - что было мочи выкрикнул он. Люди прилипли к окнам, некоторое время спустя трое мужчин вышли к нам и стали умолять отпустить пленников. Мы пообещали, что отпустим, но только в обмен на летчика. В этот момент Лёфлад, заметив позади двоих вооруженных штатских, очевидно партизан, тут же навел на них автомат, но огня не открыл. Ни к чему было ввязываться в перестрелку, она могла помешать осуществлению нашего плана.

Мужчины показали на амбар, тот самый, который и привлек наше внимание. Войдя внутрь, мы увидели летчика, привязанного к деревянной подпорке. Он явно не ожидал нашего появления и был страшно рад видеть своих. Летчик был гауптманом. Только теперь до нас дошло, что все-таки нас не зря бросили сюда спасать его. Летчика отвязали, после чего мы вместе с ним и заложниками направились прочь из этой деревни. Пройдя километра три, мы отпустили заложников, а сами вместе с гауптманом чуть ли не бегом направились в сторону Днепра.

Добравшись до какого-то фруктового сада, мы решили на несколько минут сделать привал. Необходимо было отдохнуть, Брюкнер стал в охранение. Но не успели мы уснуть, как он стал будить нас. Казалось, что мы легли всего на несколько минут. Мы вскочили и продолжили наш марафон к позициям Кюндера.

- Ничего, я еще вернусь в это село и покажу им, где раки зимуют, - пообещал летчик. - Прилетим сюда с моей эскадрильей и камня на камне не оставим. - Ничего ты не сделаешь, - скептически произнес Брюкнер.

Как ни странно, но он отчего-то плевать хотел на то, что летчик был намного старше его по званию. - Тебя отпустили, и ты оставь их в покое. Вот так-то. - Эту деревню надо стереть с лица земли, - не уни- мался гауптман люфтваффе.

- И без тебя сотрут, не беспокойся, - ответил Брюкнер. - Не ты, так СС, не СС, так вермахт. Тебя отпустили, и ты хочешь им за это отомстить? Гауптман, подумав, по-видимому решил, что Брюкнер прав.

- Хотя какое мне дело до них. Скоро все здесь превратят в выжженную пустыню, - устало произнес он.

Нам о подобных планах ничего известно не было. Мы дошли до железнодорожного моста через Днепр, вполне уложившись в предписанные Кюндером 48 часов. Но там никого не оказалось, разве что свежие могилы и искореженная техника. Так что наш Кюндер обещания не сдержал. Увел отсюда ударные группы В и С, не дожидаясь нашего взвода, да вдобавок навязав нам этого летчика. Предстояло нагонять своих где-нибудь на рокадном шоссе.

Всех нас, кроме Брюкнера, такой оборот здорово разозлил, в адрес Кюндера посыпались проклятия и обещания проучить его. Произошедшее шло вразрез с тем, что мы наобещали гауптману люфтваффе. Впрочем, как мы могли проучить Кюндера? Все говорилось в припадке раздражения, исключительно разрядки ради.

Крендл оглядел мотоцикл с коляской. - Бензопровод в двух местах пробит, - заключил он. - Надо найти где-нибудь кусок резинового шланга; тогда можно будет поставить его на ход. И все мы, в том числе и гауптман люфтваффе, принялись искать резиновый шланг. Сняв резиновую трубку с двигателя автомашины, мы принесли ее Крендлу на экспертизу. В конце концов, шланг нужного диаметра нашелся.

Хоть и не сразу, но Крендл сумел завести мотоцикл. Гауптману предложили сесть в коляску. Крендл повез его в группы В и С, а мы пешочком двинулись вслед. По прибытии на место Крендл пообещал организовать грузовик, забрать нас.

Часа через два мы увидели впереди облако пыли - грузовик! Забравшись в кузов, мы тут же провалились в сон. Ударную группу В мы нагнали примерно в 5 километрах от Кременчуга. Там Кюндер остановил колонну. Ударная группа С, соединившись с частями вермахта, пыталась прорвать оборону русских в пригородах Кременчуга. Кюндер и словом не обмолвился о том, как мы выполнили задание, зато недвусмысленно высказался по поводу раненого Эрнста. Унтерштурмфюрер Дитц рассказал, что Эрнста уже отправили в полевой госпиталь и что врачи обещают скоро поставить его на ноги.

Кюндеру не давала покоя ударная группа С - от них не было ни слуху ни духу. Поскольку возможности послать к городу самолеты не было, Кюндер направил в разведку 4-й саперный взвод. Он принес дурные вести - ударную группу С вместе с частями вермахта разгромили на полях у Кременчуга, Советы не отступили, но и в городе не укрылись.

Нас подняли и бросили на опасный участок, и мы были потрясены увиденным там. Повсюду изуродованная, подожженная техника и груды тел наших товарищей. Им удалось подбить 5-6 советских танков и уложить около 40 пехотинцев неприятеля.

Но выведенной из строя русской техники было намного больше. Судя по всему, русские после боя отступили на восток. Высланные впередгруппы саперов доложили, что Кременчуг оставлен русскими-,если судить по высказываниям местных жителей. Командование СС в Мариуполе было очень недовольно, узнав о том, что произошло на подходах к Кременчугу.

Лишившись сил поддержки, мы превратились в одиночную ударную группу численностью примерно 320 человек, имевшую в распоряжении 20 грузовиков "Опель Блиц», 5 бронемашин спецназначения и 5 танков. Командование СС приказало нам следовать в занятый нами Павлоград, находившийся примерно в 180 километрах к юго-востоку от Кременчуга.

Но сначала нужно было предать земле тела погибших - дело это было скорбное инелегкое. Ударная группа В, соблюдая необходимую осторожность, проехала на юго-восток. Мы с оружием наготове разместились в кузовах «Опелей Блиц» с откинутыми задними бортами, по флангам следовали танки и бронемашины. Где-то на полпути между Кременчугом и Павлоградом советская стрелковая рота открыла по нам огонь из засады.

Настоящей атаки у русских не вышло, скорее, так, заурядная перестрелка. Однако враг вывел из строя пару грузовиков и ранил нескольких наших бойцов. Скольких ранили мы, узнать не представилось возможным - Кюндер гнал колонну вперед. Впрочем, мы его за это не упрекали. Примерно час спустя нашу колонну атаковали русские самолеты. Потери: два грузовика «Опель Блиц», с десяток раненых, 5 или 6 человекубитыми. Так что в Павлоград мы прибыли уже в изрядно потрепанном виде.

Город был окружен силами СС и вермахта - частями 88-й и 1 02-Й. Жители Павлограда вели себя, будто никакой войны и никаких боев нет и не было. Ударная группа В направилась к югу, и мы стали на постой в старом школьном здании. Пока офицеры, войдя внутрь, совещались, мыждали перед школой.

Брюкнер предложил одного из своих товарищей на замену выбывшему Эрнсту, представив мне рядового Вольфрама ЦаЙтлера. Цайтлер был немедленно включен в состав 2-го взвода. 5-й взвод ударной группы В оставался в Павлограде около трех недель для отдыха, пополнения личным составом и техникой. Если два месяца назад нам приходилось изнывать от жары и пыли, то впереди предстояли снег и холода.

Где-то 15 октября ударную группу В разбросали, включив в состав 1-го полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» и 3-го полка СС «Мертвая голова». Две этих части создавались из тех, кто уцелел после боев в районе Котовска и Тамбова. Казармы в Павлограде были хоть и неказистыми, но зато теплыми. Нам после всех летних передряг казались чуть ли не первоклассным отелем.

Так что я, успев разнежиться в этих условиях, с явной неохотой воспринял внезапную побудку: меня ни свет ни заря пожелал видеть вновь назначенный командующий дивизией. Натянув на себя одежду, я ринулся в пургу и по пути на командный пункт успел изрядно продрогнуть. Меня представили генералу Готу, усадили в кресло напротив командующего в жарко натопленном кабинете. Перед генералом стояла тарелка с деликатесами, о существовании которых я успел позабыть за месяцы войны. Пролистав мое личное дело, он произнес: - Следовательно, вы служили радистом у генерала Роммеля.

Я молчал, не в силах оторвать взгляда от стоявшей перед генералом Готом тарелки с изысканной жратвой. - И, как я посмотрю, очень даже неплохо служили. Тут я навострил уши. Впереди снова замаячила перспектива попасть в теплый радиоприцеп.

Я поставил генерала Гота в известность о том, что, дескать, сейчас служу в саперном взводе, а если меня все же переведут радистом, то пусть мой боевой товарищ по фамилии Крендл будет водителем. Кандидатура Крендла, судя по всему, вполне устраивала генерала Гота, как и то, чтобы я продолжал участвовать в операциях в составе прежнего взвода. Гот уточнил, что отныне нас переведут из резервной роты в обычную, боевую. Особого восторга эти перемены у меня не вызывали, но разве имел я право артачиться?

Генерал Гот сообщил, что дивизия вскоре будет переброшена примерно на 200 километров к северо-востоку в район Харькова для оказания помощи вермахту. Битва за этот городбыла в полном разгаре, и следует подчеркнуть, что русские стойко обороняли Харьков. Кроме того, по словам Гота, Сталин ввел особый приказ советским войскам, согласно которому они не имели права отступить без особого на то распоряжения вышестоящего командования, поэтому сражались теперь до последнего.

Генерал заявил, что, дескать, денечки, когда СС маршем продвигались по территории России, канули в прошлое, русские рассчитывают на суровую зиму как на своего союзника, надеясь, что погодные условия замедлят наше продвижение. В мои обязанности входило передавать распоряжения генерала Гота экипажам штурмовых орудий, а также танков.

Штурмовые орудия напоминали танки, но только с неподвижной башней, так что водителю (он же стрелок) приходилось постараться, чтобы точно прицелиться. Задачей штурмовых орудий была поддержка пехотинцев - подавление пулеметных гнезд противника, борьба с его танками, артиллерийскими орудиями и так далее.

Что касалось приказов генерала пехотным частям и подразделениям, санитарной роте и разведке люфтваффе, передавать их в мои обязанности не входило. Гот предпочитал использовать нескольких отдельных радистов для перечисленных частей. И мне это показалось более разумным, и я удивился, как это мне одному в свое время удавалось обслужить всех, кого только можно. И тут же, вспомнив предостережение генерала Гота, убедился, что, да, время легких побед миновало, и впереди предстоят весьма нелегкие дни и месяцы.

По окончании беседы с генералом Готом я вернулся в казарму и собрал весь взвод. После этого мы все вместе отправились в парк к ремонтникам, там было тепло, солдаты вермахта угостили нас горячим кофе. Меня с Крендлом направили к «Опелю Блиц» и радиоприцепу.

Крендл сидел за рулем, рядом Брюкнер. Лёфлад, Лихтель и Цайтлер тряслись в крытом кузове, я же занимался привычным делом в радиоприцепе. К полудню дивизия собралась на рыночной площади Павлограда, и вскоре мы в пургу двинулись на северо-восток.

Внутри прицепа был такой холодище, что у меня зуб на зуб не попадал, хотя мне было грех жаловаться. Крендл с Брюкнером грелись от мотора, а вот сидевшим в кузове остальным - Лёфладу, Лихтелю и Цайтлеру - завидовать не приходилось. Я прослушивал сообщения от всех подразделений. Гот, изучив представленные командирами машин сводки по расходу горючего, велел мне связаться со снабженцами и организовать их прибытие в нашу колонну примерно в 30 километрах от Харькова.

Снабженцы прибыли, машины были заправлены горючим, и наша колонна продолжила путь, готовясь вступить в бой. Не доезжая примерно 10-15 километров южнее Харькова, мы заметили продвигавшийся с востока советский полк. Гот распорядился передать приказы всем командирам танков и штурмовых орудий на две трети приоткрыть дросселя, перестроиться в растянутые боевые порядки и наступать на Харьков. Я все исправно передал, и тут по прицепу защелкали осколки разрывавшихся неподалеку снарядов русских.

Мгновение спустя вплотную с при цепом грохнуло так, что у меня уши заложило, после чего произошло нечто немыслимое - при цеп жутко тряхнуло, меня швырнуло на передатчики и дверь при цепа внезапно улеглась боком.

Мое сооружение перевернулось и улеглось набок. Двигателя «Опель Блица» не было слышно. Я с трудом перелез через радиоаппаратуру. Когда я стал пробираться к дверце, по многострадальному радиоприцепу хлестнула пулеметная очередь - в мгновение ока стенка превратилась в решето. Потом послышался голос Крендла и удалявшиеся выстрелы. Кто-то из наших стал дергать за ручку дверцы, крича: - Кагер, как ты там? Жив?

Я крикнул, что пока жив. В стенку прицепа ударили еще несколько пуль, мои бойцы дали пару очередей в ответ. Нажав на дверь, я убедился, что ее заклинило. Приподняв вырванную из консоли рацию, я стал молотить ею в дверь как тараном и в конце концов распахнул ее, и, не удержавшись, по инерции рухнул в снег.Брюкнер оттащил меня за прицеп, и я краем глаза разглядел, как наши машины исчезли в северо-восточном направлении.

«Опель-блиц» находился метрах в 25 от нас, судя по всему, грузовичок был цел и невредим. Мне на выручку брщ:ился весь взвод, мы залегли за перевернутым радиоприцепом. Русские вели огонь с востока, из перелеска и ложбины рядом с ним. На их стороне было численное преимущество, ко всему прочему, у нас были на исходе патроны.

Русские вели по нам артогонь, снаряды рвались повсюду. Необходимо было принимать решение. Я приказал, чтобы все бежали к нашему грузовику, бойцы не спорили, вероятно, поняв, что в данной ситуации это самое разумное. Пробежав метров десять, мы вынуждены были упасть на снег - из ложбины ударил вражеский пулемет.

Можно было, конечно, переждать, а потом снова попытаться одолеть остававшиеся метры. Но не тут-то было - русские стали забрасывать нас минами. Они явно вознамерились перебить нас всех до единого. Мины разрывались в опасной близости от нашего грузовика, потом последовало прямое попадание, взрыв, и наш «Опель Блиц» приказал долго жить, превратившись в груду искореженного металла.

Тут мы заметили два наших танка «тигр-111», двигавшихся к нам с северо-востока. Видимо, когда эфир онемел, все поняли, что с нами что-то стряслось, и срочно направились нам на подмогу. «Тигры», переваливаясь с боку на бок, щедро поливали перелесок и ложбину пулеметными очередями.

Когда один из танков проезжал мимо перевернутого радиоприцепа, мы все словно по команде вскочили на корму машины под прикрытие башни. Водитель машины дал задний ход, а стрелок продолжал вести огонь по русским.

Так мы проехали метров, наверное, зо, может, 40, второй танк обеспечивал нам огневое прикрытие, потом попятился назад.

Наша машина в это время выпустила несколько снарядов по позициям русских в перелеске и ложбине. Потом оба танка стали двигаться рядом друг с другом и, повернув на северо-восток, полным ходом помчались вперед.

Когда мы удалились на безопасное расстояние, люк машины открылся и в нем показался унтерштурмфюрер в черной форме 3-й танковой дивизии ее «Мертвая голова». - Небось, жаркий выдался денек? - с улыбкой спросил он. Мы даже не нашлись, что ответить.

- Все ваши тут? - осведомился он. Мы были рады успокоить его, что, мол, все в полном составе. Кто-то из наших поблагодарил его за то, что он, дескать, вовремя вызволил нас, а не то быть бы нам в лапах у русских. - у русских? - шутливо удивился он и, нагнув голову, с деланой серьезностью бросил кому-то из своих через люк: - Русские! Оказывается, это все-таки были они. А мы-то, дурни, думали, что лесная дичь на вас ополчилась!

И во все горло расхохотался. - Ладно, ладно, - добавил он, - держитесь покрепче! Как-никак в Харьков едем.

И тут же исчез в башне. Поняв специфический юмор танкистов, мы тоже рассмеялись. Однако, увидев, что стало с 2-м саперным взводом, мы тут же умолкли. Их «Опель Блиц» заодно с радиоприцепом были уничтожены артогнем врага и догорали в снегу. Вокруг лежали тела наших погибших товарищей.

Дивизия се была готова перейти в наступление. Перед нами лежал Харьков. Казалось, сам город ощерился на нас, злобно поднимая на воздух свои здания. К нам с озабоченным видом подошел унтерштурмфюрер Дитц. Дитц сообщил новость: Кюндер у северных окраин города, так что нам лучше не попадаться ему на глаза. Гот приближается к городу с юга, и я решил добираться до генерала - какникак я его радист, а не чей-нибудь еще. Несмотря на жуткую занятость, генерал Гот нашел время и для меня.

- Я уже не надеялся увидеть вас живыми, - признался он. - А теперь направляйтесь в 5-й пехотный полк ее. Пробравшись через стоявших толпой солдат, мы направились куда было приказано. Не без труда отыскав 5-й пехотный полк, мы доложили о прибытии офицеру. Тут была тьма солдат вермахта, и вскоре по сигналу все двинулись в наступление на Харьков.

Навстречу застучали пулеметы русских. Я находился в хвосте наступавшей колонны и видел, как под пулями стали падать наши солдаты. Кошмар, да и только! Вокруг разверзся ад - разрывы мин, снарядов, свист пуль. Но мы упорно продвигались вперед. Да, здесь было пострашнее, чем у Франкошана, но что поделаешь? Надо было наступать! Вид городских зданий вдалеке странно успокаивал, манил, обещая укрытие от пуль и осколков.

Я не мог вести огонь из автомата - впереди меня бежали мои товарищи. Не в спину же им стрелять! Остановиться в этот момент было самоубийством - тебя просто затоптали бы свои же. Каким-то образом я исхитрился метнуться в сторону, чтобы помочь какому-то солдату вермахта,тот нелепо замер на месте.

Дико было смотреть на его неподвижную фигуру посреди мчавшейся вперед людской массы. На него натыкались солдаты, пихая со всех сторон, однако он продолжал стоять. Добежав до этого странного бойца, мы с Лёфладом заглянули ему в лицо и тут же в ужасе отшатнулись - лицо было страшно обожжено взрывом. Под свист пуль и осколков я положил его руки на ремни своего «Петрикса» И велел ему следовать за мной, и так протащил его до какого-то круглой формы сарая или амбара, за которым мы и укрылись.

От первых зданий Харькова нас теперь отделяло не более полутора десятков метров. Все происходило в какомто жутко убыстренном темпе. Мимо нас прямо на русские пулеметы неслись солдаты ее и вермахта. Наша троица - Лёфлад, Крендл и я - каким-то непостижимым образом до сих пор не потерялись в ужасающем хаосе, но вот остальных из нашего 2-го взвода нигде поблизости не было видно.

Многие из наших укрывались за деревянными изгородями, стенами домов, кустами и колодцами. Огня мы не открывали, а только прятались. Русские артиллеристы выкатывали противотанковые орудия 39-го калибра и второпях нацеливали на нас. Их пехотинцы разворачивали тылом к нам грузовики с многоствольными пулеметами. Чем дольше мы укрывались, тем меньше оставалось у нас шансов выжить.

Мина, просвистев где-то совсем рядом с нашим круглым амбаром, разорвалась, разнеся в куски одного солдата ее и обезглавив другого. Еще один солдат, замешкавшись, не успел укрыться и был срезан автоматной очередью. Я понимал, что самое главное сейчас - сохранить самообладание. Тут Крендл схватил меня за руку: - Представь себе! Мы с тобой и весь наш 2-й взвод через год пируем где-нибудь в Барселоне!

Я подумал, что он рехнулся. Нет, оказывается, мой товарищ так шутил. Поставил себе цель - через год быть в Барселоне. Хорошая цель, надо сказать. - И меня с собой прихватите, - подал голос ослепший солдат вермахта. Пулеметные очереди буквально разрезали надвое наш амбар в форме ротонды. - Надо, к чертям, поджечь этот амбар, - предложил я.

Остервенело опустошая рожки в одну точку - туда, где расположилось пулеметное гнездо русских, мы с Лёфладом и Крендлом все же сумели обеспечить крохотную паузу, чтобы дать возможность гранатометчикам пульнуть «фауст» В русских. Через поле ползли два штурмовых орудия, обрабатывая снарядами позиции противотанковых орудий русских. Мы, пробежав вперед, укрылись за штурмовым орудием. Тут же к нам присоединились Брюкнер вместе с Лихтелем и Цайтлером.

- А это кто? - осведомился Лихтель, показывая на солдата вермахта, вцепившегося в лямки моей рации. Я спросил у бедняги, как его зовут. - Вилли Кнауэрбаум, - ответил тот. Выбежав из-за прикрывавшего нас штурмового орудия, мы бросились В расположение санитарной роты. Я передал им обожженного Вилли и уже собрался вернуться за штурмовое орудие.

Вилли удержал меня, а сам полез за пазуху, вытащил оттуда маленький золотой крестик и без слов подал мне. Я взял подарок. Будь это в другой обстановке, я отказался бы принять такую вещь. Но стоило мне увидеть этот крестик, как у меня перед глазами возник другой, побольше, тот, который находился в нашей магдебургской церкви. Я вспомнил мать, отца, сестер и братьев, вспомнил всех их коленопреклоненных перед крестом. Эта вещица заставила меня ощутить незримую связь с домом, и я взял ее и засунул по глубже в карман, после чего присоединился к своим, следовавшим за штурмовым орудием.

Вокруг рвались снаряды и мины, мы стреляли в каждое окно дома, в каждый подъезд. Почему-то не было страшно. Ведь меня теперь защищал крестик в кармане. И хотя крест ассоциировался с Иисусом Христом, я все же готов был поверить, что никакого Иисуса Христа нет и не было.

А если и был, то ему явно не было дела до того, что творится в мире. Ну как скажите на милость, мог Сын Божий смириться с такой чудовищной, бесчеловечной жестокостью? Мне казалось, Иисусу Христу должно быть стыдно за всех Нас, вот поэтому он и не рисковал показываться нам на глаза. Русские прочно окопались на подступах к Харькову, приходилось с боем брать каждый окоп, каждое пулеметное гнездо. Замаскировав орудия, в том числе и противотанковые в домах, неприятель выжидал, пока мы подойдем поближе.

А мы продвигались от дома к дому, прочесывая пулями все внутри, а потом предавая огню, чтобы противнику было негде укрыться. Я связывался с подразделениями люфтваффе, дислоцированными на аэродромах близ Полтавы, и направлял их пикирующие бомбардировщики и истребители «МЕ-109» на объекты в городе.

На окраинах шли ожесточенные бои между нашими и вражескими танками. Вскоре зенитная артиллерия русских открыла огонь по нашим самолетам. Прошло пять или даже шесть дней, а силы обороны противника не иссякали, он продолжал оказывать ожесточенное сопротивление. Нам удалось создать пути снабжения как в городе, так и за его пределами, только поэтому у нас было в достатке боеприпасов и провианта. После недели сильных боев в обороне русских удалось пробить брешь, через которую к центру города устремились части СС. Это стало переломным моментом в битве за Харьков, русские стали отходить на всех направлениях. Части вермахта наседали с юга, а СС занимали западную и северную часть города. Русские, отступая в беспорядке, натыкались на наши части, и мы, тесня их сразу с трех сторон, выдавливали из города на восток.

На девятый или десятый день противник был отброшен на первоначальные позиции в восточных пригородах Харькова. Многие улицы города, превратившиеся в груду развалин, стали непроезжими. Наши танкисты, обойдя город, нанесли сосредоточенным на востоке советским танковым частям сокрушительный фланговый удар. Тем самым исход битвы за один из крупнейших городов Украины был предрешен. Харьков пал две недели спустя после нашего прибытия. Силы вермахта сумели окружить огромную армейскую группировку русских, а части СС продолжили путь на восток в направлении реки Донец.

Стали циркулировать слухи о том, что части СС и вермахта застряли без горючего и боеприпасов в нескольких километрах от Москвы. Мы были готовы закрепиться на берегах Донца и дожидаться подхода «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 5-й дивизии СС, а потом объединенными силами наступать на Москву.

До нас дошли сведения о том, что генерал Жуков после успехов во время обороны Ленин града переведен в Москву для организации обороны столицы Советов. Русские продолжали подтягивать к Москве дополнительные силы, мы же вынуждены были топтаться на месте вследствие значительных потерь живой силы и техники, острой нехватки горючего и боеприпасов. Кюндер передал нам приказ ОКВ, предписывавший нам преодолеть Донец и удерживать город до подхода сил вермахта и СС. Только после этого можно было говорить о наступлении на Москву.

Донец мы форсировали без боя, и уже во вторую неделю ноября вели бои с русскими за Купянск. Операцией руководил генерал Гот, излюбленным приемом которого было пробивать танковыми силами бреши в обороне русских, через которые на противника устремлялись силы пехоты. Окруженные нами группировки противника уничтожались артиллерией. 19 или 20 ноября Купянск оказался в наших руках, нами было взято в плен 12 000 русских солдат и офицеров.

Гот использовал в принципе ту же самую тактику, что и герр генерал в Бельгии и Франции. Сначала меня это удивляло, но потом я узнал, что генерал Гот был учеником Роммеля. К 25 ноября мы все еще ожидали прибытия «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и частей 5-й дивизии СС. Заметно похолодало, и спасения от трескучего мороза не было.

ОКВ по-прежнему молчало, никаких распоряжений оттуда не поступало, что сильно раздражало наших офицеров. Впрочем, не только офицеров, но и рядовой состав. Мы ведь были боевой частью, а тогда вынуждены были сидеть без дела в снегу и на морозе и дожидаться прибытия дополнительных сил. Нам сообщили, что части вермахта уже всего в 35 километрах от Москвы. В последнюю неделю ноября в Купянск прибыли части «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 5-й дивизии СС. Но нас отправили на отдых и пополнение техникой и личным составом, по-видимому, ОКВ и ОКХ не спешили перебрасывать нас к Москве.

Поступил новый приказ - продвигаться на юг, к Ростову-на-Дону. Мы находились где-то в степях восточнее Горловки. Солдаты сняли брезент с грузовиков «Опель Блиц», пропитали их машинным маслом, потом подогрели, чтобы они оттаяли. В таком виде их можно было использовать в качестве временных палаток и спасаться от пронизывавшего ветра.

По приказу генерала Гота по всему пери метру были прорыты траншеи. Долбить мерзлую землю было мукой, лопаты не выдерживали и ломалисЬ. На рытье траншей бросили всех до единого. По траншеям и палаткам делал обход капеллан, он поздравлял нас с наступающим Рождеством и по желанию бойцов зачитывал из Священного Писания. Конечно, в палатках было все же теплее, чем в продуваемых ветром окопах, но меня тогда отчего-то тянуло именно в траншею. Я сидел вместе со своим взводом, мы пускали по кругу бутылочку шнапса.

Разумеется, его было всего ничего, но мы были благодарны нашим офицерам, пожертвовавшим нам горячительного. Именно в то Рождество я тоже получил своего рода подарок. Из госпиталя вернулся Эрнст, причем самовольно, по его словам, он больше не мог там находиться и решил вернуться к нам. Он при волок с собой целую охапку посылок и письма из дому. Впервые за несколько месяцев я получил письма от родных. Мы стали вспоминать, как отмечали Рождество в кругу семьи, делились разными забавными историями, перечисляли, что ели и пили тогда, какие подарки получали.

Кто-то из наших поблизости затянул вполголоса «Тихую ночь, святую ночь». Я сидел и раскладывал письма из дому по датам - хотелось прочесть их по порядку. Первое письмо было датировано октябрем! Когда я стал читать его, на душе у меня потеплело. Потом я распечатал следующее. И в этом письме, отправленном тоже в октябре, мать извещала меня о том, что мой старший брат погиб от руки партизан в Польше.

Я сразу рассказал о гибели брата сидевшим тут же Брюкнеру и Крендлу. Они промолчали. А что они могли сказать? Случай на войне отнюдь не беспрецедентный. Если кто-то получал подобное известие, что можно было сказать ему в утешение? Едва я произнес фразу об этом, как мои товарищи уставились в одну точку и не проронили ни слова. Все это произошло еще два месяца назад. Каково было узнать об этом моим родителям, сестрам и оставшимся братьям? Меня бесило, что новость эта добиралась до меня целых два месяца. И что добралась до меня не когда-нибудь, а именно в канун Рождества, в Сочельник. Я прекрасно понимал, что винить родителей не за что, но судьбе было угодно, чтобы я получил ее именно здесь и сейчас, будучи так далеко от дома.

Я понимал и другое. Не только в немецкие семьи шли похоронки, они шли И во французские, голландские, польские, бельгийские, британские, украинские, русские. Везде гибли солдаты. Какая же трагедия для родителей - вырастить ребенка, а потом отправить его неведомо куда на убой! Мне вспомнилось прощание на вокзале в Бранденбурге.

Там было полным-полно родителей, пришедших проводить сыновей на фронт. Интересно, скольким из них уже пришли похоронки? Вместе с письмами пришли и старые газеты. В них писали об отступлении генерала Роммеля в Северной Африке. Как такое могло произойти? Ведь герр генерал просто так не отступит! Как британцам удалось вынудить его к отходу? Вероятно, все дело было в танках типа «матильда».

Мне приходилось видеть их в действии. Значит, именно изза них. Герр генерал не смог остановить их. Наверняка британцы бросили против него столько, что и представить трудно. Впрочем, как именно все происходило, я не знал. Откуда мне было знать? В траншею спрыгнул Лихтель. Он приволок с собой большой термос горячего кофе. Лихтель шутил по поводу того, как мы встречаем Рождество. Он еще не знал, о чем мне написали в письме родные, но Брюкнер велел ему заткнуться. Но мне было уже все равно, замолчит Лихтель или же будет упражняться в остроумии. Я его не слушал. Лихтель продолжал шутить, но Брюкнер рыкнул на него и велел убираться подальше. Тут вмешался я, сказав, что пусть шутит, если ему хочется, меня это, во всяком случае, не задевает. Тогда мне действительно было не до настроя других. Солдаты запели песню о елочке. И тут мне стало совсем уж невмоготу.

На следующее утро все выглядело каким-то нереальным. Я понимал, что сегодня Рождество, но ничто не напоминало о нем, разве что самодельные разноцветные гирлянды, которыми были увешаны стволы орудий и башни танков. Кюндер собрал всех и объявил о том, что наступило Рождество. Мы это и без него знали. Еще он сказал, что меньше недели назад Гитлер взял на себя командование всеми сухопутными, воздушными и морскими силами рейха.

Отныне ему подчинялись все - фюрер стал верховным главнокомандующим. Интересно, как по этому поводу выразился герр генерал? Дитц вручил каждому бойцу взвода по печенью, испеченному его женой. Он тоже получил посылку из дому. Позже поговаривали, что господа офицеры были. очень недовольны, что он, офицер, скормил домашние дары солдатне, а не поделился ими со своими коллегами-офицерами. Видимо, наступали времена, когда люди способны были возненавидеть друг друга из-за кусочка печенья.

Мы с Брюкнером и Крендлом искренне жалели, что ничего не можем дать Дитцу взамен. Но, пошарив в мешках, каждый отыскал подарок: книжку стихов, пачку сигарет, лезвие для безопасной бритвы. Дитц был на седьмом небе! Будто мы ему весь мир преподнесли на тарелочке. Когда мы возвращались в траншею, в каску Крендла вдруг ударил брошенный кем-то снежок.

Оглянувшись, мы увидели, как из-за бронетранспортера выглядывает штандартенфюрер Мюленкамп и еще несколько офицеров. Улыбаясь до ушей, они закидывали нас снежками. Нам представилась уникальная возможность быть с начальством на равных, и мы незамедлительно воспользовались ею. К нашей тройке тут же присоединились еще несколько бойцов, и рядом с танками разгорелось настоящее сражение. Остаток дня Рождества прошел спокойно. Никаких нарядов на службу не было, разве что выставлялись посты боевого охранения. Хозяйственники притащили полевую кухню, картошку в мешках, сыр и битых молодых кур и стали готовить ужин. Каждому досталось по две картофелины, ломоть сыру и целая куриная тушка. Это был наш последний обильный ужин - последующие месяцы мы перебивались кое-как.

Новость из Берлина: Германия выигрывает войну с Россией. Как так? Как такое могло произойти, если наши транспортные «Ю-52» только и снуют над нашими головами, отправляя раненых в тыл? Как мы можем выиграть войну, если фюрер, ныне верховный главнокомандующий, протрубил отбой наступлению и взятию Москвы? Как можно выиграть войну без сносного зимнего обмундирования?

Каким образом заставить "Опель Блиц» разъезжать по обледенелым дорогам? По какой причине у нас нехватка провизии, горючего, боеприпасов? Почему мы не начали наступление до Рождества? И самый трудный вопрос: как мы можем выигрывать войну в России или вообще где угодно, если не кто-нибудь, а сам генерал Роммель отступает в Африке от англичан?

Поступило распоряжение надеть на колеса грузовиков "Опель Блиц» цепи противоскольжения. Очень нелегко надевать их голыми руками на морозе. Вскоре я заметил, что пальцы на левой руке Лёфлада посинели до черноты. Он отморозил их. Я тут же направил его в санитарную роту, но там ему ничем помочь не могли. Разве что выдали ему пару тонких нитяных перчаток, но пальцам его пришел конец.

К тому времени нам выдали по дополнительной паре носков, мы надевали их на голову, прорезав отверстия для глаз. Выходили неплохие маски для лица, и неважно, что в них мы смахивали на египетские мумии. Руки мы предпочитали держать в карманах, вынимая их лишь в самом крайнем случае. У наших офицеров дела обстояли получше: они имели теплые шинели на толстой подкладке, толстые кожаные перчатки и утепленные сапоги. Вечером 1 января 1942 года наша колонна стала наступать на Таганрог; город, расположенный северо-западнее Ростова-на-Дону.

Передвигаясь по замерзшей степи, мы не опасались, что русские в такую погоду отважатся атаковать нас. Но западнее Воронежа оказалось, что мы заблуждались, - их целая механизированная колонна обстреляла нас прямо в степи. Их выкрашенные белой краской танки "Т-34", были практически неразличимы на степном снегу. 2-й взвод в полном составе - Крендл, Лёфлад, Лихтель, Брюкнер, Эрнст и я - тут же соскочил с грузовика и бросился в какую-то едва приметную ложбину укрыться. Остальные наши бойцы заняли оборону где только можно. Генерал Штайнер развернул танки и полугусеничные вездеходы на восток.

Серо-коричневые фигурки русских пехотинцев были хорошо заметны на белом снегу, и промахнуться было трудно. Иногда вдали, метрах в 250 от нас, мелькали грузовики противника.

- Ничего, если мы здесь разместимся? - с улыбкой спросил незнакомый мне гауптшарфюрер. Он и еще несколько солдат решили установить здесь станковый пулемет МГ-З8. Мне сразу стало легче на душе при виде этого мощного и надежного оружия. - Милости прошу, - согласился я. Гауптшарфюрер окинул взором своих солдат, собиравших оружие, потом, отерев снег с лица, сказал: - Черт, холодновато сегодня для боев. Надо бы нашему командованию договориться с русским, так, мол, и так, теперь воевать только весной и исключительно в светлое время суток, верно?

- Здорово, - прошептал мне Брюкнер. - Этот гауптшарфюрер точно спятил, а у него, между прочим, оружие в руках. - Но он ведь с нами, - недоумевал Крендл. Брюкнер обреченно покачал головой, потом взглянул на Лёфлада, пожал плечами и со вздохом произнес: - Да поможет бог фюреру в этот день.

Мы дожидались, пока русские пехотинцы окажутся на расстоянии выстрела. И тут наши танки и бронетранспортеры открыли огонь. Вдруг кто-то бросил мне прямо в лицо пачку табаку. Рядом со мной в снегу лежал гауптшарфюрер. Справа от него - автоматчики. Я посмотрел на него, он в ответ улыбнулся.

- Сигаретку не желаешь? Тут вмешался Брюкнер. - Прошу прощения, гауптшарфюрер, а может, у вас и винцо найдется? - не скрывая сарказма, спросил он. Русские подходили ближе и ближе, а мы до сих пор и не выстрелили. Повернув голову влево, я увидел, как на меня в упор уставился Крендл.

- Ты бы лучше снял касочку да привязал ее к жопе, - посоветовал он. - Понимаешь, не хочется видеть, как русские расплескают тв.ои мозги. И они с Лихтелем расхохотались. Тут автоматчики дали несколько коротких очередей. Передернув затвор автомата, гауптшарфюрер тоже открыл огонь. 2-й взвод стрелял из МР-40 и снайперской винтовки.

Я увидел, как несколько русских солдат, вырвавшись вперед, побежали прямо на нас, но тут же упали в снег; сраженные нашими пулями. Наиболее интенсивный огонь вели бойцы, которые залегли южнее, но мы оставались на прежних позициях на случай, если русским вздумается попытаться обойти нас с фланга. Пулеметчики палили из своих МГ-38 по группе русских, надвигавшейся с севера. Мы постреливали изредка, предпочитая не расходовать зря патроны. - Жрать хочется, - объявил гауптштурмфюрер. - Может, у кого найдется что-нибудь пожевать? Хлеб или, может, баночка сардин?.

На войне приходится слышать подобные шутки. Брюкнер полагал, что у тех, кто склонен к такого рода юмору, явно не все дома. От слов гауптштурмфюрера, вообще от его поведения, мне стало не по себе - уж очень неадекватно вел он себя в данной ситуации.

Я подумал, что это следствие серьезной психической травмы. Такое тоже случается на войне. До сих пор мне с подобными вещами сталкиваться не приходилось, но впоследствии пришлось, и не раз. - Нужно подогнать к перекрестку дорог 38-е и прихватить фаустпатроны. Не знаю, сколько еще смогу удержаться без них.

Перекресток, о котором шла речь, располагался южнее. Я передал запрос расчету 38-х, доложил и своим. Наш 2-й взвод оказался бы куда полезнее не здесь, а там, на перекрестке. Гауптшарфюрер, откинувшись на стенку траншеи, заложил руки за голову. - Вы идите, - сказал он. - А я останусь здесь, посплю немного.

Вот этого Брюкнер уже вынести не мог и стал тащить гауптшарфюрера за рукав. Тот выхватил пистолет и навел его на Брюкнера. В конце концов мы решили позже вернуться и забрать его отсюда. Наш взвод вместе с расчетом 38-х, перебежав через дорогу, направились к югу. Метрах в тридцати мы увидели бойцов СС с фаустпатронами и пулеметные расчеты, расположившиеся на западной стороне дороги.

Они вели огонь по наседавшим на них русским. Русских было довольно много. Перескочив через дорогу, мы заняли позиции в придорожном кювете, прямо на льду и тоже открыли огонь по наступавшему неприятелю.

Русские «тридцатьчетверки» быстро перещелкали наши танки и бронетранспортеры. Они догорали на заснеженном поле, в небо вздымались густые черные клубы. Снаряды наших 8,8-сантиметровых - все равно что комариный укус для брони «Т-34», но вот при помощи 10,2-сантиметровых мы довольно эффективно выводили их из строя.

На перекресток перед нами волна за волной выкатывались русские. В тридцати метрах в нашем тылу расположился санитарный пункт, куда сволакивали раненых. Если русские возьмут этот перекресток, нашим раненым, считай, конец. Кроме того, в их руки попадут временные склады боеприпасов. Нас было человек 100 - все бойцы 3-го полка ваффен-СС, 3-го полка «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 5-го полка СС «Викинг». Мы отправили несколько человек в тыл за патронами для МГ-38 и фаустпатронами.

Натиск русских не ослабевал. Мы нацелили на север три станковых пулемета и еще три на юг. Этого вполне хватало, чтобы уложить любого из русских, кто попытается атаковать нас. Но русское командование понимало, что, окажись в его руках наши склады боеприпасов, и наша песенка спета. Оставшиеся наши пехотинцы сцепились с русскими дальше на поле.

Мы продолжали поливать огнем накатывавшегося на нас волнами неприятеля. Снег на восточной стороне дороги окрасился в красный цвет. Русские падали уже друг на друга, их оставшиеся в живых пехотинцы укрывались за грудами мертвых тел. Свистели мины, взрываясь вокруг нас, мы вели круговой огонь.

Много наших за время этой схватки получили ранения, а кое-кто и погиб. Я уже вставлял в автомат последний из остававшихся у меня рожков, и в этот момент русские дали команду к отходу. Мы продолжали стрелять вслед отступавшим, чтобы отбить у них охоту возвращаться. Мало-помалу огонь прекратился. Вскоре к нам направились наши уцелевшие танки и бронетранспортеры.

Наши потери были ужасающими. Это была пиррова победа. Обе стороны понесли такие потери, что еще немного, и мы перестреляли бы друг друга до единого человека. Солдаты из 1-го полка «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» бродили среди русских раненых, добивая оставшихся в живых. У меня это тогда возмущения не вызывало - в конце концов, выжившие скоро снова встанут на ноги и будут сражаться против нас. Это не то, что убивать безоружных, как тогда в Бельгии.

Лихтель и Брюкнер молча смотрели на погибшего солдата СС, ничком лежавшего на снегу. Это был Эрнст. Тогда у Днепра он выжил, получив две пули в грудь, а сейчас вот одна-единственная оказалась для него роковой. Наши бойцы стали рыть могилы и грузить раненых в кузова «Опель Блицей», Лёфлад поинтересовался, где наш гауптшарфюрер. Мы вернулись туда, где он оставался поспать.

И он действительно заснул. Вечным сном. Пустив себе пулю в лоб из пистолета. По прибытии в Таганрог мы соединились с другими частями СС и вермахта. Повсюду на юге России наши войска готовились к развертыванию. Таганрог был спокойным местом, там мы получали горячий обед, имели возможность как следует отмыться от грязи и вшей и даже побриться. Выбывшего Эрнста я заменил Цайтлером. Во время схватки на дороге он получил осколок в руку и теперь держал ее на перевязи. - Теперь я буду у вас заменять всех погибших? - Cnросил он.

Вопрос этот он задал с улыбкой на лице, но я понимал, что в его вопросе не было издевки. Однако Брюкнер был иного мнения. Недолго думая, он заехал кулачищем в физиономию Цайтлеру и сбил его с ног. В результате шутник недосчитался двух зубов. Правда, потом Брюкнер, поостыв, помог ему подняться, виновато отряхнул пыль с обмундирования и даже дал ему свой носовой платок утереть разбитый рот. Больше Цайтлер так не шутил. 2-й саперный взвод официально приписали к 5-му полку СС 14-го корпуса 1-й танковой армии группы армий «Юг».

Таким образом, мы оказались под командованием генерала Гота. Кюндеру вручили нашивки гауптштурмфюрера. Мы уже думали, что теперь он нас просто сгноит. Оказалось, нет. Нас спасло то, что и Дитца повысили до оберштурмфюрера, и отныне он стал нашим непосредственным начальником, а Кюндер в новом звании терялся где-то в заоблачных высотах и к рядовому составу практически касания не имел.

Надо сказать, что с прибытием оберштурмфюрера Дитца атмосфера в нашем подразделении существенно улучшилась. Он позволил нам принимать пищу там, где обедал офицерский состав, правда, после того, как господа офицеры закончат трапезу. Дитц каким-то образом отмазывал нас от стояния в боевом охранении, и эти первые дни в Таганроге стали для нас чуть ли не отдыхом. И все благодаря стараниям оберштурмфюрера Дитца.

Тогда мы занимались восстановлением поврежденных в ходе боев проводных сетей связи. Нам был обеспечен доступ куда угодно, офицерам не терпелось обзавестись надежной связью, и поэтому они как могли старались угодить нам. Одни угощали нас вином, кофе, предлагали поесть, мы же старались обслужить их в первую очередь.

Один штурмбаннфюрер пообещал нам сыр и шоколад, если мы вовремя справимся и наладим ему линию, мы же, к тому времени обнаглев, потребовали побольше этих деликатесов, мотивируя тем, что, дескать, на складах горы дефицита, и какой-нибудь складской служака в звании унтерштурмфюрера, которого мы тоже должны обеспечить связью, готов завалить нас всем, чем угодно. Ну, и штурмбаннфюреру ничего не оставалось, как сдаться - он сдержал обещание.

Мы поделились добычей с Дитцем, он предложил выделить немного и Кюндеру. Скрепя сердце, мы согласились - в конце концов, и с ним надо было подцерживать хотя бы видимость добрых отношений. Но гауптштурмфюрер Кюндер, явившись к Дитцу, наорал на него, мол, тот поощряет всякого рода незаконные сделки и, недолго думая, заграбастал всю добычу себе.

Наученные горьким опытом, мы больше не предпринимали попыток задобрить Кюндера. Где-то в третью неделю января я узнал, что герр генерал перешел в контрнаступление в Северной Африке под Эль-Аджейлой. Приятно было слышать об его успехах, но вот только отчего он столько тянул с этой операцией.

Примерно тогда же 14-й корпус получил приказ о переброске на юго-восток к Азову, удерживаемому русскими. Для этого необходимо было сначала овладеть Сальском и закрепиться в нем - в городе располагался аэродром, необходимый нам для поддержки с воздуха силами люфтваффе.

Без их поддержки взять Азов было бы проблематично. 2-й взвод разместился в кузове «Опель Блица", мы делились услышанным за время ремонта линий связи. Складывалось впечатление, что далеко не все офицеры СС были единого мнения о ходе кампании в России. Совещались они всего в нескольких метрах от нас, мы занимались прокладкой линий рядом и могли слышать мнение многих офицеров, считавших, что переходить в наступление в России в существующих условиях - дело бесперспективное. Судя по всему, ни один из офицеров не мог уразуметь тонкой задумки фюрера. Они считали, что куда разумнее дождаться весны и только тогда наступать. А наступать сейчас значит действовать на руку русским. Офицеры СС предостерегали, что не русские воюют на нашей территории, а мы на их, посему они лучше знают местные условия, ландшафт и так далее, и что им ничего не стоит обратить перечисленные преимущества себе на пользу.

Большинство офицеров сходились на том, что, да, наступать надо, но не раньше весны, а Гитлер никогда на это не пойдет. Сходились они и В том, что времена, когда русские повально отступали, закончились, теперь Красная армия преподносит нам сюрпризы в виде внезапных контрударов.

Даже Дитц в разговоре с нами признал, что понять не может, что там думают в верхах, но мы-то на них повлиять не можем. Наш долг - выполнять распоряжения вышестоящего начальства. Мы заметили сидевшего в глубине кузова Лёфлада. Его рука была забинтована. Пришлось ампутировать большой палец, безымянный и мизинец. Операция проходила без наркоза - его просто не было в наличии. Надо сказать, наш товарищ здорово изменился. Перед нами сидел другой человек. Озлобленный.

Мы поинтересовались, почему он до сих пор на передовой. Оказалось, это дело рук Кюндера. Именно по его настоянию Лёфлада не отправили ни домой, ни в тыловые части. Мол, раз указательный палец цел, это никак не мешает нажимать на курок.

Русские тоже понимали важность для нас расположенного в Сальске аэродрома. Вот поэтому Красная армия, прочно окопавшись примерно в полукилометре от города, была полна решимости не допустить нас в этот город. Две предыдущие атаки вермахта были отбиты русскими, мы подозревали, что подобная участь ждет и ваффен-СС. Хоть это было и трудно себе представить, однако ...

Когда-то это должно было случиться. Мы все помнили провал под Тамбовом и Котовском, но ведь тогда всем запраалял вермахт. А на Сальск были брошены 1, 5 и 3-й полки ваффен-СС при поддержке сил вермахта и, кроме того, танковые части СС. Планирование и руководство операцией также осуществлялось офицерами ваффен-СС. Так что победа была неминуема.

Жилой район располагался в километре от Сальска, именно в нем русские сосредоточили артиллерию и пехотные силы. Открыв огонь по нашей колонне, они бросили против нас бронетранспортеры и пехотинцев. Спрыгнув с грузовиков, мы контратаковали их и быстро оттеснили к жилому району. Наши 102-мм орудия подвергли интенсивному обстрелу пространство между при городами Сальска и самим городом, не давая русским возможности отступить через этот участок местности. Овладевая одной улицей за другой, мы продвигались вперед.

102-см орудия располагались на дороге западнее пригородов, а наши танки наносили удар по западным районам Сальска. Пехота сосредоточилась в жилом районе, разделившись на группировки, готовясь перенести бой на улицы города. Услышав с запада звуки разрывов снарядов, мы сначала не могли понять, почему обстрел ведут наши 10,2-см орудия. Откуда шел артиллерийский огонь?

Все выдвинутые вперед саперные радиовзводы пытались связаться с батареями 10,2-см орудий, и, отыскивая нужную частоту, я слышал множество переговоров. Оказалось, русские выдвинули орудия к нам в тыл и дальше на запад. И оттуда нанесли нам удар. По командирскому каналу прозвучал голос генерала Гота: - Черт бы их побрал! Они вынудили нас перейти к обороне!

Русские действительно забросили наживку, и, надо сказать, мы попались на крючок. Советская артиллерия подавила наши 10,2-см орудия и часть 8,8-сантиметровых на западном участке дороги. Одновременно они ввели в бой пехоту и бронетранспортеры, которые атаковали нас с восточных окраин Сальска, а также с юга. Они позволили нам углубиться лишь для того, чтобы нанести нам контрудар, выбрав для этого самый подходящий момент.

Русская артиллерия обстреливала городские кварталы и примыкавшие к ним поля. Обстрел полей севернее лишал нас возможности соединиться с нашими танками и бронетранспортерами. Короче говоря, русские отрезали нас от своих по всем направлениям.

В городской квартал вошли русские пехотинцы и чуть не в упор стали обстреливать нас. Мой взвод с трудом пробился к подразделению Дитца, где к нам присоединилось еще около 40 солдат СС. Дитц обрадовался нашему прибытию, но он с головой ушел в работу, совещаясь с группой младших командиров над расстеленной прямо на снегу карте. На карте довольно точно были нанесены городские районы.

- Надо выводить орудия на западную дорогу, - заключил Дитц. Его подчиненные были того же мнения, Дитц стал искать добровольцев. Брюкнер заверил его, что 2-й взвод готов попытаться. Не будь он таким здоровяком, он непременно получил бы от меня по шее.

Примерно 30 человек наших стали продвигаться на запад. Русская артиллерия по-прежнему держала под огнем жилой квартал и поля севернее него. Прикрываясь зa домами, мы стали полями пробираться к дороге, но в этот момент перед нами замелькали фонтанчики земли - откуда-то ударил станковый пулемет противника.

Бросившись в снег, мы буквально сантиметр за сантиметром стали ползти. Снег вокруг почернел от вывороченной взрывами земли. Я увидел, как взметнувшейся вверх глыбиной мерзлой земли отшибло голову одному из солдат СС. Русские занимали выгодную позицию на возвышенности, а мы находились в пределах досягаемости их винтовок и автоматов.

Из трех десятков нашей группы оставалось не более 15 человек. Обрушивавшиеся на наши головы мины и гранаты, а также интенсивный автоматный и пулеметный огонь не давали возможности продвинуться ни на метр. Обершарфюрер отдал приказ отходить в жилой квартал, и мы кое-как стали отползать назад к уже охваченным огнем домам.

Едва не спотыкаясь об тела погибших русских и своих, мы следовали на звук свистка Дитца. Ему вместе с 60 бойцами удалось укрыться между жилым кварталом и полями, примыкавшими к Сальску. Увидев нас и поняв, что мы вынуждены были отойти, Дитц не стал отчитывать нас, он понимал, что шансы на успех были ничтожны.

- Мы должны пробиться в город, - сказал он. Русские пехотинцы вошли в жилой массив с юга, и на какое-то время ваффен-СС сумели задержать их. Из окон домов Сальска раздавался пулеметный и автоматный огонь, и нашим танкистам пришлось очень нелегко, когда они пытались пробиться в северном направлении. У стены находился и унтерштурмфюрер Герпель. Его подразделение должно было занять позиции, образовавшиеся после атаки Дитца.

- Нужно вывести позади себя артиллерию, - утверждал Герпель. Дитц предпочел не вступать в дискуссию, однако все мы заметили, что наши офицеры пребывают в растерянности. Тем более что огонь противника с южного направления усиливался.

Дитц сумел разгадать замысел русских. Попытка взять штурмом Сальск была чистейшим самоубийством. Оберштурмфюрер стал изучать в бинокль участок западной дороги, но тут прибыл вестовой из 3-й дивизии ваффен-СС. - Русские прорвались! - едва успев отдышаться, объявил он.

Еще несколько минут, и жилой квартал будет в руках противника. Тогда нечего и думать ни о каком штурме города. - Бросить все силы на подавление артиллерийских орудий на западной дороге! - распорядился Дитц. В этот момент здание напротив нас потряс взрыв. Когда дым рассеялся, Цайтлер, Лихтель и Лёфлад быстро разобрали обломки и вытащили из-под них Брюкнера.

Мы с Крендлом перевернули его на спину. Брюкнер был жив, вроде даже не был ранен, во всяком случае, крови мы не заметили. Но он жаловался на сильнейшую боль в правой ноге. Мы с Крендлом, подхватив его, пытались поставить его на ноги, взяв его руки на плечи. Дитц отдал последний приказ, и мы стали отходить по полям между западной дорогой и жилым районом.

Русская пехота показалась из-за жилых домов позади нас, и наши вынуждены были контратаковать их, ведя огонь вкруговую. Вокруг под пулями падали солдаты СС, те, кто уцелел, в панике разбегались, оставляя раненых на произвол судьбы. Мы пытались прорваться вверх по склону возвышенности к палившим вслепую орудиям.

В нас полетели гранаты. Мы уже научились вовремя схватить вражескую гранату и отшвырнуть ее назад. Выбравшись на дорогу, мы с явным облегчением поняли, что русские не удосужились позаботиться об обороне своих пушек. Подавив сопротивление неприятеля, мы сумели ввести в бой оставшееся 10,2-см орудие и его огнем заставить отойти прорвавшихся из жилого массива русских пехотинцев. Гот передал по радио приказ всем имеющимся силам сосредоточиться в 2 километрах северо-западнее Сальска.

Уцелевшие бойцы нашей штурмовой группы и 14-го корпуса стали оттаскивать раненых на северо-запад. Ктото из наших потерял в бою оружие, кто-то каску, некоторые сбросили шинели или снаряжение - без них было легче бежать. В общем, вид у нас был такой, словно нам крепко поддали. Когда до места сбора оставалось километра полтора, за нами пришли грузовики «Опель Блиц». Добравшись до места сбора, мы в изнеможении опустились на землю. Осмотревшись, я заметил вокруг раненых и умиравших.

Выяснилось, что у Брюкнера разорвана мышца, так что оказать ему существенную помощь в полевых условиях не представлялось возможным. Тут и там дымились наши полугусеничные вездеходы, вернее, то, что от них осталось, - машины были изрешечены пулями и осколками, у многих был пробит радиатор, поврежден двигатель, сорваны гусеницы. Ни одного танка я не заметил, возможно, все они были уничтожены.

Солдаты санитарной роты делали все возможное, однако потери были столь высоки, что медикаментов на всех не хватило. Прибывший Дитц сообщил, что сюда направляются дополнительно грузовики забрать всех и отправить в Таганрог. Кто-то спросил его о потерях у Сальска и Азова. Пока еще не подсчитаны, таков был ответ. Всего в штурме Сальска было задействовано около 2880 солдат СС, 1200 солдат вермахта, 100 человек артиллеристов, 168 танкистов, 80 человек на бронетранспортерах и 500 человек резервной роты.

Из боя вернулись 7 из 18 танков типа «тигр 111», 11 из 24 танков типа «тигр IV», 3 из 16 полугусеничных бронетранспортеров и ни одно артиллерийское орудие. После неудавшегося штурма Сальска из 4850 бойцов в живых осталось примерно 2725.

Когда мы вернулись в Таганрог, все кругом молчали. Да и что было говорить. Перед началом штурма едва ли кто сомневался в его успехе. А оказалось, что нас ожидало первое поражение. Как это могло произойти? Русские хладнокровно и расчетливо разгромили ваффен-СС. Как такое могло произойти?!

5-я дивизия СС оказалась под Таганрогом в весьма непростом положении. Необходимо было произвести ряд замен, и снова подразделение принялись кроить вкривь и вкось. Нас перебрасывали и перебрасывали. Мы поверить не могли, что командование не предусмотрело нанесение контрудара по Сальску. Мы рвались назад, мы жаждали реванша, мы не могли примириться с таким позорным разгромом. Нам казалось тогда, что все еще можно изменить. Уж и не помню, с чего начался разговор о том, что мы будем делать, когда война закончится. Брюкнер сказал, что он вернется к себе в Баварию и будет строить дома вместе со своим дядей. Надо сказать, работа на строительстве превратила его в настоящего атлета - оно и понятно, потаскай столько камней да кирпичей!

Лихтель окончил два курса училища ветеринаров и собирался продолжить образование. Лихтель постоянно читал книги по анатомии собак и кошек. Его знания едва ли не обеспечили ему место в ветеринарном подразделении кавалерийских частей вермахта. Он в свободное время отправлялся на конюшни СС присмотреть за лошадьми, подкормить их.

Цайтлер работал сапожником, они с отцом имели мастерскую. Он рассказывал, что отец обещал передать дело ему, после того как уйдет на отдых. В Мюнхене у него была невеста, тоже дочь сапожника, так что Цайтлер мечтал о слиянии двух мастерских.

Крендл работал на сельскохозяйственной ферме, где выращивались овощи на продажу. Там он и освоил вождение грузовика, но тут началась война, и его умения потребовались фронту. А я? Какая у меня была гражданская специальность? По сути, никакой. Разве что я время от времени помогал отцу ремонтировать часы, да еще кое-что смыслил в радиотехнике, что позволяло мне налаживать забарахливший приемник у соседей. Лёфлад не пожелал распространяться на тему того, чем он занимался на гражданке. Мы попросили рассказать, дескать, как же так, мы ведь рассказали, кто кем был. Наконец он, помолчав, многозначительно провел пальцами по толстенной повязке на левой руке и выдал нам, что, дескать, играл третью скрипку в Бременском симфоническом оркестре. Мол, играл, да отыграл свое. Мы только рты разинули.

- Да, но ты ведь можешь сочинять музыку! - сказал я. - Ты можешь дирижировать! - воскликнул Лихтель. - Можно пойти учителем музыки, - посоветовал Цайт- лер. - Можно стать музыкальным критиком, - решил внести свою лепту и Крендл. Но все перечисленные варианты явно были не по душе нашему Лёфладу. Ему, человеку с музыкальными способностями, наши костоправы отхватили самые нужные пальцы. И все из-за этих окаянных морозов.

Вот такие люди и собрались во 2-м саперном взводе 5-й дивизии СС. Строитель, ветеринар, сапожник, курьер, скрипач и сын часовщика. Оберштурмфюрер Дитц объявил нам, что 14-му корпусу СС 1-й танковой армии группы армий «Юг» предстоит участие в боях за нефтеносные районы Кавказа. 5-ю дивизию СС здорово перекромсали, и наш корпус остался под командованием генерала Гота. Дитц отправлялся с нами, но - увы! - и Кюндер тоже.

По мнению генерала Гота, лишить русских нефтеносных районов означало нанести им смертельный удар. Но упомянутые районы сильно обороняются, и нам предстояло настраиваться на ожесточенные бои.

Вскоре в лагере стали циркулировать слухи о том, что еще месяц назад Америка объявила нам войну. Оберштурмфюрер Дитц пояснил, мол, не Америка нам, а мы Америке. По словам Дитца, американское военное командование отдало приказ топить все наши суда в открытом море. Американцы стали топить наши не только военные, но и торговые суда. Это и обусловило решение германского правительства объявить Америке войну. Америка все равно нарушала объявленный ею принцип невмешательства и открыто помогала Англии.

Эта новость вместе с крахом планов овладения Сальском вызвала тихую панику. Все спрашивали друг друга: «Что же будет теперь?», «Где и когда высадятся американцы? » .Но Дитц посоветовал нам больше думать о том, как быть с русскими. Потому что на данный момент именно они - наш главный и самый сильный противник.

Америка и американцы представлялись нам чем-то экзотическим, малоизвестным. Ветераны Первой мировой рассказывали о них, о том, как они сражались во Франции под Верденом. Но из этих историй следовало, что особенно бояться их оснований нет. Мы никак не могли уяснить, отчего Америке не терпелось вступить в войну с нами. Тем более что до сих пор эта страна к числу сильных в военном отношении держав не принадлежала и, кроме того, уже вела войну с Японией. А воевать на два фронта очень и очень непросто.

Все, за исключением Крендла, рассуждали на эту тему. Тот молчал, время от времени сокрушенно качая головой. - И во что мы только ввязались! - наконец произнес он. Мы, разумеется, понимали, о чем он. Но никто не отважился высказаться о наболевшем в открытую. О том, что мы ввязались - ни много ни мало - в мировую войну.

Генерал Гот собрал всех радистов у себя на командном пункте. Между нами распределили обязанности, я должен был передавать его распоряжения экипажам полугусеничных вездеходов. Никому из нас не полагалось радиоприцепа, и я был рад этому - пророчества Крендла сбывались. Только сейчас я осознал, что был заключенной в металлический ящик мишенью для врага. Теперь радиоприцеп показался мне гробом.

Гот распорядился придать моему взводу еще троих стрелков - Буркхарда Алума, Дагмара Бизеля и Ойгена Штотца. Все они имели звание рядовых, прибыли из Таганрога из батальона пополнения. Люди были необстрелянными. Я был страшно недоволен их приходом во взвод - приходилось отвечать еще и за них. Сначала они раздражали меня своими инфантильными манерами, новенькой формой и гладенькими, без единой царапины касками. И идиотски-нервозным выражением лица.

Естественно, я ничего подобного открыто им не высказал, а представил остальным бойцам. И устыдился, когда мои ребята тут же восприняли их как своих. Алум был сыном какой-то важной шишки - то ли министра, то ли еще кого-то и произвел на меня впечатление набожного. Людям набожным не место в частях сс.

Впрочем, может, Бог охранит его, а заодно и нас, мелькнула у меня не совсем праведная мыслишка. Бизель оказался в армии в соответствии с семейной традицией. Он весь из себя «брутальный», ему не терпелось поскорее начать палить в русских. Я не знал, из какой он семьи, мне было известно только, что кто-то из его родственников тоже служил в сс.

Ойген Штольц явно не тянул на служащего сс. Как и на военного человека вообще. Это был довольно нескладный молодой человек, страшно боявшийся того, что судьба занесла его в Россию. С чувством юмора у него было явно туговато, это было заметно, однако он смеялся, если кто-нибудь отпускал шуточку, но не потому, что уловил смысл, а лишь за компанию. По-видимому, ему страшно хотелось обрести в ком-нибудь из сослуживцев нечто вроде старшего брата.

Мне предстояло натаскать новоприбывших по части умения выживать. Общеизвестно, что люди необстрелянные таким умением не обладают. Негде им было осваивать науку выживания на войне. Да и желающих научить их, как правило, не находилось. Как и сойтись с ними поближе. Лучше уж держаться подальше от таких - убьют такого, так ты, по крайней мере, долго скорбеть по нем не будешь. Я лично решил для себя, что после Таганрога никаких больше фронтовых друзей.

Я привык видеть знакомые лица в очереди к полевой кухне. Но после Сальска число их заметно поубавилось. Соответственно, укоротилась и очередь. И тут нате пожалуйста - опять новые лица, новые фамилии, снова черт знает сколько торчать в очереди за жратвой.

Не нравилось мне все это. Не по нутру было, хоть умри. Я вовсе не горел желанием сдружиться решительно со всеми из 5-й дивизии СС 14-го корпуса, но на каждой утренней поверке мне в уши поневоле лезли их фамилии. Только успел к ним привыкнуть, как пришлось отвыкать - вдруг из уст Дитца зазвучали новые. И это меня бесило.

Я поклялся, что эта троица завершит список моих друзей. Все, точка. Не могу сказать, что мне такой расклад нравился, но я вынужден был пойти на это. Я просто обучу этих пришельцев тому немногому, что сам успел освоить. Ни больше ни меньше. И вот я сижу со взводом, присутствую, так сказать, при обряде инициации. - От Кагера советую вам держаться подальше, - предупредил их Крендл. - Совершенно жуткий тип.

- И рядом с Брюкнером спать не ложитесь - пердит, как конь, - сообщил Лихтель. После этого новички засыпали меня вопросами, на которые мне никак не хотелось отвечать. «Как выглядит бой?», «Вам уже приходилось убивать русских?», «Вы уже потеряли кого-нибудь из своих друзей?»

Я не понимал, что значит прибыть в подразделение в качестве нового пополнения. Война представляется чем-то привлекательным, как доступная женщина, с которой тебе не терпится переспать, а когда переспишь, тут же понимаешь, что она просто шлюха. Им эти вопросы казались совершенно обыденными, невинными. Нам - шокирующими.

Никто из наших отвечать не желал, поэтому воцарилось неловкое молчание, пока не пришел приказ построиться. Мы с Брюкнером и Крендлом решили поделить взвод на двойки. Русский фронт стал настолько опасен, что я предпочел, чтобы мы действовали по двое, - по крайней мере, открывалась возможность для взаимного контроля.

Так как нас было 9 человек, я решил присоединиться к двойке, по моему мнению, наиболее подходившей мне. И 2-й взвод был поделен следующим образом: Брюкнер-Алум Лихтель-Бизель Цайтлер-Штотц Крендл-Лёфлад.

Хоть мы теперь были поделены на двойки, но все же действовали всем взводом. В бой мы шли все вместе, вдевятером, но каждый нес ответственность за своего напарника, обязан был всячески помогать ему, выручать, если необходимо.

Когда колонны грязных и продрогших солдат СС входили в Таганрог, мы грузились на "Опель Блиц". И тут кто-то позвал меня: - Кагер! Оглянувшись, я никого не увидел. Крик повторился, и тут я увидел, как кто-то из бойцов машет мне рукой. Когда он снял каску, я узнал Рольфа Хайзера. Времени переброситься словом не было, но я был страшно рад видеть его живым и здоровым.

Колонна избегала следовать по дорогам вокруг Сальска, мы проехали, наверное, с полчаса, как вдруг Лихтель потряс своей фляжкой. Оказывается, вода в ней замерзла. Мы видели, как он извлек из ранца хлеб и положил его на дно кузова. После этого попытался штыком расковырять окаменевшую массу. Отколупнув кусочек, он положил его в рот и стал жевать. Новички - Алум, Бизель и Штотц - стали перешептываться, глядя на него.

- Где больше двух - там говорят вслух! - рявкнул Брюкнер. - В нашем взводе секретов нет! Я чувствовал, что он всерьез задет поведением вновь прибывших.

Алум и его товарищи тоже стали доставать паек из ранцев, и мы увидели массу того, что обычно выдают солдатам пополнения. Яблоки, сыр, колбасу и даже сидр. - Мы хотим с вами поделиться, - обьявил Алум. Нам всем вдруг стало жутко стыдно за резкость Брюкнера.

Хоть мы и набросились на предложенную еду, поскольку были голодные как волки, чувство вины перед новичками не проходило. А Лёфлад, тот вообще не прикоснулся к еде. Сидел, тупо уставившись перед собой на дорогу. - Где же вам пришлось побывать? - поинтересовался Бизель.

Снова эти вопросы. Видимо, Бизель считал, что угощение все же давало ему право расспросить нас. - Мы с Кагером были в Бельгии, Франции, - ответил Крендл. - Потом мы участвовали в боях под Ковелем, Луцком, Ровно, Новоградом, на Днепре и в Кременчуге. - А где было тяжелее всего, - спросил другой вновь прибывший. - Где мы спасали летчика? - спросил Брюкнер. - Севернее Днепра, но где точно это было, черт возьми?

- Так вы спасли летчика? - удивился Бизель. Нам всем вдруг страшно польстило такое внимание к нашим подвигам.

- А как бывает, когда начинается стрельба? - хотел знать Алум. Мы начали было делиться впечатлениями, но тут вмешался Лёфлад. - Вот так бывает! - заорал он, выставив вперед искалеченную руку. Все сразу поняли. Лёфлад обвел нас полным ненависти взглядом.

- Ну что, собачьи дети, еще хотите чего-нибудь узнать? - раздраженно спросил он. И вновь уставился на убегавшую назад дорогу. И снова воцарилось неловкое молчание. Так, не говоря ни слова, мы просидели, наверное, с час. Послышались залпы русской артиллерии, и наши грузовики один за другим остановились. Схватив оружие и радиоаппаратуру, мы выскочили из кузова. Пока мы бежали к кювету укрыться, раздался торжествующий крик Лёфлада: - Сейчас узнаете, как это бывает!

Под свист осколков снарядов мы стали отползать к лесу. Интенсивность артогня увеличивалась. На наше счастье, снаряды ложились далеко от нас. - Это просто огонь на изнурение противника! - крикнул Брюкнер. Я был того же мнения. Иногда русские открывали беспорядочный, неприцельный огонь по нам, повидимому, с одной целью, попугать нас, и чаще всего это им удавалось.

- На изнурение или нет, - подал голос Лихтель, - а их наблюдатели наверняка следят за дорогой. Спорить с этим было трудно. Иначе как тогда русские обнаружили нашу колонну?

- Откуда стреляют? - спросил Алум. Он был единственным из новичков, кто не перепугался. - Кто его знает, - ответил Kpeндл. - Можно, конечно, сходить в разведку. Из моего «Петрикса» слышался только треск. Другие наши подразделения укрылись в лесу где-то позади нас, но связи с ними не было. Завяжись перестрелка, мы бы не знали, кто и откуда бьет - наши или же русские. Вполне могло случиться, что мы стреляли бы по своим. - Они нас засекли! - доложил Лёфлад.

И был прав - русская артиллерия перенесла огонь на дорогу. Сразу же заполыхали два «Опель Блица». Потом вдруг стрельба стихла, был слышен лишь треск догоравших автомобилей. - Вроде кончилось. Или нет? - спросил кто-то.

- Наверное, перебрасывают орудия, - предположил другой. - Незачем им перебрасывать их, они спокойно достанут нас и со старых позиций,- возразил я. Из леса послышались крики, кричали по-немецки. - Группа один! Рассчитайсь! Потом уже другой голос осведомился, сколько нас и сколько потерь. Потом из лощины послышался страшный грохот. Мне показалось, что сам лес взорвался - над нашими головами прошуршали снесенные кроны деревьев. Дрогнула земля, и мы едва не ослепли от вспышек взрывов.

Грохот был настолько силен, что какое-то время я, кроме звона в ушах, не слышал ничего. Я видел, как Брюкнер шевелm губами, но расслышать его не мог и пытался понять по губам, что он хочет сказать. - Куда нам теперь идти? - вот что хотел он знать. Куда? Никуда. Лесная земля тряслась от разрывов снарядов, в обломанные стволы деревьев вонзалась раскаленная шрапнель. Земля была перепахана, словно тысяча демонов враз задумала заживо похоронить нас. Вокруг плясали щепки. И вот посреди этого ада откуда ни возьмись появился олень. Он брел с поникшей головой, каждый раз вздрагивая от очередного взрыва.

Грохот унялся, и олень исчез в дыму. Снова раздались голоса, личный состав пересчитывался. На этот раз ответов было меньше. Но из 2-го взвода уцелели все. Хотя слух ко мне все еще не вернулся, я каким-то образом почувствовал отдаленный взрыв в лощине. И снова лес превратился в ад, снова на насобрушился град щепок вперемежку с комьями земли. Штотц упал навзничь и конвульсивно дергался, словно эпилептик.

Кто-то, тронув меня за локоть, ткнул пальцем в гущу деревьев. Прямо к нам бежали двое наших бойцов в охваченной огнем форме. Я порадовался, что не слышу их криков. Лес пропах пороховой гарью. Едкий дым раздирал легкие, и мне больше всего хотелось бежать отсюда. Бежать? Но куда? В какую сторону? Вокруг валились деревья, вскоре лес превратился в просеку. Наших грузовиков не было видно - их будто ветром сдуло канонадой.

Наш солдат, в чем мать родила, в одних только сапогах сломя голову мчался по лесу с зажатой в руке винтовкой. Я по-прежнему ничего не слышал, но чувствовал, что обстрел прекратился, - земля больше не содрогалась, и на голову не летели щепки и земля. Повернув налево, мы увидели русских пехотинцев, идущих в атаку после артподготовки.

Они укрылись за остовами наших сгоревших грузовиков; я указал, где они, и решил пальнуть по ним из автомата. Я чувствовал, как оружие трясется в руках, но звука выстрелов не слышал. Метрах в 15 впереди я заметил группу солдат СС, которые вели перестрелку с русскими. Русские, в своих зеленых касках, на миг высунувшись из-за дымящихся грузовиков, давали короткую очередь и вновь исчезали. Брюкнер, Алум и Цайтлер швырнули несколько гранат, мы же продолжали обстреливать противника из автоматов.

Слух мало-помалу возвращался - стрельбу я воспринимал как звук рассыпанных и катившихся по полу горошин. Вскоре я уже разбирал свист пуль и разрывы гранат, громкие крики по-русски и по-немецки. Советы, казалось, оккупировали весь этот злополучный лес.

Я отдал приказ отходить в глубь лесного массива. Мы неслись сломя голову, спотыкаясь о поваленные деревья. Тут мы увидели сидевшего на земле тяжелораненого солдата СС. Правого глаза у него не было, ему снесло полчерепа, и мы имели возможность лицезреть обнаженный мозг. - Я где-то посеял фонарь, - произнес он. - Вы его не видели?

Лёфлад молча протянул ему свой. Тот, взяв фонарь, несколько раз щелкнул выключателем и был страшно доволен. - Я-то думал, что уже не найду его. Цайтлер и Бизель попытались поставить его на ноги, но едва он поднялся, как мы увидели огромную зияющую рану на животе и вывалившиеся наружу кишки. Пришлось снова его уложить. Мы все перемазались в его крови. Считаные минуты спустя солдат изошел кровью и скончался. В лощине позади снова грохнуло. - Черт! - выкрикнул кто-то.

И снова лес сотрясли взрывы снарядов. На сей раз русские решили угостить нас еще и зажигательными ракетами. Они были заполнены горючей смесью, и не успели мы оглянуться, как все вокруг пылало. Из "Петрикса» по-прежнему доносился лишь слабое потрескивание.

Едва обстрел завершился, как мы вынуждены были вжаться в землю - русские открыли пулеметный огонь. Мы дали несколько очередей в ответ. - Все, нет больше патронов! - крикнул кто-то из наших. И тут же я понял, что и у меня кончились патроны.

Брюкнер первым сообразил насадить штык на винтовку. Укрывшись за толстыми стволами поваленных деревьев, мы решили переждать огонь.

Русские палили беспрерывно, но пули свистели поверх наших голов. Огонь затих, и нам крикнули, чтобы мы сдавались. И я тогда подумал, что самое разумное - сдаться. И я уже готов был поднять руки вверх, если бы не Лёфлад. Взглянув на меня, он все понял и отчаянно замотал головой. Тут раздались два или три глухих разрыва. Я не сразу сообразил, что русские стали забрасывать нас гранатами.

Мы не могли определить, где враг, поэтому ничего не оставалось, как, прижавшись к земле, ждать конца. Цайтлер, лежа на спине, нервно молотил ладонями по земле. Тут я заметил несколько свежих, еще дымившихся ран у него на груди. Приподняв сведенные судорогой бедра, он издал предсмертный хрип, потом с шумом выдохнул. Все. Забухали сапогами русские - они подумали, что своими гранатами прикончили нас всех.

Брюкнер, выждав момент, внезапно вынырнул из-за поваленного ствола и всадил штык в грудь русскому. Я тоже поднялся, сделав нырок, попытался отскочить в сторону, но красноармеец изо всех сил ударил меня по руке. В первое мгновение мне показалось, что рука сломана.

Неподалеку бойцы моего взвода схватились в рукопашной схватке с русскими, действуя касками и при кладами автоматов и винтовок. Брюкнер, весь в крови, направо и налево раздавал удары штыком. Крендл приподнял меня, и все уставились на мою повисшую плетью правую руку. Ощущение было таким, будто в плече у тебя обломок камня. - Перелом, - сообщил я.

- Не похоже, - ответил Лихтель, - мне кажется, вы- вих. - Вообрази, Кагер, ты сейчас собака, а наш Пауль - ветеринар. Так что придется тебе поверить его диагнозу, - попытался пошутить Крендл. Не помню, развеселила нас его шутка, кажется, всетаки она возымела эффект.

Я, не в силах шевельнуть рукой, побрел в лес, остальные за мной. Дойдя до прогалины, мы наткнулись еще на нескольких тяжелораненых солдат СС. Судя по всему, лесной ужас приближался к финалу. Противник почти прекратил пулеметный огонь, утих и артобстрел. Лихтель хотел было осмотреть мою пострадавшую руку, но я велел ему заняться другими ранеными. Поскольку ни санитаров, ни тем более военврачей поблизости не было, оставалось довольствоваться его квалификацией скотского доктора.

Боль становилась нестерпимой, я улегся на левый бок, а остальные, кто не был ранен, стали в боевое охранение по всему пери метру полянки. Пожевывая жвачку, Крендл склонился ко мне: - Ну, как? Больно?

Разумеется, мне было больно. Так я ему и заявил. - Да, судя по всему, на самом деле больно, - ответил мой приятель. Подошел Лихтель и стал ощупывать плечо.

- Никакого перелома нет, - заверил меня наш ветеринар. - Просто сильный вывих. Можно попытаться вправить его, но - предупреждаю - это жутко больно. Я больше не мог пребывать в таком состоянии. И велел ему попытаться. Лихтель обеспокоенно взглянул на меня и подозвал Брюкнера, Крендла и Лёфлада.

Я продолжал лежать на левом боку. Лёфлад стиснул мне ноги, чтобы я не брыкался. Крендл ухватил меня за голову в каске, да так, что я уже подумал, что он собрался свернуть мне шею. И тут Лихтель ловко ухватил меня за предплечье, ему помогал Брюкнер - требовалась грубая физическая сила. Что уж они там со мной делали, не могу сказать - отключился от болевого шока.

Придя в себя, я увидел на поляне целую толпу военврачей. Мой взвод получил приказ садиться на грузовик и возвращаться в Таганрог. Но бойцы без меня ехать отказывались. Военврачи разъяснили мне, что меня отправляют в полевой госпиталь, но я наотрез отказался.

Поднявшись, я повел взвод через лес к дороге. Мы намеренно выбрали такой путь, чтобы отыскать тело ЦаЙтлера. И отыскали. И вот теперь мы стояли и молча смотрели на погибшего товарища. Рот его был полуоткрыт, и я увидел, что у него не хватает двух зубов. Тех самых, которые выбил ему в Таганроге наш здоровяк Брюкнер. У меня сжалось сердце. - А этот еще жив, - сообщил Алум.

Мы увидели лежащего на земле русского с рваной раной в предплечье и довольно глубокой раной в области живота. Никто из нас не знал, как быть с ним. Еще полчаса назад подобной проблемы возникнуть не могло. Но сейчас, когда бой завершился, мы не могли просто так прикончить его - все-таки нечестно.

- Они убили Цайтлера, - многозначительно произнес Брюкнер. - А мы уложили вон сколько их, - ответил Лёфлад. Брюкнер, резко повернув голову, уставился в сторону. - Проследите, чтобы никого поблизости не было. И предупредите, если кто-нибудь появится, - попросил нас Лихтель.

Сначала мы не поняли, что он замышляет. Пожевав губами, будто раздумывая о чем-то, Лихтель обвел глазами деревья. Никого. Быстро став на колени, он извлек из ранца индивидуальный пакет. Стащив с русского шинель и гимнастерку, он снегом протер рану сначала на плече, потом на животе. Рана на животе кровоточила.

Достав хирургическую иглу, он вставил кетгут и, приложив палец губам, дал раненому русскому понять, чтобы тот не вопил. После этого стал ловко, совсем по-врачебному заштопывать рану. Покончив с этим, наложил повязку, снова помог русскому надеть гимнастерку и шинель и жестами объяснил ему, чтобы до нашего ухода он не вставал.

Мы уже успели отойти метров на 10-15, как Брюкнер вновь стал брюзжать. - Ты спас жизнь врагу. Лихтель предпочел промолчать. На дороге мы собрали с тел погибших боеприпасы, потом пешком направились в сторону Таганрога. Тут как раз прибыли грузовики и полугусеничные вездеходы забрать нас. Уже во второй раз русские вынудили нас отступить.

Оказалось, все это время танки и большая часть техники Гота спокойно стояли в городе. Генерал решил воспользоваться окольными лесными дорогами. В результате из 200 отправленных бойцов вернулись лишь 90 человек. Остальные остались лежать в лесу. У меня тогда создалось впечатление, что танки для Гота были куда важнее людей.

К февралю нашу колонну в полном составе перебросили в Ростов-на-Дону для ремонта техники и пополнения личным составом. ОКВ сменило стратегические приоритеты, и главной задачей вермахта теперь стало овладение Азовом, Сальском, а также нефтеносными районами Кавказа. 5-я дивизия сс, вновь под командованием обергруппенфюрера Феликса Штайнера, развертывалась для нанесения удара по Мариновке.

Наше поражение под Сальском, а также злополучный обстрел, под который мы угодили в лесу, поставили Кюндера в весьма невыгодное положение, значительно понизив его авторитет как командира, причем даже в глазах Дитца, а потом их рядового состава. Все без исключения батальоны по причине высоких потерь нуждались в пополнении.

К середине февраля в Ростов-на-Дону стали прибывать танки «тигр" новой модификации. И с каждым днем рождались все новые и новые слухи: фон Манштейн прибыл сменить Гота, возобновилось сражение за Москву, 3-я дивизия ваффен-СС совершила прорыв в районе Ивановки. Мы понятия не имели, что из этого правда, а что домыслы. Впрочем, это роли не играло, поскольку нам все казалось красиво поданной ложью.

Каждое утро на построении нас убеждали, что мы выигрываем войну. Каждый полдень на ростовскую базу прибывали потрепанные в боях танки, полуобгоревшие грузовики и раненые. Надо было видеть их лица! Они возвращались из Батайска, Александровки, Имени. Этим солдатам воспрещалось вступать с нами в какие бы то ни было контакты, сообщать нам, где и на каком участке они сражались. А, собственно, почему? Ведь, раз уж мы выигрываем войну, пообщаться с ними нам как раз было бы неплохо для поднятия боевого духа. И факт подобных запретов говорил сам за себя.

Гражданское население Ростова-на-Дону с воодушевлением воспринимало наши поражения. Партизаны устраивали в городе акции саботажа, нередко вступали с нами в схватки. По этой причине нам строго-настрого запретили покидать расположение части. В город срочно вызвали «айнзатцгруппу С», было начато расследование инцидентов. Вскоре выяснилось, что в Ростове-на-Дону действовали группы переодетых в штатское сотрудников НКВД, они и устраивали атаки.

Расположение части обнесли ограждением из колючей проволоки, соорудили ворота, контрольно-пропускной пункт и наблюдательные вышки. Нам с Крендлом это очень напомнило тюрьму.

Охране была дана инструкция стрелять на поражение по любому, кто приблизится к ограде ближе чем на 15 метров. В результате погибло примерно полтора десятка солдат вермахта, рискнувших нарушить это предписание, о существовании которого они, естественно, не знали. С крыш близлежащих домов время от времени по нам открывали огонь вражеские снайперы. Страх угодить под пулю бьющего без промаха русского стрелка не покидал нас ни на минуту. Мы не знали, откуда в нас могут выстрелить, потому что мест было сколько угодно, а вот возможности укрыться для нас не было практически никакой.

В бою легче - там ты хоть видишь противника перед собой. А если не видишь, вмиг определишь, где он, по вспышкам выстрелов. На базе в Ростове-на-Дону мы сразу же бросались куда придется, молясь про себя, чтобы ктонибудь еще заметил, откуда исходила угроза.

Однажды холодным, ветреным утром мы с Крендлом разгружали ящики с боеприпасами с грузовика. Вдруг послышался странный звук - не то щелчок, не то треск. Ктото заорал: -Снайпер! Мы с Крендлом моментально юркнули под грузовик. Все вокруг стали искать укрытия, а те, у кого была снайперская винтовка, через прицел стали осматривать здания поблизости. Мы же из-под грузовика ничего не могли видеть.

- Если мы его не видим, то ведь и он нас тоже, верно? - предположил я. - Мне кажется, все зависит от того, где он засел, - ответил на это Крендл. И тут же спросил: - А что, если это увертюра к началу партизанской атаки?

Я хорошо знал о способности Фрица нагнать страху, представляя все куда пессимистичнее, чем на самом деле. - Да брось ты! Здесь им нас не достать, - попытался успокоить его и себя заодно я. Прозвучал еще один винтовочный выстрел. Пуля пробила бензобак как раз того самого «Опель Блица", под которым мы спрятались. На обледенелую землю и на нас полился бензин. Пару секунд спустя горючее стало жечь кожу.

- Вот же напасть какая! - воскликнул Крендл. И верно рассуждал - хватило бы одной-единственной искры, если, скажем, следующая пуля ударит в обод колеса. Наш снайпер, укрывшийся за бочками с маслом метрах в 10 от нас слева, всматривался через оптический прицел, пытаясь отыскать русского противника.

- Ты его видишь? - выкрикнул Крендл. Эхом прокатился еще один выстрел, и наш снайпер, схватившись руками за горло, повалился навзничь.

Пока он целился, пуля навылет прошла через шею. Бросив винтовку, он судорожно пытался зажать рану на горле, откуда хлынула пенящаяся кровь. Расширившимся от ужаса глазами он взглянул на нас с Крендлом. Мы все поняли, однако.на этот счет существовал приказ: не пытаться оказать помощь тому, кто ранен русским снайпером. Дело в том, что русские избрали хитроумную тактику: сначала подстрелить кого-нибудь из наших, нет, не убить, а только ранить, а потом перебить тех, кто попытается помочь раненому товарищу. Уже не один из наших пал жертвой этой коварной тактики.

Наш снайпер, обезумев от боли, мотал головой и судорожно дергался. Вдруг он, не отрывая левой руки от шеи и продолжая зажимать рану, правую сунул в карман и стал шарить там. На лед посыпались какие-то бумажки, потом мы заметили, что в пальцах у него зажата фотография. Из соседнего квартала послышались еще, наверное, с десяток выстрелов, потом кто-то крикнул: -Чисто!

Вражеский снайпер был нейтрализован. Мы с Крендлом, выбравшись из-под грузовика, первым делом бросились к раненому и стали звать кого-нибудь из санитарной роты. Раненый снайпер с посеревшим лицом сидел на земле. Прибывшие санитары тут же перевязали его. Пуля вошла под горлом чуть повыше грудинной области. Врач вставил в оставленное пулей отверстие дыхательную трубку, предварительно обмотав ее бинтом, и раненого потащили в полевой госпиталь.

Мы с Крендлом смотрели им вслед, потом увидели упавшую фотографию. И тут же бросились поднимать ее, словно драгоценную вещь. Мы оба добежали до нее одновременно, но я, опередив Крендла, поднял ее. На фото была запечатлена черноволосая красавица. Мы подумали, что это его невеста .. Тут Крендл напомнил мне, что мы, дескать, так и не успели разгрузить боеприпасы, но я велел ему отправляться к грузовику одному.

Он побрел к машине, а я в полевой госпиталь. Приоткрыв двери операционной, я увидел, что снайпер лежит на столе, а доктора занимаются его раной. Несколько часов спустя его перенесли в палату, я зашел туда и присел на край кровати. В палате было полнымполно раненых, стенавших от боли. Кто-то плакал навзрыд. В нос ударил сладковатый запах гноя, на меня накатил приступ дурноты, но, пересилив себя, я уселся на стул рядом с койкой раненого снайпера.

Я очень долго смотрел на него, не в силах отвести взора. Тогда я не знал подробностей гибели моего брата, оказавшегося в руках польских партизан. Я не знал, был ли кто-нибудь рядом с ним в последние мгновения жизни. Вот поэтому я и не мог просто так взять да уйти прочь, бросив своего товарища, которого тяжело ранили у меня на глазах. Он еще не отошел от наркоза, грудь его была утыкана трубками. Трубки соединялись с ножным насосом для подкачки крови в легкие. Кровь приходилось постоянно подкачивать - иначе он умер бы от удушья. У противоположного края постели сидела русская, монахиня; перебирая четки, она методично нажимала на педаль. Я спросил, молится ли она за его душу. Обведя глазами палату, она ответила, что молится за всех, кто здесь лежит.

- Как его зовут? - спросил я. Не желая прерывать молитву, монахиня глазами показала на укрепленную на спинке кровати табличку. Роттенфюрер Фридрих Рюлинг. В палату вошел оберштурмфюрер Дитц, когда меня хватились, Крендл сказал, где я. Приложив носовой платок ко рту, он положил мне руку на плечо.

- Он - твой друг? - спросил Дитц. Что Я мог ему ответить? Поскольку я не знал обстоятельств гибели брата, я отчего-то ощутил незримую связь его смерти с ранением этого парня. Я предпочел промолчать и снова стал смотреть на Рюлинга. Из груди его вырывалось клокотанье, он захлебывался попавшей в легкие кровью и понял, что долго он не протянет.

- Можете оставаться здесь, - разрешил Дитц. - Я доложу обо всем Кюндеру. Откровенно говоря, мне было наплевать, знает ли Кюндер о моем местопребывании, и чуть было не ляпнул Дитцу: «Да начхать мне на вашего Кюндера!», но сдержался. Дитц тут же ушел.

Я помолился, обратившись к Господу с просьбой простить мне все мои военные прегрешения. Простить шутки по поводу трагических событий, пообещав, что отныне буду вести себя примерно и жить согласно Его заповедям. Пусть Он только даст Рюлингу возможность вернуться домой и встретиться с этой чудесной девушкой, фото которой носил в кармане шинели.

Подошел доктор сменить флакон с жидкостью. Положив ладонь на лоб Рюлинга, он сосчитал пульс. Я спросил у него, каковы шансы. Врач, озабоченно поджав губы, только покачал головой. Позже, уже к вечеру, я услышал за окном свистки, крики и гул запускаемых двигателей. Тут же в палату вбежал Брюкнер. - Пойдемте! - крикнул он. - 14-й корпус идет в наступление на Мариновку. Меня все это отчего не трогало. Обойдутся и без меня. Не мог я встать и покинуть Рюлинга. - Вам следует немедленно забрать снаряжение и идти! - повторил Брюкнер.

Я даже не пошевельнулся и ничего не сказал в ответ. Брюкнер, подойдя ближе, положил мне руку на плечо. Я с силой оттолкнул ее. Тот молча повернулся и выбежал из палаты. Рюлинг открыл глаза, его лицо тут же напряглось. Я понял, что он сейчас испытывает страшную боль. Тут он, сморщившись, попытался усесться на постели, но снова упал на подушку.

И так несколько раз. Флакон с темной кровью упал на пол и разлетелся на куски, трубочки, которыми было утыкано его тело, выскочили. Дыхание превратилось в череду булькающих звуков, мы с монахиней стали звать врача. Поддержав Рюлинга, я поднес к лицу выроненное им и найденное мною фото. Не знаю, то ли это было случайным совпадением, то ли на самом деле так, но его лицо будто разгладилось, и он успокоился. Пришел врач и сделал ему несколько уколов, тело Рюлинга обмякло,прежде чем лекарство подействовало.

Врач, постукивая по груди, пытался привести его в сознание, но тщетно. Рюлинг умер. Я воспринял это как фразу: «Ну, вот И все, Кагер. Теперь тебе уже незачем сидеть здесь. Тебе надо выполнять приказ. Так что давай-ка на войну, и я с тобой». Колонна двинулась вперед в морозную ночь. Никто в нашем «Опель Блице» не проронил ни слова.

С нами вместе ехали Кюндер с Дитцем, но мы видели, что и наши офицеры вымотались ничуть не меньше нас. Никто мне не напомнил о замене Цайтлера, а сам я об этом не заикался. Одним во взводе меньше, следовательно, меньше и ответственности, вот что тогда подумал я. Колонна остановилась. Уже наступило утро, но было еще темно. Мы стали выбираться из кузовов прямо в метель. Выбравшись, побрели на позиции вермахта - там были и танки, и противотанковые орудия, обложенные мешками с песком бункеры и разветвленная сеть ходов сообщения и траншей.

Офицеры приказали нам отправляться в траншеи и ждать новых указаний. 2-й взвод, пройдя несколько метров по вырытому в земле узкому проходу, натолкнулся на группу продрогших солдат вермахта в грязных и порванных шинелях. Усевшись на окаменевшую от мороза землю, мы оперлись о стенки траншеи. Какое-то время все молчали, потом заговорил один из солдат вермахта.

- Ну, разве нам не повезло? - саркастически вопросил он. - К нам на выручку пожаловали СС. И тут же все не без издевки рассмеялись. Мы чувствовали себя не в своей тарелке, поскольку не знали, где находимся и что здесь происходит. В глазах Штотца и Бизеля проглядывлаa озабоченность. - Где мы находимся? - спросил я.

В ответ солдаты вермахта расхохотались. - У врат девятого круга ада, - ответил вермахтовец. - Как и все тут. Снова смех, но уже потише. Я почувствовал, что хохочут все как-то вымученно, сдавленно. На самом деле им было явно не до смеха. - Примерно в километре от владений русских, - пояснил другой солдат. - Сюда каждую ночь наведывается дьявол.

Когда темноту прорезал долгий, исступленный крик, все подняли головы. После паузы кто-то из вермахтовцев сказал: - Угодил в медвежий капкан. Все согласились, как мне показалось, ничуть не удивившись.

Потом солдат вермахта обьяснил, что русские массу времени потратили на то, чтобы спилить острые зубцы у медвежьих капканов. И вовсе не из гуманности. Просто когда в капкан с зубцами попадал ногой кто-нибудь из наших патрульных, ему отрывало часть ноги, и теоретически он мог уползти к своим. А капкан без зубцов просто ломал ногу, намертво зажимая ее, так что вырваться не было никакой возможности. Крик раза три повторился.

- Ничего, недолго ему мучиться, - успокоил всех солдат вермахта. - Холод его быстро доконает. - Верно, - согласился второй. - На холоде тянет в сон. И, боль он снимает. Скоро он вообще ничего не почувствует. - И сколько вы уже здесь? - спросил Крендл. И снова все тот же издевательских смешок. - Сейчас какой год? Все еще 42-й? - спросил другой вермахтовец.

Я заметил, что теплые зимние шинели были только на нескольких солдатах. Остальные были вынуждены надевать поверх тонких летних шинелей мундиры. Почти ни у кого не было ни шарфов, ни перчаток.

- Может, он уже кончился? - спросил боец вермахта, указывая на сидевшего поодаль своего товарища в зимней шинели с обернутым шарфом лицом. Солдат неподвижно сидел и в нашей беседе не участвовал. Другой солдат, подобравшись к нему, потянул за шарф. Стащив его мы увидели, что к ткани пристала обмороженная кожа. Солдат, очнувшись, стал дико вращать глазами. Но, похоже, его товарищи избытком сочувствия явно не страдали.

- Если надумал загнуться, давай побыстрее - нам твоя зимняя шинелька очень пригодится. Тишину нарушил звук близкого разрыва, и мы инстинктивно пригнулись. Может, снаряд? Но почему тогда мы не слышали орудийного выстрела. Заметив изумление на лицах бойцов нашего 2-го взвода СС, вермахтовец пояснил: - Мина «тупов». Эти сволочи русские обычными минами не пользуются. А такие мины укладывают всех в радиусе 10 метров. - Скорее всего, это третий патруль нарвался, - пояснил солдат вермахта. - Им как раз время возвращаться.

Все, у кого были часы, взглянули на них. Все снова согласились, и снова на их лицах не было ни тени удивления. С другого конца траншеи прокричали: - 5-й саперный взвод СС! Мы, собрав снаряжение, стали уходить. Солдаты вермахта проводили нас насмешливыми взглядами. Все собрались у грузовика «Опель Блиц», где Дитц объявил, что вчера в бою бесследно исчез полковник вермахта.

При нем были документы особой важности. Из ОКВ и ОКХ пришло распоряжение срочно разузнать о его судьбе. В операцию по его поиску были включены все 12 саперных взводов сс.

Нам предстояло обшарить значительную по величине территорию, прилегавшую вплотную к позициям русских, и попытаться отыскать полковника или следы его пребывания. 2-му взводу предстояло действовать в небольшом селе, располагавшемся в полутора километрах восточнее нашей передовой. Нам было приказано немедленно отправляться на поиски. Нас официально ввели в курс дела насчет мин типа «тупов» И медвежьих капканов. Предупредили и о том, что ни один из высланных патрулей вермахта не сообщил ни о полковнике, ни о следах его пребывания. - Не сообщили? - переспросил Лёфлад. - Или же вернулись ни с чем?

Дитц предпочел пропустить мимо ушей этот вопрос. Задание было получено, и мы, периодически сверяя направление следования по компасу, отправились по заснеженным полям на его выполнение. Первым заговорил Крендл. - Да, надо было проситься во флот. Теплые коечки, горячая жратва. - И не пережить всего этого? - не согласился Брюкнер. - Где твой дух первооткрывателя?

Лихтель заметил под снегом очертания непонятного предмета. Изучив его, мы поняли, что это есть тот самый медвежий капкан. - Если у кого-нибудь что-нибудь поярче? Желательно красного или оранжевого цвета? - спросил я. Пока я доставал из ранца запасную антенну для радиопередатчика, Лёфлад протянул мне красный конверт. Насадив конверт на антенну, я воткнул ее в снег рядом с капканом.

Может, это сохранит жизнь кому-нибудь из солдат вермахта. А может, и нам самим, когда будем возвращаться. Мы пошли на огоньки домов деревни, издали они привлекали нас, обещая тепло и покой. Сцена напомнила мне запечатленный на рождественской открытке зимний пейзаж, виденный мною дома во время отпуска. Встав на колени, мы оглядели деревню в бинокль и прицел снайперской винтовки Лихтеля. Стоило нам остановиться, как сразу же заявил о себе пронизывающий холод.

- Кто же ты таков? - проговорил Лихтель, изучая село через прицел. - О ком ты? - спросил я. - Да вот, посмотри, чуть севернее. Рядом с черной машиной. Я заметил фигуру человека, очень походившего на советского офицера довольно высокого ранга. Он был в полушубке и меховой шапке и, стоя у двухэтажного дома, разговаривал с группой офицеров. Я тут же переключил «Петрикс» на командирскую частоту.

- это 2-й взвод. В деревне русские офицеры. Высокого ранга. Четверо или пятеро. В ответ прозвучал голос Кюндера. Судя по тону, он был доволен нами. - Неплохие результаты, 2-й взвод. Нет ли среди них нашего полковника?

- Пока что не видно, гауптштурмфюрер. - Продолжайте наблюдение, 2-й взвод. Вы неплохо поработали. Мы невольно переглянулись. - Он что, пьяный? - недоумевающе спросил Лихтель. - Просто мозги отморозил, - заключил Крендл.

Очень долго никаких передвижений в селе не было. Разве что пара грузовиков проехала. Мы насчитали около десятка постовых боевого охранения русских. Уже начинало светать, как из рации послышалось: - ССТБ, это 4-й взвод, полковник вермахта обнаружен. Похоже, они приковали его цепями к танку "Т -34" Там у них 22 танка, 1О передвижных артиллерийских peaктивных установок, около 20 артиллерийских орудий, 1О противотанковых орудий и, наверное, человек 300 пехотинцев. В ответ послышался голос Кюндера: - Отлично, 4-й взвод. Оставайтесь на месте, продолжайте наблюдение и докладывайте.

И тут же снова, но уже обращаясь к нам: - 2-й взвод, в точности опишите, что видите! Я стал описывать деревню, но Кюндер, оборвав меня, потребовал указать, в каком доме находятся русские офицеры. - Там что у них? Командный пункт? - нетерпеливо допытывался Кюндер. - Возможно, гауптштурмфюрер. Думаю, что так и есть. - Командиру 2-го взвода. Возьмите с собой одного человека и немедленно направляйтесь сюда для доклада.

Остальных оставьте наблюдать. В случае необходимости немедленно доложить. - Я с тобой, - вызвался Крендл. - Ни в коем случае, - отрезал я. - Ты остаешься здесь. Со мной отправится Брюкнер. Крендл удивленно поднял брови, но протестовать не стал. Ничего страшного, переживет. Просто я куда увереннее чувствовал себя с Брюкнером. Не знаю, почему.

Может, все дело было в необозримых русских степях, может, в исполинских габаритах рядового Брюкнера и его недюжинной физической силе. Пройдя километра два, я вдруг ощутил вину перед Крендлом. А что, если с ним что-нибудь приключится за время моего отсутствия? И мне захотелось, чтобы рядом сейчас был он, а не этот верзила Брюкнер. Я дал слово впредь не допускать подобного.

Мы с Брюкнером прибыли к траншеям поста ССТБ, где находился Кюндер. Он стоял вместе с обергруппенфюрером Штайнером и генералом Готом. Оба генерала читали что-то на узкой полоске бумаги. Я, как положено, доложил о прибытии, и ко мне сразу же обратился обергруппенфюрер Штайнер. - Вот что требуют от нас ОКВ и ОКХ. Мы взяли в плен русского майора, капитана и еще двоих лейтенантов. Отнесете это письмо русскому командованию в деревню. В нем предложение об обмене пленными и условия. Необходимо, чтобы они обеспечили свободный проезд для транспорта, на котором в указанное место будут доставлены пленные. Вы с белым флагом, без оружия, без гранат отправитесь в деревню.

Я сначала подумал, что со мной отправятся Кюндер или Дитц. - Мы пойдем без офицеров? - Никаких офицеров, - отрезал обергруппенфюрер ШтаЙнер. - У нас и так уже один исчез, а потом выяснилось, что он оказался в плену. И мы не имеем права снова идти на риск. Так что пойдете в деревню с кем-нибудь из солдат вашего взвода. - А что, если советское командование не захочет вести переговоры с ропенфюрером? - спросил я.

- Вы получили приказ, - ответил на это ШтаЙнер. - Прихватите с собой ваш "Петрикс», чтобы при случае связаться с нами. Если в течение 6 часов от вас не поступит никаких сообщений, мы будем считать нашу попытку неудавшеЙся. Обергруппенфюрер запечатал конверт, на котором было написано: "Русскому командованию». Мы с Брюкнером на скорую руку из какого-то тряпья смастерили подобие белого флага парламентеров. Мы не имели ни малейшего желания тащиться через ничейную полосу без него. Прибыв к месту, где оставался наш взвод, мы рассказали о плане нашего командования. - Не пойду я в эту деревню, - отказался Брюкнер. Русские никогда не пойдут на это. А в плен к ним я не тороплюсь.

- Я пойду, - снова обратился ко мне Крендл. От этих слов мне стало еще больше не по себе - ну как я мог в первый раз отказать ему? Сложив оружие и боеприпасы на земле, я взвалил на спину свой "Петрикс», и мы пошли в сторону деревни. Тут нас остановил Лёфлад. - Приятно было с вами послужить.

Русские заметили нас примерно в 20 метрах от деревни. Сначала, надо сказать, довольно по-хамски наорали на нас, потом стали приближаться с винтовками наперевес. А у меня в руках был только белый флаг да послание им от нашего генералитета. Когда они были в нескольких шагах, я успел шепнуть Крендлу: - Только не вздумай их подковыривать. Жестом русские солдаты приказали нам стать на колени и стащили у меня со спины рацию. Флаг нам оставили.

После этого, опустив поднятые воротники шинелей и взглянув на петлицы, проверили, кто мы по званию. - СС! - не скрывая неприязни, произнес один. Другой, выхватив у меня из рук письмо, прочел надпись на конверте. Оба стали что-то обсуждать, и мне пришло в голову: уж не подумали ли они, что в этом конверте наше предложение капитулировать по всему фронту. Потом нас об~lскали на предмет наличия у нас оружия и только после этого разрешили подняться, а потом повели к уже знакомому дому, около которого мы заметили советских офицеров. Несколько человек остались снаружи вместе с нами, а двое или трое других вошли в дом. Уже очень скоро и нас втолкнули в этот дом, где, насколько я понял, был оборудован пункт связи. Пахнуло теплом, и вдруг все затихли, недоуменно уставившись на двух бойцов ваффен-СС.

Из соседней комнаты вышел молодой советский офицер и, не отрывая взора от письма, подошел к нам. На безупречном немецком он спросил: - Как фамилии этих офицеров? - Мне известны только их звания, герр офицер. Мои командиры их фамилий мне не назвали.

Офицер понимающе кивнул. - А вы? Какое у вас звание? - поинтересовался он. - Роттенфюрер, герр офицер. На его лице сразу же отразил ось недовольство. - Присядьте, солдаты, - пригласил он. Мы уселись на деревянную лавку.

- Дело в том, что нам необходимо время, чтобы уточнить, что один наш майор, капитан и двое лейтенантов действительно исчезли. Сидя на лавке в окружении множества советских солдат и офицеров, мы с Крендлом чувствовали себя не в своей тарелке. - Чаю? - предложил офицер. Мы не были расположены распивать с противником чай.

- Нет, герр офицер, спасибо. - Да выпейте вы чаю, - настаивал офицер. - Хорошо, герр офицер, спасибо. Ну как в такой обстановке отказываться? Офицер отдал соответствующие распоряжения солдату, тот исчез в дверях. Не прошло и минуты, как мы с Крендлом держали в руках по кружке горячего чаю. Крендл понюхал, видимо, желая убедиться, не подсыпали ли русские нам яду.

И вот мы сидели у русских, прихлебывая горячий чай, в помещение постоянно входили русские и при виде нас, двух эсэсовцев, тут же в недоумении замолкали. Руки у нас предательски дрожали. Да и как им не дрожать, если на тебя направлены стволы автоматов охранников? Тут открылась дверь, и офицер велел охранникам ввести нас в соседнее помещение. Мы оказались перед еще одним советским офицером, этот был уже в летах, с грудью, увешанной медалями. Тут же за столом, уставленным радиоаппаратурой, сидел молоденький солдат. Я невольно загляделся на технику, но тут же почувствовал, как старший офицер смотрит на меня.

- Вы хотите обменять вашего полковника на нашего майора, капитана и двух лейтенантов. Мы получили подтверждение о двух пропавших лейтенантах и капитане, но вот о майоре у нас подобных сведений нет. Мы готовы были бы пойти на такой обмен, но только в том случае, если располагали подтверждением, что и майор тоже захвачен вами. А в данном случае оснований для подобного обмена мы невидим. - Да, но мои командиры заверили меня, что майор действительно находится у нас, - пытался убедить офицера я. - А фамилии его вы, случайно, не знаете?

- Мне только передали этот запечатанный конверт. - Никаких майоров у нас не пропадало. Чья же это была затея? Обергруппефюрера Штайнера? Или же генерала Гота? Я взглянул на Крендла. Тот явно нервничал.

- Скажите, а вы опросили все ваши подразделения? - спросил я. Как мне показалось, я своим вопросом задел за живое старшего офицера. Но вот офицер помоложе, выполнявший роль переводчика, тот, похоже, с пониманием воспринял его.

- Есть один полк, связь с которым отсутствует, - по- яснил старший офицер. - Это, наверное, из-за снега, - предположил я. - Влажность препятствует приему. Мне постоянно приходится с этим сталкиваться. Советские офицеры недоуменно переглянулись, и я почему-то показался себе дурачком оттого, что вот так запросто рассуждаю тут с ними. Но все же решил спросить: - А вы не пытались усилить сигнал, подав добавочное напряжение? Дело в том, что напольные рации барахлят в условиях повышенной влажности. Попробуйте. Крендл, услышав мои слова, невольно закрыл лицо ладонями. А я подумал, что нас сейчас выведут наружу и расстреляют. Русский офицер что-то сказал радисту, и тот стал отсоединять провода. Явно собрался обеспечить добавочное напряжение. Потом перешел в режим передачи и передал запрос.

Ему что-то ответили. Я заметил, что оба русских офицера обменялись многозначительными взглядами. - Кажется, вы правы. В одном из наших полков действительно исчез майор. Мы с Крендлом вздохнули с облегчением. - Хорошо, можете передать своему командованию, что мы согласны на обмен.

Мне тут же вернули мой «Петрикс», я вызвал ССТБ. Когда наши отозвались, я передал рацию русскому офицеру, владеющему немецким, и он обговорил с нашим командованием все детали предстоящего обмена. Часа через два нас вывели из здания и посадили на русский грузовик. Рядом с нами с надменным видом сидел полковник вермахта. В кузов забрались и вооруженные автоматами русские солдаты. Грузовик тронулся с места, и спустя часа полтора нас высадили в снег где-то в степи.

В нескольких метрах мы увидели стоявший «Опель Блиц». Около него солдаты «Лейбштандарта «Адольф Гитлер » с автоматами МП-40 на изготовку, охранявшие четверых советских офицеров. Пауза явно затягивалась, никто не произнес ни слова. Мне эта ситуация действовала на нервы. Больше всего я опасался, что у кого-нибудь из охранников просто не выдержат нервы, и он пальнет. И все мы навеки останемся лежать в этой степи.

Раздались голоса, и полковника вермахта на равных обменяли на советского майора. И тут мне вспомнились слова советского офицера: майора на полковника - это равноценный обмен. А что, если мы для них - просто разовый, расходный материал.

В этот момент русские толкнули вперед нас, а солдаты ваФФен-СС - остальных русских офицеров. Мы уселись на «Опель Блиц», а русские - на свой грузовик. Обе машины, развернувшись, разъехались, каждая в свою сторону. Обмен состоялся, и мы вернулись на командный пункт нашего ССТБ. Крендл без устали пересказывал эту байку бойцам взвода, мне же совершенно не хотелось рассуждать на эту тему. Тем временем поступили новые распоряжения - продолжить продвижение на Мариновку. Но с того дня мое отношение к войне вдруг изменилось - внезапно я понял всю несправедливость своего положения, да и не только своего.

Нет, обергруппефюрер Штайнер и генерал Гот не солгали относительно захваченного в плен советского майора, но меня постоянно мучил вопрос: а как бы они поступили, если русским так и не удалось бы собрать доказательств этого? Они просто взяли бы нас в плен и, в худшем случае, поставили бы к стенке. И обергруппефюрер Штайнер, и генерал Гот не предприняли бы ровным счетом ничего ради нашего спасения или освобождения из плена.

Уж Кюндер, тот точно и пальцем не шевельнул бы ради этого. Вот Дитц еще мог попытаться организовать операцию по вызволению нас из русского плена. Потом я спросил себя, а за что я, собственно, сражаюсь? Сомнений не было - это не моя война. И вообще, рядовому составу, простым солдатам от нее никакого проку нет и быть не может. Вступая в эту войну, я знал, что сражаюсь за дело национал-социализмаj поскольку верил в то, во что верил мой отец. Я верил в национал-социализм, как в национальное единение Германии, и ради этого был готов пролить кровь. А национальное единение означало окончательный слом классового общества в Германии.

До прихода национал-социалистов к власти германское общество подразделялось на классы, которые были в достаточной степени закрытым сообществом. Представители высшего класса общались с равными себе, аристократы - с аристократами и так далее. Вся деловая и общественная жизнь выстраивалась именно согласно этому принципу.

Моя семья принадлежала к среднему классу, таким образом, мой отец имел возможность продавать часы только семьям тоже среднего класса. Абсурдным было бы предположить, что представитель высшего класса обратился бы к отцу с просьбой продать ему часы подешевле. А вот провозглашенная НСДАП идея национального единства упраздняла классы и классовые различия. И мой отец, соответственно, получал возможность продавать часы кому угодно, независимо от классовой принадлежности.

В период Первой мировой войны и в годы Веймарской республики не было такого представителя германского генералитета, чья фамилия не начиналась бы с «фон». Все или почти все генералы были выходцами из аристократических кругов. Мне же выпало служить под началом уже трех генералов: Роммеля, Штайнера и Гота. Ни у кого из них указки на дворянский титул «фон» не было. Это предполагало, что мы были представителями одного и того же класса, но даже слепому было видно, что генералитет как был, так и оставался частью элиты, правда, новоиспеченной, куда включались и высшие офицеры СС.

Людишки вроде Кюндера представляли собой своего рода мини-Цезарей, стоявших во главе своей мини-империи, а плебею, каковым был я, императора надлежит если не обожествлять, то, по крайней мере, беспрекословно ему подчиняться. Мы ведь, я имею в виду рядовой состав, все без исключения были плебеями.

Иными словами, офицер СС имел реальную возможность продвижения по службе. Для этого требовалось лишь время от времени успешно воевать и поддерживать реноме в глазах вышестоящих. А рядовым не оставалось ничего, кроме как упиваться своей принадлежностью к СС. Мы, рядовые, не могли рассчитывать подняться по служебной лестнице до офицера, да и наше офицерство явно не горело желанием увеличивать за счет нас свои ряды, ибо это прямо или косвенно урезало их привилегии - ведь, чем больше офицеров, тем меньше достается привилегий каждому из них в отдельности. Посему число офицеров предпочитали держать на некоем минимуме.

Посему очень немногие офицеры шли непосредственно в бой. Посему очень многие сидели в тылу, мы же, плебеи, сражались за них на арене возведенного ими Колизея. К чему ставить на карту жизнь, если у тебя и так есть возможность вернуться домой увенчанным лаврами победителя? А ради этого не грех и пожертвовать 11О солдатами, как это, например, имело место в лесу под Сальском. Нужно лишь быть офицером. Ведь тогда почти все они чесанули в тыл, в Таганрог, ибо мини-Цезари в большинстве своем готовы были отдать своих плебеев на заклание.

Никто из наших, правда, не считал таким мини-Цезарем обер штурм фюрера Дитца. Он как раз был одним из немногих, кто шел с нами в бой. Но поскольку Дитц сумел организовать у Сальска не наступление, а отступление, это представило его в глазах коллег несколько в невыгодном свете. Все знали, что Дитц готов сражаться плечом к плечу с нами, рядовыми, плебеями, именнv за это мы его и любили. И готовы были пойти за ним в огонь и в воду.

Но поскольку Дитц организовывал отступление, его собратья-офицеры считали его слабаком по части тактики. И ему ничего не оставалось, как тянуться к нам, рядовым и младшим командирам. Что касалось нас, мы это только приветствовали. Я уселся в кузов грузовика, доставлявшего нас в Мариновку, с твердым намерением сражаться. Может, не столько ради славы наших мини-Цезарей, сколько ради того, что мои навыки радиста и стрелка помогут спасти жизни моих собратьев-плебеев и тем самым пойдут на пользу национал-социализму, той самой общности немецкого народа, в условиях которого успешно трудился и мой отец, человек, вне сомнения, заслуживавший самой доброй участи.

Конец февраля 1942 года. Западнее Мариновки Примерно 26-27 февраля Советы развернули широкомасштабное контрнаступление на наши силы, сосредоточенные западнее Мариновки. Наступлению предшествовала артподготовка - сокрушающий залп из реактивных минометов и ствольной артиллерии, вынудивший нас отвести войска.

Из ОКВ и ОКХ поступили приказы любой ценой удержать позиции. 5-я дивизия СС отошла на 1О километров для перегруппировки сил и подготовки к рассечению советской наступательной группировки. Однако русские, прорвавшиеся через внутреннюю линию обороны вермахта, лишили нас возможности сосредоточить транспорт на указанном участке. Невзирая на распоряжения ОКВ и ОКХ, Штайнер и Гот приняли решение об отведении войск на юго-запад, к Каражару.

Отчего-то никто из нас не считал это отступлением, скорее, маневром с целью выигрыша времени для перегруппировки сил. Мы свято верили, что у Каражара мы развернемся и как следует врежем русским. Во время отступления мы прослушивали сводки, принимаемые моим «Петриксом».

Силы вермахта понесли ужасающие потери, обороняя позиции под Мариновкой. Их оставили там в качестве неприступного вала против натиска русских с тем, чтобы обеспечить возможность танковым силам СС отступить для перегруппировки сил. Еще одно стадо агнцев на заклание. В Каражаре мы соединились с 48-м пехотным полком, отступившим сюда из Жанатурмы. Позже из Новопетропавловки стали прибывать части дивизии СС «Мертвая гоова».

Советская контрнаступательная операция разворачивалась по широкому фронту, опесняя наши силы на запад. Мы думали, что 48-й пехотный полк вермахта и 2-й полк СС составят кулак отпора, своего рода клин для нанесения рассекающего удара по русским. И были готовы сражаться.

Однако нам пришлось изумиться, когда все три части получили приказ отступить к Имени. СС сумела лишь закрепиться там, и мы надеялись, что после усиления войск нас ждет сражение за этот город, где мы сумеем заложить прочную основу для последующей обороны. Сидя на кузове «Опель Блица» во время отступления, бойцы 2-го взвода стали прикидывать возможности выиграть эту войну. Разумеется, никто из нас не допускал высказываний, которые можно было счесть пораженческими.

Просто мы задавали друг другу вопросы с единственной целью: узнать мнение своего товарища, понять его внутренний настрой. - В Имени нас ждет пополнение, а после мы зададим русским перцу! - высказался Брюкнер.

Да-да. Разумеется. Как же иначе. Зададим русским перцу. Мы обменялись взглядами, и каждый стремился угадать, кто что по этому поводу думает. - Наши офицеры знают, что делают, - высказался ктото еще. - Имени будет в наших руках. А там! Горячая жратва! Горячая банька! Но по глазам было видно, что никто всерьез подобного исхода не принимает. Было высказано достаточно оправданий в свой собственный адрес. Все наши цели располагались на востоке. Мы же сейчас направлялись на запад.

По радио мы однажды услышали о «совершении маневра с целью перегруппировки сил» И ухватились за эту фразу, поскольку она успокоительно действовала на нас. Кто сказал, что мы отступаем? Естественно, что никто из нас и рта бы не раскрыл, чтобы обратиться за разъяснениями к нашим офицерам. Еще в учебке нам раз и навсегда вдолбили в голову, что офицер существует для того, чтобы отдавать приказы.

Мы же обязаны были их выполнять. И никаких «почему» да «зачем». Девиз СС - «Моя честь в верности» воспринимался серьезнее некуда. Тут уж никаких сомнений не было. Но тогда, сидя в кузове грузовика, я впервые подверг сомнению лично свою верность. Неужели я тем самым совершил акт предательства в отношении своих товарищей из 2-го взвода? Отнюдь. Я бы, не раздумывая, отдал за них жизнь. И я считал, что я остаюсь верным СС и готов выполнить любой приказ. Но в то же время я раздумывал, а где он, тот предел моей исполнительности, и существовал ли таковой вообще? И впервые спросил себя, а стоит ли национал-социализм того, чтобы пожертвовать собой ради него?

И что такое вообще национал-социализм? Понятно, это национальная общность, установление социального равенства. Но что являлось, так сказать, его приводными ремнями? Что сделал национал-социализм лично для меня, для моей семьи и для всех немцев в целом? Я не считал себя ярым сторонником национал-социализма, ибо никогда не понимал до конца, что он собой представляет.

Никто не просветил меня по этому вопросу на теоретическом уровне, никто не разжевал, в чем суть этой системы управления. Сколько я себя помнил, национал-социализм как политическая система существовал всегда. В школе, по радио, в учебке мне постоянно внушалось, что Германия должна пробудиться от спячки, что самое страшное из зол - евреи. Этим и ограничивалось мое знание и понимание национал-социализма.

Национал-социализм привнес чувство гордости за Германию, уверенность в победе над всеми ее врагами, веру в обретение нового Камелота. Людей постарше эта идея вдохновляла. Поэтому ее поддержали и те, кто помоложе. Мы знали таких людей, как Гейдрих, как Скорцени, молодых, но уже успевших дослужиться до высоких званий офицеров. Глядя на них, мы не сомневались, что и нам это по плечу.

Оказалось, что все не так легко и просто - СС представляли собой весьма своеобразное сообщество, где довольно трудно было шагнуть на ступеньку выше. Вот тем, кто сумел заслужить Рыцарский крест, это было существенно легче.

Но и кресты задаром не дают - нужно, презрев опасность, действовать в бою, рисковать жизнью. И возникал своего рода замкнутый круг. СС плодили массу людей, готовых ради них на все. Нередко они подтверждали свою готовность не только словом, но и делом. Но чаще всего люди эти просто гибли. И даже те рядовые, кто выживал, да вдобавок удостаивался Рыцарского креста, крайне редко могли рассчитывать на то, что их тут же произведут в офицеры. Так что награда была всего лишь первым шагом. Ну, есть у тебя этот крест, ну и что? Неплохо бы, знаешь, к нему еще и дополнительные украшения.

Дело в том, что если рядовому вручали Дубовые листья к уже заслуженному им Рыцарскому кресту, вот тогда шансы на повышение резко возрастали.

Но вполне могло случиться, что его начальству этого показалось бы мало, и оно предпочло бы дождаться, пока претендент на повышение отхватит и Мечи. Но и это не всегда могло удовлетворить взыскательных вышестоящих - в таком случае, они имели полное право повременить, пока наш рядовой не заработает еще и Бриллианты. Как правило, за Рыцарский крест с Дубовыми листьями рейхсфюрер ее или же самолично Гитлер мог присвоить офицерское звание отличившемуся рядовому, но далеко не всегда. Чтобы удостоиться дополнительных аксессуаров к ордену, необходимо было подвергать себя каждый раз все большей опасности.

А стоил ли того офицерский чин? Было ли это проявлением чести вкупе с верностью? Или знаком приверженности идеям национал-социализма? Неужели существовала только Германия? А как насчет меня лично? Неужели мои персональные устремления растворялись в этом всеохватывающем понятии? Каково было место «Кагера» в этой схеме?

Неужели я, да и весь личный состав 2-го взвода, были лишь изделиями, произведенными исключительно для одноразового употребления на полях битвы фатерланда? Кто помнил о Грослере, Эрнсте или о Цайтлере? Разумеется, близкие их помнили, но кто из нас, сидевших сейчас в этом кузове, хоть раз вспомнил об этих ребятах? Они превратились в фигуры умолчания, будто одно упоминание о них само по себе уже греховно.

Мол, назови хоть раз фамилию погибшего, и накликаешь на наши головы целую прорву бед. Дескать, «пусть мертвые хоронят своих мертвецов » - имели мы обыкновение повторять. Только вот понять не могу почему. Выходило, что если ты погиб, считай, навеки канул в забвение. Это называется национал-социализмом? Национальной общностью? Равенством всех и вся в общенациональном масштабе? Ладно, тогда объясните мне, что есть равенство в общенациональном масштабе? Где оно и с чем его едят?

В рамках рядового состава все мы были равным образом ничтожны, в то время как Кюндер, Гот, Штайнер были вознесены на совершенно иной и более высокий уровень, обеспечивающий им целый ряд привилегиЙ. В том числе принятия решений, обрекавших на кошмарную гибель тех, кого я знал и с кем дружил. Не существует такой политической системы, которая не взяла бы на вооружение лозунг о готовности к самопожертвoвaнию ради высоких идеалов. Мол, ничего не обходится даром. Жертвоприношениями подпитываются все в мире правительства. Именно поэтому и мне, и бойцам 2-го взвода, да и всем немецким солдатам была уготована единственная роль. Роль агнца на заклание.

Конец февраля или начало марта 1942 года. В жесточайшую пургу советская артиллерия стала перепахивать землю южнее и западнее пути следования нашей колонны. Погодные условия не позволяли проведение разведки с воздуха самолетами люфтваффе, поэтому мы были вынуждены сменить направление и следовать на север или восток. Наступать на восток было чистейшим беэумием - мы тут же угодили бы прямиком в пасть льва- в клещи наступавшей армии Советов. Наша колонна повернула на север и на большой скорости следовала к городку под названием Поповка.

Раздались свистки - мы должны были выбираться из кузовов грузовиков. Все искали глазами своих. Когда прибыл Дитц, мы уже слышали близкие залпы танковых пушек - русские танки надвигались на нас со стороны Поповки. До .них было метров 200, не больше. Оберштурмфюрер Дитц велел мне настроить «Петрикс» на нужный канал и поддерживать связь со всеми штурмовыми группами.

Наши танки «тигр IV» выбрались на обледенелые поля, готовясь вступить в единоборство с советскими танками. Дитц, как обычно, начал наставлять нас. -Давайте по двое, и ... И тут же замолк, поняв, что все это ни к чему. - в общем, сами знаете, что делать, так что давайте все туда.

Гот сумел использовать уязвимость танков «Т-34». Дав команду экипажам штурмовых орудий хорошенько прицеливаться в тот момент, когда «тридцатьчетверки» останавливаются для открытия огня (на ходу меткость орудий советских танков существенно снижалась), и поражать их. Уже считаные минуты спустя поле походило на выставку военной техники. Только подбитой. Мы, пробегая по нему, использовали замершие бронированные чудовища для прикрытия - со стороны Поповки русские вели по нас интенсивный пулеметный огонь. 2-й взвод действовал совместно с штурмовой группой, мы короткими перебежками продвигались по обеим сторонам широкой улицы города.

С крыш домов и из окон нас обстреливали, но не очень сильно, зато из развалин, из-за заборов, куч битых кирпичей - буквально отовсюду на нас стали надвигаться русские. Из «Петрикса» доносился озабоченный голос одного из наших офицеров.

- Пальни из наших 8,8-сантиметровых западнее! На меня тут «Т -34>, с севера лезут! Другой голос ответил ему: - Могу дать залп из шести 8,8-сантиметровых. Ты только сообщи координаты траектории. Теперь уже чувствовалось, что офицер не на шутку перетрусил. - Да ты давай, бей всем чем можешь западнее! Они с флангов нас обходят! Понимаешь, с флангов! Когда мы, пригнувшись, еле-еле вползали в город, «Петрикс » заговорил уже другим голосом.

- Давай, подтяни резервную роту на запад. Пусть отсекут русские танки, прорывающиеся с фланга. - Не могу, - последовал ответ. - Резервная рота необходима на юге - подавить артиллерию русских. Они вот-вот прикончат нас тяжелыми снарядами. У меня складывалось впечатление, что нас просто заманивали в смертельную ловушку.

Русские, контролировавшие участки севернее и восточнее Поповки, разделили силы на северном участке, чтобы с запада нанести нам фланговый удар. С юга они подтягивали артиллерию, намереваясь вынудить нас войти в город или же уничтожить наши орудия прямо на поле. Они уже прибегали к подобной тактике у Тамбова, Александровки, Борисовки и Козбармака. В конце концов, там им удавалось заманить нас, потом отрезать нам пути отхода, а после этого, обрушив на нас бомбы или снаряды, разгромить наши силы или же заставить сдаться.

Наши штурмовые группы представляли собой сборную солянку - все подразделения перемешались друг с другом. Бойцы перебегали с одной стороны улицы на другую, уворачиваясь от бросаемых в них гранат. 2-й взвод соединился с одним из таких разношерстных подразделений под командованием шарфюрера из частей ваффен-СС «Мертвая голова».

Там нас было человек 35, кто откуда, часть из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер», часть из «Мертвой головы », другие из полков «Викинга». Мы, сойдя С главной улицы, вбежали в полуразрушенное здание универмага. Шарфюрер собрал нас в центре здания и под аккомпанемент разрывов гранат, пулеметных очередей и артиллерийских залпов стал выяснять, что мы собой представляем.

- Сколько автоматов МП-40? - спросил он. Те, кто был вооружен автоматами, подняли их вверх. - Сколько винтовок? Сколько снайперских? У кого остались гранаты? Сколько у нас фаустпатронов? Кто военврач? Кто радист?

Тут я поднял руку. - Вы! Ко мне! Я занял место рядом с шарфюрером. Обозрев наш пестрый боевой состав, я заметил страх на лицах солдат. И от души надеялся, что шарфюрер не заметит моего. - Рассчитайсь! - скомандовал он. Так как я стоял первым от него, то начал с себя. - Первый!

Расчет завершился, выяснилось, что нас 36 человек. - у вас взвод? - спросил шарфюрер. Я ответил, что да, и он велел мне отобрать семерых бойцов. Потом поделил 27 оставшихся человек на 3 группы по 9 человек с расчетом, чтобы на каждую группу приходилось примерно одинаковое количество пулеметов, автоматов и гранат. В этот момент где-то наверху бухнул взрыв, и в следующую секунду угрожающе затрещал потолок. - Будь трижды неладны эти русские! - рявкнул наш шарфюрер.

Невозмутимо развернув карту, он стал изучать ее, время от времени делая пометки карандашом. Мы стояли и вздрагивали от каждого нового взрыва. - В северо-западной части города расположена водонапорная башня, - сообщил он. - Вот она и будет нашей целью. 1-му взводу добраться до нее и удерживать до нашего прибытия. Радисту взобраться наверх, оттуда выяснить местонахождение наших танков и артиллерии. Мне стало не по себе от такого задания. - Так, задача вам поставлена. Выполняйте!

По лицу Крендла я уже понял, что он сейчас скажет. И тут же зажал ему рот. Мне была знакома эта гримаса, она всегда предшествовала фразе о том, что, дескать, я - снова мишень для русских. Я это и без него знал. Взводы через служебный вход вышли во двор универмага. Проулок, которым мы пробирались, чудом уцелел в этом аду.

Два взвода повернули налево, а один пошел следом за нами направо. В шуме боя мы сумели разобрать, как кто-то из гражданского населения завопил: «Немцы! Немцы!» Уж это словечко нам было знакомо. Видимо, они решили таким образом сообщить о нашем передвижении красноармейцам. Взвод, шедший с нами, повернул на запад, мы же продолжали двигаться на север, проскакивая узкими переулками, пока не набрели на груду развалин, когда-то бывшую домом. Напротив на другой стороне улицы стоял другой дом, крыша его была охвачена пламенем. Дверь и окна были высажены взрывом.

Если смотреть оттуда, где мы находились, оба окна располагались по левую сторону от двери, и станковый пулемет русских вел огонь по улице как раз из ближнего к двери окна. Лихтель через прицел снайперской винтовки пытался рассмотреть, кто сидел за пулеметом, но никак не мог справиться с резкостью. - Они нас не видели, - заявил Брюкнер.

- Но непременно увидят, стоит нам только подняться, - предупредил шарфюрер. - Что же, будем торчать здесь, пока бой не кончится? с улыбкой спросил Крендл. - Не бойся, не будем, - успокоил его Алум, разглядывая протянувшуюся в западном направлении улицу. По ней неторопливо полз танк «Т-34», из пулемета обстреливая дорогу впереди себя. - Ложись! - крикнул Бизель.

Я едва заметил дымный след гранаты, пущенной в нас из гранатомета из дома напротив. Граната, упав на мостовую, взорвалась. Над головой просвистели осколки. Тут же жутко завопил Штотц - кусок бетона угодил ему в левую ногу, точнее, в лодыжку.

- Танк выискивает, по кому бы стрельнуть, - в ужасе заорал Лихтель. «Т-43», остановившись, стал поворачивать башню прямо на нас. - По моему приказу бросаем гранаты в дом напротив! - крикнул шарфюрер. - Внимание! Приготовиться! Мы вытащили фарфоровые пуговки взрывателей. - Кидайте! Мы бросили гранаты в дом, и это заставило пулеметный расчет укрыться. Потом перебежали булыжную мостовую. Тут русские танкисты засекли нас. Штотц продолжал стоять нагнувшись, пытаясь вытащить попавший в ногу бетонный обломок.

Поняв, в чем дело, я подбежал к Штотцу и на глазах у русских танкистов стал вытаскивать его. Тут же мне на помощь бросился наш шарфюрер, и мы все же справились с осколком бетона. Сапог Штотца был белым от бетонной пыли, камень расплющил стопу. Опомнившись, я потащил за собой Штотца и шарфюрера - надо было уходить от наползавшей на нас русской «тридцатьчетверки ». Танк открыл огонь вслед нам.

Уже выбегая на булыжную мостовую, я услышал, как по каске полоснул осколок снаряда. Впрочем, мне было не до этого - нужно было думать, как выжить. И тут - чистый идиотизм - мне почему-то вдруг жутко захотелось спать. Однако мой внутренний голос подсказывал, чтобы я смывался отсюда поскорее. «Мама! Я не могу больше бежать! Я устал», - ответил я моему внутреннему собеседнику.

Шарфюрер вместе со Штотцем, подхватив меня под мышки, потащили за собой. Штотц, позабыв о раненой ноге, умудрялся вести огонь по русским из зажатого в правой руке автомата, а левой тащить меня вперед. Потом я постепенно стал приходить в себя - попадание в каску и удар при падении на каменную мостовую на какое-то время почти лишили меня сознания. Едва я успел спасти от огня танкового орудия шарфюрера со Штотцем, как буквально в следующую минуту они спасли меня.

Штотц едва ковылял из-за изуродованной стопы, каждый шаг доставлял ему жуткую боль. Но он упрямо шагал вперед, не отставая от взвода. Пройдя несколько улиц, мы увидели, как русский бронетранспортер промчался через перекресток, потом, резко затормозив, развернулся и стал из пулемета обстреливать нас.

Мы, кое-как отстреливаясь, поспешили укрыться в полуразрушенном здании. Прикинув возможности, мы убедились, что ни гранатами, ни автоматным огнем русский броневичок не взять, а фаустпатрона нам не досталось. Передняя стена дома была снесена, но свесившийся сверху кусок бетона закрывал огромный пролом. Экипажу броневика ничего не стоило обнаружить нас, и, определив по звуку, что машина приближается, мы бросились по ступенькам наверх.

Когда броневик стал поливать огнем первый этаж здания, мы уже неслись через анфиладу комнат второго. Во фляжку с замерзшей водой ударила пуля, у моих ног замелькали фонтанчики. Добежав до конца дома, мы один за другим стали прыгать вниз через пролом в стене.

Штотц, дойдя до пролома, нерешительно посмотрел на нас. Он понимал, что ему ничего не оставалось, как прыгнуть. Тут снова раздался выстрел - выпущенный из русского броневика снаряд обрушил кусок стены противоположного дома. Шарфюрер схватил Штотца за руку, и они вместе ринулись вниз. И тут я услышал дикий, душераздирающий крик. Я сначала даже не понял, кто так ужасно вопит. Оказалось, Брюкнер - никого кроме нас с ним здесь уже не было, все успели выскочить. Взору моему открылось леденящее душу зрелище: из ран на животе наружу вываливались дымящиеся кишки Брюкнера.

- Ты давай, иди отсюда, - совершенно чужим, полным потусторонней, запредельной тоски голосом произнес он. - А я уж я никуда не пойду, здесь останусь.

Брюкнер растерянно перебирал кишки пальцами. Вид у него был, как у ребенка, случайно сломавшего любимую игрушку. По лицу его текли слезы. - Бог ты мой! - вымолвил он. - Ты только посмотри, что они со мной сделали.

Я слышал, как наш взвод перестреливается с русским броневиком на улице, и понимал, что нам в этой схватке не выстоять. - Пойдем, - сказал я, изо всех сил стараясь говорить спокойнее. - Пошли, сейчас найдем тебе санитара. Брюкнер недовольно надул губы. - Не-ет, - протянул он слабеющим голосом.

И тут вдруг посерьезнел, будто приняв важное решение. - Нет, - неожиданно твердо произнес он. - я останусь здесь. Аты иди. Руки его как плети повисли вдоль туловища. Он часто дышал. Откуда-то снизу раздался голос Лихтеля.

- Кагер! Брюкнер! Где вы там запропастились? Давайте сюда! - Может, их убили! - крикнул Бизель. Брюкнер со странной улыбкой кивнул, потом глаза его закатились, и он, шумно выдохнув, упал. Брюкнер был мертв.

Выскочив на улицу, я сразу же увидел Крендла и Бизеля. Окружив броневик, они давили на психику экипажу, стуча по броне машины оружием. Башня беспорядочно вращалась, стараясь отыскать их, но без особой пользы - оба оставались неуловимы. Броневик не мог вести огонь, что обеспечило возможность нашим товарищам из 2~гo взвода продвинуться дальше по улице на север.Крендл швырнул гранату под правое колесо броневика и тут же отбежал, укрывшись за кормой. От взрыва толку было мало, вывести броневик из строя не удалось, зато он дал нам время укрыться за огромной кучей битого кирпича, перекрывшей проезд через улицу, из-за нее машина не могла отправиться вдогонку за нами.

- Слушай, а где Брюкнер? - спросил Крендл. И тут же по моему лицу понял все, хотя я ни слова не сказал. Алум вместе с шарфюрером были у какого-то здания в трех кварталах впереди и пытались определить, как быстрее добраться до водонапорной башни. Чуть ближе я увидел Лёфлада и Лихтеля, которые несли Штотца.

Мы стали их догонять, но тут в здании по левую руку от нас прогремел взрыв. Взрывная волна, окатив обломками и каменной пылью, швырнула меня наземь. Я почти ничего не видел и страшно закашлялся. Чуть опомнившись, я стал выбираться из-под едва не похоронивших меня деревянных балок, обломков водопроводных труб и кусков штукатурки. Я пошевелил пальцами рук и ног. Если я и был ранен, то легко. Крендл и Бизель пришли мне на помощь, вид у обоих был такой, словно на них высыпали мешок муки. Я наверняка выглядел ничуть не лучше.

- Кагер? Как ты? - наклонившись ко мне, спросил Крендл. - Вроде ничего. - Правда ничего. А то у тебя вид хуже некуда. Они помогли мне подняться, и в этот момент дом на противоположной стороне улицы разлетелся в куски. Я снова был сбит с ног и на заднице, словно на санках, проехал с десяток метров.

Я сразу же попытался встать, но мои кованые сапоги жутко скользили на льду, и я несколько раз упал. Бизель, успев встать, сразу же кинулся на помощь к Крендлу, и тот тоже не устоял на ногах. Не успели мы сделать и десятка шагов, как взрыв уничтожил и третье здание. Нельзя было понять: или русские заминировали эти дома, или же мы угодили под артобстрел.

Мы с Крендлом увидели, как обломки рухнули на Бизеля. Откинув несколько досок и кусков штукатурки, мы окаменели: ни туловища, ни головы не было, только ноги, странно и жутко шевелившиеся. Мы бросились бежать от этого места, ноги разъезжались на скользкой мостовой. Мы падали, поднимались, бежали дальше, снова падали.

Когда мы добрались до своих - Лихтеля, Лёфлада, Штотца и Алума, - те изумленно уставились на нас и стали искать глазами остальных - Брюкнера и Бизеля. Не обнаружив их, они все поняли. Голова Штотца бессильно повисла - он потерял сознание. Лихтель и Лёфлад прикрикнули на него, мол, давай, крепись, мы тебя не бросим. Из разорванного сапога, капая на лед, сочилась кровь. Изувеченная нога Штотца страшно распухла, лицо на глазах приобретало землистый оттенок.

Шарфюрер с Алумом, шлепнувшись на живот, стали остервенело палить из автоматов. Мы пробежали метров на 10 вперед, потом Лихтель с Лёфладом усадили Штотца на землю передохнуть. - По кому вы стреляете? - спросил я.

Никто из них не ответил. Оставив Штотца сидеть, мы вчетвером подошли к шарфюреру и Алуму. - Боже мой, - вырвалось у Лёфлада. И тут мы все схватились за автоматы и винтовки и открыли огонь. Впереди лежала небольшая площадь, что-то вроде рынка, на которой расположился полевой госпиталь русских. Врачи и персонал сбежали, бросив раненых. Коекто из них уже тянулся к автоматам, и мы, отдавая себе отчет, что только что потеряли Брюкнера и Бизеля, ослепленные яростью, стали без разбора палить по раненым. Сменяя рожки автоматов, мы длинными очередями уложили человек 30-40.

Некоторые, неловко ковыляя, пытались уйти или отползти, но наши пули настигали и их. По завершении этого чудовищного, варварского акта я вдруг заметил русского солдата, спрятавшегося за деревянной ручной тележкой. Вытащив опустевший рожок, я вставил новый и очередью разнес тележку в щепы.

Тело русского, неуклюже перевалившись через обломки тележки, упало на землю. Сообразив, что и этот рожок успел опустеть, я воткнул в автомат еще один и целиком всадил его в мертвое тело. Если бы не подбежавший шарфюрер, я так и продолжал бы стрелять, пока не кончились патроны. Мы молча осмотрели груду неподвижных тел. Кто-то бормотал Штотцу, что мы, мол, отомстили за тебя русским. Потом мы с шарфюрером стали обходить площадь, я специально подошел к остаткам тележки, убедиться, что русский на самом деле мертв.

Ко мне подошел Крендл. Я посмотрел ему в глаза. И понял, о чем он думал в тот момент. - Это не Бельгия. Никаких укоров совести, глядя на содеянное, я не ощущал. Как не ощущал и тени раскаяния. После того как осколок вспорол живот Брюкнеру, а Бизеля разрубило пополам, я уже не был способен ни на сострадание, ни на раскаяние.

- На запад, - напомнил шарфюрер. - Отсюда нужно идти на запад. - Мне понадобится помощь! В голосе Лихтеля звучал неприкрытый страх. Мы подбежали туда, где лежал Штотц, и увидели, что он без сознания.

- Он вот-вот истечет кровью, - предупредил Лихтель и стал что-то искать в мусоре и обломках. Найдя какой-то напоминавший трубку предмет, он тут же полез в ранец и вытащил оттуда шарф. Наскоро изготовив из подручных средств подобие кровоостанавливающего жгута, он стал пережимать ногу Штотца выше колена. - Больше ничего не сделаешь, - сказал он. - Ему на самом деле нужен врач.

- Придется его оставить, - произнес шарфюрер. - С ним нам никогда не добраться до этой башни. Я посмотрел шарфюреру прямо в глаза, потом повернулся к Лихтелю и Лёфладу.

- Давайте, берите его и несите. Штотц был из 2-го взвода. И черт с ним, с этим шарфюрером - пусть думает что хочет, а раненого товарища я бросать не собирался. Миновав несколько кварталов, мы с удивлением обнаружили, что водонапорная башня стоит, как стояла. Лучше бы ее снесли, мелькнула мысль. У меня с самого начала не было никакого желания забираться на нее.

Другой взвод добрался до башни раньше нас и, как было приказано, охранял участок. Тут же нашелся и врач, которому мы и сдали на руки Штотца. Подняв ему веки, врач пощупал пульс, потом посмотрел на импровизированный жгут на распухшей ноге. - Он потерял слишком много крови, - объявил врач.

- Давай, забирайся на башню и оттуда докладывай о передвижении наших танков и артиллерии, - приказал мне шарфюрер. Приказ есть приказ, но стоило мне, задрав голову, взглянуть наверх, как мне вдруг расхотелось лезть на нее. Высотой эта башня была с шестиэтажный дом. - Как минимум 18 метров, Кагер, - предупредил Крендл. - А может, и все 19.

Ему не следовало этого говорить, но он, как водится, не мог удержаться. - Черт возьми, ты что? Правда туда собрался? Ну и ну! Лихтель подал мне снайперскую винтовку К-98 и несколько магазинов с патронами - там наверху от моего автомата МП-40 будет мало толку, поскольку с такой высоты никакой прицельный огонь из автомата невозможен. Повесив винтовку на плечо я схватился за холодный металл лестницы. Я спешил, поэтому подошвы сапог то и дело соскальзывали с металла. Надо было торопиться - в любую секунду можно было ожидать русскую пулю в спину.

Одолев метров 1 О, я совершил ошибку - посмотрел вниз. И дело было не в том, что я боялся высоты, нет, высоты я как раз не боялся. Я понял, что я лишь на полпути. И почему только русские меня до сих пор не сняли? Сосредоточив внимание на конце лестницы, я продолжил путь наверх. С каждой ступенькой подъем становился все тяжелее - руки ныли от холода, а спину оттягивал «Петрикс».

Когда я успел забраться метров на 12, в металлические поручни чуть выше меня ударила первая пуля русских. Меня после этого словно сам Господь Бог взял за шиворот и подтащил на самый верх. Я не помню, как оказался наверху, но внезапно понял, что очутился на железном балконе, окружавшем резервуар с водой, и что вот-вот сорвусь вниз. Сапоги скользили по металлу, и я никак не мог удержать равновесие. Я так быстро взобрался, что даже не обратил внимание на покрывавший металл лед.

Тонкие перила, через которые я попытался перегнуться, сгибались под тяжестью тела, и я резко отпрянул назад, рассчитывая, чтц мой «Петрикс» на спине поможет мне. Помог. После этого я с трудом обрел равновесие и даже смог выпрямиться. Пули врага с визгом рикошетировали от металла впереди и позади. Лежать навзничь на железной платформе, опоясывавшей резервуар, да еще в холод - не самое лучшее занятие. Хотя сначала мне думалось наоборот. Под ногами была металлическая решетка - снизу я был как на ладони. Я попытался посмотреть через оптический прицел винтовки, но так ничего не увидел. Я не мог определить, откуда летели русские пули. Я специально держал винтовку так, что враг, если он видит меня, мог бы подумать, что я тоже в кого-то целюсь. Другой рукой я поднес к глазам бинокль. И увидел много интересного. Например, русских, засевших на втором этаже одного из зданий внизу, направлявшиеся на восток русские танки и броневики, а с юга - их внушительную пехотную колонну.

Оставив в покое винтовку, я включил рацию в режим передачи и передал для батареи 8,8-см орудий точные координаты противника. Мне было приказано выявить в первую очередь наличие и местонахождение тяжелой техники, но пока я мешкал, танки успели скрыться за домами. Я сообщил координаты пехотной колонны, а потом и дома, на втором этаже которого засел неприятель.

Теперь русский снайпер уже вовсю вел огонь по мне, более того, оповестил своих товарищей о моем местонахождении. Так что молниеносно выяснилось, что, дескать, я артиллерийский рекогносцировщик, и по металлической поверхности водонапорной башни весело защелкали пули. Я сразу же понял: если они залпами повредят резервуар, я не успею опомниться, как хлынувшая из него вода перельется через край и смоет меня вниз. Но, невзирая на это, как сумасшедший продолжал сообщать по рации данные обо всех целях.

- Немедленно убирайся оттуда, чертов идиот! Глянув вниз, я разглядел отчаянно махавшего мне шарфюрера. - Я тебе сказал - сию минуту спускайся! Ты что, оглох? Это уже походило на приказ. Но я предпочел его не расслышать. Но в конце концов все же спустился с башни, наверняка установив мировой рекорд по спуску с такого рода сооружений.

- Мы вместе с пехотным взводом идем сейчас на восток, - оповестил меня Лихтель, забирая у меня снайперскую винтовку и возвращая мне мой МР-40. - Ну, как оттуда видок? - поинтересовался Крендл. - Пошел в задницу.

Шарфюрер сообщил нашему и пехотному взводу о готовящейся атаке. Сам он решил отправиться не с нами, а с другим взводом. И решил пополнить мой взвод, передав под мое командование четверых бойцов. Они должны были заменить выбывших, включая Штотца, который, оказывается, скончался от потери крови, пока я лазил на водонапорную башню. Таким образом, оба взвода сравнялись по численности.

Я принял в состав 2-го взвода Рудольфа Дальке, Эдмунда Пфингстага, Ганса Рай гера и Йозефа Фендта. Откровенно говоря, я не горел желанием брать этих новичков к себе, но изо всех сил старался изобразить радушие. Я предпочел бы вместо них Брюкнера, Бизеля и Штотца.

Мы стали продвигаться на восток, и гул канонады становился все отчетливее. Мы снова оказались на той самой площади, где мы устроили кровавую баню, расстреляв русских раненых. Судя по количеству тел погибших солдат вермахта, после нашего отбытия там вновь было жарко. Шарфюрер вместе с другим взводом повернул на север, а мы продолжили путь на восток. Русская артиллерия обрушилась на нас, когда мы миновали городскую площадь с разрушенным фонтаном в центре. Дальке тут же крикнул: - 10-12 человек лечь на землю! Трое в окно слева!

Рай гер и Фендт тут же разрядили автоматы в окно, остальные, разбившись на две группы, укрылись за фонтаном, открыли огонь по русским, засевшим за кучами битого кирпича и штукатурки. Пфингстаг как угорелый промчался мимо к другой куче обломков, паля на ходу во все стороны. Дальке тоже метнулся за обломки, и в этот момент у них двоих опустели автоматные рожки. - Все чисто! - чуть ли не в один голос крикнули они нам. К ним подбежали Райгер и Фендт. Молча все четверо уставились на убитых русских, так и оставшихся лежать в устроенном ими на скорую руку из обломков стен бункере. Старые бойцы 2-го взвода, включая меня, недоуменно и не без зависти переглянулись. - Как ловко они все обстряпали! - воскликнул Крендл.

Я не мог понять, как. За все девять месяцев пребывания в России мне ни разу не приходилось видеть, чтобы четверо пехотинцев молниеносно и без потерь разделались с превосходящей по численностью группой врага, вдобавок действовавшей из укрытия. Лихтель украдкой многозначительно постучал пальцами по петлицам. Ах, вот оно что! А я-то и не заметил! Оказывается, Райгер, Фендт, Дальке и Пфингстаг прибыли к нам из «Мёртвой головы». Прежде чем новички опомнились, я приказал продвигаться дальше. Не хотелось мне выслушивать их, и, чтобы заткнуть им рот, я тут же озадачил их.

Стало темнеть, и почти одновременно пошел снег. Мы соединились с 5-м пехотным полком СС, успевшим овладеть несколькими временными укрытиями русских и превращенными в руины зданиями.

На выдвинутом вперед командном пункте было относительно спокойно. Среди 150 бойцов мы с радостью обнаружили оберштурмфюрера Дитца. Он сообщил, что русские засели в нескольких таких же временных укрытиях и развалинах зданий примерно в 20 метрах от нас.

Ни они, ни мы пока что огня не открывали, потому пополняли иссякший боекомплект. Подкрепившись мороженым хлебом, который запивали чаем из растопленного прямо во фляжках на разведенных тут же кострах снега. Мне вместо моей простреленной на башне фляжки вручили другую, изъятую у кого-то из погибших.

Дитц горевал по поводу гибели наших товарищей и заверил меня, что четверо новичков так и останутся в составе моего взвода. Я тут же про себя решил отбросить прежнюю неприязнь к вновь прибывшим. Мужество, проявленное бесстрашной четверкой в бою, давало все основания гордиться Райгером, Фендтом, Дальке и Пфингстагом. Рудольф Дальке до войны изучал биологию в университете Ландсберга, потом вступил в ваффен-СС.

Этот солдат был мастером по части всевозможных фокусов с картами и мелкими предметами, заставляя их то незаметно исчезать, то так же незаметно появляться. Ему было 22 года, и он казался нам, 18-19-летним, чуть ли не стариком.

Эдмунд Пфингстаг был родом из Клоппенбурга, где он несколько лет проработал на овцеводческой ферме, принадлежащей его отцу. Эдмунд был человеком сообразительным и образованным, ничуть не менее Дальке. Эдмунд черпал познания из книг. Он был активным членом НСДАП еще в годы ее становления и самым старшим во взводе - ему исполнилось 26 лет. Пфингстаг был женат, имел троих детей. Из-за его возраста за ним закрепилась кличка "Папаша ». Ганс Райгер был лесорубом из Людвигсхафена. Телосложением и манерами он мне чем-то напомнил Брюкнера, и я не без удивления обнаружил, что у нас с ним общее увлечение - он горел желанием изучить все на свете иностранные языки. Гансу был 21 год, и он страстно мечтал после войны своими руками поставить рубленый дом где-нибудь в Шварцвальде.

Йозефу Фендту было 20 лет, он был из Маннгейма. У Йозефа было две отличительные черты: в бою он действовал собранно, решительно и расчетливо. Остальное время он состязался с Крендлом по части изобретения непотребных названий для определенных частей тела и выполняемых ими функций.

Всем четверым выпало воевать на Украине и теперь здесь, в России. Они были люди опытные, и я был рад, что они оказались во 2-м взводе. Когда мы ночью, прибившись друг К другу, чтобы согреться, дремали, до нас со стороны русских донесся голос. К нам обращались по-немецки. Некто с ужасающим акцентом осведомился: - Эй, немцы! Говорят, вы собак е ... те?

Его товарищи по достоинству оценили остроумие, во все горло расхохотавшись. Хихикнул и кое-кто из наших, потом и мы не выдержали, тоже рассмеялись. Один из наших крикнул: - Эй, русские, говорят, вы своих матерей е ... те?

Мы рассмеялись. Русские тоже. - Эй, немцы! У вас винтовочек для нас не найдется? - Эй, русские! Винтовочек нет, зато пуль сколько угодно!

Общий смех. - Эй, немцы! А пожрать для нас у вас не найдется?" - Эй, русские! Попробуйте мерзлого говна, если вам так уж жрать приспичило!

Снова общий хохот. Потом русские снова повторили вопрос: - Немцы! Серьезно, есть у вас, что пожевать? Жрать хочется! Мы все как по команде повернулись к Дитцу. Тот, на секунду задумавшись, полез в свой ранец, достал буханку хлеба и откромсал краюху. Мы последовали его примеру, потом кто-то нашел старый мешок, кажется, упаковку от чего-то, туда сунули отрезанные ломти, а потом, размахнувшись хорошенько, перебросили угощение русским.

- Эй, русские! Ловите! Вот вам хлеб! Наступила продолжительная пауза, потом раздался все тот же голос. - А стрелять не будете? - осведомился он. - Не будем, не будем! Снова долгая пауза, потом мы увидели, как кто-то из русских, скрючившись, прокрался к мешку с хлебом, схватил его и тут же снова исчез из поля зрения. Некоторое время спустя к нам снова обратились.

-Эй, немцы! -Да! - Спасибо вам. Ночь прошла тревожно, казалось, ей конца не будет. Дальке постоянно развлекал нас карточными фокусами. А мы, хоть уже и насмотрелись на них вдоволь, просили его вновь и вновь показать.

Пфингстаг и Райгер углубились в беседу о достоинствах различных тканей и способах их производства, потом заговорили о сортах дерева и о преимуществах различных материалов. Фендту захотелось узнать что-нибудь из истории нашего подразделения, но вот об этом нам, старым бойцам 2-го взвода, как раз рассуждать не хотелось. Потому что непременно всплыли бы такие имена, как Эрнст, Цайтлер, Брюкнер, и многие-многие другие.

Дитц, как обычно, ходил от одного к другому. Поговорит минуту или две, потом переходит к следующему и так далее. И каждого одаривал какой-нибудь мелочью. Это могла пачка лезвий для безопасной бритвы, пакетик изюма, свежая газета - что угодно. Он всегда говорил, что все это прислано ему его «друзьями» из дому, И был рад отдать хоть часть всего нам, потому что его друзья были настолько щедры, что буквально заваливали его всем, чем только можно, и что ему, дескать, этого вовек не израсходовать. Я знал, что Дитц на самом получал много писем и посылок и что все эти дары - не «трофеи» И не добыча в результате акций мародерства. Дитц и в мыслях не мог позволить себе ничего подобного.

Поговаривали, что Дитц все свое жалованье отсылал домой и что в письмах просил своих родных покупать на эти деньги эти самые мелочи и присылать ему, чтобы иногда порадовать ими подчиненных.

Выходило, что Дитц практически ни крохи от своего жалованья не оставлял себе, ибо у него в подчинении было не меньше 200 человек. Посылки из Германии добирались до нас, как правило, три недели. И регулярно раз в три недели наш оберштурмфюрер одаривал своих бойцов. Причем он обставлял все так, будто мы оказываем ему великую честь, принимая его мелкие подарки. В целом, это было недалеко от истины, поскольку во фронтовых условиях таскать такое обилие барахла было чрезвычайно обременительно. И не бросишь - все-таки жалко! Мы понимали, с каким сложностями связана пересылка и приобретение этих вещиц, и всегда с благодарностью принимали их от Дитца, потому что не хотели его обидеть.

Я никак не мог разобраться, каков он, наш русский враг. И враг ли он? В ту ночь они осыпали нас оскорблениями, а мы только хохотали. Потом мы облаяли их, и они тоже хохотали. Они попросили у нас хлеба, и мы им его дали. Как это понимать? Может, оттого, что мы дали им возможность заморить червяка, они будут лучше прицеливаться, стреляя в нас. И, невзирая ни на что, мы все же дали им поесть. И не пристрелили их товарища, забиравшего мешочек с хлебом. Выкрикивая ругательства в адрес друг друга, мы вели себя не как враги, а как обычные люди.

Возможно, вели себя вульгарно, но за этой вульгарностью не составляло труда угадать добродушие. Наши вожди наказали нам стрелять друг в друга. Нам твердили, что коммунисты, большевики подрывают основу германского порядка. Русские прекрасно знали, что мы вторглись на их территорию и уничтожали все на своем пути.

Но в ту ночь ни у нас, ни у них не было желания стрелять друг в друга, по крайней мере, без приказа. Дитц вполне мог отдать такой приказ.

И он был бы вполне оправдан логикой войны - атаковать зазевавшегося неприятеля, который, ктомуже, и на патроны не богат. У нас самих патронов было в обрез, да и Дитц не знал в точности, сколько там этих русских засело. К чему идти на неоправданный риск? Может, все-таки спокойно дождаться утра, когда как мы, так и они вполне можем получить приказ отойти? Ни на минуту не сомневаюсь, что будь на месте Дитца Кюндер, тот непременно бы отдал приказ атаковать.

Не думаю, что кто-нибудь из наших, включая Дитца, рвался тогда в бой. Бывают дни, а за нами лежал именно такой, когда пережито по самую завязку. Как бывают и дни, когда сам чувствуешь, что атака нужна, необходима, что сама обстановка подталкивает тебя атаковать. Но в ту ночь все были настроены совершенно по-иному. Даже наш русский неприятель.

В тот день нам выпало пережить на самом деле немало. Я недосчитался троих боевых товарищей, отправил на тот свет толпу русских раненых, согласно моим целеуказаниям на этот город обрушилась тьма снарядов 8,8-см орудий. Все, хватит, иначе точно будет перебор. А это означает, что уничтожение врага рискует превратиться в своего рода спорт. Нет уж, в конце концов, эта война - не наша. Она разразил ась из-за алчности и некомпетентности наших правителей. Хорошо бы привезти сюда Гитлера, пусть-ка и он возьмет в руки винтовку, если ему так хочется воевать. А что до нас - наша смена на сегодня закончилась.

И подобные явления и мысли отнюдь не свидетельствовали о том, что в Поповке боевой дух СС упал до нуля. Нет, нет, мы продолжали хранить верность Гитлеру и народу Германии. Но даже у параноика-фанатика есть пределы демонстрировать верность и преданность. Если твое изнуренное тело и дух начинают протестовать, то никакой пропаганде, никаким воззвания и апелляциям не заставить тебя героически сражаться. Правда, это не распространяется на те случаи, когда речь идет о сохранении жизни, твоей собственной или же твоего товарища. Тут уж, невзирая ни на изнуренное тело, ни на сломленный боевой дух, ты превращаешься в удивительное создание, всеми способами старающееся обхитрить надвигающуюся погибель. Обхитришь, и вот ты уже куда выше оцениваешь себя.

Будто тебе удалось изменить ход твоей судьбы, предопределенной для тебя сильными мира сего. Именно тогда я и понял суть и стимул этого. Выжить - означало для нас не столько сохранить свою жизнь, сколько жизнь наших товарищей. Когда ты пытаешься выжить ради того, чтобы выжил другой. В ту ночь выжить должны бы.ли все до единого. Включая и русских.

Из размышлений меня вырвало буханье кованых сапог. я все еще держал в руке полураскрытый том Вильгельма Буша. Наши наблюдатели изучали в бинокли позиции русских. Поговаривали, что они в течение ночи отошли. Вскоре вернулся посланный нами в разведку боец и притащил любопытные вещи - коробку медикаментов и перевязочных материалов, оставленную для нас русскими. В благодарность за хлеб.

«Петрикс» оживился, передавая массу донесений и приказов. Большинство наших подразделений сообщали об отсутствии активности врага. Советы решили сдать город и под покровом темноты отступили. Собственно, удивляться было нечему - сначала они яростно набрасывались на нас, нанесли нам немалые потери, а потом тихой сапой удалились на восток для перегруппировки сил. Мы не торопясь собрали снаряжение, и Дитц повел нас к восточным окраинам города.

Там мы обнаружили Штайнера и Кюндера. Тут же стояло несколько искореженных танков и полугусеничных вездеходов. Поступали сообщения из полков, действовавших за несколько километров от нас. Минувшим днем им тоже здорово досталось от русских.

Враг внезапно атаковал одновременно на нескольких участках, нанося тяжелые потери, а потом отступал для перегруппировки сил. Советы доказали нам, что и мы уязвимы, что и у нас полным-полно огрехов и слабых мест. ОКХ и ОКВ были в панике, лихорадочно пытаясь разработать план пополнения полков личным составом, техникой, артиллерийскими орудиями и боеприпасами.

Русская авиация уничтожила наши тыловые склады, поэтому снабжение пришлось урезать до необходимого минимума. Разумеется, как это всегда бывает в подобных случаях, командиры частей обрывали телефоны, требуя обеспечить их тем и другим, и каждый доказывал, что он и только он должен получить необходимое в первую очередь, ссылаясь на неотложность стоящих перед ним задач.

Я стоял в паре метров от Кюндера и слышал все поступавшие запросы. Два или три полка вермахта были разбиты наголову. Потери личного состава и техники батальона СС, действовавшего в Горовке, доходили до 80%. Из Поповки начинали вывозить убитых из 5-й дивизии СС и танковой армии Гота. Солдаты резервной роты вгрызались лопатами в мерзлую землю - им предстояло вырыть не одну сотню могил.

Солдаты санитарной роты тем временем снимали с тел погибших личные жетоны. Мы с Лихтелем решили обойти уложенные в ряд тела погибших, чтобы отыскать Брюкнера, Бизеля и Штотца. Эти ребята заслуживали достойного погребения, мы и в мыслях не могли допустить, чтобы они так и остались лежать где-нибудь в городе среди обломков домов.

Бесконечный ряд трупов, иногда расчлененных, а иногда и просто фрагментов человеческих тел. Часть из них была покрыта солдатскими одеялами. Приходилось нагибаться и откидывать их. Так Лихтель и обнаружил тела Брюкнера и Штотца. Но где тело Бизеля? Может, среди расчлененных? Их было, наверное, половина от остальных.

Какое-то время спустя до меня дошло, что может статься, что нам так никогда и не узнать, были ли его останки вывезены из Поповки. Но тут Лихтель сумел отыскать и Бизеля. Причем по содержимому карманов брюк. Но по лицу Лихтеля я понял, что это неправда. Я не стал допрашивать его, поняв, что он просто решил утешить меня. И я предпочел поверить ему, невзирая на укоры совести. Больше мы с ним эту тему никогда не поднимали.

Под влиянием слухов о готовящемся новом наступлении русских остатки 5-й дивизии СС и танковой армии Гота стали сосредотачиваться. Если русские и вправду надумали атаковать нас, нам их натиска уже не выдержать. Слишком велики были наши потери. Мы получили приказ продолжать следовать на Имени. Туда мы прибыли ранним утром следующего дня.

Туда были стянуты значительные силы немецких войск, действовавших на различных участках фронта. Личный состав выглядел хуже некуда, люди были измучены и подавлены. Наши офицеры всячески препятствовали тому, чтобы мы вступали с ними в контакт, но мы все равно пообщались с ними. Следить за нами было некому - у наших командиров и без этого хлопот был полон рот: подсчитать потери, реорганизовать подразделения и, самое главное, думать, как быть дальше.

Бойцы не скупились на рассказы о пережитом ими кошмаре. Говорили о том, что русские используют огнеметы для выкуривания наших из подвалов и бункеров. Другие рассказывали о том, как русские танками проезжались по нашим раненым, лежащим на улицах. Один солдат поведал о том, как пропал его товарищ из "Лейбштандарта «Адольф Гитлер», посланный в разведку, и как потом, на следующий день фрагменты его тела обнаружили прибитыми гвоздями к стене дома.

Немало было рассказов о бесчеловечных актах и с нашей стороны. Так, на глазах у одного солдата наш боец раскроил пленному череп прикладом винтовки. Другой был свидетелем тому, как наш солдат вместо того, чтобы прикончить взятого в плен русского одной пулей, несколько раз выстрелил в него, желая, чтобы тот умирал постепенно.

Говорили о проткнутых штыками руках, ногах, о том, как нескольких русских солдат цепями при ковали в церкви к стене, а саму церковь подожгли. Я не мог поверить, что мы, немцы, будучи цивилизованным народом, были способны на такие чудовищные издевательства, не гнушаясь совершать их в Храме Божьем.

Как могли совершать их мы, которые еще минувшей ночью шутливо переругивались с русскими? Как могли их совершать те же русские? Почетно предпринять все возможное ради спасения своего товарища. Но разве может считаться почетным зверское убийство беспомощного или безоружного? Одни на войне убивают по необходимости.

Это очень печально и очень страшно. А ведь тот русский, пытавшийся укрыться за деревянной тележкой и погибший от моей пули, не представлял для нас ровным счетом никакой угрозы. В крайнем случае, можно было взять его в плен. Но я потерял Брюкнера, Бизеля, да Штотц умирал на моих глазах. Впрочем, их гибель не могла служить оправданием содеянного мною.

Вчера я миновал врата восьмого круга ада. Я уже не имел права считать себя нормальным человеческим существом, ибо я попрал личностные, религиозные и этические нормы и принципы. Совершив варварский акт, ты уже ничем больше не отличаешься от варвара. Убивая из злобы, я на веки вечные вручил Люциферу частичку моей души. Время от времени подходили офицеры, сколачивали отряд из тех, кто под руку попадался, и направляли его в разведку. Мы со 2-м взводом держались вместе и поближе к полевой кухне - единственному месту, где было относительно тепло. Штайнер разорялся по радиоканалу, требуя транспорт и технику.

Откуда их было взять? Он отправил механиков на ремонт поврежденных в боях танков и полугусеничных тягачей, которые из других частей на буксире доставили в Имени. Кюндер, после разноса, устроенного ему Штайнером, совсем озверел. Но никто уже не принимал его угрозы всерьез.

Он сколько угодно мог вопить, мы его не слушали. Его слова уже значения не имели. Что он мог нам сделать? Отдать под трибунал? В этом случае, по крайней мере, нас будут судить в хорошо отапливаемом помещении. Кюндер, переходя от одной группы солдат к другой, выкрикивал то же самое. Но палец о палец не ударил, чтобы проконтролировать исполнение своих диких распоряжений. Мигом поняв это, мы тоже не спешили исполнять их.

Поздно ночью наш полк собрали и объявили, что цель нашего контрудара - городок Александровка. Ожидалось новое наступление Советов, но пока что русские ничего не предпринимали.

Согласно данным разведки Александровку оборонял сильно поредевший, плохо вооруженный, страдавший от недоедания стрелковый полк русских. С овладением Александровкой мы получим в свое распоряжение мощный бастион для обороны пересечений транспортных магистралей в Лорозовке и, кроме того, железнодорожный узел, имеющий жизненно важное значение для войскового подвоза.

Танковая армия Гота получила пеструю смесь техники. Танки «тигр" решительно всех модификаций от 1-й до 4-й, штурмовые орудия, бронеавтомобили специального назначения, полугусеничные вездеходы и так далее. Но почти вся эта матчасть пребывала в ужасном состоянии, двигатели на морозе либо не заводились, либо глохли. Механики выбивались из сил, ремонтируя ее.

Примерно в 3 часа утра мы начали наступление на Александровку. Метель перешла в холодный дождь, сопровождаемый порывистым ветром, и мы страшно мерзли в кузовах «Опель Блицей". . .. Едва рассвело, как наша колонна остановилась. Артиллерийские орудия срочно отцепили и нацелили на город. На дороге и прилегавших к ней полях разворачивались танки, по подразделениям выстраивалась пехота. К началу дня дождь вновь сменился мокрым снегом, мы жутко промокли.

Александровка выглядела вполне мирно и безобидно. Наши офицеры долго изучали населенный пункт в бинокли. Оттуда, где мы стояли, были хорошо видны купола православных церквей и взметнувшийся вверх шпиль католического храма. Для находившихея в полукилометре русских мы были как на ладони, однако они никаких провокационных действий не предпринимали. Донеслись неразборчивые крики, и тут же наши 8,8-см орудия открыли огонь по городу.

Вдали замелькали вспышки разрывов, в небо стали подниматься клубы черного дыма. И снова реакции русских не последовало. По приказу Гота бронеавтомобили специального назначения и полугусеничные вездеходы направились к границе города. Если вездеходы еще кое-как передвигались, то колеса бронеавтомобилей специального назначения безнадежно увязали в мокрой снежной каше.

Раздались свистки, и за тягачами последовали пехотинцы. Когда мы ступили на поле, над нашими головами просвистел еще один залп В,В-см орудий. Продвигались мы не спеша, осторожно, держа под прицелом городские здания.

Полугусеничные вездеходы подобрались уже метров на 200 к Александровке, но со стороны города так и не раздалось ни единого выстрела. Гот направил часть «тигров» В обход на север, а другая группа танков вместе с батареей 1О,2-см орудий стала огибать Александровку с юга. На сей раз, если русские надумали заманить нас в город, нам было чем им ответить. У окраины города я вызвал по рации экипаж БСН, следовавший в хвосте колонны, и сообщил, где нахожусь. Кюндер велел доложить обстановку.

- Связи нет, гауптштурмфюрер. Пехота охраняет все подходы. - Как там обстановка в целом? - Здания сильно разрушены, гауптштурмфюрер. Воз- можно наличие снайперов противника. Никаких признаков тяжелой техники или танков. Один из наших полугусеничных вездеходов открыл огонь. Из-за гула двигателя и стрельбы я едва слышал Кюндера. И велел Лихтелю: - Убери ты их отсюда куда-нибудь!

Тот пару раз стукнул каской по железному корпусу, раскрылся люк и появился фельдфебель. Показав ему на мою рацию, Лихтель попросил продвинуться чуть дальше. Фельдфебель начал что-то кричать, но тут, вздрогнув, перевалился через люк. На шее у него зияла рваная рана, из которой хлестала кровь.

- Снайпер! - раздался чей-то крик. Люк захлопнулся, вездеход стал отползать, но тут бронебойные пули русского крупнокалиберного пулемета хлестнули по его бортам, оставляя дыры. Неловко дернувшись, машина остановилась. Изнутри доносились крики. Бойцы 2-го взвода продвигались вперед, прижимаясь к стенам зданий и заборам. Я снова стал вызывать Кюндера. - Гауптштурмфюрер, мы попали под пули снайпера и пулеметный огонь. Один убит, несколько человек ранены. - Никто ничего подозрительного не заметил? - осведомился Лёфлад.

- Если судить по входным отверстиям пуль, стреляли не с возвышенности. Дальке стал изучать протянувшуюся перед ним улицу в бинокль. - Они засели вон там, в доме в конце улицы. Едва он договорил, как прямо перед нами снег взорвался множеством фонтанчиков. Мы бросились кто куда, ища, где укрыться. Кто-то тут же крикнул: - Перекличка!

Но, к счастью, никто из нас не был ранен. - Сколько же у них пулеметов? - спросил Пфингстаг. - Как минимум три, - ответил Дальке. - И, соответственно, их 8-10 человек в доме. До упомянутого дома было метров 25. - Можно вызвать из других взводов подкрепление, пусть зайдут к ним с фланга, - предложил я. - Ты что, спятил?! - воскликнул Дальке. - Мы же понятия не имеем, какие улицы у них под контролем. - Что же тогда делать? - спросил Крендл. Дальке какое-то время раздумывал.

- В расчетах 8,8-см орудий опытные люди? - Спецы, - успокоил его я. На самом деле я представления не имел, насколько они опытны. Дальке, переключив «Петрикс» В режим передачи, огляделся. - 2-й взвод вызывает расчеты 8,8-см орудий! - 4-я батарея. Слушаю. - Нужно, чтобы ...

В этот момент перед нами снова хлестнула пулеметная очередь. Выждав пару секунд, Дальке продолжал: - Нужно, чтобы вы дали залп примерно на 25 метров в глубь города. С запада. Берите 30 метров севернее православной церкви и ... скажем, 20 метров южнее административного здания. На нем флаг. Видите его?

- Видим, видим, просим подтвердить, - прозвучал ответ 4-й батареи.

- Подтверждаю, - отозвался Дальке и повторил: - 25 метров вглубь, ЗА метров севернее церкви и 20 южнее административного здания с флагом. Снова очередь из крупнокалиберного пулемета русских. Снова на нас обрушился град осколков кирпича и асфальта. Тут подал голос Кюндер. - Отставить! Отставить! 4-я батарея" огня не открывать! Я стал говорить в передатчик: - Гауптштурмфюрер, 2-й взвод под обстрелом из крупнокалиберного пулемета. Нам головы поднять не дают.

Распорядитесь об поддержке артогнем по указанным координатам... Тут я запнулся, услышав нечеловеческий вопль изнутри вездехода. - Гауптштурмфюрер, у нас как минимум пять трупов.

А без огневой поддержки их будет еще больше. - Так вот, ответственность целиком ложится на вас, - предупредил меня Кюндер. И тут же добавил: - 4-я батарея, разрешаю открыть огонь.

К нам обратился наблюдатель батареи 8,8-см орудий, и тут вновь очередь со стороны русских. - Так вот, ребятки, пригнитесь пониже, - предостерег наблюдатель. - Сейчас стрельнем. Несколько секунд спустя тяжело заухали 8,8-см орудия. И тут же здание в конце улицы взорвалось, исторгнув целый водопад битого стекла, штукатурки, кирпича, щепок, дымаи пыли. - Все в порядке? - осведомился артиллерийский наблюдатель. - Мы, во всяком случае, живы-здоровы, - заверил его я. - Ну, и как мы сработали? - желал знать наблюдатель 4-й батареи. Мы переглянулись. - Как я понимаю, они их угробили? - спросил Крендл.

Дальке, поднявшись, вышел на середину улицы и стал размахивать руками. Я понимал, что ЭТО дурость, но он стоял с таким уверенным видом. - Думаю, с ними покончено, - подвел итог Дальке. Наклонившись к «Петриксу", Я сообщил: - Все отлично. Пулеметные гнезда русских подавлены. Наблюдатель рассмеялся.

- В конце концов, нам за это платят. Прошу обращаться в случае чего. Конец связи. Пройдя по улице до разрушенного здания, мы среди дымящихся обломков обнаружили тела погибших русских и четыре крупнокалиберных пулемета. Неподалеку продолжали стрелять из автоматов и винтовок. Мы остановились, и тут нас позвал Лёфлад.

- Эй, поглядите-ка! - Черт! - вырвалось у Крендла. Повернувшись, я увидел мальчика лет трех. Он стоял, ухватившись за шинель Лёфлада и запустив пальцы себе в рот. Ребенок был чумазый, в ватной телогрейке до пят, на голове засаленная вязаная шапочка. Лихтель, присев на корточки, спросил его по-немецки: - Где твои родители?

- Ты спрашиваешь, где его родители, да? Лёфлад, да если бы он знал, где они, он к тебе не подошел бы. Лихтель повторил вопрос. - Какого черта ты его пытаешь? - не выдержал Крендл. - Он же по-немецки ни х ... не понимает. - Чего ты выражаешься в присутствии ребенка? - вспылил Лёфлад.

- Но раз он по-немецки не понимает, то тем более не поймет, как я выражаюсь, - резонно возразил Крендл. - Ладно, ты лучше скажи, что с ним делать? - осведомился Лёфлад. - Не бросать же его здесь.

- Во всяком случае, за собой тащить мы его не можем, - вмешался Лихтель. Я попытался отыскать соломоново решение. - Ригер! Проводите ребенка в тыл. Тот лишь рассмеялся в ответ.

- Прошу прощения, командир, но 3-я дивизия - не детприемник. Товарищи Ригера громким хохотом подтвердили его правоту. - Крендл! Отведи ты его в тыл! - Чтобы Кюндер поставил нас вместе с ним к стенке? Пошел ты, Кагер, знаешь куда ...

Мальчик тем временем постукивал пальцем по каске Лихтеля. Наши, обступив ребенка и Лихтеля, от души потешались. - Ладно, так и быть, - сказал я. - Сам отведу его в тыл.

И, перебросив на спину свой МЗ-40, подхватил малыша на руки. - Ты смотри, поосторожнее с ним, не урони ненароком, - напутствовал меня Лёфлад. - Хочешь, я его отнесу? - вызвался Пфингстаг. В конце концов, он был отцом троих детей, посему ему вполне можно было доверить мальчишку. Строго говоря, Крендл был совершенно прав - Кюндер взбесится, увидев такое.

- Нет уж, - ответил я. - Лучше я сам. - А я останусь за тебя на время твоего отсутствия? - осведомился Крендл. - Черта с два! Лёфлад, ты остаешься за меня со взводом до моего возвращения.

И я потащил этого русского ребенка, на руках вынес его из Александровки, пронес по раскисшим от снега и грязи полям. Заметив меня, наши рекогносцировщики приветливо замахали руками. Я уже направлялся в расположение санитарной роты, как меня окликнул Кюндер. Он заметил меня еще с командного пункта. Поняв, кто у меня на руках, он, естественно, не обрадовался и свирепо зашлепал сапогами по снежной каше.

~ Что это еще за фокусы? - рявкнул он. Испугавшись, мальчик расплакался, а я пару раз подкинул его на руках. Этому я научился у своей родни - те всегда так успокаивали раскричавшихся детей. - Он просто увязался за нашим взводом, - ответил я.

Что я еще мог сказать? Я никак не рассчитывал нарваться на Кюндера. Стоявшие в двух шагах врачи, увидев мальчика у меня на руках, подойти не решались. Страшно было ввязываться и перечить гауптштурмфюреру Кюндеру. - Бог ты мой, Фляйшман! Да вы - идиот! Я отправлю вас в дурдом! Вам место там, Нинбург1 по вас плачет - вы же не в своем уме! И я это сделаю, можете быть уверены! Лично накатаю на вас докладную!

Я был безмерно благодарен одному из военврачей, когда тот подошел и забрал у меня ребенка. На шум из командного пункта вышел штурмбаннфюрер Мюленкамп. Положив руку на плечо Кюндеру, он стал тихо уводить его на командный пункт. По пути он обернулся, посмотрел вначале на врача, забравшего у меня мальчика, потом на меня, как бы говоря: «Отправляйтесь К себе во взвод, роттенфюрер. Там вы куда нужнее». Встав по стойке «смирно», Я четко кивнул, повернулся и чуть ли не бегом побежал в Александровку.

Там меня уже дожидались Крендл с Алумом у еще дымившихся развалин здания. Остальные бойцы взвода продвинулись в город под защитой танков «тигр». Мы отправились на их поиски и, пройдя несколько улиц, увидели колонну советских солдат, шедших на нас с поднятыми руками, конвоируемых солдатами СС и вермахта. Тем временем перестрелки практически стихли. Бойцов нашего взвода мы обнаружили внутри полуразрушенного помещения ресторана - они искали съестное. - Немедленно выйдите отсюда! - строгим голосом приказал я.

В проходе показался вооруженный до зубов унтерштурмфюрер СС, явно недовольный тем, что наши бойцы докатились до воровства. - Всем в центр города! - рявкнул он. - Будете помогать собирать пленных!

Советский стрелковый полк практически сдался без боя. Они рассредоточили тяжелые вооружения в стратегически важных точках города, но как только мы подавили их, русские тут же сдались. Конвоиры СС подразделяли пленных по воинскому званию. Офицеров - в одну сторону, рядовых - в другую. Посреди толпы русских военнопленных я заметил и гражданских лиц.

По их прическам, одежде и другим внешним признакам я понял, что это ортодоксальные иудеи. СС проверяли у них документы. Крендл указал на группу из пятерых, может, четверых офицеров СС, стоявших в стороне. Солдаты СС относили им документы евреев и некоторых из русских офицеров. Некоторое время спустя группу отобранных гражданских и офицеров увели в неизвестном направлении.

- Кто они? - спросил Крендл. Вопрос этот был задан проформы ради. Мы, разумеется, отлично понимали, кто они. Не составляло труда определить по их виду, что это сотрудники полиции СС. Вот откуда они здесь взялись, мы не имели понятия. Во всяком случае, когда мы уходили из Имени, в нашей колонне их не было. - Это айнзатцгруппа, - пояснил Дальке. Мы до сих пор не сомневались, что айнзатцгруппы занимались решением важных, но чисто мирных вопросов - строительством объектов и Т.п.

- Это - полиция СС, - сказал я. - Совершенно верно, - ответил Дальке. - Айнзатц- группы. Этих людей направили сюда по особому распоряжению прямо из Берлина. Мы и рты разинули. Упоминание о столице рейха произвело на нас впечатление. - Да, но зачем их сюда прислали? - не понимал я. - Какова цель их прибытия? Сначала все молчали. Потом Фендт ответил: - Ликвидация советских офицеров и евреев.

Мы, старые бойцы 2-го взвода, с явным недоверием взглянули на него. Но ни Дальке, ни Пфингстаг, ни Райдер опровергать сказанное Фендтом явно не собирались. Их молчание можно было расценить не иначе как знак согласия.

Офицер СС из 5-го полка вызвал нас для доклада. Под нашу ответственность нам была передана группа из 50-60 военнопленных - это были солдаты. Мы должны были отконвоировать их в тыл. Мы с радостью согласились - нам не терпелось покинуть это место. Сдав пленных на руки сотрудникам полиции, мы проследили, как их усадили на грузовики и куда-то увезли. В Александровку подтягивались танки и другая бронетехника. Над дымящимися полевыми кухнями натягивали брезент.

Дитц предложил выпить по кружке эрзац-кофе до получения дальнейших распоряжений. Взяв по кружке кофе, мы уселись на листы резины под брезентовым навесом. Было холодно и сыро. В Александровку пригоняли новые и новые партии пленных советских солдат и рассаживали по грузовикам. Примерно час спустя довольно большую группу советских офицеров и евреев под усиленным конвоем провели через поле в сторону наших позиций.

Стоя под дождем, мы видели, как голова колонны скрывалась в лесном массиве. - Куда это они их? - недоумевал Лёфлад. Снова никакого ответа. Дальке, Пфингстаг, Райдер и Фендт демонстративно дули на кофе в кружках, словно вопрос Лёфлада был обращен не к ним. Они-то знали куда. И зачем.

Когда группа под конвоем миновала нас, кое-кто из пленных русских и ортодоксальных иудеев мельком поглядывал на нас. Я попытался выдержать их взгляды, но у меня ничего не получилось, и я тоже, опустив глаза, сделал вид, что целиком поглощен тем, что пытаюсь остудить горячий кофе в кружке. Наши солдаты, выйдя из-под брезентовых навесов, с интересом наблюдали за колонной идущих. Когда вся колонна исчезла из виду, повисла напряженная тишина.

Только дождевые капли стучали по брезенту. Потом из леса донеслись автоматные очереди. Мне показалось, что Ригер молится. Еще серия автоматных очередей. К нам подошел Дитц. - Возвращайтесь вместе с взводом в город. Там к северу от рыночной площади есть гостиница. Радиооборудование уже доставляют туда. Надо, чтобы вы проследили за всем.

Я не спеша допил кофе, и мы побрели через поле назад в Александровку. Стрельба в лесу продолжал ась, звуки автоматных очередей преследовали нас до самого города, пока их там не заглушило урчанье автомобильных двигателей.

В городе мы сразу же стали искать гостиницу, о которой говорил Дитц. Когда мы увидели, как солдаты интендантской роты сгружают с кузовов «Опель Блицев» радиооборудование, я обратил внимание на Лёфлада. В нем что-то изменилось. Он наблюдал за разгрузкой, глядя будто бы сквозь сновавших с ящиками в руках солдат. Положив ему руку на плечо, я, желая приободрить своего давнего подчиненного, сказал: - Вот сейчас они закончат, войдем внутрь, обогреемся, обсохнем.

Но Лёфлад отшатнулся от меня, и рука моя упала с его плеча. Его взгляд говорил о том, что он с трудом выносит мое присутствие. Вопреки обыкновению Лёфлад не кривлялся, не скалил зубы, а просто смотрел на меня пустым, невидящим взглядом.

Крендл попытался прикурить сигарету, но камень в зажигалке отсырел. Дальке, дав ему прикурить, прикурил и сам. Когда в нескольких домах от нас прогремел взрыв, никто даже не пошевельнулся. Только обер-фельдфебель из интендантской роты, положив руки на ящик с оборудованием, лежавший на кузове, на мгновение поднял взгляд на крышу. Потом посмотрел на нас и сказал: - Если поможете, то раньше окажемся в тепле.

Спорить с этим было трудно. Все, кроме Лёфлада, стали разгружать ящики. Пока было светло, я решил подсоединить все провода и установить на крыше антенны. Как только радиооборудование было установлено и готово к работе, меня выпроводили незнакомый гауптшарфюрер СС и его помощник. Пункт связи включился в работу, поступали и передавались сообщения. Мы наслаждались желанной паузой, но тут поступило распоряжение: 5-му СС собраться в западном пригороде. Первым, кого мы увидели, прибыв в указанное место, был Дитц. Он ходил взад и вперед вдоль строя, пересчитывая бойцов. Мы встали в строй. По распоряжению Гота заправляли технику, я видел длинные шланги, через которые перекачивалось топливо в баки «тигров» и штурмовых орудий.

По-прежнему накрапывал дождь, броню танков усеивали мелкие капли. Вскоре прибыли наши старые знакомые - грузовики «Опель Блиц». Это означало, что нас скоро отсюда куда-то повезут.

Именно так и произошло - не прошло и нескольких минут, как 2-й взвод усаживался в кузов одного из грузовиков. Протянув руку, я помог залезть Алуму, потом хотел помочь Лёфладу, но он, почему-то проигнорировав мой жест, с трудом забрался самостоятельно. Это не ускользнуло от внимания Крендла и Лихтеля, и мы невольно переглянулись. - Куда нас везут? - хотелось знать Пфингстагу. Никто этого не знал, что, в целом, было в порядке вещей.

Нас редко ставили в известность о пункте назначения, в особенности если предстоял бой. Наши командиры, видимо, считали, что ни к чему лишний раз волновать нас - чего доброго перетрусим в пути и будем плохо сражаться. Однако мы быстро сообразили, что, раз они молчат, нам предстоит битва.

Алум принялся стучать в заднее стекло кабины "Опель Блица», и водитель повернулся к нему. - Куда ты нас везешь?

Тот, не оборачиваясь, буркнул: - В Боровики. - Куда-куда? - не расслышал Крендл.

- На юго-восток, в Боровики, - прокричал шофер в ответ. Скорее всего, ему было не велено распространяться об этом, но, как многие тыловики, он считал, что мы все же имеем право знать, куда нас перебрасывают. - А что там такого, в этих Боровиках? - спросил Алум. Перед тем как водитель ответил, машина подпрыгнула на ухабе, и нас здорово тряхнуло. - Там тьма русских.

Говорить больше не хотелось, мы томились вынужденным бездельем. Езда в кузове всегда нагоняла на меня сон. Вот и сейчас глаза начинали слипаться, но машину то и дело крепко потряхивало на рытвинах и колдобинах, так что вздремнуть не было никакой возможности.

За время, проведенное в армии и на войне, я научился засыпать в любых условиях, причем даже во сне чувствовать, что происходит вокруг. А потом, проснувшись, так и не мог понять, что это было. Сон? Явь? Меня это всегда раздражало. Но я был жив. И это было самое главное. В животе похолодело, когда наш "Опель Блиц» вдруг где-то остановился среди ночи. Приказа выгружаться не было, через продырявленный брезент свистал ледяной ветер. - Где это мы? - спросонья спросил Крендл. Кто мог знать где? До нас донесся гул двигателей подъезжавших машин - нашу колонну огибала другая - бензовозы. По команде передали приказ - прекратить курение.

Свет фар выхватывал из темноты крытый кузов. Лихтель посмотрел сначала на Лёфлада, потом на меня и озабоченно поднял брови. Лёфлад сидел, стоически уставившись в пространство. С самой Александровки он словно воды в рот набрал. Меня уже начинало беспокоить его психическое состояние.

Тем временем колонна бензовозов проехала, и мы снова тронулись с места. Дальке закурил сигарету и предложил Лёфладу. Тот никак не отреагировал на это, и Дальке, как мне показалось, даже несколько разочарованно, сунул пачку назад в нагрудный карман кителя. Я пребывал в том самом непонятном состоянии - полусне-полуяви, словно издали слыша разговор Алума и Райгера, когда послышался жуткий, ни с чем не сравнимый вой.

В первое мгновение мне показалось, что звук этот мне снится, но наш «Опель Блиц» внезапно стал выделывать выкрутасы в попытке уйти от советских реактивных снарядов. Брезент кузова загорелся, секунду спустя мы уже ехали в открытом грузовике.

Я увидел, как загорелись несколько «Опель Блицев», другие грузовики опрокидывались. Наши бойцы разбегались кто куда, пытаясь укрыться где попало. 3авыванье ракет перешло в грохот разрывов. Мы увидели, как с востока на нас устремляются сотни огненных ракет. - Проклятые «катюши»! - прокричал Дальке. - Эти сукины сыны русские все же добрались до нас! Несколько танков Гота замерли, объятые пламенем, обезумевшие от страха экипажи носились туда-сюда, никто не отдавал никаких приказов. Я бросился вслед Алуму и Дальке - они направляли взвод к расположенной севернее сосновой роще.

Я заметил, что во взводе не хватает одного человека. Обернувшись, я увидел, что Лёфлад все еще в кузове грузовика. Он неторопливо собрал снаряжение, потом перебросил через борт скатанное одеяло. Слез, спокойно обошел кузов, прихватил одеяло и вразвалочку, будто вокруг ничего особенного не происходило, направился к нам.

Мы,пригнувшись, орали ему, мол, пригнись, если жить не надоело, но он хоть бы хны - шел как шел, выпрямившись, невзирая на град ракетных снарядов русских «катюш». - Да черт с ним! - выкрикнул Дальке. - Этот недоносок сбрендил! 2-й взвод, приготовиться К выполнению моего приказа!

- Приказывает здесь Кагер! - напомнил Крендл. - Прикажет, мы пойдем за ним куда надо. Дальке, будто вспомнив о моем существовании, взглянул на меня. Я снова поглядел на Лёфлада - тот неторопливо, будто на прогулке, следовал к нам. Я не мог понять, что на него нашло. Но и ждать, пока он соизволит подойти, было нельзя - я не имел права рисковать жизнью своих товарищей под огнем «катюш».

- Взвод! Вперед! - скомандовал я. Бегом мы помчались через поле к черневшим вдалеке соснам. Там мы обнаружили других солдат 5-го ее. и тут я понял, что даже здесь, среди деревьев, оставаться небезопасно. Ведь русские явно не дураки - поймут, что, пока они уничтожают наши транспортные средства, мы бросимся в укрытие.

Выворачивавшее душу наизнанку завывание пролетавших над нами реактивных снарядов не утихало ни на секунду. Мы увидели, как наш «Опель Блиц» взорвался, но бредущий в нашу сторону Лёфладдаже не обернулся. - Да он просто свихнулся! - процедил сквозь зубы Дальке. Или просто впал в глубочайшую депрессию, мелькнула у меня мысль.

Взглянув на его изувеченную руку, я вдруг понял, что этому человеку безразлично, убьют его или нет. Ведь у него отняли самое главное - возможность играть. Пианист, да беспалый! Разве могло такое быть? Мне, разумеется, совсем не хотелось, чтобы его убило, но, признаюсь, тогда я был готов, что в любую секунду Лёфлада накроет шальным снарядом «катюши». Но - хвала богу - он все же добрел до сосен и тут же уселся на снег, при валившись к стволу одной из них рядом с нами. Мы зажимали уши, чтобы не слышать душераздирающего воя и грохота разрывов. Лёфлад, казалось, вообще ничего не слышал. Привалившись спиной к дереву, он безмятежно уставился на небо.

Офицеры и младшие командиры свистками призывали нас к себе. - Наверное, сейчас погонят нас в атаку против «катюш »! - не скрывая злорадства, сказал он. Мне же идея добежать до этих «катюш» показалась не такой уж бессмысленной. Дальке посмотрел на Райгера. - Как только русские увидят, что мы бежим к ним, тут же оттащат свои «катюши» подальше.

Его товарищ кивнул. Я посмотрел на Лёфлада, так и продолжавшего сидеть у дерева глядя на небеса. Я приказал взводу следовать туда, где вместе с солдатами-пехотицами крутился какой-то шарфюрер. Мы застали его за изучением карты. Шарфюрер поднял на нас усталый взгляд.

- Нам предстоит преодолеть открытое поле и войти в пригороды Боровиков, - сообщил он. - Техника зайдет с южного фланга, а мы через поле доберемся до пригородов и выведем из строя ракетные установки. - Каким х ... , шарфюрер? - спросил его Алум. Алум не собирался хамить старшему по чину, но у нас не было фаустпатронов, а одни только ручные гранаты.

Шарфюрера, похоже, это не волновало, и по его молчанию я понял, что от нас в очередной раз ждут выполнения поставленной задачи. Любыми средствами. Хоть голыми руками разберите на части эти проклятые «катюши», но заставьте их заткнуться. Лёфлад тоже присоединился к ударной группе бойцов. В путь отправилась не только наша, но и другие группы. Русские уже прекратили огонь, теперь был слышен лишь треск догоравших на дороге грузовиков да чавканье по грязи наших сапог. - Что думаешь с ним делать? - обратился ко мне Крендл.

Я сразу понял, что он имел в виду Лёфлада, который брел за нами словно заведенная кукла. - Нужно будет поговорить с ним и узнать, в чем дело. - Мне кажется, он все же не в себе, - сказал Крендл. - Ладно, я займусь им. Шедшие впереди нас солдаты 5-го ее остановились и стали пристально осматривать землю. - Да, «катюши» убрались отсюда, - констатировал Дальке. - Русские утащили их на буксире.

- Уже легче жить, - вздохнул с облегчением Крендл. Я понимал, что все не так-то просто, и тут Дальке выскaзал то, о чем только что подумал и я. - Они просто-напросто перебросили их в другое место. И скоро снова угостят нас как полагается. Крендл и Фендт переглянулись.

Вокруг простиралось голое, без единого кустика поле. Метрах в 40 перед нами лежали восточные пригороды Боровиков. С юга до нас донесся грохот разрывов. Мы догадались, что «тигры» И штурмовые орудия Гота дают русским прикурить. Доносились пулеметные и автоматные очереди, но тут воздух прорезало знакомое завывание.

Кто-то крикнул: - Бегом с этого проклятого поля! И людская волна хлынула к пригородам Боровиков. Наши офицеры и младшие командиры, отчаянно дуя в свистки, пытались собрать нас и отдать соответствующие распоряжения, но какое там. Заснеженное поле вздыбилось от падающих снарядов «катюш», мы же сломя голову мчались к каким-то кирпичным стенам и даже к колодцам. Наш 2-й взвод действовал сплоченно, настолько сплоченно, что не успел я оглянуться, как толпа с размаху припечатала меня к сложенной из камня стене: Крендл, Райгер и еще несколько наших отважных бойцов едва не раздавили меня.

- Да выпустите вы меня! - хрипло вопил я. - Задавите! Я чувствовал, что из носа идет кровь. Под вой «катюш» И треск одиночных выстрелов винтовок русских Крендл пытался острить. - Кагер? Тебе что, на морду сапогом наступили? - Иди ты в жопу и заткнись! - Нет, Кагер, серьезно - у тебя след сапога на физии отпечатался. Боже, под градом реактивных снарядов с тыла и винтовочным огнем с фронта этот человек еще мог шутить! В «Петриксе» раздался характерный треск. И почти сразу же послышался голос Дитца. - Кагер! Кагер! Где 2-й взвод?

- А где наш 2-й взвод? - спросил я, оглядевшись по сторонам. Я-то понимал, что мы у восточных пригородов Боровиков, но, кажется, нашему Дитцу потребовались более точные сведения. Тут Крендл, нажав кнопку передачи, выпалил в эфир: - Мы в России, оберштурмфюрер!

Я врезал ему по шее, но тут же сморщился от боли - огрел ладонью по каске. - Примерно в 3 километрах юго-восточнее колокольни, - подсказал Алум. И вовремя. Я тут же повторил его слова Дитцу, и тот, чуть помедлив, отдал распоряжение, услышав которое я чуть не сдурел. Самое любопытное, что и Дитц понимал это не хуже меня.

- Сынок, возьмешь 2 бойцов и с ними заберешься на эту самую колокольню. А потом доложишь оттуда, что вокруг происходит. Это словечко "сынок" до боли напоминало герра генерала. Я тут же проникся уважением к Дитцу. Хотя герр генерал назвал меня сынком, посылая на в общем-то бессмысленное задание, к тому же едва не стоившее мне жизни. - Слишком сильный обстрел, - попытался возразить Райгер.

- Нам в город не пробраться, - добавил Пфингстаг. - Кажется, на башне русские, - вставил Крендл.

- у нас есть приказ, - заявил Дальке. - Так что берем с собой дымовые гранаты - и вперед. Они - наше спасение. Наскоро разобрав дымовые гранаты, мы отправились выполнять приказ. Выйдя из-за каменной стены, мы помчались к противотанковому рву, тянувшемуся вдоль края города. До зданий, где можно было укрыться, нас отделяла полоска шириной в полтора десятка метров. Предусмотрительно вставив рожки и магазины в оружие, мы двинулись вдоль рва строго на юг. Пули русских выбивали фонтанчики снега и земли у наших ног, свистели над головами.

Пфингстаг, приставив к глазам бинокль, медленно поднялся над краем противотанкового рва, но тут же отпрянул - в полуметре от него по краю рва хлестнула пулеметная очередь. - Боже! - только и смог воскликнуть он.

- Они вроде знают, где мы засели, - произнес Фендт. Снова в "Петриксе» зазвучал голос Дитца. - 2-й взвод? Где вы находитесь? Доложите! Гот приказал выставить корректировщика огня на колокольне.

- Мы в противотанковом рву под сильным огнем противника, оберштурмфюрер. Все дома перед нами заняты русскими. - Я все понимаю, но вы нужны мне на колокольне! И как можно скорее! - Собирайте дымовые гранаты, - повторил Дальке. Взяв четыре оставшиеся, мы метнули их вперед. Невзирая на разрывы, русский тяжелый пулемет продолжал огонь по краю противотанкового рва.

Советы не позволяли нам продвинуться вперед ни на метр. Откинувшись на стенку рва, мы стали дожидаться, пока рассеется дым. - Что теперь? - спросил Крендл. Лёфлад прополз по рву до его северного конца.

- Какого черта? Что он задумал? - не выдержал Лихтель. Мы затаили дыхание. Не знаю, почему все мы будто воды в рот набрали, глядя на него, как он возится с гранатой. Неужели задумал совершить ложный маневр? Принести себя в жертву, попытавшись отвлечь огонь русских на себя? Все мы понимали, что все именно так и есть, но почему-то никто не попытался удержать его. Лёфлад метнул гранату через край рва, после того как она разорвалась, бросился вперед и побежал, жутко петляя, бросаясь из стороны в сторону. Русские пулеметчики попытались поймать его, и пока они его ловили, мы, воспользовавшись ситуацией, бросились вперед к домам Боровиков.

Добежав до дома, где располагалась сапожная мастерская, мы высадили дверь, ворвались в помещение и бегло проверили, нет ли засады. По «Петриксу» Я вызвал Дитца и доложил ему, что мы в городе. Он повторил приказ забраться на колокольню, я подтвердил,что мы направляемся туда. Тут я увидел, как Лихтель и Крендл, обнявшись, пытаются утешить друг друга, и тут же понял в чем дело: Лёфлад погиб.

Подойдя к ним, я участливо похлопал ребят по плечу - скупое и странное проявление солдатской скорби. Потом Крендл с ноги пробил дыру в деревянном прилавке мастерской. Хоть какая-то компенсация за гибель нашего товарища.

Алум и Дальке что-то оживленно обсуждали, Фендт пытался вернуть их на грешную землю. Дальке посмотрел на меня. - Надо выбираться отсюда, - сказал он. Пфингстаг и Райгер осторожно выглянули из окна.

Снаружи кипел бой, мы понимали, что Советы вот-вот подтянут дополнительные силы и выставят их против нас. Снова напомнил о себе Дитц. Оберштурмфюрер желал знать, как продвигается операция по захвату колокольни. Я доложил, что мы пока задерживаемся, он еще раз напомнил, что Гот с нетерпением ждет моего доклада об обстановке, имея в виду, разумеется, наблюдательный пункт на колокольне.

- Наши на подходе! - воскликнул Фендт. - Пехота и пулеметный расчет идут к нам. Лихтель из-за спины Фендта стал наблюдать, как к нам направляется подкрепление. Когда они подошли достаточно близко, Фендт прокричал им название нашего подразделения. Несколько секунд спустя мы присоединились к ним и стали продвигаться к стоявшему напротив колокольни зданию. Алум в бинокль изучал обстановку. - Там русские, - сказал он, передавая бинокль Дальке.

- Сколько их? - спросил я. - Я заметил двоих. По-моему, у них пулемет Дегтярева. - Что-что? - Легкий пулемет, - пояснил Алум. Мои страхи как рукой сняло. Не знаю почему, но тогда мне показалось, что, дескать, легкий пулемет - ерунда, другое дело тяжелый.

- Это не «дегтярев» М-27, - не согласился Дальке. - Это тяжелый СГ -43. - Вот черт!

- Вызови 8,8-см на подмогу, - посоветовал Крендл. Мы пропустили его совет мимо ушей - какой смысл было разрушать колокольню? Она была нам нужна самим как наблюдательный пункт. - Что делать? - спросил Алум.

Мы ломали голову над тем, как заставить замолчать русский пулемет и в то же время не разрушить колокольню. Дальке, все это время мрачно уставившийся в одну точку, испустил тяжкий вздох. - Фронтальная атака. Штурм. Другого выхода я не вижу.

- Да ты сдурел! - не согласился Алум. - У них же все подходы под контролем! Нас уложат, не успеем мы и на лестницу войти.

- я выбегу и попытаюсь отвлечь их огонь на себя, - вмешался Пфингстаг. - Кто со мной? - Я, - вызвался Фендт. Пфингстаг многозначительно посмотрел на нас, явно ожидая еще одного добровольца. - Я тоже пойду, - сказал Крендл.

Мы все невольно замолчали, понимая, что нам сейчас предстоит, но тут тишину нарушил прозвучавший по рации голос Дитца. Я доложил ему, что на колокольне русские и что мы готовимся штурмом взять ее.

Те из нас, кто оставался, покинули дом через заднюю дверь, после чего мы отошли на несколько десятков метров южнее, чтобы засевшие на колокольне русские пулеметчики не засекли нас. Потом пересекли улицу и уже с юга подобрались к колокольне.

Через дорогу мы увидели Пфингстага, Фендта и Крендла - все трое ждали нашего сигнала. Я махнул рукой, и они все вместе бросились на север, чтобы отвлечь внимание пулеметного расчета, пока мы проникнем на цокольный этаж колокольни. Мне показались вечностью эти несколько мгновений, пока пулеметчики, увидев нашу тройку, открыли огонь по ней. Мы тем временем добежали до цокольного этажа здания, и тут пулеметный огонь затих. Можно было предположить что угодно.

Что нас больше всего поразило, так это отсутствие охраны внизу колокольни. Как они могли действовать столь беспечно и никого не оставить у входа? Недоуменно переглянувшись, мы стали осторожно подниматься по винтовой лестнице. Мне казалось, я вот-вот оглохну от страшных ударов сердца.

Рай гер и Лихтель первыми добрались наверх. Мы увидели большой лаз в потолке, откидную дверь, сколоченную бог знает когда из толстенных досок, перехваченных металлическими полосами. Райгер, приставив палец к губам, медленно двинулся к лазу. И - надо же! - в этот момент в рации снова зазвучал голос Дитца. Оберштурмфюреру понадобилось узнать наше местонахождение. И тут же над нашими головами загремело - русские срочно перетаскивали свой СГ -43, а несколько секунд спустя дверные доски стали разлетаться в щепы - русские дали очередь. Райгер и Лихтель погибли на месте - крупонакалиберные пули разорвали их буквально на куски. Мы же под градом щепок и кровавым дождем бросились назад.

Алум, приготовив гранату, исхитрился зашвырнуть ее через образовавшуюся в досках лаза дыру. Заметив гранату, русские в панике закричали, но было уже поздно - тут же ухнул взрыв, и пулемет умолк. Наступила непривычная и пугающая тишина. Дальке стал тихонько подбираться к лазу в потолке, затем просунул в уже знакомую дыру ствол своего МР-40, дал наугад длинную очередь, опустошив целый рожок.

Потом стал толкать дверь лаза, сначала она не поддавалась, но в конце концов, заскрипев на ржавых петлях, открылась, и Дальке одним махом проскользнул туда, где находился пулеметный расчет. Мы ожидали стрельбы, но ее не последовало. Некому было стрелять - взрыв гранаты уложил весь пулеметный расчет. Мы по очереди пробрались к Алуму, я стал по "Петриксу» вызывать Дитца - доложить ему о выполненном задании и узнать, каковы будут дальнейшие указания.

Танки под командованием Гота двигались к городу с юга, я стал докладывать им, куда и как ехать, но тут услышал, как сидевший у меня за спиной Алум в испуге пробормотал: -Боже мой!

- Я вижу, - ответил ему Дальке. - Что вы там увидели? - не понял я. - Сиди и занимайся своим делом, радист! - рявкнул Алум.

Чувствовалось, что он не на шутку взволнован, и все же меня задел его тон. Однако стоило мне посмотреть вниз, как я тут же забыл об этом. - А на севере их сколько! - воскликнул Дальке. - Боже праведный! Они подтягивают тяжелый танк. - Черт возьми, что за танк? - допытывался я. - Ты - корректировщик? Так давай , корректируй! - от- брил меня Алум. - У этой заразы броневой щит, - констатировал Дальке. - Вот что, Кагер, нам не обойтись без 8,8-см орудий. Пусть они дадут залп на один квартал севернее нашей колокольни, и немедленно!

По перилам ударил ружейный огонь. Я как раз выбирал цели посерьезнее, чтобы передать сведения танкистам, как вдруг заметил изгибавшийся словно змея дымный след, протянувшийся в нашу сторону. Дальке тут же повалил меня на пол, и в следующую секунду выпущенная из ручного гранатомета граната, попав в каменную стену колокольни, разорвалась.

- Господи Иисусе! - прошипел Алум. - Нам отсюда не выбраться! Мы в ловушке! Установленный в кузове грузовика пулемет несколько минут не давал нам головы поднять, поливая огнем парапет. - Приподнять они его не могут, что ли? - недоумевал Дальке. - Чего они к этому парапету прицепились? Повернув головы, мы посмотрели на края стен над собой.

Несмотря на пулеметный огонь, ни один камень не вывалился. - Они, наверное, задумали перерезать эту колокольню напополам, - предположил Дальке. Пули русских отколупывали кусочки от камня, из которого была сложена колокольня, несколько пуль со звоном угодило в висевший над нами медный колокол.

Пока Дальке с Алумом обсуждали, как ответить русским, я вызвал командирский танк, в котором находился Гот, и доложил обстановку. Я объяснил генералу, что русские не дают нам вести наблюдение, и вновь запросил поддержку 8,8-см орудиями. Дескать, пусть стрельнут по домам чуть севернее колокольни.

Один из офицеров-танкистов согласился с моими доводами и передал артиллеристам мою просьбу. Не прошло и нескольких минут, как артогнем 8,8-см пушек дома, откуда по нас вели огонь русские, потонули в дыму разрывов. Я осторожно выглянул из-за парапета. Из-за стоявших впритык домов крайне трудно было определиться в выборе целей. Такое положение, может, оказалось бы выгодным для снайпера, но не для корректировки направления огня. И я передал Готу, что, мол, ничего стратегически важного не замечаю.

Генерал, как мне показалось, в нашей помощи уже не нуждался и сообщил о прорыве у перекрестков. Его танки входили в Боровики с юга, так что он велел нам уходить с колокольни. Связавшись с Дитцем, я получил от него подтверждение генеральского приказа.

Колокольню вовсю обстреливали из гранатометов, густой черный дым валил через дыру в крышке лаза. Дальке и Алум обменялись взглядами. Я понял, что, если деревянная лестница загорится, нам уже обычным путем отсюда не выбраться. Из близлежащих улиц к колокольне устремились наши солдаты. Разгорелась ожесточенная перестрелка, и уже скоро все дома вокруг были охвачены пламенем.

- Нужно выбираться отсюда, поторопил нас Дальке. Тут один из наших «тигров» С номером 204, проехав мимо колокольни, выкатился прямо на главную улицу, ведущую на восток. Танк резко затормозил, потом, неторопливо повернув башню в нашу сторону, открыл огонь по нам. Сквозь грохот разрывов до меня донеслись крики Дальке: - Куда! Да ты что? Мы же свои! Свои! Будто отсюда можно было докричаться до экипажа. Быстро переключив частотный канал своего «Петрикса», Я заорал:

- Эй, вы, недоноски из 204-го танка! Вы что ослепли, выродки? На колокольне бойцы 5-го СС! Сию же минуту прекратить огонь!

Эта тирада была слышна во всех танках, включая и командирский, на котором передвигался Гот. «Тигр» под номером 204 тут же опустил орудие, а его башня повернулась в сторону. Башенный люк открылся, и машина поехала вдоль улицы.

Едва мы миновали опускную дверь, как угодили в дым. Переступив через тела Лихтеля и Райгера, мы стали спускаться. Где-то на последней трети пути лестница пылала - пришлось бежать к выходу через огонь. Обгоревшие, с подпаленным ресницами и бровями, но живые мы выскочили наружу и бросились со всех ног на восток. Я ощущал резь в глазах, исходил слезами и видел перед собой лишь неясные очертания бежавших Дальке и Алума. Я старался их нагнать, по получалось так, что фигуры обоих стремительно удалялись.

Несколько секунд спустя до меня донесся гул двигателей танков и полугусеничных вездеходов. Наши! Из-за резкой боли я вынужден был зажмуриться, потом почувствовал, как чьи-то руки снимают у меня со спины «Петрикс» И после этого усаживают меня на землю. Мне плеснули водой в лицо и стали втирать в глаза какую-то вонючую мазь, после забинтовали голову.

И тут я подумал, что раз со мной так нянчатся, то явно не зря - я серьезно ранен. - Не волнуйтесь, - успокоил меня военврач. - Сейчас необходимо дать мази как следует впитаться в кожу. Через 20 минут снимем повязку. Сквозь бинты я мог различать лишь какие-то неясные тени, я уже не сомневался, что ослеп.

Врач, покончив с процедурами, сказал: - Пока посидите здесь, я через 20 минут вернусь и еще раз осмотрю вас. Вокруг меня тихо разговаривали, и это действовало умиротворяюще. Но меня все равно не покидало чувство тревоги - мне казалось, что доктор обманывает меня.

Кому-кому, а нам было хорошо известно, что тяжелораненым никогда не скажут, что с ними. Вдруг чей-то голос произнес у меня за спиной. - Вот он!

Потом забухали сапоги, и я услышал голос Крендла. - Бог ты мой, Кагер! Это ты? Черт! Ну и вид утебя! Больно? Что с тобой стряслось? Я рассказал ему, как при штурме колокольни погибли Лихтель и Райгером, словом, обо всем, что с нами приключилось.

Выслушав, мой друг помолчал, потом я спросил у него: - Как вы? Что с Пфингстагом и Фендтом? Они хоть живы? Крендл заверил меня, что их операция по отвлечению противника прошла успешно и что все живы. - Райгер, Лёфлад и Лихтель. Кюндер прикончит нас за них.

Я понимал, что его слова хоть и звучат в данной ситуации довольно бестактно, но не был в на него обиде. - Будем надеяться, что Кюндер на том свете, - произнес кто-то.

Не стану утверждать с уверенностью, но мне показалось, что это был Пфингстаг. Но никто и не подумал одернуть его за такие слова. Разумеется, подобные высказывания в адрес старшего офицера недопустимы, но Кюндер упёкся всем нам так, что все решили промолчать. - Кагер, может, шоколаду хочешь? - непривычно-заботливо осведомился Алум.

От него слышать нечто подобное было просто дико - Алум был человеком суровым и весьма далеким от всякого рода сентиментальностеЙ. Это вновь подтвердило мою мысль о том, что со мной дела обстоят куда серьезнее, чем я мог подумать. Наверное, я уже одной ногой в гробу, если уж Алум решил угостить меня шоколадкой, мелькнула жуткая догадка. А тут еще Дальке решил внести свою лепту: - Тебе удобно? - спросил он.

Тут я перетрусил не на шутку. У меня ничего не болело, но я был наслышан, что раненые в первые минуты не ощущают боли из-за резкого выброса адреналина в кровь. Так что же произошло со мной? Может, я уже умирал, но просто не понимал этого. Да и как это понять? Я до сих пор сидел с забинтованными глазами, не имея возможности даже оглядеть себя. Но если у меня на теле раны, почему, в таком случае, врачи не занялись и ими? Может, они настолько опасны, что у докторов и руки опустились? Что они решили меня не мучить зря? Тут я услышал, как Крендл сообщил, что идет врач. Я обрадовался. Правда, тут же он огорошил меня еще одной новостью.

- Черт Бы его побрал! Кюндер явился! Доктор из санитарной роты вермахта снял повязку и пальцами поднял мне веки. Потом поднял вверх указательный палец и попросил глазами проследить за ним. Слава богу, я хоть и нечетко, но все же различал окружающую обстановку. Доктор успокоил меня, дескать, все это вызвано воздействием мази и скоро пройдет. Еще он спросил, не ощущаю ли я головную боль или головокружение. Поскольку мне довольно часто приходилось испытывать и то, и другое вследствие усталости, я сказал врачу, что чувствую себя вполне нормально.

Подошедшей Кюндер тут же с места в карьер набросился на меня, словно не замечая врача. - Что опять с вами, Фляйшман, черт бы вас побрал? Недоделок несчастный! Какого дьявола расселись здесь? Не мешало бы подняться, когда перед вами офицер! Вы позорите меня! И 5-ю СС, герр радист!

- Виноват, гауптштурмфюрер. Я был ранен при штурме колокольни. Сам не пойму, чего я ударился в извинения. Тогда мне это показалось вполне уместным. Кюндер перевел взгляд на врача. - Что с этим типом? - Ожоги кожных покровов, а также роговицы и зрачков, гауптштурмфюрер. - Ожоги, - с издевкой повторил Кюндер. - Были случаи, когда мои солдаты продолжали идти в атаку с простреленной грудью. Сию минуту собрать весь ваш чертов взвод! Мне необходимо послать кого-нибудь на разведку к расположенному северо-восточнее химическому заводу. - Во взводе трое убитых, гауптштурмфюрер.

Кюндер обвел взглядом стоявших здесь солдат. Подозвав к себе троих с рунами в петлицах, он стал объяснять им: - Вы с этого момента считаетесь в 5-й СС, во 2-м взводе. Повернув голову, он, не скрывая гадливости, посмотрел на меня.

- Доложите обо всем оберштурм-фюреру Дитцу, он всего в квартале отсюда, восточнее. Взвалив на спину «Петрикс», Я представил остаашихся бойцов своего взвода новым людям. Они, в свою очередь, тоже назвали себя.

- Старший стрелок Армин Фляйшер, «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», 1-я дивизия СС, б-я рота, 2-й батальон. - Ропенфюрер Гербольд Абендрот, 5-я дивизия СС, 5-й минометный батальон.

- Шарфюрер Вальфрид Тромлер, «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», 1-я дивизия СС, саперный батальон, 2-я мостостроительная рота. - Мостостроительная рота, говорите? - спросил я. - Так вы занимаетесь возведением мостов.

Шарфюрер кивнул. Как бы ни судить Кюндера, выбор его оказался верным - люди попались что надо. Вот только к чему нам этот мостостроитель? Но в тот момент мне не хотелось ничего усложнять, так что я решил оставить со- 298мнения при себе. Когда мы .отправились к оберштурмфюреру Дитцу, я заметил удивленный взгляд Крендла.

Когда мы добрались до позиций Дитца, издали доносились разрывы снарядов и трескотня автоматов. Дитц как раз инструктировал группу человек 30 и жестом велел нам тоже послушать. Оберштурмфюрер прямо на земле изобразил подобие карты местности, ориентирами на ней служили камешки и куски кирпича. Упомянутый Кюндером химический завод располагался примерно в 12-15 кварталах к северо-востоку. На его высотных сооружениях - хранилищах и башнях - засели русские снайперы, державшие под обстрелом все важные перекрестки, а также расположенный за территорией завода мост.

Нам была поставлена задача обследовать территорию и осуществлять корректировку артогня наших артиллеристов, обстреливавших башни и хранилища. Поскольку заводские сооружения были изготовлены из прочного железобетона, обергруппенфюрер Штайнер планировал использовать их в ходе дальнейших операций.

Мы должны были сориентировать наших артиллеристов так, чтобы они били без промашки в упомянутые сооружения, но по возможности не вызывая серьезных разрушений. 8-му саперному взводу предстояло отправиться вместе с нами. Мне и радисту из 7 -го батальона было приказано расположиться по обе стороны подходов к заводу и передавать сведения в SSTB и артиллерийские батареи.

Мы выдвинулись вперед вместе с другим саперным взводом и 30 солдатами. Всего нас было человек 45-50, я вел свое подразделение ближе к хвосту колонны. По мере углубления в город все громче звучала стрельба и разрывы ручных гранат. Потом колонне преградила путь очередь из пулемета, мы вынуждены были залечь - русские явно не желали пускать нас дальше в город.

Огонь перенесли на восток и запад, и я продолжал вести взвод к южной стене углового здания. Часть наших бойцов залегли в центре перекрестка, другие перебегали через непростреливаемую зону к северному углу и к располагавшимся там разрушенным ресторану и магазину одежды. Разрывы выпущенных русскими из гранатомета зарядов заставили наших солдат действовать проворнее. Небольшую группу враг отрезал пулеметным огнем от остальных. Мы видели, как наши товарищи с риском для жизни опаскивали раненых в помещение магазина одежды и ресторана.

- Радист! Радист! Голос доносился с противоположной стороны улицы. Я ждал, что отзовется радист В-го взвода, но тот не отозвался. Я понимал, что потребовалась моя помощь - необходимо было сообщить нашим артиллеристам, чтобы те огнем подавили пулеметные гнезда русских. Но для этого нужно было перебежать непростреливаемую зону - именно там находился звавший меня.

- Сейчас бросимся вперед. Приготовиться! Пошли! - скомандовал я. Дальке, Крендл, Фендт и Пфингстаг бежали впереди меня, а Алум, Фляйшер, Абендрот и Тромлер прикрывали меня сзади. Выбежав на перекресток, мы оказались под огнем противника, пули со свистом рикошетили от мостовой. И тут будто внутренний голос заставил меня повернуть голову направо. Я увидел русского солдата, тоже стоявшего на мостовой. Он не спеша прицеливался в нас.

И я словно в замедленной съемке увидел вспышку у ствола его винтовки. Я молился, чтобы все наши успели перебежать, и тут почувствовал, как острой болью полоснуло меня по животу. Я шагнул вперед раз, шагнул второй, и тут же ноги у меня подкосились, и я упал. Несколько секунд спустя я сообразил, что, поджав ноги, лежу навзничь, опершись на висевший на спине «Петрикс». От резкой боли в животе я вскрикнул.

Троммлер, тот самый мостостроитель, рискуя собой, стал пытаться поднять меня на ноги. Откуда-то возник Крендл, и теперь уже оба изо всех сил старались поставить меня. Однако чем больше усилий они прилагали, тем сильнее я вопил от боли. Наконец оба, исчерпав терпение и силы, подхватили меня под мышки и потащили к ресторану. Крендл звал врача, санитаров, а я в благоговейном ужасе созерцал лужу крови под собой. Боль становилась нестерпимой, но крики лишь усугубляли ее. Ощутив непривычное давление в области живота, я пару раз отхаркнул кровь.

- Черт! - воскликнул Крендл. - Это уже не шутки! Твои дела плохи, вот что! Поглядев на остальных солдат, он заорал во весь голос: - ... вашу мать, где все-таки врач?! Кто-то, позабыв об осторожности, стаскивал «Петрикс» у меня со спины. Один солдат СС передал куда-то наши координаты, и считаные минуты спустя наша батарея 1О,2-см орудий стала обрабатывать расположенные восточнее позиции Советов.

Крендл смотрел на меня с таким выражением лица, которого я за все время нашего знакомства еще ни видел. - Кагер, прошу меня, не умирай! О боже! Прошу тебя, умоляю - не умирай!

Залпы советской артиллерии .смешались с нашими, чей-то снаряд разорвался рядом с рестораном. Тут же в зал втащили нескольких раненых. Из рации до меня донесся голос Кюндера. Гауптштурмфюрер потребовал сообщить, кто вызвал артиллерийскую батарею и где находится радист 2-го взвода.

- Он тяжело ранен, - ответил ему по «Петриксу» тот же солдат, который связывался с артиллеристами. - У нас здесь как минимум с десяток раненых и пятеро убитых, гауптштурмфюрер. - Не о них речь, - рявкнул Кюндер в ответ. - Я распоряжусь, чтобы санитарная рота прибыла к вам. А ваша задача - немедленно отправляться к химическому заводу. Бойцы нашего взвода смущенно посмотрели на меня. Я понимал, что им не хотелось бросать меня здесь, но обершарфюрер повторил приказ Кюндера. Мой взвод вынужден был подчиниться ему и оставить меня здесь вместе с остальными ранеными.

- Ты не волнуйся, - уверял меня Крендл. - Санитарная рота в двух шагах отсюда. Они сейчас будут. Бойцы взвода стояли, не сводя с меня глаз, пока обершарфюрер не приказал отправляться. Бой смещался, это я определил по шуму битвы - выстрелам, пулеметным очередям и разрывам снарядов и гранат - лежа на полу ресторана вместе с еще тремя тяжело раненными и четырьмя убитыми.

Кое-как я переполз в угол помещения и улегся под массивным дубовым столом, чем напомнил себе собаку, приготовившуюся околеть. И хотя я убедил себя, что вот-вот явится кто-нибудь из санитарной роты, верилось в это с трудом. Я слишком хорошо знал Кюндера - вряд ли он станет проявлять заботу о каких-то там рядовых, это никак не входило в его приоритеты.

Время от времени мышцы живота сокращались, мне было трудно дышать, трудно было позвать на помощь - боль от этого только усиливалась. Один из раненых выл от боли, лежавший рядом его товарищ умолял его замолчать. Остальные раненые тряслись будто в лихорадке.

Я лежал на правом боку, прижав рану от пули к полу. Так меньше ощущалась боль. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой - тут же начинались схваткообразные боли. Рана по-прежнему кровоточила. Иногда на меня накатывали приступы необъяснимой и полнейшей эйфории, тогда мне казалось, что я нахожусь не в ресторане, а дома, в гостиной моих родителей в Магдебурге. На уровне сознания я понимал, что это галлюцинации, но не предпринял никаких попыток избавиться от них.

Мне даже нравилось мое нынешнее состояние, хотя я понимал, что умираю. Боль ощущалась на фоне эйфории, или наоборот, и на мгновения мне казалось, что мой дух стоял рядом, созерцая лежавшее под столом мое тело. Я видел себя словно со стороны, глазами другого. Но треск пулеметной очереди и одиночные выстрелы вырвали меня из полузабытья. Снова была боль, снова я лежал на полу под столом.

Миновали часы, но никто из санитарной роты так и не появился. До меня донесся гул двигателей, потом голоса. Говорили по-русски. Через окно ресторана я увидел, как проехал неприятельский бронетранспортер, за которым следовали пехотинцы. Я едва успел пригнуться, когда несколько русских солдат вошли в помещение и острастки ради выпустили пару очередей из автомата над нашими головами. Когда наступающий неприятель удалился, и все стихло, я решился выглянуть из своего убежища. Русские палили не целясь, поэтому никто из моих раненых товарищей не пострадал.

Я снова улегся. Помню, что периодически впадал в забытье, потом снова приходил в себя. Будто во сне до меня стали доходить голоса, и я понял, что санитарная рота наконец решила побеспокоиться о нас. Но, очнувшись, я пришел в ужас: говорили по-русски: - Они не мертвые? - спросил кто-то.

Двое русских склонились над телами наших погибших солдат. Его товарищ ответил что-то, я так и не понял, что именно. Тут послышался характерный металлический щелчок, его ни с чем не спутаешь - русские примкнули штыки винтовок. Потом я услышал, как штыки входят в живую плоть. Один из наших раненых вскрикнул, и русских, казалось, еще больше распалила его реакция. Один удар штыком, еще один ... Я сбился со счета. Другой наш солдат СС выкрикнул, что, мол, сдаюсь, но русские, будто не слыша, прикончили штыками и его.

Я помнил, что, когда меня тащили, за мной протянулась кровавая полоса. И уже ждал, что оба вот-вот доберутся и до меня. Но тут снаружи прозвучал голос. Насколько я мог понять по обрывкам фраз, русских звали выйти наружу. Я услышал, как они второпях стали откидывать штыки и выскочили из помещения. Когда их шаги стихли, и я кое-как смог приподняться на локте, взору моему предстал ужас в чистом виде - изувеченные ударами штыков тела моих товарищей.

Подобное не всякий раз и на скотобойне увидишь. Когда над Боровиками сгустились сумеркй, я потерял всякую надежду на спасение. Кюндер просто-напросто не стал ставить в известность никого из санитаров, посему я скоро умру, подумал я. В отдалении шел бой, и я уже стал подумывать о том, что бойцы моего взвода тоже наплевали на меня. Я изнывал от боли, харканья кровью, меня бросало то в жар, то в холод, но никто не приходил. Больше всего меня расстроило, что даже Крендл, и тот не появился. Или же все-таки пытался добраться сюда? А может, и Крендл, и весь остальной взвод давно погибли?

Я попытался выползти из этого ресторана, но из этого ничего не вышло - стоило чуть напрячь мышцы, и тело пронзала страшная боль. К тому же поблизости то и дело шныряли русские, я уже видел нескольких. Самым приемлемым выходом мне казалось не предпринимать никаких попыток скрыться, если сюда явятся русские, и, не оказывая им сопротивления, дать прикончить меня, по возможности быстро. Мне было наплевать, от чего погибнуть - от пули или штыка, - какая разница? Лишь Бы только не было этой жуткой, всепроникающей боли.

Мое внимание привлек гул авиационных моторов. На город посыпались бомбы. Я не знал чьи - наши или русские. Я угодил под массированный авианалет и молил бога, чтобы хоть одна бомбочка, пусть даже самая маленькая прямиком упала бы на здание, где располагался ресторан.

Остававшиеся стекла высадило взрывной волной, потолок трещал, на полу подпрыгивали разбросанные тарелки, кастрюли, сковороды. Я со злорадным восторгом наблюдал за этим, призывая летчиков сбросить бомбы именно сюда, на меня. Но авианалет вскоре кончился, ни одна бомба так и не упала на здание, где я умирал. Хлопнула дверь, в помещение вошли солдаты. Под ногами заскрипели осколки стекла. Раздал ось несколько винтовочных выстрелов - с перепугу они приняли погибших за живых, возможно, за раненных во время авианалета. Русские отчаянно бранились, из их разговора я понял, что они кляли собственную авиацию. Судя по всему, советское командование решило принести в жертву чуточку своих солдат, лишь бы уничтожить как можно больше немцев.

Эти русские, в отличие от своих первых коллегвизитеров, стали расхаживать по помещению ресторана, в поисках съестного открывая дверцы шкафов и буфетов и посмеиваясь. Один из них, мельком взглянув на лужу крови, тут же невольно попятился, после чего шаркнул пару раз о пол подошвами сапог, боясь перепачкать их. Я уже подумал, вот сейчас подам голос, и сразу все кончится. Но тут снова загудели моторы бомбардировщиков, стали падать бомбы, и русские сломя голову бросились к дверям.

Взрывной волной разорвавшейся поблизости в этот момент бомбы их отбросило назад, и они грохнулись на пол. Я видел, как всего в паре метров от меня советский солдат, чертыхаясь, отряхивал с себя пыль. Он повернулся на бок, собираясь встать, и тут заметил под столом меня. Я, глядя будто сквозь него, изо всех сил старался притвориться мертвым. Оглядев лужу крови подо мной, он, похоже, поверил. И тут вновь грохнул взрыв бомбы.

Я невольно мигнул, это не могло уйти от внимания русского солдатаон тут же сообразил, что я жив. Я видел, как его палец медленно сгибается на спусковом крючке, но тут его товарищи позвали его, и он, как показалось мне, с готовностью отвернулся, но в последний момент помедлил и вновь уставился на меня. Секунду или две спустя он несколько раз кивнул, пробормотал что-то непонятное и, поднявшись, стал нагонять своих.

Еще мгновение спустя все они исчезли во тьме. А я потерял сознание. Очнулся я, лежа в полугусеничном вездеходе. Заметив это, военврач вермахта, видимо, подумав, что я собираюсь встать, положил мне руку на грудь. - Лежи, лежи! И не двигаЙся.

Не знаю, сколько я пробыл без сознания, по-видимому, довольно долго. Я был жутко рад снова оказаться среди своих. Боль в области живота сохранялась, но уже не такая сильная. Врач, сделав мне подкожную инъекцию, считал пульс.

- Что произошло? - хотел я знать, потому что не знал, то ли Боровики взяты нами, то ли мы отступаем оттуда. - Где мой взвод? - Не разговаривай, тебе нельзя разговаривать, - ответил доктор. - Отдыхай.

И тут же повернулся к другому раненому солдату. Пару раз нас здорово тряхнуло на ухабах, некоторое время спустя наш вездеход остановился. Санитары стали вытаскивать носилки, на которых мы лежали.

Пока меня тащили до полевого госпиталя, я услышал, как кто-то крикнул: - Да ведь это Кагер!

Я был рад, что все восемь бойцов моего взвода целехонькими обступили носилки, на которых я лежал. - Это мы нашли тебя, - сообщил Алум. - Мы за тобой вернулись.

Естественно, я ничего не помнил, но было вдвойне приятно, что меня все же не бросили. Тут впрыснутый мне морфий возымел действие, да еще к рту и носу приложили маску с эфиром. Хирург стал громко отсчитывать секунды. Первым, кого я увидел, очнувшись от наркоза, был оберштурмфюрер Дитц, обходивший койки с ранеными.

Я увидел, что на грудь и живот мне наложили повязки. Боль значительно ослабла. Тут Дитц добрался и до моего лежбища. - Фляйшман, Фляйшман! - произнес Дитц, сочувственно качая головой. - Ну и задал ты врачам работенки. Мы уже и не надеялись, что оклемаешься. - Где мой взвод, обер штурмфюрер? - Большинство перебросили юго-западнее к Хутару для переформирования и пополнения личным составом, - ответил Дитц.

- Мы удерживаем Боровики? - спросил я. - Пока да, роттенфюрер, пока что удерживаем. В общем, отдыхай, сынок. И ни о чем таком не думай. Как только ты придешь в себя и тебя можно будет транспортировать - пока что ты нетранспортабельный, - тебя перевезут на пару-тройку недель в Мариуполь.

А уж потом, когда тамошние врачи подлечат тебя, не исключено, что отправят в Польшу выздоравливать. - В Мариуполь? В Польшу? - недоуменно переспросил я. - Мне во взвод надо, вот что!

Мне было не по себе от мысли, что, пока меня будут кормить на убой и выхаживать, мои ребята будут ежедневно рисковать жизнью. Дитц улыбнулся.

- у тебя очень серьезное ранение, Фляйшман. Какой из тебя сейчас боец? Даже если предположить, что ты сейчас вернешься во взвод, Кюндер тут же упечет тебя в санитарную роту. Так что отдыхай, Фляйшман. Несколько дней спустя солдаты санитарной роты доставили в госпиталь огромные мешки с почтой.

Обходя палаты, они раздавали письма, сверяясь с вывешенными у изножья коек табличками, на которых были указаны наши фамилии. Мне вручили перехваченный шпагатом изорванный пакет. Вскрыв его, я увидел в верхнем углу фамилию какого-то производителя гуталина, нона другой стороне красовались слова: пожелания «Скорейшего выздоровления!", а внизу подписи всех восьмерых бойцов моего взвода. Письмо было отправлено из Хутара.

Час или даже два спустя в госпиталь пожаловал сам генерал Гот. Сначала он побеседовал с персоналом, потом они стали показывать на меня. - Это вы - роттенфюрер Фляйшман? - осведомился генерал Гот, подойдя к моей койке. - Так точно, герр генерал.

Достав из нагрудного кармана мундира запечатанный конверт, он сунул его мне в левую руку. - Фляйшман, вообще-то я вам в личные письмоносцы не нанимался, - добавил Гот. - И потом, откуда вы его знаете?

Я даже не успел понять, от кого письмо. А оно было от герра генерала Эрвина Роммеля и проштемпелевано не где-нибудь, а в Северной Африке.

- я служил радистом у герра генерала во время кампании в Нидерландах, герр генерал, - доложил я. Кивнув, Гот покинул госпиталь.

Бог ты мой! Письмо от герра генерала! Осторожно разорвав конверт, я стал читать: «Дорогой мой юный господин Фляйшман! Кампания в Африке проходит весьма удачно для рейха! Меня переполняет чувство гордости, что под моим командованием сражается столько бесстрашных солдат. Я узнал о твоем переводе в 5-й полк се «Викинг», наслышан и о том, как нелегко вам всем приходится на Восточном фронте. Знаю также, что тебе присвоен чин роттенфюрера. Но почему не унтершарфюрера? Не теряй бдительности, юный господин Фляйшман, и помни, что герои лежат в земле. По ней они не ходят. с сердечным приветом, Роммель».

я показал это письмо всем нашим врачам и вообще всем служащим санитарной роты - так я был горд тем, что герр генерал помнил меня. Читая это послание, люди так затрепали и засалили его, что в конце концов я вынужден был отобрать его у них.

Следующие несколько месяцев я странствовал по госпиталям - вследствие острой нехватки койко-мест для раненых. В Мариуполе условия были довольно приличные, а в Ростове-на-Дону просто роскошные. В мае 1942 года меня направили в военный госпиталь в город Николаев, а уже в июне я чувствовал себя настолько хорошо, что готов был вернуться в часть.

Однако доктора придерживались несколько иного мнения на этот счет, и мне было предписано еще 4 недели отдыха. Меня терзало чувство вины за то, что я пью свежее молоко, ем яйца, что врачи, санитарки и медсестры не дают мне и пальцем шевельнуть. Все эти три месяца я представления не имел, что с моими товарищами, живы ли они. Я написал несколько писем во взвод, но ни на одно так и не получил ответа. Вероятно, все объяснялось сложными условиями, В которых работала полевая почта.

Первые дни июля месяца были отмечены серьезным испытанием для меня. Боль и неприятные ощущения в области живота не проходили, но они были сущей ерундой в сравнении с тем, что приходилось терпеть на передовой. Я уже не мог больше переносить разлуку со своими товарищами, мне надоело обращаться ко всем вновь прибывавшим на лечение солдатам с вопросами о том, не знают ли они, случаем, какова судьба 5-го полка СС "Викинг». Врачам я лгал напропалую, пытаясь убедить их в своей полнейшей фронтопригодности. Но они были неумолимы - даже предложили мне съездить на пару недель домой, но мне отчего-то казалось, что отправка на фронт значит для меня куда больше. Врачи наотрез отказывались выписывать меня в боевую часть, аргументируя это тем, что я, мол, недолечен.

Ну, я и решил записаться в злостные нарушители госпитального режима - постоянно ходил, вмщ:то того чтобы лежать, распевал во всю глотку песни, капризничал и так далее. Три дня подобных вывертов не замедлили дать результат - меня выписали, и я несколько дней на перекладных добирался до своей части. Сам не знаю почему, но, надев форму, повесив винтовку на плечо и напялив на голову каску, я ощутил себя страшно счастливым, даже умиротворенным.

Поездка эта показалась мне вечностью, но в конце концов я сел на грузовик, перевозивший пополнение для 5-го полка СС, дислоцированного в Широком, у подножий Кавказа. Ехали мы всю ночь и к полудню следующего дня прибыли на место. Я спрыгнул с кузова и тут же стал искать знакомые физиономии. И не находил. Полк мой разительно переменился - весь личный состав выглядел подавленно, до жути напоминая стариков.

Сооружали оборонительные позиции, и все солдаты под палящим южным солнцем целыми днями рыли траншеи, землянки и ходы сообщения. Заметив несколько танков и вездеходов армии Гота, я сразу направился к ним.

Вид у меня был как у заправского солдата из пополнения - новенькая форма, аккуратный ранец. Поэтому какой- то совершенно незнакомый унтерштурмфюрер с места в карьер заорал на меня: - ЭЙ, вы! Отправляйтесь к квартирмейстеру - он занимается вновь прибывшими! А не шляйтесь здесь в вашем щегольском мундирчике!

Я видел впервые этого офицера и понял, что он сам тоже из вновь прибывших. Представившись, я объяснил ему, кто я и почему оказался здесь. Тут он, заметив значок за ранение, мгновенно переменил ко мне отношение. - 2-Й взвод патрулирует участок местности на юге вдоль реки, - пояснил унтерштурмфюрер. - А гауптштурмфюрера Кюндера вы найдете на командно-наблюдательном пункте. Так что лучше вам доложить о прибытии ему.

При упоминании Кюндера я содрогнулся. Крайне неприятно было слышать и о том, что во 2-м взводе другой радист. Наивно было бы предполагать, что все будут дожидаться моего возвращения из госпиталя и не назначат мне замену, и все-таки мне казалось несправедливым, что со мной так обошлись.

На свое счастье, я увидел оберштурмфюрера Дитца. Он ввел меня в курс дела: да, все верно, вместо меня во 2-м взводе другой человек, нет, ничего уже сделать невозможно.

И, поскольку все взводы сейчас полностью укомплектованы людьми, мне предстоит дождаться, пока кто-нибудь не окажется среди выбывших, а до тех пор побегать в стрелках или наблюдателях - в зависимости от нужд подразделения. Вот ранят или пристрелят кого-нибудь из радистов - тогда милости просим. Я даже не знал, что лучше - самому быть мишенью для врага или же оборонять кого-то, кто служит мишенью?

Одним из моих новых напарников оказался доброволецдатчанин Элуф Стемме, другого звали Гейнц Вехтер. Я подумал - вот уж ирония судьбы: мне предстоит нести охрану на пару с солдатом по фамилии Вехтер. Элуф с Гейнцем рассказали, что тоже прибыли в наш 5-й полк СС только в апреле месяце вместе с новым пополнением и с тех пор участвовали в наступлении на Кавказ.

Я никак не мог уразуметь, какая с нас троих польза? Участок, который нам предстояло охранять, был очень большой протяженности, а пехотных сил ПОРдержки - ни единого человека! Скорее всего, нас запихнули сюда с глаз долой, просто ради того, чтобы мы не бездельничали, поскольку на этом участке неприятель не проявлял ни малейшей активности. Поэтому и решили, что, дескать, и трех человек за глаза хватит.

Вот мы и охраняли этот необозримый участок. Новые знакомые посвятили меня в события минувших трех месяцев. Тыловые коммуникации 5-го полка СС угрожающе растянулись и составляли теперь ни много ни мало 700 километров в глубь России. Партизаны тоже прибавляли проблем, которых и без того хватало. По словам Элуфа, в апреле, когда он прибыл, полк насчитывал 12 000 человек л,ичного состава, к моему прибытию - менее 6500 человек.

Гейнц сообщил, что 7 из 12 саперных взводов были практически уничтожены. Разумеется, все это не могло не отразиться на боевом духе. Люди шли на все, даже на самострел и членовредительство, лишь бы не попасть на передовую. Свирепствовали военно-полевые суды, пойманныхдезертиров расстреливали на месте.

Так же поступали и с лицами, совершившими членовредительство. За трусость и отказ выполнить приказ командира можно было легко схлопотать 1О лет тюрьмы, а за сон на посту грозило лишение свободы сроком от З до 5 лет. Элуф и Гейнц объяснили, что существовало три законных способа отмазаться от ада передовой -женитьба, ранение или гибель. Гейнц еще пошутил - мол, и то, и другое, и третье - суть одно и то же.

Дело в том, что Гиммлер так поощрял процесс воспроизводства сил СС, что готов был даже отправить ради этого своих бойцов с передовой в наш глубокий тыл.

Разумеется, у меня это все с трудом укладывалось в голове, но разве мало вещей на войне, которые не умещаются ни в какие логические рамки? На первый взгляд мне показалось, что Элуфу и Гейнцу лет по ЗО, а может, и больше. Я выпучил глаза, когда мне было сказано, что и тому, и другому не исполнилось и 25. Ребята пояснили мне, что, дескать, побудь в охранении по 140 часов без смены и превратишься в деда, одряхлеешь, по крайней мере, внешне. - Выходит, это 6 дней? - не поверил я.

- Ровно столько и выходит, - заверили меня они. Они пояснили, что если один на посту, второй спит, хотя это было строжайше запрещено: напарник должен был нести обязанности бодрствующей смены. А когда, в таком случае, отдыхать? Спать когда? Разве может человек не спать шестеро суток кряду? Здоровье у Гейнца было ни к черту. Он упомянул и о том, что успел перенести дизентерию, и не раз, кроме того, переболел сыпным тифом и что они с Элуфом насквозь завшивлены. Я заметил гнойники у него на шее и на руках.

Я знал, что это следствие хронической нехватки витаминов. Гейнц тут же пояснил, что в 5-м полку СС за два прошедших месяца рационы срезали до одной трети от положенных. Потери обусловливали необходимость бессменного несения караульной службы. Как сказал Элуф, большинство вновь прибывших вообще не имеют никакой подготовки, и что повсюду в рейхе наскоро сколачивают подразделения новобранцев и отправляют их туда, где ощущается нехватка личного состава.

Он рассказывал, что многие из вновь прибывших целыми взводами ударялись в бегство, едва завидев русские танки, или же во время атаки. Их логика была проста: под трибунал при такой нехватке личного состава целый взвод не отдадут - потери достигали критического уровня. А отдуваться за это приходилось офицерам, командирам подразделений. - Что же, в таком случае, удерживает здесь людей? - допытывался я.

Я просто не мог поверить, что все так деградировало за время моего отсутствия. - Уж, конечно, не преданность СС, Гитлеру или партии, - ответил ГеЙнц. - Нас удерживает здесь преданность своим товарищам по взводу.

Уже светало, когда я поднял Гейнца, - кто-то приближался к нашей позиции с тыла. Я с трудом различил немецкого солдата, переступавшего через ямы и исчезавшего из виду за кучами земли. - Может, вестовой или кто-нибудь нам на смену, - предположил ГеЙнц. Когда солдат подошел ближе, моей радости не было предела - к нам пожаловал не кто иной, как Крендл. Он тоже за это время изменился - постарел, осунулся. В последний раз он выглядел куда лучше. И у него все руки были в гнойниках, но вот улыбка была прежней - теплой, располагающей. Мы обнялись.

- Бог ты мой - Кагер! Я думал, ты уже на том свете. - Фриц, как там наши из 2-го взвода? Пожав плечами, он кивнул. - Мы потеряли Пфингстага. Еще в мае он попал под пулю снайпера. Все остальные живы и здоровы, насколько можно говорить о здоровье в данных обстоятельствах. Оглядев меня, он спросил: - А как твои делишки?

- Да ничего.Вот, вернулся, как только смог встать на ноги. Мне отчего-то хотелось убедить его, что я не по своей воле столько проторчал в госпиталях. - Кагер, ведь с тобой дела были плохи, ой как плохи. Врачи толковали нам, что, дескать, тебе каюк. Послушай, я страшно рад снова видеть твою морду! - А я твою, - ответил я.

Наступило неловкое молчание. Потом я все же спросил: - Кто же у вас за радиста? Крендла перекосило. - Да какой-то мудила из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер ». Считает себя непревзойденным спецом. Ганс Краузе - так его зовут. ОН приходится родней самому Теодору Эйке , но не скажу, какой именно - не знаю. Вот только одно странно - старик не пожелал взять к его к себе в 3-й полк СС.

- А еще кого прислали на замену? Мне показалось святотатством упомянуть Пфингстага. - Людвига Акермана. Хороший парень. ОН прибыл к нам в мае. Наступила еще одна томительная пауза. - Ты не говорил с Дитцем, чтобы он помог тебе вернуться в наш взвод?

Я кивнул, и Крендл сразу понял, что об этом и речи быть не может. Он повернулся к Элуфу и Гейнцу. - Вы тут приглядывайте за ним, а не то я приведу сюда весь наш взвод, и вы перед ними будете за него отвечать, - с улыбкой напутствовал моих новых сослуживцев Крендл. И тут же, набрав в легкие побольше воздуха, добавил: - Дитц говорил нам, что видел тебя.

А я вот сам решил выбраться сюда поглядеть на тебя. Мне уже пора возвращаться, а не то Кюндер чего доброго узнает, куда я ходил. - Всем от меня горячий привет и всего наилучшего. Кивнув на прощание, Крендл отправился в расположение 2-го взвода. Я пробыл четыре дня на посту боевого охранения. А Элуф с Гейнцем - целых десять. Мы только и делали, что спали. Бог тому свидетель - что нам еще оставалось?

Только спать, если на вверенном тебе участке ничего не происходило. Я коротал время за чтением листовок и газет, собранных моими товарищами за последние недели. Не было газеты, чтобы там не тиснули очередную статейку о великой культурно-исторической значимости войны. Я никак не мог взять в толк, как война может иметь культурно-историческое значение.

Мне приходилось пропустить через уши массу партийной риторики относительно евреев, того, как они узурпировали германское правительство, промышленность, банковскую систему, экономику. Но эта проблема всегда существовала за пределами личного. Я был простым радиотехником из Магдебурга. И что мне все эти принимаемые в верхах решения? Какое мне дело до банковской системы и промышленности? Разумеется, в той или иной степени они касались и меня, и результаты принимаемых в верхах решений были явно не по душе мне.

Я никогда не мог понять, почему, расстреливая в упор русских и бросая евреев в концлагеря, мы сможем решить решительно все свои внутренние и внешние проблемы. На четвертый день моего пребывания в боевом охранении Гейнц и Элуф вдруг забеспокоились по поводу отдаленного гула канонады.

- Ложись! - скомандовал я. - Артобстрел. Уже несколько секунд спустя советские снаряды взметнули вверх фонтаны земли вокруг нас. Элуф и Гейнц стали отходить в тыл. - Куда? - рявкнул я.

- Куда-куда? В тыл! Куда еще? - выкрикнул в ответ ГеЙнц. - А ты чего ждешь? Кончится все, тогда вернемся! Я не мог поверить, что они решились на такое, когда солдат расстреливали на месте за дезертирство и сажали за решетку за невыполнение приказа. Мне не раз довелось участвовать в боях, не раз оказываться на волосок от гибели, а в Боровиках получить тяжелое ранение. Но мне совершенно не улыбалось, чтобы меня вдобавок ко всему поставили к стенке за дезертирство.

Прижавшись к земле в неглубоком окопе, я от души проклинал зажатую в руке винтовку К-98 - почему, -почему у меня не было при себе автомата?! Гейнц и Элуф продолжали двигаться в тыл, я же оставался в самом пекле. Артподготовка русских продолжалась минут десять, потом, после непродолжительной передышки, противник вновь открыл огонь. Примерно через полчаса Гейнц с Элуфом вернулись.

- Чего это ты решил остаться здесь? - недоуменно спросил датчанин. - Потому что это мой долг, - ответил я. Меньше всего мне хотелось предстать в их глазах эдаким бесстрашным героем, но это на самом деле был мой долг солдата.

- В следующий раз давай отходи вместе с нами, - пробормотал Элуф. - Так-то спокойнее будет. - Я решил остаться здесь и сражаться, если потребуется, - отшил его я.

- Ради тех, кто там? - Элуф многозначительно ткнул большим пальцем в сторону тыла, явно имея в виду наше офицерство. - А вот я решил больше не сражаться ради них, - презрительно бросил он. - Предпочитаю вовремя сделать ноги и остаться в живых. Гейнц, слушавший нашу перебранку, закивал.

Да, что-то не то происходило в 5-м полку се, что-то здесь за время моего отсутствия изменилось. Боевой дух упал опасно низко, так недалеко и до открытого бунта. Такое свободомыслие в армии чревато бог знает чем, мелькнуло у меня в голове. Не в том смысле, что каждый решает за себя, именно так все и должно быть. Но. твои решения не должны обернуться гибелью твоих товарищей.

- А как насчет того, чтобы сражаться ради твоих же товарищей? - не без язвительности спросил я. в конце концов, именно Гейнц затронул эту тему во время нашей первой беседы. - А ты? - вопросом на вопрос ответил ГеЙнц. - Ты остался здесь не ради нас с Элуфом. Мы как раз решили смыться и переждать. И звали тебя с собой. Почему же ты, в таком случае, думал только о себе? Где твое чувство солдатской солидарности? Оно тебе дороже? Или же для тебя куда важнее угодить нашим офицерам? - с нараставшим гневом спросил Гейнц.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать? Мы долго-долго сидели молча, вдыхая пораховую гарь. Наше молчание нарушил вестовой, пробиравшийся мимо воронок. - Не с вами этот чертов радист? - едва отдышавшись, сердито спросил он.

- Здесь он, - ответил я. - Ты, что ли, радист? Давай бегом в тыл! Ты понадобился люфтваффе. Будешь направлять артогонь по удаленным батареям русских. - Так где же твоя солдатская солидарность? - вновь спросил Гейнц. - Ты сейчас готов ради офицеров бросить нас здесь, разве не так? А ты нам здесь нужен, понимаешь, здесь!

- Вы и без меня спокойно сможете бегать в тыл, - отпарировал я. - Ты просто выслуживаешься перед офицерами и партией, - подытожил ГеЙнц. - Можешь сваливать. И без тебя обойдемся! Честно говоря, мне не хотелось больше оставаться здесь. И спорить с теми, кто потихоньку сходил с ума от постоянного напряжения. Собрав свои пожитки, я направился в тыл.

Тыл представлял собой сюрреалистическое зрелище, если сравнить его с тем, что творилось вокруг него. Мне приказали установить, подсоединить и обслуживать несколько раций для корректировки огня артиллерийских батарей, воздушной разведки люфтваффе, а также связи со службами снабжения, ведающими подвозом боеприпасов, горючего, словом, всего необходимого.

Меня постоянно контролировал Дитц, хотя его визиты, как правило, сводились к тому, чтобы просто прошествовать мимо, махнув мне рукой или улыбнувшись. Два месяца - июль и август - наш полк так и проторчал на месте. Наступления германских воЙск всецел озависели от незащищенности района Черкасс на востоке, и наши оборонительные позиции являлись одним из трех бастионов, защищавших пути к нему.

Обстановка здесь была совершенно потрясающая - здесь зачастую происходили вещи, диаметрально противоположные, причем на самых разных уровнях. Время от времени наши офицеры ловили тех, кто просто шлялся без дела в тылу, вместо того чтобы стоять в боевом охранении поближе к передовой.

Показательно было то, что солдаты испытывали настолько дикую боязнь передовой, что, не выдержав пребывания там, являлись в тыл В надежде, что их просто не заметят. Одних сурово наказывали, понижали в должности, звании и т.д., других подвергали аресту, но чаще всего просто чуть ли не пинками под зад гнали на передовую, награждая их самыми цветистыми эпитетами.

Еще я заметил, что господа офицеры имели в своем распоряжении все необходимое, в то время как рядовой состав не имел ничего. Для офицера всегда имелись наготове запасы горячей воды, хлеба, мяса, сыра, рыбы, кофе и даже вин. Одному Богу было известно, откуда в район боевых действий попадало вино, но оно все же попадало. Рядовой состав, не имевший возможности даже по-настоящему умыться, вынужден был довольствоваться скудевшими день ото дня рационами.

Я неплохо чувствовал себя в должности радиста, которую можно было сравнить с секретарской. В конце концов, разве я не заслужил более-менее приличной должности, проведя без малого два года в боях на Западном и Восточном фронтах? Разумеется, я тосковал по 2-му взводу, но иногда мне по службе приходилось отслеживать радиообмен между саперными взводами.

И когда 2-й взвод отправлялся патрулировать какой-нибудь участок, я, дождавшись, чтобы вблизи не было никого из офицеров, сообщал по радио своему коллеге Краузе: «2-й взвод задачу выполнил. Вернуться в тыл». В большинстве случаев 2-й взвод никакой задачи выполнить просто не успевал, но я считал своим долгом лишний раз избавить их от опасности. Краузе мои передачи приводили в замешательство, но я всегда мог рассчитывать на сообразительного Крендла, да и на остальных бойцов взвода - если потребуется, ему все растолкуют как полагается.

Не ушла от моего внимания и некая двойственность в поведении наших офицеров. Те, кто был постарше, причем независимо от принадлежности к ее или же вермахту, разительно отличались от молодежи. Кое-кому из этих офицеров пришлось послужить еще во время Первой мировой, то есть тогда, когда ядро офицерского корпуса составляли выходцы из дворянства, именно они и определяли лицо офицерства и манеру его поведения. Они и выглядели представителями благородного сословия, и таковыми являлись. Будучи земельными собственниками, они сражались за часть принадлежавшего им фатерланда.

Молодые же офицеры ничего общего с дворянством не имели, они видели в вермахте, а тем паче в ее, некую новейшую разновидность рыцарства. Молодые офицеры постоянно состязались друг с другом в борьбе за успех, признание заслуг и как можно более обширный реестр одержанных ими побед, и в этом состязании они не гнушались никакими методами ради того, чтобы скоренько отгрохать себе имя и репутацию.

Люди вроде Кюндера, не имевшие ровным счетом никаких шансов достигнуть определенного уровня признания собственных заслуг на гражданке, с лихвой компенсировали это в армии. Они не ставили задачей защищать Германию или часть ее, зато были полны решимости изничтожить все за ее пределами, лишь бы оказаться в поле зрения вышестоящих командиров.

В первые недели сентября 1942 года 2-й взвод получил задачу разведать обстановку на дорогах южнее Любительского и доложить о передвижениях русских в этом районе. Задача была непростая, важность ее было трудно переоценить, и на моем тыловом радиопосту вечно толклись офицеры. Их интересовали ежечасные сводки, посему теперь уже я не мог, как прежде, вызывать Краузе и сообщать о том, что, дескать, «2-й взвод задачу выполнил», И его следует срочно вернуть в тыл.

Как-то уже вечером Краузе сообщил, что не может подобраться к позициям, поскольку весь район буквально забит русскими войсками и техникой. Взяв микрофон, Кюндер, как всегда, не терпящим возражений тоном прогнусавил, что, дескать, необходимо подойти как можно ближе к русским, и это приказ.

Несколько минут спустя Краузе снова дал знать о себе. На сей раз в его голосе звучал неприкрытый страх. - Гауптштурмфюрер! У нас один погибший! Сильный обстрел! Сильный обстрел! Разрешите возвращаться? Стоило мне услышать, что во 2-мвзводе один погибший, как у меня похолодело в животе. Кто? Офицеры несколько минут обсуждали, как поступить со 2-м взводом. Они прекрасно понимали, что попади 2-й взвод в плен к противнику, как ему тут же станет известно о том, какими силами в действительности мы располагаем здесь. Поэтому Краузе дали разрешение отходить.

Из рации донесся незнакомый мне голос: - 2-й взвод отходит!

Около полуночи бойцы 2-го взвода, дотащившись до тылового расположения и побросав снаряжение, в изнеможении опустились на землю. Из восьми я насчитал шесть - человек. Алум и Дальке явились к Кюндеру для рапорта, я же подошел к Крендлу.

- Мы потеряли Фендта и Краузе, - устало произнес он. Фриц еще не успел отойти от пережитого, и у меня мелькнула мысль: кем же я кажусь ему после всех только что пережитых ужасов. В полутьме я заметил стоящего Троммлера. Он с улыбкой смотрел на меня. Я не знал, что и думать. - Рад видеть тебя снова, Кагер, - сказал он. у меня отлегло от сердца.

Кюндер, выслушав доклад Алума и Дальке,рявкнул: - Радист! Я тут же стал навытяжку. - Я здесь, гауптштурмфюрер!

- Примете командование 2-м взводом. Поднимайтесь и выберите себе стрелка! Я был невероятно счастлив вновь командовать 2-м взводом, однако осознание потери двух бойцов и моих товарищей - Краузе и Фендта - несколько омрачало радостное для меня событие.

в качестве стрелка во взвод пришел роттенфюрер Губерт Херринг. В течение следующих недель нас несколько раз отправляли на патрулирование, впрочем, эти акции, по сути, особой пользы не имели. Кюндер беспрерывно требовал от нас подбираться поближе к русским и сообщать об их передвижениях на нашем участке, но каждый раз возвращал нас, едва мы успевали приблизиться к цели.

В последнюю неделю сентября нас практически постоянно обстреливала русская артиллерия, а сухопутные части противника, накатываясь волнами, искали прорехи в линии нашей обороны. Мы каким-то образом ухитрялись отражать эти атаки, несмотря на то что мелким группам противника, иногда и просто отдельным солдатам, удавалось пробраться вплотную к нашим позициям. Они открывали по нас беспорядочную стрельбу, а мы в ответ срезали их очередями из автоматов и пулеметов.

Наших офицеров всерьез тревожила перспектива оказаться в кольце окружения неприятеля. Примерно 1 октября 1942 года наш южный плацдарм на Кубани рухнул, и атаки Советов вынудили вермахт оставить Новороссийск. Другие части вермахта с тяжелыми боями сумели пробиться к районам нефтедобычи у Майкопа и Пятигорска, а, пробившись, обнаружили лишь взорванные и совершенно непригодные для дальнейшего использования нефтеперабатывающие предприятия.

Единственным нефтеносным районом в пределах нащей досягаемости был Грозный, и овладение этим городом играло неоценимую роль в обеспечении нашей техники горючим. Где-то 5 октября, или чуть раньше, а может, позже, мы были вынуждены оставить наши позиции- из-за угрозы оказаться в окружении врага и направились на юго-запад к Грозному. Советские войска преследовали нас, организуя беспокоящие атаки, которые хоть и не наносили нам серьезных потерь, зато заметно изматывали.

Генерал Гот строжайшим образом придерживался известного правила: не открывать дроссели более чем на треть - горючего отчаянно не хватало, запасов не было никаких, а наши тыловые коммуникации растянулись аж на 800 километров! Мы неторопливо, рядком, словно утки к речке, шествовали по дорогам, всецело полагаясь на поддержку с воздуха силами люфтваффе, которые отбивали у русских охоту идти у нас по пятам.

Однажды наша колонна остановилась примерно в двух с половиной километрах от русского села, состоявшего из небольших крытых соломой хатенок в окружении невозделанных полей. Офицеры сетовали на нехватку артиллерийских орудий и снарядов для танковых орудий, а солдаты притулились у замерших танков, чтобы хоть немного отогреться. Многих донимал кашель, дизентерия или сыпняк.

Крендлу в последнее время сильно нездоровилось, открылись гнойники на коже. Его изводил мучительный сухой кашель, однако он и слышать не хотел об отправке в госпиталь. Откуда-то возник вестовой. - 2-й передовой саперный взвод! Явиться для доклада в штаб! - Черт! - вырвалось у Алума.

Мы вынуждены были покинуть теплое место у танкового двигателя и отправиться на командно-наблюдательный пункт. Кюндер что-то обсуждал с четырьмя солдатами и жестом велел нам присоединиться. - 2-й взвод, вам предстоит выдвинуться вместе с вот этим минометным расчетом на 800 метров до деревни.

После этого вы подойдете на 50 метров к деревне и будете направлять огонь расчета по русским танкам, пехоте, словом, по любым целям, которые заметите. Покинув командно-наблюдательный пункт, мы вместе с минометчиками направились в тыл. Там они собрали вооружение и обменялись с нами смущенными взглядами. - И каких только способов отправить тебя на тот свет не изобретают! - пробормотал Алум.

Мы поняли, что он имеет в виду. Наши минометы были бессильны против русских танков. С их помощью вполне можно было поджечь парочку грузовиков, вывести из строя несколько солдат противника, но всего один залп - и русские тут же отыщут способ подавить минометный огонь. А заодно и в полном составе прикончить 2-й взвод.

Минометчики что-то объясняли нам, но их никто не слушал. Мы все уставились на поле, которое предстояло преодолеть, чтобы добраться туда, куда было приказано. - И надо же, никакого прикрытия - сплошное голое поле, - констатировал Алум. Он мог бы этого не говорить - все и так понимали. Я как раз надевал на спину «Петрикс», поэтому был исключен из разговора.

Будто проведенные в госпиталях месяцы отдалили меня от взвода. Мне уже не раз приходилось наблюдать подобную картину, когда кто-нибудь получал серьезное ранение и отсутствовал по нескольку месяцев в подразделении. По возвращении приходилось как бы вновь вживаться в коллектив. Мне это всегда не нравилось. Как не нравилось и то, что Крендл запросто, будто с закадычными друзьями-приятелями, общался с Флейшером, Абендротом, Троммлером и Акерманом. Чему было удивляться - за эти месяцы он успел узнать их и подружиться. Меня же это задевало.

Мы осторожно стали переходить поле. Минометчики отстали, дойдя до места, где должна была располагаться их позиция. Когда до села оставалось не более 50 метров, мы уселись на прошлогоднюю засохшую степную траву. Пошел снег. Алум, приставив к глазам бинокль, долго-долго изучал деревню. Куда дольше, чем это обычно бывает в подобных случаях. - Что ты там увидел такого? - нетерпеливо спросил Дальке. - Вообще ничего, как я посмотрю, - ответил Алум, передавая бинокль Дальке.

- Есть там кто-нибудь около этих хат? - поинтересовался Абендрот. - Прошлогодний бурьян, - ответил Дальке. - Похоже, жители убрались из этой деревеньки. И тут все повернулись ко мне. Поняв, что от меня требуется, я связался со штабом.

- Войти в деревню и проверить, потом доложить, - распорядился Кюндер. - Ты уверен, что там на самом деле никого? - допытывался Абендрот.

- Не могу же видеть сквозь стены, идиот! - раздраженно бросил Алум. Меня не покидало чувство отстраненности от взвода, посему я решил взять в свои руки бразды правления. - По двое, - приказал я. - Приготовить оружие. И быть наготове. - Нас же девять человек, - возразил Крендл. - Каким образом нам разбиться на двойки? у меня не было желания увязать в бесплодных спорах, в особенности сейчас. Вогнав патрон в патронник моей винтовки К-98, я поделил взвод на четыре двойки и сделал знак следовать за мной.

Не знаю почему, но я сразу поверил в то, что жители деревни на самом деле покинули ее. Я ощущал такую уверенность и бесстрашие, как никогда прежде перед рискованной операцией. Если бойцы моего взвода передвигались, скорчившись в три погибели, чуть ли не ползком, то я шагал во весь рост.

Первая хата находилась в полуразрушенном состоянии - дыры в стенах, вместо крыши клочки соломы, ставни сорваны с петель. Приближаясь к врагу, всегда ощущаешь напряженность и готовность к действию. Наверное, это можно назвать предчувствием, вряд ли тут подберешь более точное определение. Так вот, пока мы приближались к этой полуразвалившейся хатенке, никакие предчувствия меня не одолевали. Не могли люди жить в такой халупе, не могли.

Заметив приоткрытую дверь, я подошел поближе, и тут в моих ушах явственно прозвучал предостерегающий голос герра Шульмана. Я прекрасно понимал, что старый телеграфист из Магдебурга не мог находиться здесь, в этой Богом забытой русской деревне, но я все же обернулся посмотреть, кто бы это мог позвать меня. И никого не увидел. Вообще никого. Я был один - ни моего взвода, ни минометчиков - все вдруг куда-то подевались.

Просунув ствол винтовки В дверь, я осторожно распахнул ее. В хате было пусто - ни мебели, ни утвари, ничего. Тишина, да специфический запах земляного пола. И тут я внезапно со всей ясностью понял, что все это бред, плод больного воображения. Ну разве тот, кто обитает в таких условиях, может представлять угрозу для Германии и ее интересов?!

Когда я, выйдя из хаты, собрался повернуть налево и обследовать другую, уже вовсю валил снег. Я не слышал ни голосов моих товарищей, ни скрипа их сапог по снегу. Я еще не мог оправиться после этого странного предостережения герра Шульмана. И вторая хата была почти неотличима от первой - та же приоткрытая дверь, та же разруха. Но, толкнув дверь и отпрянув предосторожности ради, я убедился, что этот дом обитаем.

Упершись локтем в притолоку, я сообразил, что лучше все же смотреть в оба и держать палец на спусковом крючке. И тут же понял, что раздумываю что-то слишком долго для фронтового солдата, привыкшего к всяким неожиданностям. Потому что я оказался отдан на милость врага.

Я не стал стрелять, не стреляли и в меня. Неудобно было поднимать винтовку, целиться и палить - слишком уж неудобной была моя поза, к тому же я не сомневался, что я на мушке у противника. Меня пронзила мысль: сдаться! и я едва удержался оттого, чтобы не швырнуть наземь винтовку и каску. От охватившего меня ужаса я едва устоял на ногах.

Я не сразу понял, что это никакой не русский солдат, что за деревянным столом спокойно сидит простая деревенская женщина, довольно пожилая. Она смотрела на меня, улыбаясь сочувственно и смущенно, как бы вымаливая у меня прощение за то, что невольно напугала меня.

Из стоявшей на столе чернильницы торчала ручка с пером, тут же были разложены листки странной, напоминавшей, скорее, пергамент темной бумаги. Женщина писала письма. - Не входите в хату рядом, - тихо произнесла она. Я кивнул и, почему-то попятившись, вышел из дома. Я чувствовал, что мне крупно повезло - слава богу, я был жив.

Издали следующая хата выглядела вполне прилично - захлопнутые ставни на окнах, плотно закрытая дверь. И хотя ничего подозрительно я не заметил, еще полностью не оправившись от ощущения, что ты на мушке у противника, все же осторожно обошел хату, миновал колодец, и тут до меня донесся голос Троммлера: - А вот и Кагер!

Услышав своего товарища, я почувствовал облегчение. Они с Абендротом стояли перед той самой хатой, о которой меня предупреждала женщина. Прежде чем я успел предупредить их, Абендрот распахнул дверь, и тут же грохнул взрыв. Изувеченное осколками тело Троммлера, отлетев на несколько метров, тут же распалось надвое - взрывом его буквально перекроило напополам.

Весь 2-й взвод тут же собрался у злосчастной хаты, откуда валил дым. А я стоял, ломая голову над тем, отчего женщина решила предупредить меня. Приближавшиеся к ее дому Дальке, Фляйшер и Акерман вырвали меня из раздумий. - Нет! - крикнул я и, перескочив через тела Абендрота и Троммлера, бросился к хате.

Больше всего я боялся, что мои ребята сочтут женщину за партизанку и, возложив на нее вину за взрыв, тут же пристрелятее. Надо все объяснить им!

НоДальке, Фляйшер и Акерман уже входили к ней в хату, когда я нагнал их. Заглянув внутрь, я никого не обнаружил. - Где она? - требовательно спросил я. - Что вы с ней сделали?

- О ком ты? - изумился Дальке. - Вообще, что с тобой творится,радист? - О женщине! - провизжал я в ответ. - Куда вы ее дели?

Они смотрели меня как на буйнопомешанного. - Что за женщина? - не понимал Дальке. - Да не было здесь никакой женщины!

Но я все равно почему-то не верил им. Нет, они явно чтото скрывают. Поскольку выстрелов я не слышал, они наверняка прикончили ее кинжалами или штыками. Но на полу ни крови, ни тем более ее тела не было. Подойдя к столу, я убедился, что он пуст, - ни бумаги, ни чернильницы, ни ручки. Только окаменевший свечной огарок, который уже бог знает сколько не зажигали.

Я понимал, что такого быть не может. Оглядевшись вокруг, я не обнаружил и стула, на котором сидела эта странная женщина, а отпечатавшиеся на земляном полу следы могли принадлежать только нам. Нет, все равно такого быть не могло! Я ведь видел ее, она говорила со мной.

И тут я похолодел - только сейчас до меня дошло, что женщина из глухой деревни в предгорьях Кавказа обратилась ко мне по-немецки, причем без акцента. Я до сих пор не могу понять, что это было - галлюцинация или же добрый ангел снизошел на землю предостеречь меня.

Доложив по рации, что деревня пуста, я вызвал солдат санитарной роты и саперов. Херринг чуть не хлопнулся в обморок при виде останков Абендрота и Троммлера. Губерт только недавно прибыл к нам в полк с пополнением. И надо же - погибнуть при первой операции! Алум, положив мне руку на плечо, заставил меня уступить дорогу врачам и санитарам.

Когда в деревню входили наши пехотинцы и несколько вездеходов, наш взвод уже собрался уходить. Я услышал, как крикнул Кюндер: - Что? Еще двое убитых? Боже мой, радист, да вы мне так всех прикончите! Быстрее, чем русские! Я попытался высмотреть гауптштурмфюрера и тут же почувствовал на плече железную хватку Алума, тот вмиг сообразил, что я сейчас в таком состоянии, что вполне могу наломать дров. Поэтому мой товарищ и удержал меня.

Кюндер! Да что он понимает, этот Кюндер? Разве по моей вине в моем взводе столько убитых? Нет, я готов был взять на себя часть ответственности, но не я ведь отдавал заведомо идиотские или садистские приказы. И, будучи на войне, пытаться свалить на кого-то одного вину за погибших-дело заведомо тухлое.

Я понимал, что у меня молоко на губах не обсохло, чтобы вникнуть в хитросплетения структуры профессиональной армии. Я не сомневался, что Кюндеру был необходим «стрелочник», на кого с легкостью можно было списать погибших бойцов взвода, а самому оставаться при этом чистеньким. Я никогда не питал симпатии к Кюндеру и даже сейчас не собираюсь опровергать это. Мне кажется, на совести Кюндера не один десяток погибших из нашей роты, в том числе из нашего взвода.

И, может быть, потому, чтобы не сбрендить окончательно, ему был необходим тот, на кого с легкостью можно было бы свалить все потери. Кюндер был вынужден признать, что принимаемые им решения обрекли на смерть сотни людей. Готов признать, что мой незрелый подход к тактическим и другим вопросам также мог стоить жизни кое-кому из моего взвода. И осознание этого до сих пор не дает мне покоя. Именно поэтому я не могу простить себе того, что вернулся с той войны живым.

Взобравшись на кузов «Опель Блица», мы продолжили наступать на Грозный. Перед тем как отправиться, мне необходимо было выбрать для себя двух новых стрелков, однако я не торопился с этим - кто знает, может, и им суждено будет погибнуть под моим началом. По пути нам повстречалась колонна войскового подвоза, мы остановились, и пока мы разбирали запоздавшую почту, появился Дитц. - Вы уже подобрали замену? - первым делом спросил он.

Оберштурмфюрер задал этот вопрос вполне корректным тоном, но я чувствовал, что ему трудно спрашивать меня об этом, но - ничего не поделаешь - он тоже должен выполнять служебные обязанности.

- у нас двое убитых, - доложил я. - Я знаю, - ответил Дитц. - Но В связи с острой нехваткой личного состава мы не можем предоставить вам двоих человек на замену. Только одного. Алум С Дальке всем своим видом продемонстрировали недовольство. Меня эта новость тоже не вдохновила.

Ведь нашим взводом постоянно затыкали дыры. И на одного человека меньше во взводе означало меньше возможностей для защиты каждого из нас и, соответственно, больший риск. Я хотел возразить, но тут Дитц перебил меня. - Так что, роттенфюрер, вам один человек на замену. Один. Я лишь мрачно кивнул в ответ, хотя такое решение явно не удовлетворяло меня.

Из резервного батальона я выбрал рядового Эрхарда Шраубера. Выбрал я его совершенно произвольно, даже не поинтересовавшись его умениями и навыками. Я устал, бесконечно подбирая замену, что-то в последнее время слишком часто я стал этим заниматься. Выживание приняло характер азартной игры с шансами пятьдесят на пятьдесят. Поскольку кого угодно из нас когда угодно могли убить и убивали, выбор замены превратился в рутину. Какие тут могут быть эмоции? Ну, этот. Или тот. Или вон тот - какая разница? Навыки? Обстрелянный? Необстрелянный? Ерунда все это.

Шраубер, едва забравшись в кузов грузовика, тут же стал выспрашивать: дескать, сколько взвод действует в данном составе, в каких операциях участвовал и так далее. Ответом ему было молчание. Нет, мы не собирались показаться ему черствыми или озлобленными. Нам осточертело отвечать на подобные вопросы.

Ехали мы весь день, а к вечеру остановились для заправки горючим. Рота войскового подвоза отбыла на северо-запад, а мы - на восток. Глубокой ночью до нас донесся знакомый, ни с чем не сравнимый вой реактивных снарядов.

- Опять проклятущие «катюши»! - крикнул кто-то из сидевших в грузовике. Водитель «Опель Блица» резко затормозил, машину занесло, потом она на что-то напоролась. Нас швырнуло вперед, снаряжение повалилось на пол кузова. Раздавались противоречивые команды - одни приказывали срочно покинуть машины, другие - оставаться в кузовах.

Спрыгнув на землю, мы в сполохах разрывов снарядов «катюш» попытались понять, что происходит. Солдаты разбегались кто куда, беспорядочно метались наши танки, вездеходы и грузовики.

- Искать прикрытия! - прокричал Дальке. Я с ним согласился - но где? - 2-й взвод! Не разбегаться! - скомандовал я. Пригнувшись, мы стали перебегать от грузовика к грузовику, от вездехода к вездеходу, пытаясь заслониться техникой от осколков реактивных снарядов русских. Каждая вспышка освещала разбросанные по полю оторванные головы, руки, ноги. Из «Петрикса» звучал приказ Дитца: - Всем подразделениям собраться в хвосте колонны бронетехники!

Бесполезно. Где фронт, а где тыл? Не разберешь. Мы решили следовать за большинством и в конце концов добрались до подобия командного пункта, короче говоря, к группе офицеров, лихорадочно изучавших карты в нескольких метрах от рвавшихся реактивных снарядов.

Мне никогда в жизни не приходилось видеть ничего подобного, чему я стал свидетелем в Грозном. Советы подожгли находившиеся за городом нефтяные скважины и нефтеперерабатывающий завод. Гигантские оранжевые языки пламени, завиваясь спиралями, взметались вверх, растворяясь в угольно-черном дыму непроницаемым покрывалом, нависшим над городом. Пелена дыма закрыла солнце, город освещали лишь трепещущие сполохи огня. Возникали все новые и новые очаги пожара - будто извергнутые пробудившимся вулканом, тут и там вспыхивали огненные фонтаны. В воздухе бархатночерными клочьями носилась нефтяная копоть, оседавшая на землю или исчезавшая в дыму.

Откуда-то изнутри жуткой панорамы вылетали реактивные снаряды «катюш», выпущенные из гранатометов заряды, артиллерийские снаряды и винтовочные пули. Реальный мир уподобился вратам в преисподнюю. И мне предстояло миновать их. Кюндер с Дитцем, вслушиваясь в эфир у радиоконсоли ОВХ-100, на основе донесений всех взводов и батарей, действовавших поблизости, пытались разобраться в обстановке.

Не все подразделения имели в распоряжении радиоаппаратуру типа ОВХ-100, и я в этом усмотрел возможность для себя предложить им свой «Петрикс». Мне казалось, что рация у меня на спине здорово выручит наших офицеров и, что немаловажно, избавит мой взвод от выполнения очередного самоубийственного задания на подступах к Грозному.

Дитц помог мне снять «Петрикс», а Кюндер даже вежливо посторонился, пропуская меня усесться. Я стал поочередно переключать частотные каналы. Едва я вышел в эфир, как Кюндер решил улыбкой выразить свое удовлетворение. Это было нечто новенькое в поведении гауптштурм фюрера. Во взвод я отправился со странным чувством. Никто нам боевой задачи не ставил, тем временем остальные подразделения собирались для предстоящей атаки Грозного.

Я всматривался в лица своих товарищей. Крендл, Алум, Дальке - никто особого энтузиазма не проявлял. Всем нам пришлось провести эти два с лишним года на острие бритвы. По пути сюда Крендл даже произвел некоторые подсчеты, в результате чего выяснилось, что начиная с 1940 года, с нашего первого боя в Бельгии, мы в общей сложности провели 940 дней в боях.

Среди солдат СС была популярна шутка: вот отслужишь тысячу дней, а на тысячу первый тебе вручат руны унтерштурмфюрера. Существовала и вторая, уже в духе «черного юмора» - редко кому из ваффен-СС доводилось дожить до 1ООО-го дня, а если ты все же умудрился, тебя наверняка произведут в офицеры в знак признания выдающихся заслуг.

Следует сказать пару слов о приближении того самого 1001-го дня участия в боях. Это достижение внушало страх моим боевым товарищам. Единственным ощутимым результатом 1000 дней, проведенных в боях, был недельный отпуск домой. Да, не спорю, были случаи, когда это могло служить основанием для повышения по службе, однако рядовой состав крайне редко удостаивался офицерских рун. И потом, пресловутые 1000 дней имели и другую сторону.

Мрачную, темную и, временами казалось, фаталистическую. Не могу утверждать с уверенностью, но отчего-то происходило так, что большинство солдат СС гибли именно в течение последних 60 дней до истечения упомянутого желанного срока. Во всяком случае, тогда в Грозном я твердо верил в это. Глядя на залпы «катюш», над поднимавшуюся над городом удушливую пелену, слыша свист пуль и осколков, я понимал, что у меня есть все шансы войти в этот город и остаться там навеки. Мои неуклюжие попытки избежать участия в боях потерпели фиаско. Я-то ведь прекрасно знал по собственному опыту, что все попытки избежать неотвратимого обречены на провал. Дитц, отойдя от Кюндера, положил мне руку на плечо.

- Соберите ваш взвод, - сказал он. - А потом, как можно скорее, приготовьтесь выступить. Я возглавлю операцию. Странно! Обычно нам не давали и минуты на сборы, а тут ... Вероятнее всего, уступка была продиктована сложностью и важностью предстоящ~й задачи.

«Как можно скорее» обозначило для нас возможность попрощаться друг с другом и свыкнуться с мыслью о возможной предстоящей гибели. А что в этом удивительного? Не было такого, чтобы какой-нибудь из взводов, посланных Готом или Штайнером на разведку, вернулся в полном составе. Первым подал голос Дальке. - у меня скверное предчувствие, ребятки, - угрюмо пробурчал он.

- Что-то не тянет меня туда, - признался Фляйшер. Акерман и Губерт были того же мнения. Все старались говорить как можно тише, чтобы не услышал стоявший неподалеку гауптштурмфюрер Кюндер. Крендл посмотрел на меня так, что у меня похолодела спина от его взгляда. Будто видит меня в последний раз. Думаю, что и я смотрел на него примерно так же. Когда наши взгляды встретились, мы кивнули друг другу. Слова были ни к чему. Мы научились понимать друг друга и без слов еще там, в Бельгии, в 1940 году, так что переговаривались при помощи взглядов.

Подошел Дитц и стянул С головы каску. - Противогазы, - велел он. Словно по команде раскрыв ранцы, мы извлекли оттуда странные приспособления. Мы не надевали их с самой учебки.

- Они вам понадобятся, чтобы защититься от этого дыма, - пояснил Дитц. У нас вырвался вздох облегчения. Слава богу, значит, газовой атаки не предвидится. Мы были наслышаны, в каких муках умирали солдаты Первой мировой, наглотавшиеся горчичного или сернистого газа. Но и в том, что нам придется защищать легкие от дыма, было мало веселого. - Черт возьми, что он делает? - пробормотал Крендл, направляясь к Кюндеру.

Оказывается, и наш гауптштурмфюрер решил надеть противогаз. - Надеть противогазы! - скомандовал Дитц. Мы без слов надели и первым делом проверили фильтры на герметичность. В другой обстановке не обошлось бы без традиционных шуток по поводу нашего комичного вида. Дитц со Шраубером помогли мне взвалить на спину «Петрикс».

- Штыки примкнуть! - раздался крик Кюндера. Металлические щелчки примыкаемых штыков мгновенно перенесли меня в Боровики, в тот самый полуразрушенный ресторанчик, где я, лежа под столом, стал невольным свидетелем зверского убийства русскими наших пленных. Я взглянул на стоявшего в противогазе Кюндера. Он наверняка позабыл, что бросил меня тогда на произвол судьбы. Зато я помнил.

Откуда-то поступил приказ нашим артиллеристам 8,8-см и 1О,2-см орудий И шестиствольных минометов начать продвигаться в Грозный. Все вокруг было в дыму и огне. Танки Гота маневрировали по полям, потом скрылись В темно-серой пелене. Стали подтягиваться другие подразделения СС, и Дитц велел нам пристроиться за ними.

Вступая в Грозный, мы были похожи на непонятные существа, на странных мутантов - наши длинные и неуклюжие винтовки, да еще с примкнутыми штыками, напоминали копья варваров. А надетые противогазные маски делали нас похожими на муравьедов, которых предварительно скрестили с какими-то совершенно жуткими насекомыми. Впечатление нереальности усугубляли каски и длинные шинели.

Я слышал свое дыхание в противогазе. Рядом следовали наши бойцы в таких же масках, и в круглых стеклах их поблескивало оранжевым отражаемое пламя. Нас окутал густой черный дым, внезапно мне вдруг показалось, что я ослеп. Издали доносилась пальба наших 8,8-см и 10,2-см орудий И шестиствольных минометов. Были хорошо различимы и залпы артиллерии русских.

Чья-то рука ухватила меня за рукав, и я понял, Что меня решили избрать поводырем. Кто это был, я понял, лишь когда стоявший на нашем пути танк с работающим двигателем выхлопами разогнал дым. Оказалось, что за мой рукав держится оберштурмфюрер Дитц. Вскоре видимость вернулась, и он оставил меня в покое.

Танк был брошен, но двигатель его продолжал работать. Миновав его, мы вновь окунулись В чернильно-черную тьму. На сей раз Дитц не стал избирать меня поводырем. В воздухе все чаще посвистывали пули, я начал спотыкаться о лежавшие на земле тела. Русские вели огонь наугад, посылая очереди в клубы дыма.

Я почти ничего не разбирал впереди. Носившаяся в воздухе жирная нефтяная копоть оседала на стеклах наших противогазов. Я сделал глупость, попытавшись отереть ее, - она превратилась в жирную мутную пленку. Теперь я неотчетливо видел лишь серо-белые тени. Пройдя метров двадцать, может, чуть больше, мы натолкнулись на нескольких солдат СС. Выйдя из зоны обстрела русских, мы поняли, что находимся у траншей и проволочных заграждений, сооруженных русскими на подступах к городу Грозному.

Видя, как другие солдаты снимают противогазы, я тоже снял его. И сразу же в легкие хлынула ядовитая гарь, глаза заслезились. Акерман и Дальке крикнули, чтобы я к ним подошел, и я бросился к противотанковому рву, где они укрывались. - Где остальной взвод? - спросил я. - Примерно в 20 метрах направо, - ответил Дальке.

Приподнявшись над краем рва, я разглядел Крендла и Фляйшера, оба махали, призывая нас. Тут в ров спрыгнули Дитц с каким-то обершарфюрером.

- Враг почти не оказывает сопротивления, - сообщил Дитц. В принципе этому следовало только радоваться, но что- то В тоне Дитца насторожило меня. Заработала рация. - 2-й взвод, сообщите, где ваша позиция? - Примерно в 40 метрах от города, - ответил я. - Перед нами противотанковые рвы, колючая проволока и другие заграждения.

Вызывавший меня по рации с нажимом повторил вопрос, но уже не мне: - 4-й взвод, сообщите, где ваша позиция? - Нашим танкам здесь не пройти, - констатировал Дитц.

Приставив к глазам бинокль, он стал рассматривать находившиеся вперед здания. И тут вновь заговорил "Петрикс».

- 2-й взвод, сообщите, каково сопротивление противника на вашем участке. - Ограниченное, - ответил я, сославшись на слова Дитца. - Противник обстреливает нас из винтовок, автоматов, ручных гранатометов и легких пулеметов, но огонь его беспорядочный. - Наступайте! - распорядился голос.

Я посмотрел на Дитца в надежде, что оберштурмфюрер все же отменит этот приказ, но тот лишь улыбнулся и подтвердил его. Значит, говоривший со мной по рации наверняка был старше и по званию, и по должности. - Собирайте взвод! - распорядился он.

Повернувшись направо, Дальке стал темпераментно жестикулировать. Вскоре 2-й взвод в полном составе собрался в противотанковом рву. Я ознакомил всех с поступившим из SSTB приказом. - Черт бы их всех побрал! - выругался Шраубер. Дитц промолчал. Просто сделал вид, что не услышал словесных излияний Шраубера относительно поступившего нам приказа.

- Сопротивление русских какое-то хилое, - заключил Алум. - Мне кажется, эти недоноски просто хотят заманить нас в ловушку.

- И я так считаю, - согласился с ним Дитц. - Мне уже приходилось попадать в подобный переплет еще в Польше, оберштурмфюрер. Протиснувшись между мною и Губертом, он, усевшись прямо перед Дитцем, стал тыкать пальцем в направлении города. - Поляки поступили в точности так же на подступах к Злотуву. Видите эти дороги, оберштурмфюрер? Спорить могу на что угодно, что у них по паре тяжелых пулеметов нацелено на каждую. И вот тогда входим мы в Злотув и оказываемся под перекрестным огнем поляков. В результате 300 трупов, оберштурмфюрер.

- Ну уж до тех вон зданий мы как-нибудь доберемся живыми, - заметил Крендл. Он, как обычно, пытался все свести в шутку, но на этот раз это ему не удалось.

- Короче говоря, мы получили приказ, - ответил Дитц. - Так что готовьтесь по моему сигналу выдвинуться вперед. Проклятье! Дитц скомандовал, и мы помчались к первым зданиям Грозного. Добежав до булыжной мостовой, бросились врассыпную. Прижавшись к стенам домов, мы остановились перевести дух.

Обершарфюрер СС, уставившись на дорогу, вслушивался в тишину. Я взглянул на Алума, желая понять, как он оценивает эту ситуацию? Так, как в Польше? Разрозненной группой мы двинулись вперед. Попарно, короткими перебежками мы, проскочив с десяток метров, бросались в новое укрытие. Оттуда махали следующей двойке, держа оружие на изготовку, готовые в любую секунду прикрыть их. Так мы миновали 4-5 городских кварталов Грозного, причем без единого выстрела.

В нескольких домах от нас прогремел взрыв, в «Петриксе » встревоженный голос стал вызывать солдат из санитарной роты. Дитц пополз, лавируя между кучами битого кирпича и обломков, я неотрывно следил за ним. Он был старше меня, и намного, кроме того, он был офицером. И меня это каким-то образом успокаивало. На лицах бойцов моего взвода застыло странное и совершенно новое для меня выражение - ужаса. Все до одного мы были охвачены страхом.

В «Петриксе» раздался знакомое потрескивание. - З-й взвод, есть возможность подтянуть с севера наши танки и полугусеничные вездеходы? - Нет, - последовал тут же категорический ответ. - Все поле усеяно бетонными блоками и противотанковыми ежами. Кроме того, везде понатыканы мины. 4-й батальон уже потерял четверых убитыми - они наехали на них.

- 2-й взвод! Есть возможность подтянуть с запада наши танки и полугусеничные вездеходы? Дитц, услышав вопрос, кивнул. - Передайте в SSTB, что саперы засыплют рвы! - А как же мины, оберштурмфюрер? - чуть ли не выкрикнул я. - Оправданный риск, - отрезал Дитц. - Все равно нам здесь без танков не обойтись! Я переключил рацию на передачу. - Признаков наличия мин на полях с запада нет, - отчеканил я. - Там бетонные и стальные противотанковые заграждения. И противотанковые рвы. Саперам предстоит засыпать рвы.

Связались с саперами, потом SSTB приняло решение отправить их на засыпку траншей на южном и западном участках. Другие подразделения СС стали занимать позиции среди куч битых кирпичей и обломков стен зданий. Несколько минут спустя рация сигнализировала о поступлении очередного сообщения.

- Кто там у вас, черт побери, во главе колонны? Я понятия не имел, от кого исходит это запрос, поэтому игнорировал его. Не прошло и минуты, как раздраженный голос зазвучал снова: - Черт побери, кто все-таки находится во главе колонны рядом с заправочной станцией и стекольным заводом?

Я посмотрел вниз на дорогу, увидел бензоколонку и завод. - Во главе колонны 2-й саперный взвод, - доложил я. - Это гауптштурмфюрер Криммер. Черт возьми, в чем проблема? Почему не наступаете? Дитц, уставившись на меня, попытался понять, о чем разговор. Жестом я показал оберштурмфюреру, что, дескать, общаюсь с офицером более высокого ранга, чем он.

Потом, тоже прибегнув к общепринятой среди фронтовиков жестикуляции, обьяснил Дитцу, что нас, дескать, заставляют идти в наступление. Кивнув, оберштурмфюрер махнул мне и Алуму - мол, давайте. Алум плюнул себе под ноги.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

- Только собрался написать домой, заштопать дыры на обмундировании, простирнуть носки, а заодно и поестья голоден как волк. Нет у меня сегодня времени помирать, нет, понимаете! Все это было сказано без тени улыбки и без нотки сарказма. Он понимал, в какой ситуации мы оказались. - Ты готов? - спросил у меня Алум.

Я кивнул, И мы, пробежав в спринтерском темпе метров 15 вдоль улицы, укрылись за грудой обломков. Алум махнул рукой остальным, несколько секунд спустя за нами бросились Дальке и ФляЙшер. Со стороны стекольного завода застучал тяжелый пулемет, тут же Дальке с Флейшером, обойдя нас, устремились дальше.

Внезапно пулемет замолк, и русские открыли огонь из винтовок, усилив его несколькими залпами из гранатометов. - Ну, в точности все так, как тогда в Польше! - крикнул Алум. - Черт бы их взял!

На перекресток выехал русский танк "Т-34». Башня медленно повернулась к нам. Из "Петрикса» тут же заорал гауптштурмфюрер: - Убирайтесь немедленно с этой чертовой улицы! В укрытие! В укрытие! Впрочем, не было нужды приказывать нам. Пока он призывал нас исчезнуть, мы с Алумом уже успели нырнуть в близлежащее здание. Дальке, Фляйшер, Акерман и Шраубер встретились с нами в помещении бывшей обувной мастерской.

- Ну, и что теперь? - орал Шраубер. Этот боец терял голову при виде "Т-34». - Занять позиции в домах, - распорядился по рации гауптштурмфюрер. - Мы подтягиваем к вам противотанковое орудие и расчет фаустников.

Вокруг загремели взрывы, причем стреляли явно не наши - ни противотанковые снаряды, ни фаустпатроны не рвались так громко. - Это еще что такое? - взвизгнул Шраубер. Здание на противоположной стороне улицы внезапно рухнуло, обдав все вокруг осколками стекла, обломками кирпича и кусками штукатурки. - Проклятье! - пробормотал Алум. - Оказывается, они все тут кругом заминировали!

у меня упало сердце. Да, задуманный маневр Советам удался - танком и огнем тяжелого пулемета загнать нас в дома. О том, чтобы выйти, не могло быть и речи - это означало бы верную гибель. - Ищите выход во двор! Вперед! Не стойте!

Алум выкрикивал распоряжения, как заправский командир взвода. Я последовал за ним и Акерманом в соседнее помещение, где увидели люк в полу. - Наверное, он ведет в подвал, а из подвала должен быть выход, - тяжело дыша, сказал Акерман. Он как раз распахнул крышку люка, и тут рвануло у входа в обувную мастерскую.

Нас обволокло пылью и едва не засыпало строительным мусором. Со стороны входа кто-то истошно вопил. Акерман первым выглянул из-за крышки люка. - Да ... - протянул он, - дела! У нас раненые! Протиснувшись вместе с Алумом через узкую дверь, мы увидели ФляЙшера. Острые куски дерева, пронзив тело как копьями, пригвоздили его к стене. Дико вопя, он бился в предсмертных судорогах.

Дальке как изваяние застыл в углу с пронзенной металлическим прутом шеей. Его обмякшее тело, подрагивая, повисло на железной пике. Погиб он мгновенно. А от Шраубера остались лишь заброшенная на прилавок оторванная нога, рука, которую отшвырнуло к выбитому окну, да еще побрякивавшая, словно упавшая кастрюля, каска у ног Дальке.

Фляйшер скрючился от боли, нечеловечески вопя. Подбежав к нему, Алум попытался вытащить огромные щепки, засевшие в его теле. Раздался трескломавшегося дерева. Фляйшер тут же взревел по-звериному. Алум от осознания бессилия снял каску и со всей силы метнул ее в стену.

Ухватив себя за ляжки, он секунду или две застыл в неподвижности, уставившись в пол. Потом достал пистолет, взвел курок и выстрелом положил конец мукам своего товарища. Мы с Акерманом переглянулись. Алум спрятал пистолет в кобуру и посмотрел на нас, словно ища поддержки. Я кивнул. Иного выхода не было, да и быть не могло. Разве можно допустить, чтобы обреченный на смерть еще и страдал? Тем более твой товарищ? И Алум поступил В высшей степени гуманно.

Тяжело забухали сапоги, в мастерскую кто-то вошел. Алум поднял свою К-98 и выстрелил. Но тут я сквозь не успевшее осесть облако пыли разглядел знакомый серозеленый цвет формы - оказывается, это был Дитц. - Не стрелять! Свои! - крикнул я.

- Кто погиб? - спросил Акерман. За спиной Дитца стояли Крендл и Губерт. - О боже! - вырвалось у Акермана. - Он подстрелил обершарфюрера! - Ерунда, он только задел меня, - ответил обершарфюрер. - Пустяковая царапина.

Тут обершарфюрера шатнуло, и Губерт поддержал его. Плечо, куда угодила пуля Алума, кровоточило. Обершарфюрер, покосившись на рану, добавил: - Чуть в сторону, и я был бы без головы!

Никто и не подумал ударяться в извинения, когда раненый обершарфюрер стал стаскивать с себя мундир. Дитц, присыпав рану порошком серы, наложил на плечо тугую повязку. - Ну как, обершарфюрер Годовик? Теперь можно и на передовую? Готовы?

- Так точно, оберштурмфюрер, готов, - ответил тот, натягивая мундир. Дитц объяснил нам, что мы вошли в город вблизи главной улицы, а теперь нам следует пройти еще около двух километров южнее к большому парку и там соединиться с другими частями. Впрочем, я готов был идти куда угодно, лишь бы не оставаться в этой проклятой обувной мастерской.

Крендл вообще не обратил внимания на указания Дитца. Он продолжал стоять, неотрывно глядя на тела Дальке и Фляйшера и на то, что осталось от Шраубера. Я тоже стал смотреть, невольно зачарованный кошмарным зрелищем. Вот так - в одну секунду не стало почти половины взвода. Я перевел взор на Крендла, потом на Алума, Акермана и Губерта. Теперь нас во 2-м взводе уже пятеро. И куда сейчас?

Оставалось вверить судьбу в руки Дитца и Годовика. Гул двигателя приближался, становясь громче. Акерман, подбежав к оставленному взрывом пролому в стене, выглянул наружу.

- Этот «Т-З4» явился по наши души! Он вопросительно посмотрел на Дитца. Оберштурмфюрер размышлял. - В подвал! - крикнул Акерман. - Там внизу подвал! Дитц, Годовик и оставшиеся бойцы нашего взвода, протолкнувшись сквозь узкий коридор, подошли к люку и открыли его.

Спустившись по деревянной лестнице, мы зажгли фонари. Губерт обнаружил проход наружу, но он оказался заперт. Пришлось применить силу и, выломав дверь, мы оказались на улице. Даже смрад горящей нефти показался нам струей свежего воздуха. Оглядевшись, мы бросились укрываться среди руин домов.

Дитц приказал мне срочно выйти в эфир и выяснить, кто из подразделений СС и вермахта находится в непосредственной близости. Воспользовавшись открытым каналом, я связался с подразделением мотопехотинцев СС, действовавшим в нескольких кварталах от нас. Они сообщали о том, что сопротивление противника не очень сильное, а также об отсутствии потерь в собственных рядах. Дитц, получив от меня эти сведения, отдал приказ идти на соединение с мотопехотинцами.

Грозный выглядел так, как в моем представлении должен был выглядеть ад. Над руинами зданий поднимались клубы густого черного удушливого дыма. Стрельба не прекращалась, невозможно было понять, откуда ведется огонь. Постоянно визжали рикошетировавшие пули. То и дело раздавался треск обвалившейся кровли очередной сгоревшей дотла деревянной постройки.

И вот посреди этой вакханалии разрушения я вдруг словно абстрагировался от формы, в которую мы были одеты. Оберштурмфюрер Дитц, обершарфюрер Годовик, Алум, Акерман, Губерт, Крендл. Внезапно весь показушный характер, вся псевдоэлитарность наших СС исчезла куда-то. Тогда в руинах Грозного мы просто превратились в семерых обычных штатских немцев, по какому-то недоразумению напяливших на себя военную форму, обуреваемых одним лишь желанием - поскорее оказаться дома.

Тогда нам уже не было дела ни до целей этой войны, ни до нее самой. Укрыться, исчезнуть, раствориться, остаться в живых - вот что тогда занимало нас. И это странствие через преисподнюю доказало мне, что я не ошибся. Война измотала нас, прошлась по нам плугом, мы были на грани физического исчезновения вследствие хронического недоедания и болезней, ненависти русских и боев и, самое главное, от постоянного осознания того, что этот день вполне может оказаться твоим последним в жизни.

И даже соединение с мотопехотинцами так и не при несло желанного облегчения. С нашим прибытием неприятель усилил сопротивление на участке, где действовали мотопехотинцы. Дитц по "Петриксу » пытался убедить офицера, командовавшего взводом мотопехоты СС, атаковать противника и овладеть городским парком.

А русские буквально сатанели с каждой минутой. Скоро всем стало ясно, что этого парка нам не видать, как своих ушей. Тут из клубов дыма в нас полетела ручная граната - я и не подозревал, что русские так близко. Что-то звякнуло, тут же в нас бросили еще несколько гранат. Один за другим гремели взрывы, едва они стихли, как истошно завопили наши раненые осколками солдаты. И сквозь их стенания до меня вдруг донеслись слова марша, мне показалось, что его транслировали по радио. Откуда здесь могло взяться радио, мелькнула мысль. Вероятно, кто-то настроил рацию на тыловую частоту. Русские бросали в нас странные жестяные банки, точнее, контейнеры.

Падая, они извергали густой сине-зеленый дым, застилавший развалины зданий и вскоре плотной непроницаемой завесой окутавший все вокруг. Внезапно стало тихо, продолжала звучать лишь маршевая музыка по радио. Раздались свистки, тяжело забухали кованые подошвы сапог бежавших куда-то солдат. Я осторожно выглянул из-за груды красного и белого кирпича.

Словно привидения, из серо-зеленой пелены дыма выныривали десятки фигур - на нас со всех ног устремились русские. Кто-то попытался открыть огонь, и я опустошил несколько обойм в надвигавшуюся на нас людскую массу. Не успел я вставить новую, как мимо меня пронеслись несколько русских солдат. Один из них, заметив меня, на ходу саданул при кладом винтовки мне по каске, и я тут же полетел наземь.

Не успел я подняться, как ощутил сильный толчок в спину, и тут же у меня на груди сцепились чьи-то лапищи в буро-зеленых рукавах. Удар под колени - и я снова оказался на земле. Русский солдат, навалившись на меня сзади, старался повалить меня, тем более что «Петрикс» помогал ему. Из-за зажатой под мышкой винтовки я не мог обороняться, хотя отчаянно пытался вырваться из медвежьих объятий русского. И вдруг русский, коротко ахнув, будто обмяк, повиснув у меня на спине. Обернувшись, я все понял. Оказывается, кто-то из наших мотопехотинцев всадил нападавшему штык в спину. Солдат СС смотрел на меня безо всяких эмоций. Я даже не успел поблагодарить его. Впрочем, время никак не благоприятствовало задушевным беседам - вокруг шла ожесточенная рукопашная схватка.

Я попытался передернуть затвор винтовки, но не смог - затвор заклинило. Вероятно, от бесконечных падений на землю, а может, каменная пыль забила механизм, и он отказал. Как бы то ни было - я оказался безоружен! Но за какую-то долю секунды я все же смог опомниться. Заметив в руках приконченного штыковым ударом русского винтовку СВТ-38, я, недолго думая, подхватил ее. На счастье, на ремне у русского висел и подсумок с патронами.

Штык винтовки был примкнут, И Я еще спросил себя: а почему он сразу не ткнул меня им в спину? Скорее всего, намеревался, но что-то ему в тот момент помешало. Окинув взором «Петрикс», Я заметил на корпусе рации глубокую царапину. Оказывается, моя рация спасла мне жизнь,русский пытался нанести мне удар штыком в спину, но, промахнувшись, попал в «Петрикс». Я пребывал в растерянности, не зная, что делать. Странное чувство одиночества охватило меня в гуще рукопашной - вокруг меня дрались не на жизнь, а на смерть мои товарищи, а я ...

Из оцепенения меня вырвал крик о помощи. Кричал ктото из наших, причем находился он в каких-нибудь двух шагах от меня. Но несмотря на то, что он был близко, мне показалось, что до него добрых пару десятков метров. Я увидел сцепившихся в смертельной схватке нашего мотопехотинца и русского.

Оба были без касок и с ножами в руках и пытались обезоружить друг друга. Лица обоих были перекошены злобой сражающихся за жизнь. Краем глаза заметив меня в какой-то момент, мотопехотинец сдавленно крикнул мне: - Давай, действуй!

Я поднял винтовку, рассчитывая всадить штык в спину его противнику, но отчего-то не решался. - Что сопли жуёшь! Бей! - выкрикнул мотопехотинец. И я ударил. Штык на удивление легко вошел в тело русского. Тот сразу же выпрямился и попытался повернуть голову. Выпученными от боли и ужаса глазами он смотрел на меня, хватая ртом воздух, пытался крикнуть, но крика не последовало.

Тут мотопехотинец высвободился от захвата русского, и не успел я опомниться, как он несколькими ударами кинжала с размаху добил его. Советский солдат, рухнув на колени, ничком свалился на битый кирпич, и еще некоторое время его полумертвое тело продолжало конвульсивно дергаться.

По грудам деревянных и каменных обломков я устало побрел вслед за мотопехотинцем. Словно по молчаливому уговору мы решили держаться вместе. Так-то лучше посреди хаоса рукопашной. Из висевшего на спине «Петрикса » раздавались слова команд, но я их просто не воспринимал. Не до них было - нужно было спасать собственную жизнь.

Тут кто-то из наших крикнул отходить на юг. На юг? А где здесь был юг? Не разглядев толстенного бревна, я споткнулся о него и солидно пропахал носом. Даже дыхание перехватило. Опомнившись, я поднял голову и увидел удалявшегося мотопехотинца - тотдаже не обернулся.

Поднявшись, я поковылял за ним. Ничего не оставалось, как следовать за своим товарищем. Залп из винтовки заставил меня залечь, и в ту же секунду до меня донеслась немецкая речь. Опасливо выглянув из-за груды обломков и битого кирпича, я увидел троих мотопехотинцев СС, тоже спрятавшихся за кучей каменного мусора у перекрестка. Но тут же в спину им ударила очередь из немецкого пулемета MG-38, прошив всех троих насквозь.

Я не верил глазам! Тут же настроив «Петрикс» на открытый канал, я доложил, что трое немецких солдат только что на моих глазах погибли от огня немецкого пулемета. Сразу отозвались несколько офицеров и командиров взводов и потребовали от меня указать точное местонахождение, где произошел инцидент. Точного местонахождения я не знал, но объяснил, что огонь из пулемета вели со стороны перекрестка.

Не составляло труда засечь, где именно этот окаянный пулемет, потому что он строчил без умолку. Я объяснил, что из-за дыма здесь вообще хоть глаз выколи. Никто не взял на себя ответственности за произошедшее, тем не менее пулемет заткнулся. Как мне представлялось, тот, кто попал в мотопехотинцев, не мог не знать об этом, но, разумеется, распространяться не стал, рассчитывая, что в этой неразберихе никто не станет разбиратья.

- Радист! Я стал вертеть головой, пытаясь определить, откуда меня позвали, но так никого и не увидел. - Кагер! - вновь донесся до меня голос, но уже другой. Я пошел на звук, и тут меня втащили в полуразрушенное здание, где находились Годовик, Дитц и Губерт.

- Вся операция пошла прахом, - пробормотал Годовик. Дитц не спорил. - Остальные не появлялись? - спросил я. Губерт красноречиво ткнул большим пальцем за спину.

- Алум С Крендлом в следующем доме. А вот где Акерман, не скажу. - Кагер, свяжитесь по рации с SSTB. Нам необходимо подкрепление. Я выполнил распоряжение Дитца, и нам приказали следовать к городскому парку. Губерт опустошил пару магазинов из своей К-98. Я даже вздрогнул от неожиданности. В кого ему там понадобилось палить, я понятия не имел. Дитц изучал нарисованную от руки карту, а Годовик крикнул Алуму подойти К нам, тот вскоре прибыл вместе с Крендлом. У меня камень с души упал, Когда я увидел, что с ними и Акерман.

Крендл серьезно посмотрел на меня. - Ты какой-то перепуганный, Кагер. Я и был перепуган. Все мы были перепуганы до смерти. Мотопехотинцы пробивались к парку, а мы короткими перебежками от здания к зданию старались настичь их.

Пробежав пять или шесть кварталов, мы сообразили, что, оказывается, наши мотопехотинцы бегут не к парку, а в противоположном направлении. Они почти добежали до нас, и тут в спину им ударил пулеметный огонь. Человек десять упали сразу же. - Отходим! - крикнул Дитц.

Под свист пуль мы, словно перепуганные дети, побежали прочь. Русских было намного больше, а мотопехотинцы ее группами разбегались кто куда. К нам присоединились и несколько мотопехотинцев.

Мы пробежали несколько кварталов, и тут Дитц, ахнув, упал ничком, сраженный тремя пулями в спину. Из ран хлестала кровь. Алум и Годовик, тут же подхватив оберштурмфюрера, потащили его. Пули рикошетили от каменной мостовой и груд кирпича. Мы ответного огня не открывали из боязни задеть отходивших наших.

Алум и Годовик случайно выпустили Дитца и тот со стоном упал наземь. Крендл, Губерт и Акерман тут же повернули головы и дали несколько залпов в сторону преследовавших нас русских. Теперь мне стало ясно, никого из наших между нами и противником уже не осталось. Надо сказать, ответный огонь слегка отрезвил русских, и темп преследования замедлился. - Он же, считай, покойник, - сказал Алум. - Нам с ним далеко не уйти.

- Прошу вас, - хрипел Дитц, - не бросайте меня здесь, не оставляйте русским ... я ... я смогу ... Присмотревшись к Дитцу, я понял, что это его последние минуты. Так человек выглядит на пороге смерти.

Потом я перевел взгляд на смотревшего в сторону Алума и дождался, пока он повернется ко мне. После этого я уставился на его кобуру, надеясь, что он поступит с Дитцем так, как тогда с ФляЙшером. Но Алум тут же отвел взор, и я понял, что на убийство из милосердия рассчитывать нечего. - Они уже совсем рядом! - воскликнул Акерман.

Я посмотрел на Годовика. - Что ты предлагаешь? Тот, хотя и был выше званием, чем я, предпочел не брать на себя ответственность. - Не знаю, это не мой взвод, - коротко бросил он. Крендл, Акерман и Губерт продолжали вести огонь вдоль улицы. - Нам их не остановить! - крикнул кто-то из них.

В клубах дыма уже можно было разобрать силуэты русских солдат. Рядом с нами разорвалась выпущенная из гранатомета граната, и тут же раздался чей-то вопль. Когда дым рассеялся, я увидел, что у Годовика выше плеча оторвало правую руку. С искривленным от боли лицом, он, шатаясь, выпрямился и, действуя одной рукой, стал стрелять во врага.

- Уводи отсюда взвод! - из последних сил крикнул мне обершарфюрер. Взглянув на лежавшего Дитца, я отдал приказ отходить. А Годовик единственной левой рукой обеспечивал нам огонь прикрытия. До гробовой доски мне не забыть эту жалкую культю и падавшие с нее на Дитца капли крови.

Обершарфюрер Годовик пожертвовал собой, чтобы мы, остатки 2-го взвода, смогли отступить и соединиться с другим подразделением сс. И еще - я никогда не прощу себе, что тогда в Грозном оставил их там погибать - моего командира оберштурмфюрера Дитца и обершарфюрера Годовика.

Приказ наступать на городской парк по-прежнему оставался в силе. Нас взял под командование один шарфюрер, приказавший нашему взводу действовать вместе с его группой - ему необходима была радиосвязь. И вот мы пошли в затяжную и нудную атаку. Приходилось сражаться буквально за каждый метр земли. Мы были вынуждены постоянно укрываться в развалинах близлежащих домов - патронами нас обеспечивали разбитные посыльные, доставлявшие их из нашего ближнего тыла.

В эфире царила полная открытость, о правилах радиообмена уже никто и не думал, поэтому нам очень скоро стало ясно, что мы в Грозном угодили в плотное кольцо противника, которое предстояло прорывать в ожесточенных боях. Кроме того, русские один за другим перерезали наши пути снабжения боеприпасами.

Заняв оборону в каком-то полуразрушенном доме, мы довольно успешно отражали атаки русских. Губерт, Акерман и Алум устроились У окна и обеспечивали оборону, а заодно и разведку. Наш новый шарфюрер склонился над мятой-перемятой картой, время от времени пытаясь установить по рации связь с нашими основными силами. Наконец ответил какой-то офицерский чин, тут же осведомившийся о том, каковы наши силы и возможности противостоять неприятелю.

Алум орал в микрофон, что мы под интенсивным пулеметным огнем, скорее всего, русские обстреливают нас из тяжелого пулемета типа «дегтярев», установленного на одной из боковых улиц. Акерман доложил примерно о десятке русских, засевших в доме напротив. Едва Губерт повернулся о чем-то доложить, как пуля, насквозь прошив каску, уложила его на месте - он так и замер, привалившись к остаткам оконной рамы с разинутым ртом и недоуменным взглядом открытых глаз.

Поступило распоряжение покинуть дом и с остатками стрелкового подразделения продолжать наступать на городской парк. Уходя из дома, мы, прикрывая друг друга огнем, бежали в развалины укрыться от пуль и гранат врага. Русские, действуя сплоченной группой, подгоняли нас ураганным пулеметным и автоматным огнем. Крендл, перебегая от одной кучи битого кирпича к другой, вдруг, будто поскользнувшись, упал, успев крикнуть мне: - Меня подстрелили!

Боже милостивый! Нет! Только не Фрица! Я даже не могу вспомнить, что в ту минуту подумал. Позабыв обо всем на свете, я кинулся к Фрицу Крендлу и схватил его за руку. И вот, оттаскивая своего друга в безопасное место, я вдруг ощутил острую боль справа в нижней части живота и в правом бедре, отчего я благополучно растянулся на камнях подле Фрица.

Нас обоих ранили в этом бою. Фриц, медленно повернув голову, посмотрел на меня. - И тебя тоже ранили? - спросил он.

- Ранили, - ответил я. - И, кажется, сразу в два места. - Выходит, это из-за меня? Никудышный из тебя спасатель, Кагер. - Заткнись ты! И не вякай! Стрелковое подразделение, оставшееся где-то позади, открыв огонь, стало продвигаться вперед. Помню только, что у меня перед глазами вдруг возникли чьи-то сапоги, а потом я почувствовал, что меня куда-то тащат. Нас с Крендлом втащили в какой-то магазинчик, надо мной склонилось чье-то лицо, и голос с сильным баварским акцентом стал успокаивать меня.

- Успокойся - это не Господь Бог, а всего лишь военврач. И ты пока что среди живых. Подкожная инъекция в руку, перевязка - это я еще помнил. А вот что происходило потом - нет: я потерял сознание. Очнувшись, я услышал отдаленный грохот боя, а рядом - крики и стоны раненых. Мы лежали прямо на земле среди тянувшихся вверх тополей и берез, укрытые тонюсенькими одеялами. Рядом со мной лежал Крендл. Он тоже очнулся. - Как ты? - спросил он.

Кто-то из санитаров тут же завопил не своим голосом, призывая меня не шевелиться. Меня пока что не оперировали, и две русские пули до сих пор сидели где-то во мне. Тут меня пронзила мучительная боль, не такая, какая бывает, когда тебя только что ранило, а куда более сильная. Врач впрыснул мне морфий и предупредил, чтобы я не двигался.

- Знаешь, Кагер, куда меня ранили? Не угадаешь - в жопу! - поставил меня в известность Фриц Крендл. - Можешь себе вообразить? Пуля прошла через всю мою задницу! Навылет. - Счастье, что хоть не в голову, - ответил я. В ответ мой друг рассмеялся, а мне жутко захотелось спать.

я пришел в себя лишь пару дней спустя. Оказывается, в полевом госпитале мне сделали операцию, причем извлекли пулю только из бедра. А та, которая вошла в меня через нижнюю часть живота, оказывается, засела рядом с позвоночником, и доктора из-за отсутствия соответствующего оборудования удалять не решились. Слишком уж велик был риск, по их словам. Так что мне предстояла отправка в тыл.

Причем врачи сказали, что меня эвакуируют кудато на Украину и оперировать будут там, предупредив, что любая транспортировка - будь то самолет, поезд или же автотранспорт - сопряжена с сотрясением организма, а оно чрезвычайно опасно, поскольку засевшая в районе позвоночника пуля может начать блуждать и при этом задеть спинной мозг, что, В свою очередь, может привести к параличу.

Более того, хирургическое вмешательство, даже проведенное опытным кваЛИфицированньiм специалистом и при наличии соответствующего оборудования, вполне может завершиться с тем же результатом. Судя по всему, мои носилки перетаскивали бывшие артиллеристы, то есть люди наполовину глухие, потому что носилки бухали на землю так, словно ящики с патронами.

Поскольку и Фриц был лежачим раненым, он тоже подлежал отправке в тыл. Пока нас везли в санитарной машине, я после каждого ухаба скрещивал пальцы. Наконец мы добрались до железнодорожной линии, и я. ждал своей очереди для погрузки в вагон. Меня пристегнули к носилкам ремнями, чтобы я не двигался. Так я, не вставая с носилок, и прибыл с фронта на Украину.

Во время отправки нас с Фрицем разлучили. Сразу же по прибытии в госпиталь на Украине и оценки моего состояния меня переложили на другие носилки - на колесах и поставили к стене, где на таких же сооружениях лежало еще несколько бедолаг - моих товарищей по несчастью.

И все мы дожидались своей очереди лечь на операционный стол. Время от времени к нам подходила сестра, вводившая обезболивающее или успокоительное. Не помню точно, сколько я так пролежал, но, во всяком случае, не менее суток. Воздух был пропитан запахом гноя, это было невыносимо. Операция прошла благополучно, пулю быстро извлекли. Несколько дней я пролежал в отделении для выздоравливающих, так и не зная, куда отправили Фрица и как дела во взводе, сражавшемся в Грозном. Написал несколько писем домой, отдыхал и отъедался. Странно было оказаться там, где не стреляют, где тебе не приходится ежеминутно рисковать жизнью.

В конце концов явился врач и сообщил мне, что для полного заживления раны необходимо 24 недели. В этот период мне предстоит заниматься лечебной физкультурой, чтобы мышцы не атрофировались. Врач был непреклонен в своем решении, так что нечего было и думать о скором возвращении на фронт. Я все время вспоминал Крендла, Алума и Акермана, но узнать, что с ними, не имел возможности.

В целом, я мог считать, что свой долг перед фатерландом я выполнил. И ведь на самом деле - я делал все, что в моих силах, а иногда и ТО, что было превыше их. Война, которой конца не было видно, она уже не была моей войной. Я на нее не напрашивался, я ее не развязывал и никогда не претендовал на то, чтобы стать ее частью. Я истекал кровью на полях сражений, пару раз я оказывался буквально на волосок от гибели. Все, моя война закончилась. Теперь я уже не рвался на фронт.

Придя к такому заключению, я почувствовал себя гораздо спокойнее. Пока не узнал, что меня направляют в Польшу, в госпиталь для выздоравливающих тяжелораненых. Вдруг я понял, что я на самом деле окажусь в глубоком тылу, далеко-далеко от фронта. И еще понял, что на протяжении уже довольно долгого времени я сражался не ради Адольфа Гитлера, не ради моих командиров-офицеров и не за национал-социализм.

Я сражался ради своих боевых товарищей из 2-го саперного взвода. Засасывавший меня патриотизм был чем-то неустойчивым, опасным. Разумеется, я стремился защитить Германию, но не стал столь же категорично утверждать, что стремился защитить и Гитлера.

То, что я готов был сражаться за жизнь своих товарищей, сомнений для меня не представляло, но, с другой стороны, стал бы я рисковать собой ради Кюндера и ему подобных? Врядли. Шесть месяцев вдали от фронта! Ведь за такой срок может что угодно произойти. Мой взвод могут просто перебить, всех до единого. И даже война, и та может закончиться. Да, но кто ее выиграет? Мы? Или - кто ее проиграет? Мы? Я все же верил, что мы ее выиграем, и ничего не имел против оказаться на фронте, когда Советы испустят дух.

Я чувствовал, что обязан защищать своих товарищей. Все мои помыслы, в общем, никак нельзя было назвать целенаправленными. Каждый раз, когда я заводил разговор с врачами об отправке меня на фронт, они и слышать об этом не хотели, мотивируя это тем, что мне необходимо оправиться после столь серьезного ранения. Я же, в свою очередь, никаких убедительных контраргументов выдвинуть не мог. И в декабре 1942 года меня на поезде отправили из Украины в Польшу, где я продолжал залечивать раны.