Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Хельмут Альтнер

"1945.Берлинская пляска смерти"

Издание- Москва, Яуза-пресс, 2009 год

(сокращённая редакция)

Восточный фронт. Битва за Берлин. Немецкие солдаты.

Пятница, 20 апреля 1945 года. В блиндаже слышно шумное дыхание спящих. Лунный свет проникает внутрь сквозь тонкое одеяло, которым завешена дверь. То здесь, то там в ночи раздается винтовочный выстрел. Я погружаюсь в сон, но тут же просыпаюсь. Снаружи строчат пулеметы, рвутся гранаты, звучат выстрелы, рикошетят пули. Кто-то врывается в блиндаж. - Наружу с вещами! Русские! - Фигура тут же исчезает в ночи словно призрак, лишь слова повисают в воздухе.

Зажигается спичка. Быстро, дрожащими руками надеваю ранец, хватаю в темноте все, что попадается под руку, и выскакиваю наружу. Мы стоим перед блиндажом, потрясенные и заспанные. По холмам бегут фигуры, вдоль шоссе слышны автоматные очереди и разрывы гранат, вспышками загорающиеся в темноте. Мы по кидаем наши позиции. На дороге угрожающе высится противотанковое заграждение. Отбрасывая красноватые отблески, догорает мельница. У нас лишь одна мысль - нужно поскорее выбраться из этого кровавого месива. Деревня под сильным артиллерийским огнем, сна ряды летят у нас над головой и с ревом взрываются. у нас нет выбора, приходится отступать. Мы бежим по улице, и здания осыпают нас фонтанами песка и камня. В воздухе кружатся осветительные ракеты. Повсюду непрерывно воют и рвутся снаряды.

Я спокоен, неестественно спокоен. Бегу сквозь ад. Прыгаю, падаю и снова встаю. Этому нет конца. Несемся вперед, словно преследуемые чертями, как будто бежим наперегонки с самой смертью. Наконец прорываемся через огневой вал противника. Мы тяжело дышим, наши тела мокры от пота, легкие жадно хватают свежий воздух. К счастью, нам удалось спастись. С железнодорожной насыпи несется унылый, глухой звук танковых пушек. Позади нас, как кошмар, осталась деревня, с огнями разрывов, взметающимися в ночи. Мы идем на запад. Повозки, мчащиеся мимо в темноте в неизвестность, искры, летящие из-под копыт лошадей, вынуждают нас сходить в кювет, а затем мы снова идем.

Страх постепенно отступает, и мы идем медленнее. Мы снова можем поднять головы. Останавливаемся на командном пункте батальона. Сержанты заходят на подворье, а мы лежим в траншеях и ждем. Ночь прохладна и темна. Два часа. Тихо осматриваемся. Сноп искр летит по истерзанной земле. Мне кажется, будто мы только что вырвались из челюстей смерти. Штаб батальона эвакуирован, но лейтенант Фрикке стоит во дворе. Мы выходим из строя и ждем дальнейших указаний. Отделения делят дом. Мы входим в кухню, где пахнет жарящимся мясом, и устраиваемся на ночлег на полу. Иногда раздается стук двери, и над нашими изможденными лицами пролетает сквозняк. До нас доносятся приглушенные звуки фронта. Внезапно мне приходит в голову, что это и есть день великих перемен. Они наступили, правда, не те, которых мы ожидали. Сегодня очередной день рождения Гитлера, и мы дарим ему прекрасный подарок в виде наступающего противника.

Дверь открывается, и в комнату входит унтер-офицер. Он сообщает, что ранен Келер и мы должны помочь ему. Мы со Штрошном идем в сарай, где в соломе стонет раненый. У него осколок в ноге. Он почувствовал лишь небольшой удар, никакой боли, и поспешил за нами. Когда мы замедлили ход, бедняга потерял сознание прямо на дороге. Он самый молодой из нас, ему всего 16 лет. В его глазах боль, но никаких слез. Они и не появятся - парень скорее умрет, чем заплачет в нашем присутствии. Стягиваем с его ног сапоги и аккуратно снимаем штаны. Его трусы мокры от крови, которая продолжает струиться из раны. Разрезаем трусы ножницами. Келер не издает ни звука. Какую все-таки боль могут вытерпеть люди! Я ищу осколок в свете свечи. Нога повреждена чуть выше колена. Медленно вытаскиваем осколок из раны, накладываем шину и перевязываем ее. Осторожно натягиваем брюки. Сапоги влажные и теплые от крови. Выносим раненого на улицу. Черты его лица обострились, как у покоЙника. Он самый молодой из нас, но уже научился терпеть боль.

Лейтенант останавливает проходящий мимо танк, и мы погружаем Келера на броню. Ревет двигатель, и танк исчезает в ночи. Артиллерийский огонь утих, но по-прежнему раздаются выстрелы из стрелкового оружия. Мы ждем вестового из батальона. Лейтенант нервно расхаживает туда-сюда. Он только что приехал оттуда. Русские продвигаются вдоль железнодорожной насыпи со стороны орденского замка. Перед командным пунктом стоит танк и стреляет по деревне. Это должно немного встряхнуть врага! Они идут через сады, прорываясь с боем. У нас только один раненый, Келер. Вторая наша потеря - Альфонс, он пропал без вести.

Медленно пропадают звезды, и ночь уступает место новому дню. Серые ночные тени все еще лежат на полях и деревьях. Становится холодно. Обстановка сильно осложнилась, никто не знает, что в данный момент происходит. Танки, повозки и группы людей торопливо бегут по дороге. Блачек возвращается из батальона с приказами. Мы должны возвратиться на сборный пункт. Мы - это все, что осталось от 150 человек. Полусонные, мы устало бредем по полю. Почва влажная, и идти тяжело, комья земли липнут к сапогам. Мы двигаемся в пелене тумана словно призраки. Утро холодное, вещмешки тяжелые, и мы не чувствуем рук и ног. Рассредоточиваемся. Перед нами окопы, и мы занимаем новые позиции. Веертс сворачивает направо, сзади Поземба несет мешки с курами и гусями. Устраиваемся на новых местах. Блиндажи маленькие, тесные. В двери проникает совсем немного света. Кладу вещи на койку и выхожу на воздух. Из окопов слышны голоса товарищей.

Мы останавливаемся на привал в лесу. Падаем на землю, как тяжелые мешки с зерном. Чудовищная пустота и разочарование, огромное потрясение. Я хочу просто выжить, надеюсь, что война и убийства остались позади. Оружие и военное снаряжение кучами валяются на дороге. Вещмешки и каски выброшены за ненадобностью. Их можно подобрать, но нам хватает и своего барахла, которое мы продолжаем нести, несмотря на то что оно с каждым шагом кажется нам тяжелее прежнего. Выходим из леса и натыкаемся на перекресток. Поток беженцев со всех направлений стекается сюда и превращается в настоящее людское море. Слева за холмом - деревня под названием Аренсдорф. В соседних с нею полях рвутся снаряды. У нас нет ни минуты передышки. Неутомимо катят вперед тяжело груженные крестьянские подводы. Мы облепляем их, словно пчелы мед. Перед нами дорожная развилка. До Мюнхеберга 22 километра. Слева дорога, ведущая на Берлин.

Идем по дороге, стараясь держаться ближе к деревьям. К нам прибывает пополнение. Это фольксштурм И пожарные, которых наспех собрали и вооружили. Их взгляды из-под касок исполнены воодушевления. Они входят в огонь, мы же хотим выйти из него. Удастся ли нам это? Начинается гонка, гонка на время по лесным тропам и открытым полям, через пустоши и песок, гонка наперегонки со страхом. Другие солдаты где-то подготавливают оборонительные рубежи, на новые пози ции выдвигается зенитная артиллерия, на бой с врагом мчатся танки. Мы же, напротив, отступаем. Скоро еще одна деревня, Демнитц. Жители подходят к нам и нерешительно спрашивают нас, стоит ли им сбежать. СС идет из дома в дом, собирает мужчин, которые должны надеть форму СС на деревенской площади, затем быстро приведены к присяге и посланы вперед.

Сегодня день рождения Гитлера ... Скоро мы выходим на главную дорогу, ведущую на Берлин. Ноги болят меньше, чем на лесных тропах и проселочных дорогах. Мы поневоле превратились в пехотинцев и должны выбраться из западни. Продвигаемся длинными колоннами под деревьями по обеим сторонам дороги. Туго набитые боеприпасами карманы шинелей бьют по коленям при каждом шаге. Я несу автомат сержанта, который идет без вещмешка. Каждые полчаса мы меняемся, по очереди неся то панцерфауст, то автомат. Отстаю, будучи не в силах идти дальше. Красивая гостиница стоит у поворота дороги. Солдаты занимаются упаковкой архива. Я прошу воды и с радостью утоляю жажду. Чувствую себя немного бодрее. Пару минут отдыхаю и спешу дальше. Товарищи из моей роты отдыхают в лесу. Троих нет. Вражеские самолеты подожгли лес. Подлесок потрескивает и горит, от дыма начинают слезиться глаза.

Суббота, 21 апреля 1945 года Дом дрожит и сотрясается. Дребезжат стекла. Мы возвращаемся в суровую действительность. Яркие лучи утреннего солнца светят в окна. Повсюду суетливо бегают парни из гитлерюгенда. Хватаем вещи и пулей выскакиваем на улицу. Дорога запружена беженцами, подводами и автомобилями. Нам с огромным трудом удается двигаться в этом море хаоса. Над деревней вздымаются ввысь языки пламени и клубы дыма. Повсюду неописуемая суматоха. Перед нами блестит серебряно-серая лента автодороги Берлин-Франкфурт-на-Одере. Военная полиция тщетно пытается упорядочить движение колонн, в то время как бойцы фольксштурма и гитлерюгенда наспех сооружают оборонительные позиции с обеих сторон автодороги. Войска заполоняют обочины автодороги, по которой двигаются загруженные сверх меры автомобили. Мы безуспешно пробуем остановить хоть один.

Подъем, спуск, и вновь перед нами расстилается лента автодороги. Мосты разрушены, а туннели замаскированы, но ситуация на дороге неизменна, что делает путешествие по ней очень утомительным. у моста на дороге стоит штабс-фельдфебель, регулирующий движение. Автодорога взорвана, и транспорт вынужден ехать в объезд. Старший сержант занят, за его спиной на мосту стоит новенький велосипед. Я вскакиваю на велосипед, и вместе с бегущим за мной Штрошном уезжаю на нем. Подъезжаю на велосипеде к следующему мосту, бросаю ранец на землю и жду. Какой-то солдат ремонтирует командир ский мотоцикл. Стоящий рядом с ним гражданский клянет войну. Энергично качу назад. Штрошн встречает меня довольной улыбкой - он где-то нашел большую палку салями. По шоссе разбросаны пустые сигаретные пачки и обертки от шоколада. Приношу ранец с моста и еду на велосипеде к Штрошну.

Мы находимся в Берлине среди руин, появившихся после ночных бомбежек. Ввысь вздымаются фасады уцелевших домов. Время от времени кто-то перебегает дорогу и тут же быстро исчезает. Шагаю рядом с Гейнцем и Штрошном. Впереди нас идет лейтенант. Слышу у себя за спиной чьи-то неуверенные шаги. Мимо нас проходит штабс-фельдфебель и подгоняет нас. Мы по-прежнему идем с полной выкладкой - от второй смены нижнего белья до носового платка. Мир вокруг нас стремительно рушится, война явно проиграна, а мы все так же тащим полное солдатское снаряжение. Снова делаем остановку. Численно нас стало меньше. Нам нужны последние остатки сил, чтобы заставлять собственные тела двигаться дальше.

Пока мы стоим, Гейнц оглядывается в поисках какой-нибудь тачки или тележки, куда можно было бы сложить нашу поклажу. В груде обломков за фасадом сожженного здания находится тачка. Выкатываем ее на улицу и складываем в нее наши вещи. Катим тачку перед собой, пытаясь не выпустить из рук. Время тянется ужасно медленно. Появляется группа женщин, пришедших с южных окраин города. По улице бежит стайка мужчин. По улицам также катят моторизованные патрули СС. Они то здесь, то там останавливают мужчин, кого-то забирают и увозят с собой. Фольксштурм, одетый главным образом в эсэсовскую форму, закрывает за ними проходы противотанковых заграждений. Мальчишки из гитлерюгенда горделиво расхаживают с панцерфаустами. Справа находится большая площадь, где высятся фасады разрушенных домов.

Двое мужчин в форме СА стоят под фонарным столбом, на котором раскачивается повешенный на красном электрическом проводе гражданский. Провод глубоко врезался в его шею. Лицо синее, глаза выкатились из орбит. На груди повешенного картонная табличка. На ней красными чернилами написано корявым почерком: «Я, Отто Мейер, проявил трусость и побоялся воевать за свою жену и детей. Вот поэтому я вишу здесь. Я - трусливая свинья». Чувствую, что меня сейчас стошнит. Хочу отвернуться в сторону, но не могу отвести глаза от этого жуткого зрелища. Люди из СА смеются, глядя на повешенного, тело которого медленно покачивается на ветру.

Проходящий мимо гражданский, понизив голос, рассказывает нам, почему повесили этого солдата. Подобно нам, он вернулся домой смертельно усталый и обожженный боями с врагом, вырвавшись из окружения на окраине Берлина. Он был совсем молод. Жена упросила его остаться с ней. Он послушался, но соседи выдали его. Пришли эсэсовцы и убили солдата в присутствии жены и детей. Перед этим они в насмешку заставили его написать под их диктовку этот текст, прежде чем повесить. Петля, стягивавшая горло, скоро умертвила его. В это время жена солдата лежала без сознания. Эсэсовцы уехали, а дело доделали люди из СА. Несчастного солдата обрекли на смерть. Обрекли на смерть? Нет, убили!

Рядом с повешенным по-прежнему продолжается жизнь. Выражение лиц прохожих свидетельствует об унынии, вызванном бессмысленностью дальнейшей борьбы, и их страхе перед подручными агонизирующего режима. Потрясенные до глубины души, мы идем дальше. Перед нами перекресток. Слева мы видим вход в станцию метро Белль-Аллианс-Платц. Оставляем у входа тачку и ждем отставших товарищей. Затем медленно, почти торжественно, спускаемся по лестнице под землю, желая продлить приятное ощущение от возвращения в Берлин. Люди стеной стоят на платформах. Подъезжает поезд метрополитена. Входим в вагон. Двери закрываются, и начинается путешествие, ритм которого нам хорошо знаком. Вспыхивают огни туннеля, и станции мелькают одна за другой. Люди входят и заходят.

Карта Берлина, включающая пригороды до самого Одера (все еще показаны позиции на Одере), явно свидетельствует о безнадежности сложившейся ситуации. Сегодня линия фронта проходит по станциям берлинского метро. Эркнер - это Восточный фронт. Ораниенбург и Фрохнау - Северный. Потсдам и Вердер - Южный. Только западный Шпандау все еще в наших руках, вот только неизвестно, как долго он будет оставаться немецким. Возвращаюсь на чердак. Лейтенант Штихлер подсаживается к нам и разговаривает с нами так, как будто мы инвалиды. Сегодня вечером нам снова придется участвовать в боях. Мы надеялись, что получим день передышки. Однако никакого отдыха не может быть в жизни, над которой нависла грозная тень смерти.

Темнеет. Дождь прекратился. В казармах нет электрического освещения. Воды тоже нет. Ее приходится приносить, набрав под расположенной во дворе колонкой. Кто-то приносит наши паЙки. Выясняем, что каждому из нас полагаесят по пол-литра шнапса. Начальство, должно быть, поняло, что нужно каким-то образом снять наше недовольство. Нам также приносят сигареты и шоколад. Делим эти сокровища при свете нескольких свечных огарков. Затем начинается обмен. Меняю сигареты на шоколад и оказываюсь обладателем внушительной порции. Затем вместе с Гейнцем и Штрошном отправляюсь в столовую, точнее, на кухню, где выдают шнапс. Возвращаемся обратно с немалой емкостью спиртного.

Позднее нас делят на несколько отделений, командирами которых назначают унтер-офицеров. Мы больше ничего не говорим, а прямо переходим в то отделение, которое нам больше нравится. Мы снова оказываемся вместе - Гейнц, Штрошн и я. Затем каждое отделение отправляется на оружейный склад. Получаем винтовки и боеприпасы. В десять часов выстраиваемся перед зданием конюшни. Наши ранцы забиты до отказа, в том числе и грязным нижним бельем. Это имущество вермахта, и мы несем за него ответственность, даже если оно совершенно бесполезно. Проходя мимо казарм, делаю быстрый глоток шнапса, который обжигает мне горло. Сквозь разрывы бегущих по небу облаков иногда выглядывает луна, мирным сиянием освещающая обреченный город. Идем мимо штаба батальона, громко печатая шаг. Проходим через ворота и снова окунаемся в мир большого города. Рассредоточившись под деревьями, идем по насыпной дороге в Шпандау.

Справа на железнодорожной насыпи горит цистерна с нефтью. Ввысь вздымаются желтые языки пламени. Небо над Шарлоттенбургом фиолетово-красное от пожаров. Где-то в городе рвутся снаряды, слышно буханье выстрелов из артиллерийских орудий. Откуда- то сзади доносится рокот двигателей. Лейтенант Фрике выбегает на дорогу и машет нам рукой. Невесть откуда появившийся трактор с при цепом останавливается. Лейтенант о чем-то разговаривает с водителем и подзывает нас. Есть возможность проехать небольшое расстояние, а не идти пешком. Мы тут же забираемся в прицеп. Кто-то из нас по ошибке отцепил прицеп, и водитель пытается снова прикрепить его к трактору. Соскакиваю на землю и пытаюсь помочь ему. Горящая цистерна по-прежнему отбрасывает яркий свет. Слышится далекий гул авиационных двигателей. С каждой минутой он становится все громче и громче. Мы отчаянно пытаемся прикрепить прицеп к трактору, но водитель сильно нервничает, и у нас ничего не получается. Между тем стремительно приближающийся самолет повисает в небе над нами подобно гигантской грозной птице. Должно быть, это одна из русских «швейных машинок». Я бросаюсь на землю позади трактора, когда понимаю, что вражеский самолет приступил к бомбометанию. На нас обрушивается дождь осколков.

Из прицепа, в котором сидят, сбившись В кучу, мои товарищи, доносятся громкие крики. Я чувствую на своем лице что-то го рячее и влажное. Это моя кровь. Крошечный осколок полоснул меня по лбу чуть выше глаза. Мотор неожиданно оживает, и трактор, сорвавшись с места на максимальной скорости, исчезает в темноте. Вдали по-прежнему не смолкает рокот авиационных двигателей. Мои товарищи успели выпрыгнуть из прицепа и теперь лежат на обочине. Нам повезло, мы отделались лишь незначительными ранениями. Вегнер и Бройер ранены в руку, еще одному из наших осколок попал в ногу. У нас оказывается шесть раненых, они отправляются обратно в казармы. Продолжаем идти, скрываясь под кронами деревьев. Теперь и мы имеем непосредственное отношение к битве за Берлин. Если так будет продолжаться и дальше, то мы долго не протянем. До моего слуха снова откуда-то доносится гул мотора.

Трактор возвращается, проезжает мимо нас, разворачивается и останавливается. Мы забрасываем в прицеп наши вещички и снова залезаем в него. Цепляюсь за что-то мокрое, и мы трогаем с места. Приезжаем в Шпандау. Минуем развалины домов. Затем едем по мосту и сворачиваем в направлении Шпандау-Вест. Мы все ужасно устали и потрясены недавней бомбежкой. Мы оставили борт прицепа открытым и поэтому каждый раз, когда трактор делает поворот и нас бросает из стороны в сторону, боимся выпасть. Неожиданно трактор останавливается. Хватаем свои пожитки и спрыгиваем на землю. Трактор уезжает и вскоре пропадает вдали. На улице становится тихо, слышны только наши шаги, гулким эхо отдающиеся от стен домов, мимо которых мы проходим.

Идем по улицам в полусонном состоянии. Останавливаемся у входа в бомбоубежище. Отдыхаем минуту и двигаемся дальше. Нам попадается все больше домов. довольно далеко отстоящих от улицы. Все чаще видим сады. Лейтенант сообщает. что мы подходим к Хакенфельде. У обочины дороги видим многочисленные щели-убежища. фундаменты недостроенных противотанковых заграждений. Слева яростно горят штабеля досок и навесы большой лесопилки. ярко освещая улицуЗ. Над нами пролетает еще один самолет. и мы снова бросаемся на землю. Слышим разрывы бомб и свист осколков. Бомбы падают в охваченные огнем навесы и сараи. В воздух взлетают горящие обломки дерева. посылая во все стороны снопы искр. Снова слышим рев двигателей заходящего на цель самолета. свист и взрывы бомб. На улице становится светло. как днем. Крепко вжимаемся в сетчатую проволочную изгородь. как будто она может укрыть нас от бомб.

Впиваемся пальцами в землю. На другой стороне улицы бомбы все так же летят в охваченные пожаром строения. отчего языки пламени взлетают все выше и выше. Наши сердца бешено стучат. Молимся. чтобы все это поскорее закончилось. Затем неожиданно становится тихо. Самолет улетает. и рокот его двигателей с каждой секундой становится тише. Отряхиваем с мундиров песок и отправляемся дальше. Слева виден квартал жилых домов. справа - огромное здание. в сотнях окон которого отражается огонь пожарищ. Длинная и высокая кирпичная стена отделяет инструментальный завод аэродрома Хакенфельде от улицы. Снова раздается рокот авиационных двигателей. В небе снова появляются самолеты. и снова мы бросаемся на землю и терпеливо ждем окончания налета. Раздается оглу шительный грохот. Бомбы попадают в расположенное рядом с нами колоссальных размеров каменное сооружение. С неба падает дождь каменных обломков, ударяя по нашим каскам и телам. Похоже, что взрывам на улице не будет конца. В лестничном колодце дома на другой стороне улицы неожиданно загорается свет. Мы громко кричим, и свет тут же гаснет. Снова становится темно, кроме пожаров, бушующих со всех сторон.

Идем по трамвайным путям. Я, Гейнц и Штрошн стараемся держаться позади, потому что враг, судя по всему, находится впереди, на перекрестке. По обе стороны дороги тянутся стены живой изгороди. Неожиданно из какого-то переулка появляется отряд фольксштурма, который тут же при соединяется к нам и идет следом. Неожиданно над верхушками деревьев возникает вражеский самолет и поливает дорогу пулеметным огнем. Ныряю в заросли живой изгороди и падаю на землю. Оставаться на дороге в эти мгновения - чистое безумие. Опасность наконец миновала. Выползаем из кустов и идем дальше. На перекрестке стоит немецкий танк и стреляет по улице. Кое-кто из солдат бросается вперед, мы же отступаем назад. Эти парни могут делать все, что им угодно, но для нас в данный момент самое главное - чтобы нас оставили в покое.

Мы останавливаемся неподалеку от Йоханнесштифта, перед железнодорожной линией, ведущей на Бетцов. Здесь находятся траншеи, вырытые фольксштурмом. Командир фольксштурмовцев с четырьмя звездочками на петлицах , - он слишком высокого мнения о себе, - не хочет, чтобы мы занимали эти окопы. По правде говоря, в данный момент эти окопы не слишком нужны нам, потому что они вырыты перед самым лесом, а нам придется целиться в направлении ограждения Йоханнесштифта, за которым находятся густые заросли живой изгороди. Когда здесь окажутся русские, то они перестреляют нас, как зайцев, если мы не увидим их первыми. За нами устраиваются в окопах фольксштурмовцы. Наши окопы не так уж плохи, потому что расположены не слишком близко к передовой. Шум боя со стороны Йоханнесштифта становится еще громче.

Наш лейтенант проходит по траншеям и сообщает, что более пятисот тяжелораненых находятся в расположенных перед нами зданиях и главный врач обсуждает с эсэсовцами возможность сдачи их противнику, чтобы избежать лишнего кровопролития, но командир отряда СС с этим не согласен. Кладу боеприпасы на землю. Наши траншеи замаскированы ветками и еловыми лапами, так что перебираться от одной огневой точки до другой можно только ползком. Гейнцу достается место рядом со мной, и у нас есть возможность разговаривать друг с другом. Мы оба сильно проголодались. Моя головная боль, вызванная бессонной ночью и излишней порцией алкоголя, уже прошла, но голод по-прежнему терзает меня, поскольку сегодня мы еще ничего не ели. Позднее фольксштурмовцы получают достаточное количество горячей пищи, нам тоже немного достается. К сожалению, у меня нет с собой ни котелка, ни ложки, но один добрый фольксштурмовец любезно выручает меня. Позднее Блачек приносит нам большой термос с горячим чаем.

Время тянется ужасно медленно. Наконец устанавливается полная тишина. Открываю банку тушенки, которую мы с Гейнцем тут же съедаем. После этого отправляемся на нашу огневую точку. Ночь нам придется провести в ней. Фольксштурм решил разойтись по домам - пожилые мужчины хотят вернуться к женам прежде, чем здесь окажутся русские. Не обращая внимания на мольбы и угрозы своего командира, они исчезают среди деревьев. Поняв, что остался один, уходит и их командир. Становится темно и холодно. Ночь сегодня удивительно тихая. Время от времени по брустверу проходит штабс-фельдфебель, предупреждая нас, чтобы мы не смели спать. В одном месте траншея проходит под забором, и мы с Гейнцем уходим по ней на дальний конец сада, где находим в сарае немного соло мы. Приносим ее в наш окоп. Затем в том же саду находим доски, которые перебрасываем через забор.

Укладываем доски на дно окопа и бросаем на них солому. Накрываем окоп сверху ветками и лапником, однако это не спасет нас от тянущего от земли холода. Ложимся и крепко прижимаемся друг к другу. Затем снова встаем, так и не согревшись и дрожа от холода. Ночь кажется нам бесконечной. Над землей стелется туман, поблескивая серебром. Откуда-то издали доносятся голоса и звук выстрела. Делаем по глотку холодного, как лед, шнапса. Наши ноги и тела болят от холода. Мы снова садимся, сгорбившись от усталости. Какой смысл бодрствовать ночью, если наши тела нам больше не повинуются?

При покупке билета в музей, театр, при приобретении места в экскурсионной группе не каждый задумывается о том, что отдых может оказаться испорченным. Однако за все некачественные услуги можно получить компенсацию. Как минимум, деньги за билет вам вернут, если защита прав потребителей отстаивается в соответствующем законодательству формате. Главное – собрать доказательства того, что услуга была не такой, как было заявлено организатором.

Например, если турист купил билет на экскурсию, которая предполагает длительную поездку и заселение в отеле, номер которого оказался на порядок хуже, чем было первоначально оговорено и зафиксировано документально, туристу рекомендуется сразу сфотографировать место и уже в момент заселения сообщить администрации отеля, а также организатору экскурсии о несоответствии. Возможно, проблема будет решена. Если нет, с фотографиями и другими доказательствами рекомендуется обратиться в общество по защите прав потребителей.

Если туристу предложили экскурсию за цену, которая предполагает посещение разных мест на определенное количество времени и с получением заранее оговоренной информации в рамках экскурсии, с описанием местности, объектов, с предоставлением тематического инвентаря и прочее, но все это не было полностью предоставлено, туристу лучше сразу обратиться к организатору и, опять же, все фотографировать.

На что можно рассчитывать

Обычно туроператоры и просто организаторы экскурсий возмещают часть средств за ту услугу, которая не соответствовала заявленной. Но как доказать, что обещанное пятичасовое, скажем, путешествие, закончили через два часа и турист не успел посетить все объекты? Это сделать сложно, но реально. В первую очередь лучше прикрепить все чеки, которые вы получили во время путешествия (в том числе за любые расчеты по приезду домой). В процессе разбирательства со стороны службы по защите прав потребителей туроператор может самостоятельно выйти с вами на связь, чтобы урегулировать ситуацию.

Холод снова и снова заставляет нас вставать и двигаться. Выбираемся из окопа и ходим по саду. Находим еще соломы и снова утепляем окоп. Согреться никак не удается. На нас лишь тонкие мундиры, а в наших желудках снова пусто.

Никогда не представлял себе, что апрельские ночи могут быть такими холодными. На ночном небе медленно восходит луна, которую часто затемняют бегущие облака. Над миром безмятежно сияет россыпь звезд. Со стороны леса доносится легкий шорох ветвей, колеблемых ветром. Время тянется медленно, мы считаем минуты этой бесконечной ночи. Снова прикладываемся к шнапсу, как какие-нибудь завзятые пьянчужки. Даже алкоголь не помогает нам согреться. Нас снова бьет дрожь. Смертельно усталые, мы ходим по саду, мечтая о теплой постели и блаженном сне. Ложимся на солому на дно окопа и несколько минут отдыхаем. Лежим до тех пор, пока холод не заставляет нас встать и начать двигаться. Время движется все так же медленно. Ночную тишину нарушает удар городских часов на башне. Час ночи. Начался новый день. Снова ложусь и пытаюсь уснуть. Сворачиваюсь калачиком и, наконец, погружаюсь в сон.

Среда, 25 апреля 1945 года я просыпаюсь. Тело буквально онемело от ночного холода и неудобного сна. Вылезаю из траншеи и отправляюсь в сторону леса, пытаясь ходьбой немного размяться и разогреться. Звезды на небе начинают гаснуть. Над землей все еще стелется туман. Смотрю на часы. Почти четыре утра. Из окопа вылезает Гейнц и присоединяется ко мне. Мы вместе отправляемся на командный пункт к нашему лейтенанту. Практически никому из нас не удалось выспаться этой ночью. Все дрожат от холода. Мы стоим в окопах или прогуливаемся неподалеку, пытаясь немного согреться, поскольку наши тонкие мундиры нисколько не спасают от холода. Если бы мы вчера знали, что означают слова «вернемся вечером", то наверняка оделись бы теплее.

Понемногу начинает светать. Возвращаются несколько фольксштурмовцев. Они явно с неохотой покинули теплые постели и, подойдя к нам, начинают жаловаться. Со стороны дороги, ведущей в Йоханнесштифт, доносятся звуки далеких взрывов. Выстрелы и взрывы становятся все громче и громче. Забираемся в траншеи и смотрим на расположенные впереди заросли живых изгородей, понимая, что если враг появится сзади, то мы не сможем увидеть его. На тележке, в которую запряжена лошадь, приез жает наш повар Эрих. Он привозит нам горячий чай. Кроме того, нам выдают суп и по пол-литра шнапса на каждого. Наконец нам удается согреться. Блачек, вестовой лейтенанта, сообщает, что к полудню будет сдан Йоханнесштифт и нам не придется долго здесь оставаться.

Оставляем в траншеях большую часть боеприпасов, после того как лейтенант приказывает нам построиться. Рота войск ее, которая вчера прикрывала наш тыл за лесом, на позициях возле перекрестка, отступила сегодня на рассвете. Из этого следует, что наш отряд снова оказался в опасном положении. Мы быстро отступаем, двигаясь вдоль железнодорожного полотна. Где-то в лесу грохнул одиночный выстрел. Затем снова становится тихо, правда, не надолго. Шум боя, доносящийся сзади, со стороны дороги, становится громче. Теперь мы отчетливо слышим выстрелы из танковых пушек. Проходим мимо новых позиций, занимаемых войсками ее и отрядом гитлерюгенда.

Наш лейтенант вступает в разговор с офицером ее, который хочет, чтобы мы заняли окопы рядом с его солдатами, но мы отправляемся дальше. Нам нужно прибыть в Хакенфельде для получения нового приказа. Жители соседних домов выходят на порог и внимательно прислушиваются к звукам боя, который идет уже где-то совсем рядом. Отряды фольксштурма одеты в эсэсовскую форму, которая нелепо сидит на людях самого разного возраста. Это и совсем юные мальчишки из гитлерюгенда, и семидесятилетние старики. Всем им пришлось нарядиться в камуфляжную форму войск ее, взять в руки оружие и приготовиться в любую минуту вступить в бой. В некото рых местах проходы в уличных баррикадах уже заложены и за ними спрятались мальчишки из гитлерюгенда с панцерфаустами в руках.

Из-за туч пробивается солнце и ярким светом заливает окружающее пространство, которое представляет собой картину полного разрушения. Скорее всего, она будет еще более ужасной. Неподалеку стоят бронетранспортеры и пара огнеметных танков войск СС. Это единственная боевая техника, которой мы располагаем. Нехватки нет только в живой силе.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

Людей действительно много, но это главным образом старики и дети. Именно им предстоит проливать кровь в боях за столицу. После того как используют их, в ход пойдут женщины. Офицеры СС находят способы и средства пополнять ряды защитников Берлина. Идем дальше по улицам. Горевшая ночью лесопилка сильно разрушена. Целым, похоже, остался лишь инструментальный завод. Он возвышается нерушимой скалой в океане безнадежной разрухи. Однако все окна в нем выбиты, они ощетинились острыми зазубренными осколками стекла, которые толстым ковром устилают мостовую.

Останавливаемся у заводских ворот, где караульные копают щели-убежища. Лейтенант входит в ворота и отправляется к командиру полка за новыми приказаниями. Тем временем мы садимся возле стены заводского корпуса и греемся на солнце. Какой-то отряд Фольксштурма уже получает еду, и мы пристраиваемся к очереди, готовя котелки. Получаем по порции молочного пудинга с вареными сливами. Вообще- то нам не следует сейчас есть, потому что мы не знаем, что с нами может произойти через несколько часов, а в бой идти лучше с пустым желудком. Од нако в данный момент нас больше беспокоит другое - мы ужасно голодны и неизвестно, когда нам удастся поесть в следующий раз, сегодня или завтра.

Во дворе между тем царит небывалое оживление. Вестовые и офицеры как сумасшедшие снуют туда-сюда, прибывая на завод и отправляясь в свои части на мотоциклах. Командиры отрядов фольксштурма, в большинстве своем одетые в форму функционеров нацистской партии, выходят из здания и строем уводят своих людей со двора. Уходят даже караульные, стоявшие на посту у заводских ворот. Лязгая гусеницами, во двор въезжает танк. Когда он останавливается, из его башни вылезает генерал с золотым шитьем на петлицах и погонах. Его грудь увешана медалями. Он проходит вдоль строя солдат, готовя их к предстоящему бою, и рычит на тех, кто неправильно салютует ему. После этого он исчезает в здании, где расположен его командный пункт. Возвращается наш лейтенант.

Отныне мы являемся особой оперативной группой под прямым контролем командира полка. Мы отправляемся на передовую прямо сейчас. Пулеметы и панцерфаусты следует оставить на командном пункте. Унтер-офицеры говорят нам о том, какое пищевое довольствие нам причитается, и вскоре мы получаем по пять пайков на человека. Это означает, что нас ожидают самые непредвиденные обстоятельства, потому что иначе нам не досталось бы сразу столько еды. После этого мы строимся. Блачек сообщает нам, что домики, в которых мы оставили наше снаряжение, были сожжены отрядами полицейских, пытавшихся установить огневой вал на территории училища. Получается, что все наши вещи сгорели. Стоило ли возвращаться в Берлин с полной выкладкой, включая выданный нам второй комплект нижнего белья, и выполнять приказ о сохранности имущества вермахта, чтобы наши вещи сгорели в казармах полицейского училища! Однако, несмотря ни на что, подобные мысли не должны нас беспокоить, потому что теперь мы настоящие солдаты в полном смысле этого слова.

Наш батальонный командир добился наконец своего. «Личные воспоминания недостойны молодого солдата ... » Мы проходим через заводские ворота. Несколько женщин и молодых девушек стоят возле домов и суют нам хлеб и кружки с горячим кофе, когда мы проходим мимо них. Войска двигаются по дороге в обоих направлениях и рассеиваются по переулкам. Нам навстречу идет отряд фольксштурма, отправляющийся на передовую. Мы видим полные страдания лица взрослых мужчин. В том же направлении идет и Офицер войск СС с пистолетом в руке, который разворачивает всех, кто смеет повернуть обратно, даже раненых. Он гонит на передовую даже двух солдат, несущих котел с едой для своих товарищей.

Штабс-фельдфебель идет рядом с нашей колонной и предупреждает о том, что нам следует остерегаться этого лейтенанта СС. Он застрелит любого, кто осмелится не подчиниться его приказу и вернуться, даже несмотря на ранения. У него на груди Рыцарский крест, и раньше он командовал штрафным батальоном, печально прославившимся огромными потерями. Людей безоружными гнали на вражеские позиции, и, как только в батальоне никого не оставалось, в него набирали заключенных, политических и уголовных преступников, которым давали возмож ность искупить на передовой свои прегрешения перед рейхом. После того как батальон и в таком составе был выбит полностью, его наградили Рыцарским крестом, и теперь, судя по всему, он получит и дубовые листья к кресту прежде, чем закончатся бои в Берлине.

Большие жилые дома остаются позади, и улица становится шире. Справа тянется забор инструментального завода, а слева небольшие частные дома с садами. Под деревьями вырыты щели-убежища, в которых сидят мальчишки из гитлерюгенда в огромных, не по размеру, касках с панцерфаустами в руках. В ночи слышны звуки далекого боя, Доносящиеся откуда- то справа, по всей видимости, из Нордхафена, где сейчас, наверное, самое пекло. Потом начинают стрелять где-то впереди, среди деревьев. Дома остаются позади, и шоссе уводит нас в лесной массив. Мы видим дорожный указатель. На одной его стороне написано «Большой Берлин», на другой - «До Фельтена 17 километров». Мы находимся в северо-западной части города, там, куда врагу еще не удалось глубоко внедриться. Перед нами простирается широкое поле, по которому можно добраться до леса. Справа от нас шоссе сворачивает прямо в лес. Отряды войск СС и фольксштурма двигаются вперед, держась обеих сторон дороги. Нам предстоит пробежать через все поле и занять траншеи, протянувшиеся вдоль кромки леса. Слева находится лагерь для иностранных рабочих, при надлежащий инструментальному заводу. Прямо за ним находится противник, обстреливающий нас из пулеметов и винтовок.

Бежим под свист пуль через поле. Поле плоское, как тарелка, укрыться негде. Наше единственное спасение - скорость. Приходится бежать очень быстро. Окопы пусты, но если мы не успеем занять их, то в них засядет враг, и тогда мы угодим прямо в их «распростертые » объятия. Наконец, мы добегаем до леса, который укрывает нас от огня вражеской пехоты. Торопливо запрыгиваем в окопы. Лейтенант и штабс-фельдфебель уже здесь, они добрались по ходам сообщения, тянущимся от самой дороги. Лагерь иностранных рабочих находится всего в нескольких метрах от нас. За деревьями справа видна вздымающаяся ввысь заводская дымовая труба. По всей видимости, сам завод уже занят противником.

Окопы едва доходят до уровня груди. Опускаемся на колени и стреляем туда, где протянулись картофельные плантации. Хотя противника мы не видим, но все равно не прекращаем вести огонь. Стреляем, чтобы просто успокоить нервы. Лейтенант перераспределяет наше отделение по разным огневым точкам. Первое отделение должно сместиться в сторону лагеря для иностранных рабочих и занять окопы, ведущие прямо к плантации картофеля. Я следую за ними, поскольку назначен связным от второго отделения. Пригнувшись, бежим за командиром отделения, несущим панцерфауст. Когда мы добираемся до лагеря для иностранных рабочих, нам приходится вылезти из траншеи и перебежать по тропинке к другому окопу. Теперь плантация картофеля оказывается справа от нас. Противник, вероятно, не заметил нас и продолжает вести огонь по той траншее, где мы только что находились. На краю леса стоит танк. Скорее всего, он подбит.

Наступать по этой траншее не очень удобно, пото му что мы не знаем, что находится там, за плантацией. Чтобы не привлекать к себе внимания, движемся, стараясь держаться ближе к земле и воздерживаться от стрельбы. После того как отделение продвинулось довольно далеко вперед, я разворачиваюсь и бегу обратно к своему отделению. Мы не осмеливаемся поднять голову над окопом, потому что противник продолжает поливать деревья пулеметным и винтовочным огнем. Неожиданно до моего слуха доносится оглушительный выстрел из танкового орудия и чьи-то пронзительные крики. Два человека на всей скорости бегут по тропинке и бросаются в наш окоп. На их лицах написан неподдельный ужас. Оружия у них нет, их беспрестанно бьет дрожь. Немного успокоившись, они докладывают штабс-фельдфебелю о случившемся. Они продвинулись вперед по траншее и почти достигли края леса, когда стоявший возле края просеки танк неожиданно повернул башню и нацелил ее на окоп.

Унтер-офицер навел на него свой панцерфауст, но танк выстрелил раньше и попал ему в голову. Фаустпатрон взорвался. Унтеру снесло голову. Несколько наших солдат погибли мгновенно. Гелиос и Рейнике бросились врассыпную и остались целы, потому что не рискнули выглянуть из окопа. Их лица и форма забрызганы кровью. Только сейчас Гелиос замечает, что его ранило в плечо, из которого течет кровь. Он начинает стонать и пытается выскочить из окопа. Мы силой удерживаем его. Огонь со стороны плантации усиливается. Два наших товарища перевязывают Гелиоса, который после этого замолкает и безучастно ложится на дно окопа. Он кривит бескровные губы и лишь стонет, когда ему становится особенно больно. Рейнеке неожиданно начинает дико кричать и пытается вырваться из окопа. Он всегда отличался выдержкой и чувством юмора, наш старина РеЙнеке.

Он часто поднимал нам настроение незамысловатой шуткой, заставляя забыть о временных трудностях. Нам пришлось прижать его к земле, чтобы он не вырвался. Ужас того, что он только что пережил, придает ему необычайную силу. Как только обстановка немного стабилизировалась, оба солдата выскочили из окопа и, пригибаясь к земле, преследуемые вражеским огнем, побежали обратно и вскоре скрылись в зарослях кустарника. Наш маленький отряд тает прямо на глазах. Неужели это наш последний бой? Неужели нам суждено погибнуть в этих окопах? Мы лежим в окопе и стреляем, перезаряжаем винтовки и снова стреляем. Враг, должно быть, не догадывается о том, насколько малы наши силы, потому что пойди он сейчас в атаку, то полностью уничтожит нас. Стенки траншеи сухие, и после каждого выстрела с них осыпается песок. Наши винтовки все в песке, они раз за разом дают осечку. Требуются немалые усилия, чтобы извлечь патрон из патронника, заложить новый и снова попытаться извлечь его.

Неожиданно патрон намертво застревает. Шомпол сгибается, и я никак не могу освободить патронник. Я отказываюсь от дальнейших усилий, с винтовкой уже ничего нельзя сделать. Вижу, как по находящейся справа от нас заводской трубе карабкается вверх какая-то фигура. Все, кто могут стрелять, обрушивают на нее огонь своих винтовок, однако таких среди нас осталось уже совсем немного. Почти у всех из-за песка заклинивает оружие. Однако в человека на трубе все-таки кто-то попадает, и он, добравшись лишь до половины, падает вниз. Вместе с ним на землю летит и какая-то коробка, предположительно телефОнный аппарат. Мы надеемся лишь на то, что скоро наступит ночь и под покровом темноты нам удастся отступить. Неожиданно до нас доносится лязганье танковых гусениц и рев моторов. Поднимаем головы и смотрим вперед, на дорогу. Откуда-то из-за картофельной плантации появляется огромный танк.

Затем он останавливается и поворачивает башню. Штабс-фельдфебель требует у нас панцерфауст, но панцерфаустов у нас больше нет. Орудийный ствол опускается ниже и неожиданно изрыгает вспышку огня. С треском ломаются и падают на землю ветви деревьев. Глохнем от грохота выстрела и бросаемся на землю. Траншея ровно, без какого-либо поворота или зигзага, ведет прямо к краю дороги. Изгиб есть только в той стороне, что ближе к лагерю иностранных рабочих. Именно он спасает меня, последнего человека, оставшегося от нашего отделения, от вражеского огня. Рев орудийного огня и треск взрывов стремительно учащаются. Танк прямой наводкой бьет прямо по нашим окопам.

Слышны истошные предсмертные крики, которые хорошо различимы даже на фоне орудийной стрельбы. Кто-то бежит по траншее и, выскочив из нее, бросается в направлении нашего тыла. Раздается пулеметная очередь из танка, и человек падает как подкошенный. Танк бьет по окопам с ужасающей точностью, вспахивая их метр за метром. Стенки обрушиваются, заваливая и живых, и мертвых. Вжимаюсь в землю, ожидая в каждую секунду нового выстрела. Мне кажется, что я больше не выне су несмолкаемого грохота орудий и предсмертных криков умирающих. Ощущаю лишь одно - удары гигантского молота, обрушивающегося на мой мозг и не дающего мне ясно мыслить. Остался ли кто-то живой поблизости?

Может быть, все-таки кто-то еще жив в этой огромной братской могиле, в которую превратились наши окопы? Моя винтовка покоится где-то глубоко под слоем земли, сам я наполовину засыпан песком. Танковое орудие по-прежнему продолжает стрелять. Мне кажется, что в мире не осталось ничего, кроме этих выстрелов, все остальное - плод моей фантазии. Позади нас горят корпуса казарм, до моего слуха доносятся жуткие вопли раненых. Из блиндажей и укрытий- щелей доносятся предсмертные крики раненых немецких солдат, сгорающих заживо. Им никто не может прийти на помощь.

Горят не только казармы, но и высаженные возле них деревья. Языки пламени вздымаются высоко в небо с каждым разрывом снаряда. Затем неожиданно становится тихо. Я слышу тишину собственными ушами, однако разум отказывается верить в то, что хотя бы кто-то остался в живых. На фоне этой тишины еще громче слышны крики умирающих и стоны раненых. Затем грохот орудий возобновляется. Снова слышится лязг танковых гусениц, и вестник смерти медленно исчезает среди деревьев. Виден лишь орудийный ствол танка, угрожающе торчащий из кустов на обочине дороги. Только сейчас я снова осмеливаюсь дышать. Видимо, он дает нам лишь короткую передышку. Интересно, есть ли кто-то живой, кроме меня, в братской могиле наших окопов? Удалось ли еще кому-нибудь пережить этот ад? Неужели я остался один?

К моему удивлению, рядом со мной появляется чье-то лицо и я слышу: «Мы возвращаемся!» То здесь, то там появляются человеческие фигуры, откапывающие себя из песка. Люди неуверенно встают и, спотыкаясь, куда-то уходят. Встаю и оглядываюсь по сторонам. Я оказываюсь последним. Быстро ползу вперед, боясь остаться один. Стенки окопов обвалились почти повсеместно, завалив мертвых и раненых. Траншея очень узкая, и поэтому по ней невозможно пройти, не наступив на мертвые тела. Со стороны картофельной плантации снова прозвучали выстрелы. Медлить нельзя. Стиснув зубы, ступаю по все еще упругим телам погибших. Вскрикиваю от ужаса, когда слышу стон какого-то смертельно раненного бедняги, которого я побеспокоил. Затем натыкаюсь на другого умирающего солдата с превратившимся в кровавое месиво лицом. Из его рта струится кровь, и он тихо стонет. В его изуродованном теле все еще теплится жизнь. Мне нужно перешагнуть через него, но я не могу этого сделать.

Из леса доносятся выстрелы. Враг, похоже, подходит все ближе и ближе. Человек, следом за которым я хотел идти, куда-то исчез. Я снова один среди жуткого царства мертвых. Закрываю глаза и встаю, затем медленно ползу по телу умирающего. Чувствую, как с моих рук капает кровь. Мои пальцы перепачканы песком и липкими ошметками человеческой плоти. С трудом сохраняю спокойствие. Кровавая пелена застилает мне глаза, сердце гулко бухает в груди. Наконец я выбираюсь из траншеи. Опускаюсь на землю и неподвижно лежу какое-то время, тяжело дыша и пытаясь собраться с чувствами. После этого делаю еще одно усилие. Со всех стороны доносятся стоны и хри пы умирающих. Убегаю со всех ног из этого жуткого кладбища, забыв про осторожность, чтобы только больше не видеть изуродованных тел, в которых еще теплится искра жизни.

Неожиданно испытываю чувство вины за то, что я еще жив, и от этой мысли бегу еще быстрее. Натыкаюсь на панцерфауст, наполовину засыпанный песком. Сворачиваю в траншею, ведущую в тыл. Прямо перед собой вижу спину какого-то бегущего солдата и облегченно вздыхаю. Прочь от царства смерти! Я не хочу умирать! Я хочу жить! Немного замедляю бег, когда вижу офицера СС с Рыцарским крестом, который стоит в щели-убежище и стреляет. Впервые за последнее время оглядываюсь. По дороге бегут к лесу какие-то люди, исчезающие среди деревьев. Их становится все больше и больше. Офицер СС хладнокровно прицеливается и нажимает на курок автомата.

Когда у него кончаются патроны, он передает его стоящему рядом ординарцу. Тот снова наполняет магазин и возвращает ему автомат. После каждого выстрела убитый враг падает. Эсэсовец продолжает стрелять. Похоже, что он чувствует себя опьяневшим от крови охотником, стреляющим зайцев, однако его жертвами становятся люди, а не животные. Унтер-офицер моего отделения стоит в окопе вместе с Паулатом. Эсэсовец подзывает их и приказывает им ждать, когда он закончит. Мне тоже приходится остановиться и ждать. Я все еще сжимаю в руках винтовку, которая не стреляет и от которой уже нет никакой пользы. Перед моими глазами все еще стоят мои умирающие товарищи, изуродованные танковыми снарядами. Чувствую, как в моем горле застревает комок.

Пока офицер СС продолжает стрелять, мы мед ленно пятимся назад. Неожиданно опускаются сумерки. Наступающая темнота берет верх над эсэсовцем, и он отправляется вперед вместе со своим ординарцем. Он приказывает нам оставаться на месте и никуда не уходить, но как только скрывается из вида, мы разворачиваемся и бежим по траншеям в тыл. Справа от нас протянулось поросшее кустарником поле, на котором лежит несколько мертвых тел. На бруствере окопа слева от меня замечаю офицерский рюкзак. Мы с Паулатом подхватываем его и бежим дальше. Траншея сворачивает влево и упирается в противотанковое препятствие. Здесь стоят несколько фольксштурмовцев, тревожно вглядывающихся в темноту. Они помогают нам выбраться из траншеи, и мы наконец можем перевести дух.

Наши войска отступили, и фольксштурмовцы также ждут приказа отступать. У обочины стоит горячий котел с едой. Возвращается офицер СС вместе со своим ординарцем и уходит в направлении тыла. На земле в луже крови лежит какой-то гражданский. Под деревьями валяются беспорядочно разбросанные оружие и боеприпасы. Мы с Паулатом копаемся в найденном офицерском рюкзаке и обнаруживаем сигареты, шнапс, консервированные сосиски и мясо. Набиваем полные карманы, а остальное забрасываем в кювет. Между тем уже совсем стемнело. Из тыла возвращается штабс-фельдфебель и приказывает нам оставить позиции. Уходим вместе с фольксштурмовцами.

Вдоль дороги лежат окровавленные тела людей, это главным образом фольксштурмовцы в гражданской одежде. С каждой минутой становится все темнее. Завтра или, возможно, даже сегодня здесь уже будет Слева от нас тянется забор инструментального завода. Справа начинаются высокие жилые дома. Дорогу перед нами перегородило противотанковое заграждение. Проскальзывая мимо него, видим, как все тот же офицер СС размахивает пистолетом и останавливает возвращающихся людей. Они тут же попадают под командование отряда СС. Неожиданно прямо на дороге начинают рваться артиллерийские снаряды. Все кидаются врассыпную. Я бросаюсь на другую сторону улицы и бегу мимо баррикады в подъезд какого-то дома, где перепуганные жильцы спешно спускаются по лестнице в подвал. Неожиданно до моего слуха доносится голос нашего лейтенанта, и я решительно проталкиваюсь к двери. Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Снова выхожу на улицу, где вижу лейтенанта вместе со штабсфельдфебелем.

Из дверей соседнего дома появляется Паулат. Солдаты и фольксштурмовцы продолжают идти дальше, явно не намеренные позволить комулибо остановить их. Кто-то говорит, что тот офицер СС убит. Возвращаемся на завод. В подъездах и подвалах домов лежат солдаты, время от времени какая-нибудь женщина перебегает улицу. Подходим к воротам завода. В темноте виднеются очертания здания заводоуправления. Через ворота проходим по кучам битого стекла к входу в здание и спускаемся в подвал. За столом, выставленным в коридор, сидит штабс-фельдфебель. Спрашивает, есть ли кто-то еще, кроме нас. Ищем место для отдыха и устало опускаемся на пол. Лейтенант зовет нас и просит подойти к столу. Из темноты с разных сторон появляются лица солдат, освещаемые лампой, что стоит на столе. Мы со бираемся вместе и ждем появления новых людей, но никто больше не приходит. Лейтенант пересчитывает нас. Двадцать восемь человек. Остальные мертвы, ранены или пропали без вести. Штабс-фельдфебель записывает наши имена, имена последних солдат, оставшихся от нашей роты. Затем начинается подсчет отделений.

Остался один лишь унтер-офицер, остальные погибли. Первого отделения больше нет, все или погибли, или пропали без вести. Из всего второго отделения живым остался только я. Даже мои друзья, на которых я могу положиться в трудную минуту, Гейнц и Штрошн, пропали без вести. Третье отделение осталось в живых, включая унтер-офицера. В других отделениях осталось по паре человек. Штабе-фельдфебель зачитывает имена погибших и пропавших без вести. Мы тупо и устало отвечаем: убит, убит, пропал без вести, убит, пропал без вести, убит, убит ... Длинный список. Среди тех из нас, кто остался жив, есть раненые. Мы устали до смерти, наши лица бледны как мел. От голода у всех скверное настроение. После этого мы возвращаемся в коридор и устраиваемся на полу возле стен. Время от времени мимо нас проходят другие солдаты, спускающиеся в подвал. Они двигаются в темноте на ощупь. Иногда открывается дверь и в коридоре становится светлее. Свет падет на лежащие на полу тела спящих, они похожи на мертвых. Двое наших отправляются за едой. Теперь в этом отношении забот у нас значительно меньше.

Вскоре они возвращаются, и унтер-офицер раздает нам еду. Мы получаем хлеб и масло, поскольку и того, и другого имеется в избытке. То, что ранее предназначалось для пятидесяти восьми человек, те перь достается двадцати восьми. Каждому из нас достается по десять пайков. Подобная щедрость неудивительна, потому что в комнатах подвала еды в избытке. Съедаю несколько галет. Закуриваю и ложусь на цементный пол. В коридор заходят все новые и новые солдаты. Мы находим в углу кучу досок, кладем их на пол, устраиваемся на них и пытаемся уснуть. Чуть позже появляется унтер-офицер и объявляет, что желающие могут получить суп, но для этого следует поторопиться. Идем по коридору туда, где горят свечи, мимо других солдат, укладывающихся спать, как и мы, на полу. Мы идем рядом с Паулатом, перешагивая через спящих. За нами следует Зольга. Подни маемся по лестнице и выходим из подвала через разбитую стеклянную дверь, выходим в освещенный луной двор и ищем здание столовой. Идем по тропинке, поросшей с обеих сторон кустарником.

Видим справа плоскую крышу столовой и сворачиваем к ней. Над входом висит разбитая вывеска с немецким орлом и свастикой. Дверь сорвана с петель. Заходим внутрь. Сквозь пробитую бомбой крышу в комнаты падает лунный свет. Под ногами хрустят осколки стекла и черепицы. В углу помещения выдают еду. Какая-то женщина передает нам тарелки и ложки, а повар щедро наливает суп. Быстро съедаем свои порции и протягиваем тарелки за добавкой. Поев, возвращаем тарелки и ложки и, осторожно обходя груды обломков, возвращаемся в подвал. Дверь оставлена открытой, и мы видим ящики с продовольствием, громоздящиеся до самого потолка. Пара гражданских просит хлеба, но их прогоняют прочь.

Заходим в коридор, прикрываем за собой дверь и, перешагивая через спящих, отправляемся к своему месту. Несколько человек, сидя в углу, играют в карты. Оставшиеся в живых солдаты нашей роты стараются держаться вместе. Лейтенант и штабс-фельдфебель устроились за столом и пытаются заснуть. В темноте мерцают огоньки сигарет. Солдаты устало бредут по коридору в поисках места для сна. Унтер-офицеры наклоняются над спящими, светят им в лица фонариками, чтобы узнать своих подопечных. Кто-то вполголоса что-то рассказывает. Позднее узнаем историю о десятилетнем ребенке, которого мать послала к солдатам попросить еды и который подорвался на мине. Несчастный лишился ног по колено, а его юный братишка погиб сразу. Hегромко разговариваю с лежащим рядом со мной Паулатом. Минувший день вырвал из наших рядов так много товарищей, и нам кажется, будто мы и сейчас видим, как они где-то под звездным небом умирают в лужах крови.

Рейнеке, обычно такой нормальный и уравновешенный, который так сильно страдал и убежал кудато в тыл. Я думаю о его матери, доброй и щедрой женщине, которая приходила к нему в казарму на Пасху и просила нас присматривать за его сыном, потому что он остался у нее последний. Теперь он пропал, и она будет долго ждать его возвращения. У него была большая голова и золотисто-льняные волосы. Он был самым энергичным из нас, всегда отличался склонностью к выдумкам и розыгрышам. Он любил поддразнивать товарищей, обожал рассказывать всякие небылицы. Иногда он даже раздражал нас этим и мы давали ему взбучку, но серьезно на не го никто не сердился. Несмотря на свой юный возраст, ладони у него были огромные, как лопаты. Рейнеке еще школьником помогал своему отцу в мастерской.

Он всегда с такой радостью рассказывал об этом. Когда его призвали в армию, ему пришлось оставить свой отряд юнгфолька, которым командовал. Ему очень не хотелось оставлять своих товарищей, по крайней мере, он так нам говорил. Рейнеке истово верил в победу немецкого оружия и слепо обожал Гитлера. Он даже придумывал какие-то сказки в чудо- оружие, в которое мы уже давно перестали верить. Когда не сбывалось то, что нам обещали, он говорил, что Гитлер не может за всем уследить. Когда же мы попали на фронт и оказались в настоящем аду, он здорово притих. В последние дни, вырываясь из окружения и совершая вместе с нами изнурительные ночные марш-броски, Рейнеке окончательно увял. Куда-то исчезла его былая жизнерадостность, вера в победу сменилась горечью и скептицизмом. Сейчас он лежит где-то, в каком-нибудь лесу, в поле или на дороге.

А Гарри Тишвиц, что случилось С ним? Гарри родом из небольшой деревни под Берлином. Он был неисправимым книжным червем, всегда таскал с собой любимые книги; прочитав, он повсюду раскидывал их. Все свои деньги он тратил на посещения театра. Он мечтал после окончания войны сходить в какой- нибудь хороший театр, не опасаясь в самый разгар спектакля воздушного налета и необходимости бежать в бомбоубежище. Он жил с матерью и сестрой и учился в берлинской школе. Каждый раз, когда его мать приходила к нему в казарму и приносила пакет с едой, он неизменно делился с нами то куском пирога, то колбасой или ветчиной, отмахивался от нашей благодарности и тут же с головой уходил в чтение книг. Даже отправившись на фронт, он захватил с собой пару книг, которые всегда носил с собой в солдатском ранце и отказывался бросить их. Среди нас, семнадцатилетних, он держался особняком. Когда раненые начинали стонать и просить о помощи, то звали Гарри и успокаивались в его обществе. Теперь он мертв, и ему уже никогда не попасть в театр и не читать любимых книг.

А Штанденберг, Кранц, Маттерн, Остерберг? Где они? Лежат, убитые, в каком-нибудь окопе? Кто был тот солдат с изуродованным лицом? Страшно даже думать о том, что когда-то он был нормальным здоровым человеком, который, как и все мы, был ребенком. Мы слышим погребальную песню, а не победоносные фанфары, потому что утратили прежнюю веру. Список этих погибших детей не полон, поскольку в них имена только тех, кого я знал лично. Кто знает тех безымянных солдат, что лежат на городских улицах? Тех, чьи тела разбросаны по полям войны? Где те близнецы, где Хюстих, Герке, Виттхоф, Вайзербергер, Ланге и Шмитт? В какой яме лежит Зандер, великан- пруссак, который так любил свою мать и писал ей нежные письма; который не терял бодрости духа и чувство юмора; который так любил жизнь во всех ее проявлениях?

Сон никак не идет ко мне. Перед моим мысленным взором возникают призрачные лица погибших товарищей. Съедаю еще одну галету и закуриваю новую сигарету, счет которым за последние сутки я уже давно потерял. Свечи погасли, со всех сторон из темно ты доносится храп спящих и стоны раненых. Слабый свет лампы мерцает на столе, привалившись к которому спят лейтенант и штабс-фельдфебель. Время от времени кто-то из солдат встает и выходит наружу. В коридоре тихо, лишь кое-где в темноте вспыхивают огоньки сигарет. Неожиданно чувствую, как на меня накатывает огромная усталость. Сигарета выпадает из моих пальцев. Свертываюсь калачиком и крепко прижимаюсь к полу. В коридоре тепло от батареи центрального отопления. Засыпая, я уже больше ничего не слышу и вижу лишь призрачные лица моих погибших товарищей.

Четверг, 26 апреля 1945 года Меня трясут за плечо: «Вставай! Собирайся!» Еще толком не проснувшись, я поднимаюсь и пытаюсь вернуться к действительности. Мне приснился странный сон. Я видел колонны, марширующие ночью мимо бесконечных руин. У людей были детские лица, и они тяжелым шагом проходили мимо меня бесконечной чередой. Вскоре в их рядах я начал замечать бледные лица наших мертвых товарищей - Штангенберга, Маттерна, Витхоффа, Лички и Кранца. Все они шагали ночной улицей, уходя в небытие. В коридоре тем временем просыпается жизнь. Мы берем вещи и идем туда, где штабс-фельдфебель выдает нам пайки и немного шнапса. Два человека приносят горячий кофе, чтобы мы окончательно проснулись. После завтрака мы садимся на скамьи и ждем лейтенанта Фрике. Он должен вернуться с новым приказом.

Наконец он возвращается. Нам приказано идти в направлении Шпандау-Вест. И вообще, нам давно пора сматываться отсюда, потому что враг уже вступил на территорию фабрики. Мы идем по коридорам и поднимаемся по ступенькам. Дневной свет больно бьет в глаза, и на секунду я зажмуриваюсь. По цехам эхом раздаются выстрелы, пули рикошетом отскакивают от стен. В садах слышны разрывы бомб. Мы бежим по проходам. Снаряды попадают в административное здание, и на нас летят обломки стен. Наконец мы достигаем забора и пролезаем в дыру. Сейчас нас скрывают кусты. В середине сада в наскоро вырытых окопах залегли серые фигуры. Над дорожками висит легкий утренний туман. В одном из окопов лежит мертвец, его руки по-прежнему крепко сжимают оружие. В виске у него небольшое отверстие - скорее всего от осколка. Мы проходим мимо.

Солдаты идут по улице. Время от времени в дверном проеме возникает чье-то лицо и смотрит на ближайшее противотанковое заграждение. Повсюду стоит грохот боя. Пехота усиливает огонь. Пулеметные очереди поливают заграждение. Где-то поблизости слышен рокот танковых моторов. Бой возобновляется с новой силой. Мы перебегаем улицу, держась стен жилых домов, и вновь строимся, после чего движемся по улицам и паркам, которые производят впечатление вымерших. Постепенно звуки перестрелки остаются позади, и нам слышно лишь отдаленное уханье артиллерийских орудий.

Вдали виднеется полицейская школа, перед ними огнеметные танки из подразделения войск СС. Солдаты и мирные граждане ведут себя организованно. В кустах, перед зданием и на другой стороне улицы виднеются сложенные штабелями ящики с оружием и бое припасами. Мы останавливаемся и ждем лейтенанта - он зашел внутрь одного из зданий. Мимо нас проходят парни в коричневой форме национальной полиции, они тащат оружие и боеприпасы. Каждое звено возглавляет солдат войск СС. Эти парни должны выслеживать и уничтожать вражеские танки. Второй лейтенант приказывает нам взять оружие. Мы колонной проходим мимо солдата войск ее, который сует нам в руки винтовки, сваленные неаккуратной кучей на тротуаре. После этого мы должны расписаться в их получении. Все квартирмейстеры одинаковы - им вечно нужна ваша подпись. Наверно, только умереть разрешается без всякой расписки.

Мы вновь строимся на площади, и лейтенант повторно нас пересчитывает. После этого мы расходимся по всей серой площади. Такое впечатление, будто ее подмели. Чуть дальше виден чахлый лесной массив, а перед ним обугленные развалины строений, которые сгорели почти дотла. Вместе с ними сгорел и весь наш скарб. Если не считать пулеметных очередей, что время от времени доносятся с соседней улицы, пока тихо. Мы покидаем здание полицейской школы и останавливаемся у ворот жилого дома. Улица, которую нам предстоит перейти, простреливается из пулемета. Лейтенант дает нам команду «бегом, марш!» и бросается через проезжую часть под защиту стены. Однако обстрел усиливается. Враг явно заметил нас. Пули рикошетом отскакивают от стен. Когда пальба слегка стихает, мы по одному перебегаем улицу.

Наступает моя очередь. Я с разбега кидаюсь на ту сторону. Мимо меня свистят пули, но я добежал и жду следующего. Наконец он рядом со мной, за ним еще один солдат. Мы все, как один, пытаемся отдышаться. Остается последний из нас. Он разбегается и пересекает улицу, но неожиданно останавливается, поворачивается и медленно идет назад. Затем пробует снова, но вновь возвращается, после чего лейтенант бежит к нему. Он берет его за локоть, и они вместе перебегают улицу. Мы движемся дальше. Впереди перед высокими жилыми домами густой кустарник, в промежутках между зданиями - маленькие садики. Где-то среди ветвей беспечно распевает птица, но в целом тихо, словно вокруг все вымерло, и лишь наши шаги эхом отдаются на мостовой. Наконец выглянуло солнце, остатки тумана постепенно рассеиваются. Стараемся передвигаться как можно ближе к стенам зданий. Затем мы останавливаемся. Посреди улицы стоят несколько солдат. Они явно отбились от своих. Наш лейтенант выясняет обстановку у офицера, майора люфтваффе. Оказывается, в садиках по ту сторону улицы засел враг.

Мы крадучись движемся дальше. По лестнице жилого дома поднимается старик в камуфляжной форме. В дверях стоит старая винтовка. Мы проходим мимо него, открываем ворота и тихонько проникаем во двор. Перед нами лежат дачные участки. Всюду зелень, лишь кое-где краснеет крыша летнего домика. Мы передвигаемся, рассредоточившись и стараясь держаться ближе к кустам. Майор идет вместе с нами. Его люди ушли, и теперь мы снова одни, двадцать восемь молодых парней. Мы крадемся вдоль садовых дорожек. Вокруг царит умиротворенная тишина. Становится так тихо, что мы слышим даже соб ственное дыхание. Наши сердца громко стучат от волнения. Стоит винтовке зацепиться за забор, как мы тотчас замираем на месте и прислушиваемся, прежде чем снова двинуться в путь.

Враг затаился в кустах, которые виднеются впереди. Он, как и мы, начеку и, как и мы, пытается крадучись двигаться вперед. Пересекаем очередную садовую дорожку. Видимость ограничена, потому что нам мешают кусты, а над землей еще висит легкий туман. Вдруг птица выдает громкую трель и вспархивает с ветки. От неожиданности мы замираем на месте и оглядываемся по сторонам. Мы уже в новом саду, в конце которого виднеется ярко-красный летний домик. Лейтенант дает нам знак стоять на месте. Где-то неподалеку треснула ветка, и мы явственно слышим, что в летнем домике кто-то есть. Лейтенант разворачивается, и мы идем назад. Выходим из садика и пересекаем другую тропинку, после чего залегаем посреди кустарника и смотрим в оба. Правда, летний домик отсюда не виден.

Однако шум из него доносится еще явственнее. По полу топают сапоги, металл ударятся о металл. Затем кусты раздвигаются, и из них появляется человек. Русский. Наши нервы напряжены до предела. Кажется, еще мгновение - и они лопнут. Наши пальцы машинально нащупывают спусковой крючок. «Не стрелять! » - командует лейтенант. Русский стоит, прислушиваясь, и эти мгновения кажутся нам вечностью. Теперь в летнем домике тихо. В воздухе повисли обрывки фраз. Враг оглядывается, затем поворачивается снова и исчезает в кустках. Мы идем назад, вернее, спасаемся бегством, стараясь держаться ближе к кустам. Перелезаем через заборы и перебегаем садовые дорожки. Туман рассеялся окончательно. Наконец, мы останавливаемся. Впереди - задние дворы жилых домов. Неожиданно где-то рядом ревет танковый мотор.

Мы кидаемся на землю и ждем. Лейтенант о чемто негромко разговаривает с майором. Мы равнодушно оглядываемся по сторонам. Вот уже несколько недель мы ведем такое существование, и всех нас одолевают черные мысли. Наконец лейтенант обращается к нам, чем кладет конец мрачным размышлениям. Мы встаем, пересекаем двор и выходим на улицу. В доме, мимо которого мы идем, из подвального люка на нас смотрит испуганное и бледное детское личико. На улице нас посылают каждого по разным домам - по два на каждый. Мы растягиваемся вдоль этой стороны улицы почти до следующей, идущей перпендикулярно ей. Впереди ни души. Такое впечатление, что, кроме нас, тут никого нет. Лейтенант называет нам номер дома на той стороне улицы, в котором расположился его командный пункт. Приходит какой-то солдат и докладывает о приближении танков. Люди майора вернулись в полицейскую школу. Майор отправляет гонца назад, а сам остается вместе с нами.

Я и еще два моих товарища еще не получили задания. Двое назначаются в качестве вестовых, мы с майором должны занять здание. Он посылает меня вперед, и я медленно поднимаюсь по лестнице. Дойдя до площадки, выглядываю в окно. В кустах и среди деревьев все тихо, но мне кажется, будто я слышу чей-то голос. Солнце блестит на сетке проволочных оград. Откуда-то издалека доносится рев моторов. Неужели танки? В переулке слышится короткая пулеметная очередь. Она на минуту стихает, затем вновь разрезает тишину.

В солнечном свете эти садики кажутся такими мирными, словно нет никакой войны. Наверно, нам только кажется, что кровопролитие может возобновиться в любую минуту. Внизу открывается дверь, и майор поднимается ко мне. Он велит мне подняться этажом выше, откуда открывается вид на летний домик. Однако признаков жизни - никаких. Или я ошибаюсь? Вдоль кустов крадутся две фигуры, словно кошки, перебегая от куста к кусту. Я сообщаю об этом майору. «Стреляй!» - командует он и поднимается ко мне по ступенькам. Я прицеливаюсь, словно в тире. Это совершенно несложно. Фигура медленно возникает в прорези прицела, затем исчезает снова. Я его упустил. Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и взять себя в руки.

Судя по всему, никто ничего не заметил, ни на их стороне, ни на нашей. Я вновь прицеливаюсь. За летним домиком возникает какое-то движение. В моем прицеле появляется человек в форме. Ствол моей винтовки следует за ним. Я нажимаю на курок. Разрывая мирную тишину, гремит выстрел. Я снова и снова жму на спусковой крючок, и выстрелы громким эхом отдаются в узкой лестничной клетке. Неожиданно становится тихо. Зато шум у меня в ушах делается еще громче. Никого не видно. В садиках - ни единой живой души. Лишь пули, что со свистом впиваются в стены, служат свидетельством тому, что там внизу продолжается жизнь. Поднимаюсь еще на один этаж. Садики теперь далеко внизу подо мной. Вдали виднеются поля, а по дороге движутся какие-то черные точки. С каждым мгновением они становятся все больше и больше.

Танки! Стрельба почти прекратилась, лишь время от времени между деревьев пролетает одинокая пуля. Я спускаюсь этажом ниже. Майор куда-то исчез. Выхожу на улицу и перебираюсь в соседнее здание, где засели Барт и Штауб. Они сидят на лестнице и едят. Чувствую, что тоже проголодался. Я возвращаюсь и достаю из ранца паек. По лестнице поднимается какая- то женщина, однако тотчас исчезает в своей квартире. Неожиданно стрельба возобновляется, и по садикам пробегают какие-то фигуры. Пули ударяются о стены, свистят между ветвей и летних домиков. Иногда одна из фигур останавливается, а потом падает и остается лежать темным пятном на зелени травы. Из жилых домов тоже время от времени доносятся крики.

Вражеские выстрелы c каждой минутой делаются все точнее. Противник целится в окна и лестничные клетки. Во все стороны разлетаются осколки стекла. Мы ведем ответный огонь почти вслепую, не в состоянии понять, где он, наш враг. Я опустошаю магазин за магазином, казенная часть накалилась уже едва ли не докрасна. Вокруг меня, врезаясь в стены, носятся пули. Женщина спускается с лестницы, быстро проскакивает мимо меня и ныряет в подвал. Из патронника одна за одной выскакивают отстрелянные гильзы и со звоном падают на пол. Грохот продолжается. Позднее женщина возвращается из подвала и спра шивает, собираемся ли мы отступать или нет. Я говорю ей, что не имею понятия. Она устало бредет вниз по ступенькам и стучит в дверь подвала. Та со скрипом открывается и тотчас громко захлопывается вслед за ней. Но время идет, и стрельба постепенно стихает. Неожиданно поблизости в садах раздается собачий лай. Откуда-то издалека доносится низкий гул - это идут уличные бои в городе, последнем бастионе Третьего рейха.

Дверь со стуком распахивается. «Все на выход!» Я быстро бросаю взгляд на сады, после чего спускаюсь по лестнице на улицу. Лейтенант стоит на углу и смотрит в бинокль. Неожиданно откуда-то вновь появляется майор. Нам приказано занять здания на другой стороне улицы. Мои товарищи выходят из домов и перебегают через улицу, чтобы занять новую позицию. Я также вхожу в дом напротив и остаюсь стоять у двери. Лейтенант уходит с улицы и вновь обходит дома. Теперь улица словно вымерла. Тихо. Ни души. Солнце отражается в окнах домов напротив. Я закрываю парадную дверь. Некоторые жильцы бросаются наверх, чтобы забрать с собой в подвал ценные вещи. Вхожу в квартиру на первом этаже. Там расположился майор. Он выглядывает из небольшой очаровательной спальни, окна которой выходят на улицу. Кровати в спальне аккуратно заправлены - видимо, совсем недавно. Я беру себе на кухне стул и подтягиваю его к другому окну. Затем мы вынимаем оконную раму, чтобы в нас не летели осколки. Ветер выдувает шторы наружу.

Затем я иду в прихожую. Мы оставили входные двери открытыми, зато закрыли черный вход. Я при целиваюсь из винтовки и делаю три выстрела в заднюю дверь. В отверстия проникает солнечный свет. Возвращаюсь в квартиру и беру себе банку варенья, которую нашел в кухне. Это наша солдатская привилегия. Мы берем все, что хотим, независимо от того, наше или нет. Сажусь рядом с майором на кровать и начинаю смотреть в окно. Он встает, садится в кожаное кресло и подтягивает его к другому окну. Неожиданно с соседней улицы доносится лязг танковых гусениц. Среди домов раздается глухой грохот взрывов и артобстрела.

Вскоре поблизости слышны выстрелы, правда, пока одиночные. Пуля со свистом пролетает рядом с моей головой, словно пытается обжечь меня. Я испуганно выпускаю из рук винтовку и выглядываю на улицу. Картина, что висела на стене позади меня, прострелена, стекло разнесено вдребезги. Теперь мы ведем себя осторожнее. Большинство входных дверей в домах напротив закрыты, в том числе и в том, где только что был я. Это значит, что враг уже внутри квартир и нас от него отделяет лишь расстояние в ширину улицы. Неожиданно к нам входит лейтенант и говорит, что, по имеющимся данным, к нам движутся несколько рот подкрепления, которые нас сменят на боевом посту. Но я в это уже не верю. Как всегда, нам придется с боем выбираться самим, и этот бой окончится лишь тогда, когда смерть наконец подарит нам свободу.

Как только он покидает нас, я выхожу на задний двор. Здесь сады тянутся вдоль всей улицы, от двора к двору, вплоть до следующего ряда жилых домов где-то вдали. В песочнице в углу двора играют дети, несколько жильцов тоже вышли во двор подышать свежим воздухом после нескольких часов сидения в душном подвале. Они строят предположения, как поведут себя русские. Женщины напуганы. Они заранее в ужасе от того, что принесут с собой последующие часы. Но это уже будет нечто новое, и конец всему тому, что им до этого пришлось пережить. Пусть лучше будет неуверенное будущее, чем жуткое настоящее. В садах рвутся снаряды, артобстрел ухает все ближе и ближе. Люди в испуге снова бросаются в подвал. Дети плачут. Я ныряю в дом и тащу за собой какого- то подростка. Затем подхожу к входной двери, открываю ее и высовываюсь на улицу. Несколько моих товарищей, стоя в дверях, простреливают переулок, откуда русские бегут к домам. Другие ведут огонь по зданиям на противоположной стороне улицы, не давая врагу высунуться на улицу.

Неожиданно на улицу выкатывает танк и останавливается на перекрестке. Из ствола вырывается яркая вспышка, грохот выстрела заглушает собой далекую канонаду. Снаряд взрывается, во все стороны летят обломки кирпича и куски штукатурки. Я с трудом прихожу в себя. На углу улицы перебегают чьи-то фигуры и исчезают из вида. Затем танк разворачивается, ползет по улице и вскоре исчезает за нашим рядом домов. Я вновь иду внутрь и закрываю за собой входную дверь. Майор сидит у окна и выглядывает наружу. Я подхожу ближе и смотрю на него. Сразу понимаю, что он мертв. Из крошечной раны на голове сочится кровь и беловатая слизь. Его винтовка по-прежнему лежит у него на коленях. Неожиданно осознание смерти этого человека пронзает меня, и я кричу во весь голос. Это не только мой первый мертвец, нет ничего хуже того, чем видеть, как он сидит здесь почти как живой. И рана такая маленькая!

Шторы колышутся на ветру. Неожиданно мне становится страшно. Я выбегаю из комнаты и захлопываю за собой дверь. Постепенно я успокаиваюсь, но назад не возвращаюсь. Я не вернусь туда ни за какие деньги. Стоящий у входа в подвал человек спрашивает майора, но я ему не отвечаю. Несколько моих товарищей сейчас стоят в заднем дворе и неожиданно направляются к садам. Из соседнего здания выходит лейтенант и говорит: «Отходим через пять минут! Идем к следующему ряду домов и производим перегруппировку! » Я стою возле черного входа и жду. Из соседних домов выбегают их жители и исчезают среди деревьев. Вместе с ними и несколько солдат. Потом я больше никого не вижу. Неужели я здесь один? Я тоже бегу назад.

Из одного из домов выбегает Зольга. У него в руках женский чемоданчик. Вскоре я теряю из вида их обоих и один иду через дачные участки, оставляя здания позади. Небольшие садики пусты. Пересекаю грядки, перелезаю через заборы с одной-единственной мыслью - поскорее назад! Цепляюсь за что-то ногой. Передо мной лежит мертвец, и я едва на него не упал. В земле рядом с ним свежая воронка. Он был убит осколками, они изрешетили ему голову и тело. Теперь он лежит на спине и остекленевшими глазами смотрит в небо. Я пытаюсь взять у него расчетную книжку, но мертвец тя желый, а его мундир весь в крови. Поэтому бросаю его и бегу дальше, пока тропинка не приводит меня к зданиям, что виднеются впереди.

Унтер-офицер Рихтер лежит голый в коридоре, а какие-то женщины перевязывают его бинтами. Его тело изрешечено осколками, так что он уже не жилец. Штабс-фельдфебель стоит посреди улицы. Когда я говорю ему об убитом солдате в саду, он приказывает мне вернуться и вытащить его расчетную книжку. Пробираюсь назад через сад и наконец вновь нахожу мертвое тело. Перекатываю убитого на бок, мои пальцы тут же пачкаются кровью. Я роюсь в его карманах в поисках документов. Вскоре мне удается вытащить из его мундира бумажник. Убитый перекатывается назад, изо рта и из носа у него фонтаном хлещет кровь. Неожиданно меня охватывает животный страх. Что, если он сейчас очнется и потребует назад свои бумаги, и мне придется отвечать за мой поступок. Я кидаюсь прочь, боясь обернуться назад.

Лейтенант стоит на садовой дорожке, и я протягиваю ему бумажник. Наконец мне удается отдышаться и взять себя в руки. Лейтенант просматривает документы и удивленно поднимает глаза. Убитый жил по соседству. Всего в трех улицах отсюда. Верно. Вот его адрес: дом номер 5, улица JfYZ, Берлин-Шпандау. На фотографии в паспорте улыбающееся лицо. Он женат. У него двое детей. И вот теперь он лежит в саду всего в нескольких шагах от дома и родных, но ему больше никогда не сделать даже эти несколько шагов. Неожиданно мимо нас с плачем пробегает женщина. Волосы распущены. Она кричит и бросается в сад. Вскоре она исчезает из виду. Мы вместе с лейтенантом идем через арку, которая ведет во двор Дома 4 . На улице кто-то оставил два чемодана. Рядом с ними стоит Зольга. Чемоданы при надлежат женщине, которая только что с криком пробежала мимо нас.

Оказывается, она забыла взять с собой свои жемчуга. Какое-то время стоим все вместе рядом с чемоданами, однако штабс-фельдфебель уводит нас в здание и показывает, какие позиции нам занять. Я недосчитываюсь нескольких из нас, но думаю, что вскоре мы будем все вместе. На лестничной площадке в окнах витражи. Я разбиваю винтовкой две свинцовые рамы и высовываюсь на улицу. Здания, из которых мы только что ушли, купаются в солнечных лучах. Враг наверняка уже там. Слева тянется яркая лента улицы5 . Широкая дорога делит сады на две части. И все это купается в теплом весеннем свете - и дома, и сады, и улицы.

Неожиданно стрельба возобновляется. Русские наступают, продвигаясь вперед по дачным участкам, перебегая от дерева к дереву, и из окон домов открывается стрельба. Правда, выстрелы звучат гораздо реже, чем тогда, когда нас было больше. Теперь враг изменил тактику. Он пытается окопаться. Саперные лопатки поблескивают на солнце, выдавая его расположение. Рядом с летним домиком постепенно вырастает груда земли. Русский, полулежа, копает что есть сил. Я спокойно беру его на прицел и нажимаю спусковой крючок, затем еще раз. Неожиданно его рука вздрагивает, и он роняет лопатку. Я снова прицеливаюсь, и на этот раз противник опускается на землю и больше не шевелится. Однако враг продол жал продвигаться вперед. Вскоре все дома будут в его руках - это вопрос лишь нескольких часов.

Неожиданно на улице раздается лязг гусениц и рев мотора. Не замеченный нами, танк пробился вперед вдоль садов. Мотор глохнет, и бронемашина замирает на месте. Стрельба стихает. Все как завороженные смотрят на танк. Башня медленно поворачивается, и он целится в нас, в здания. Дуло угрожающе направлено в нашу сторону, и в следующее мгновение оттуда вырывается язык пламени, а вслед за ним с ревом вылетает снаряд. На нас летят осколки металла, битый кирпич, куски штукатурки. Стены идут трещинами и рушатся. Над садами медленно плывет облако пыли. Я спускаюсь по лестнице вниз и перехожу в соседний дом. Там у окна застыл Зольга. Я выглядываю. Танк по-прежнему застыл на месте. Затем его башня разворачивается, правда, на считаные сантиметры. Я больше не могу ждать и медленно спускаюсь по лестнице к парадной двери. Позади меня грохочет выстрел. Похоже, что стены вот-вот обрушатся.

у меня за спиной обваливается штукатурка, со звоном летят на землю осколки стекла. Огромная дыра между стеной и окном исчезла вместе со стеной. Мы уныло стоим на улице, не зная, что нам делать. Атаковать противника бесполезно, однако лейтенант приказывает нам возвращаться в здание. Мы идем назад, но двери закрыты. Колотим в двери прикладами и сбиваем их с петель. Затем медленно поднимаемся вверх по лестнице. Обидно, что в этой бессмысленной обороне сражаться приходится не только с врагом, но и с собственными гражданами. Мы сидим у окон и наблюдаем за улицей. Танк по прежнему застыл посреди улицы. Мы ведем огонь по кустам и деревьям. Затем танк со скрипом разворачивается в нашу сторону, мотор оживает, и снаряды крушат все вокруг - дом за домом, стену за стеной. Все рушится. Сопротивление бесполезно. Мы выходим их домов и перебираемся на другую сторону улицы. Неужели все повторится сначала? Неужели нам снова переходить от дома к дому? Неужели мы станем птицами смерти, навлекающими гибель и разрушение на эти дома и их жителей?

Но нет, внутрь мы не идем, а остаемся снаружи. Продвигаемся ближе к кустам, что протянулись перед домами. Затем до нас вновь доносится рев танкового мотора, и мы бросаемся в подъезды. Через перекресток, словно громадные игрушки, движутся пять русских танков и вскоре исчезают за домами. Прямо позади нас улица поворачивает вправо, и вдоль нее тянется деревянный забор. Улицу перебегают несколько русских. Мы прячемся за деревьями и открываем огонь, правда, безуспешно, потому что они далеко от нас. Теперь враг пытается перебраться на другую сторону улицы из переулка. Один почти перебежал.

Мы прицеливаемся и стреляем. Русский шатается и падает в сточную канаву. Затем кто-то машет белой тряпицей, к русскому подбегают двое и оттаскивают его в сторону. В подъезде стоят несколько жильцов и смотрят на улицу через застекленную дверь. Выходит женщина и протягивает нам кофе и хлеб. Настоящий кофе. Затем она возвращается с сахаром и тоже дает его нам. Что-то темное неожиданно появляется за вражескими спинами и движется в нашу сторону. Пушка! У нас почти нет времени на то, чтобы спрятаться прежде, чем она откроет огонь. Гремит залп, и во все стороны летят куски кирпичной кладки и металлические осколки. В ближайшем здании появляется огромная дыра. На тротуаре лежит раненый человек и громко зовет на помощь. Это 3ольга. Товарищи уже бегут к нему по улице. Мы отступаем. Мы останавливаемся на следующем углу, и штабс-фельдфебель находит в одном из домов тележку. Неожиданно где-то рядом слышится пулеметная очередь. Полицейская школа через дорогу от нас, от улицы ее отделяет лишь проволочная сетка. Однако пулемет отрезал нам путь к ней.

Мы жмемся к домам и спешим назад. Мы то толкаем тележку, то из последних сил тянем ее через завалы битого кирпича, бордюр тротуаров. Какой-то раненый как безумный громко кричит от боли. Слава богу, кажется, мы у цели. Мы останавливаемся. Жилые дома остались позади нас. Мы шагаем по широким ступенькам полицейской школы, внушительных размеров здания из светлого песчаника. Входим в дверь и шагаем по коридорам. Вокруг расхаживают полицейские в стальных касках, мимо куда-то торопятся парни из НАПАЛА и войск СС. Штабс-фельдфебель отыскал пару санитаров. Они кладут 3ольгу на носилки и уносят. Наконец возвращается лейтенант. Возвращается не один, а вместе с комендантом, в чьем кабинете он пару минут назад скрылся. Нам велено ждать, пока для нас не найдут чего-нибудь поесть, потому что нас сняли с довольствия. А все потому, что наше подразделение полностью числится пропавшим без вести.

Мы сидим на полу и ждем, вытянув усталые ноги. Полицейские служащие перетаскивают пишущие машинки и папки куда-то в подвал. Мимо нас проходят две девушки в полевой форме войск СС. Чуть позднее лейтенант возвращается и говорит нам, что мы можем получить еду. Штабс-фельдфебель выдает нам паек перед зданием НАПАЛА. Теплый гороховый суп с кусочками сала, банки с тушенкой и вволю сигарет. Стрелки часовой башни показывают, что уже три часа дня. Даже не верится. Похоже, во время перестрелки мы совершенно утратили чувство времени. Мы садимся на траву, съедаем наши пайки и закуриваем. Затем растягиваемся на земле и смотрим в небо. Оно уже почти летнее и раскинулось над нами ослепительным голубым шатром.

По улице движутся танки, оборудованные огнеметами, шагают члены гитлерюгенда, полицейские, ополченцы, солдаты войск СС. я поднимаюсь, иду вдоль домов, вхожу в здание НАПАЛА и спускаюсь в подвал. Мы израсходовали все наши боеприпасы до последнего патрона. К дверям подвала пришпилены списки унтер-офицеров войск СС - здесь им не страшны никакие танки и пушки. Один из эсэсовцев спрашивает меня, что я тут ищу, и я отвечаю, что мне нужны боеприпасы. Он отсылает меня в соседнее здание. Наконец я нахожу то, что мне нужно, в углу двора и возвращаюсь с двумя коробками. Штабе-фельдфебель начинает раздавать боеприпасы - сто патронов на человека.

Я снова ложусь на траву. Солнце мирно светит с небес, словно нет никакой войны и смерти. В ветвях мирно щебечут птицы, у меня перед самым лицом по качиваются стебли травы. Звук человеческих голосов иногда заглушает топот ног о мостовую - это возвращаются маршевые колонны. Я встаю. Лейтенант собирает у нас расчетные книжки. Комендант, офицер войск ее, приказал командирам рот собрать все книжки, чтобы в случае чего враг не узнал, из какой мы части. Так мы ему и поверили. Здесь у них все поставлено с ног на голову.

Думаю, книжки у нас забрали для того, чтобы мы не дезертировали. Затем офицер войск ее говорит нам, что русские убивают всех, кто попадает к ним в плен без расчетных книжек. Вот и снова на нас давят. Потому что если все так, как нам говорят, значит, на самом деле все обстоит гораздо хуже, особенно для тех, кто попадет в плен без документов, ведь никто даже не будет знать их имени. А все наши личные бумаги погибли в огне, когда загорелись домики с нашими вещами. Мимо нас проходит смешанная колонна. Кого в ней только нет - и гражданские, и ополченцы, и наскоро сформированная из всех возрастов стрелковая рота. Хвост замыкают двое парней из юнгфолька в коричневых рубашках и коричневых брюках. Они тащат противотанковые снаряды и винтовки. Неожиданно они останавливаются и оборачиваются назад - усталые, павшие духом, без надежды остаться в живых, ведь никто не знает, кто из них погибнет уже в ближайшие часы.

Командир этого горе-отряда, партийный функционер с нарукавной повязкой, украшенной золотыми буквами, дает команду "вольно". Двое безусых юношей ложатся на землю рядом с нами. Парнишка не большого росточка жадными глазами смотрит на наши сигареты, и мы подзываем его к себе. Он медленно подходит к нам и садится рядом. Мы спрашиваем, сколько ему лет. Тринадцать, отвечает он. Сам он из Ораниенбурга и был переведен из одной роты ополченцев в другую, сюда, в Шпандау. На самом деле они никакие не фольксштурмовцы, а бойцы недавно сформированного полка "Тридцатое января".

Мы спрашиваем паренька, каким ветром его в тринадцать лет занесло в действующую армию, и он указывает на своих товарищей, которые, как и он сам, из Ораниенбурга. «Нас забрали из дому полицейские согласно приказу гауптштурмфюрера СС Фрически. Нас заставили маршировать в эсэсовской казарме и на площади замка. Затем нас поделили по нашим гитлерюгендовским звеньям и прикрепили к отрядам СС и фольксштурма. Наши отряды послали в бой в северной и восточной части города. Большинство из нас погибло под огнем вражеской пехоты, когда мы бежали через открытые поля.

Затем, в течение двух дней, в городе гремели бои, в которых погибли почти все, кто до этого остался в живых. Русские взялись поливать город огнем из "сталинских органов". Когда же мы захотели собрать вещи и разойтись по домам, нас остановили и заставили держать оборону канала, который ведет к Эдену. Командир моего взвода отказался, и тогда двое эсэсовцев и один солдат СА повесили его на дереве, правда, ему уже было пятнадцать. Потом остатки нашего гитлерюгендовского отряда, всего восемь человек - а когда-то нас было сто двадцать - двинулись вслед за всеми. Нам дали короткий отдых, после того как был взорван мост через канал.

После этого я встретился с двоими моими школьными друзьями. Они сказали мне, что капитан ее со своей девушкой и лейтенант Шиллер из аэромеханической школы два дня назад укатили на запад на велосипедах. После этого я направился в Вельтен. Я хотел попасть в Хеннигсдорф, где у меня есть тетушка, но меня вскоре поймали. После этого я участвовал в бою в Райникенсдорфе, на дороге, которая ведет в Шпандау. Затем мы отступили, но сегодня утром нас перегруппировали и направили сюда».

Мальчишка говорил спокойно, слова слетали с его губ сухо и безучастно, словно происходящее - это просто дурной сон. В свои тринадцать лет тоже уже успел перегореть. Жертва своего времени. «Дай мне еще одну сигарету», - попросил он меня. Я положил ему в руку целую пачку. Он спокойно зажег сигарету, глубоко затянулся, затем встал и отошел к своим.

Командир в коричневой форме вернулся и теперь свистит в свисток, будто по-прежнему находится на казарменном плацу. На его свисток со всех сторон собираются бойцы - гражданские, гитлерюгендовцы в коротких брюках, несколько солдат. Они строятся в шеренгу, производят расчет, после чего колонной по одному заходят в здание. Мальчонка идет замыкающим. Поверх коричневой формы на нем куртка с чужого плеча. Она ему явно велика. Дверь медленно закрывается вслед за ним.

К нам подходит наш лейтенант, и мы встаем. Нам снова нужно идти вперед. Штабс-фельдфебель выдает нам каждому по банке тушенки, и мы медленно уходим, нагруженные патронными лентами. Из соседнего леса доносятся выстрелы. Мы пересекаем двор полицейского управления и заходим во двор полицейской школы. Кого здесь только нет, кроме нас, - полицейские, бойцы фольксштурма и войск СС.

Неожиданно гремит взрыв, и прямо перед нами в воздух взлетает фонтан земли и стальных осколков. Мы бежим кто куда и бросаемся на землю. Я падаю рядом с грудой кирпичей и впиваюсь пальцами в землю. Вокруг нас гремят взрывы, гремят один за одним, сливаясь в нескончаемый грохот. Свиста снарядов не слышно, значит, это артиллерийская канонада. Иногда в промежутках между взрывами слышен чей-то крик, громкий и пронзительныЙ. Затем крик прекращается, и теперь мы слышим одни только взрывы.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Правда фронтового разведчика"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Цена жизни"

"Передовой отряд смерти"

"Воспоминания о войне"

"Последний солдат третьего рейха"

Огонь прекращается столь же неожиданно, как и начался. Я, покачиваясь, поднимаюсь на ноги. Из воронок, оставленных утренними взрывами, то здесь, то там поднимаются человеческие фигуры. Лишь сейчас, в звенящей тишине, можно услышать скулящий плач тех, кого ранило. Я смотрю на свою винтовку и не верю глазам. Осколком ей напрочь снесло магазин, и теперь она ни на что не годна, бесполезный кусок железа. Слава богу, что это лишь винтовка, а не я сам. Лейтенант приказывает нам перебежками двигаться к окопам. Я показываю ему мою винтовку. Он говорит, чтобы я сходил и взял себе новую.

В глубокой траншее лежит раненый и зовет на помощь. Это Генрих Якоб, наш самый старший товарищ. Его ранило в руку, и он, обезумев от боли, прыгнул в траншею. Бросаю негодную винтовку, и мы вместе с Блачеком пытаемся вызволить нашего раненого товарища из траншеи. Увы, это почти невозможно. Мы можем вытащить его оттуда только за раненую руку. Когда мы наконец извлекаем его на поверхность, Генрих потерял сознание. Мы относим его в подвалы полицейской школы.

Я возвращаюсь. Меня подзывает к себе унтершарфюрер сс. У него в ноге осколок. Эсэсовец пытается терпеть боль. Кое-как я довожу его до подвала, где в бомбоубежище уже развернут полевой госпиталь. Сажаю его на скамеечку и подзываю медсестру.

Она уже собралась его увести, но затем говорит, что он должен оставить свое оружие. Эсэсовец отстегивает ремень, снимает кобуру и передает ее мне. Затем достает из карманов патроны. После этого он ковыляет по темному коридору вслед за медсестрой.

Я осторожно вынимаю пистолет из кобуры. Это маузер, калибра 7,65. Неожиданно я вспоминаю, что когда-то мечтал держать в руках пистолет, но почему- то сегодня не испытываю никакого волнения по этому поводу. Засовываю пистолет назад в кобуру и запихиваю за пояс.

Мимо меня на носилках медсестры и санитары переносят тяжелораненых. Те, у кого травмы полегче, сами ковыляют в перевязочную или же прижимают к ранам куски подручного материала, кто к голове, кто к ноге, кто к руке. На ступеньках, ведущих в подвал, стоят полицейские и пожарные в касках.

Толстый пожарник окидывает меня взглядом с головы до ног и спрашивает, что я здесь забыл. Как только он отворачивается от меня, я быстро прячусь В боковом коридоре. Затем хожу по подвалу и заглядываю в помещения. Из переполненных палат пахнет гноем, потом и карболкой, отчего даже в коридоре невозможно ды шать.

Туда-сюда деловито снуют бледные медсестры. Раненые громко стонут или плачут. Посреди помещения под яркой лампой стоит стол. Рядом с ним - словно утес посреди бурного моря - врач. Он оперирует и ампутирует. Его белый комбинезон забрызган кровью, словно у мясника. Санитары таскают ведра, наполненные отрезанными конечностями, кровью и гноем. Все это похоже на скотобойню, только вместо животных здесь люди.

В углах коридоров беженцы со своими последними пожитками - чемоданами, сундуками, корзинами и детьми. Стоит только появиться офицеру, как они втягивают головы в плечи. После того как он проходит мимо, они облегченно вздыхают. Здесь, среди груды вещей, прячутся несколько четырнадцатилетних мальчишек, они готовы на все, лишь бы только их не забрали.

Я возвращаюсь к своим. Полицейские и пожарные по-прежнему несут вахту у входа в подвал. Я иду мимо них и медленно поднимаюсь по ступенькам. Кое-кто из солдат и мирных жителей пытается пройти назад к жилым домам. По двору то и дело со свистом проносятся пули И впиваются в стены. Я останавливаюсь за грудой кирпичей перед пожарным сараем. Отсюда мне слышны чьи-то голоса. Обхожу кучу. Возле стены сарая стоят несколько солдат. «Остерегайтесь снайперов!» - говорит унтер-офицер.

Судя по всему, он тут у них за главного. Я осторожно выглядываю за угол. Впереди примерно на сотню метров простирается открытое пространство, преодолеть которое можно только ползком. Здесь уже валяются несколько мертвых тел. Солдаты уходят по одному и ползут вперед. Я вновь остаюсь один. Подхожу к углу сарая, ложусь и начинаю ползти, как меня учили на плацу в казарме. Вскоре я уже рядом с первым убитым. Тут и гражданские, и члены гитлерюгенда, и остатки полка «Тридцатое января» - все они нашли здесь свое последнее пристанище, убитые главным образом выстрелом в голову.

Путь среди них кажется мне бесконечным. Звуки боя, что доносятся из окопов впереди, ничуть не стали ближе. Неожиданно я останавливаюсь. Все, с меня довольно. Пусть уж лучше земля разверзнется и поглотит меня.

Я осторожно описываю поворот, миллиметр за миллиметром. По моему лицу ручьями бежит пот, в черепе пульсирует боль, веки начинают дергаться, что обычно бывает со мной, когда я возбужден. Я должен, я просто обязан взять себя в руки. Наконец мне это удается, и я начинаю осторожно отползать назад.

Ползу мимо убитых, и вскоре передо мной вырастает сарай. Я кое-как поднимаюсь на ноги, пробегаю несколько метров, затем сажусь и пытаюсь отдышаться. Постепенно темнеет. Вечернее небо делается фиолетово-красным. Кажется, что даже оно теперь полыхает огнем, как полыхает уже несколько лет земля. Из окна полицейской школы с ревом вырываются две ослепительно-яркие полосы света. Это заговорила зенитка. Трассирующие пули устремляются бесконечным серебристым потоком к вражеским позициям.

Зенитке отвечают дружным огнем минометы противника. Неожиданно темнота взрывается фонтанами. На несколько секунд они повисают в воздухе, затем медленно оседают на землю. Ночь сочувственно берет под свое крыло и мертвых, и живых. Она высится над нами словно некий огромный темный купол. Поток трассирующих пуль прерывается, зато во дворе начинают рваться снаряды. Есть попадания. Стены рушатся, окна разлетаются осколками. Криков раненых больше не слышно, их заглушает нескончаемый грохот канонады. Затем разрывы стихают. Даже в окопах становится тихо.

Я через двор иду к воротам, которые ведут на улицу. В сарайчике из рифленого железа мерцает огонек свечи. Слышится лошадиное ржание. Я заглядываю в щелку. Наш повар Эрих негромко, я бы сказал, даже нежно, разговаривает с тощей клячей. Блачек сидит на ящике из-под продуктов, уставившись в землю.

Я открываю дверь, и они на мгновение поднимают глаза. Даже лошадь поворачивает голову в мою сторону, но затем вновь опускает. В сарайчике стоит теплый запах конюшни. Я сажусь рядом с Блачеком. Он, не проронив ни слова, слегка отодвигается, давая мне место.

Постепенно мои глаза привыкают к тусклому свету. В углу вырисовываются очертания телеги. Стоит лошади махнуть хвостом, как пламя свечи начинает колебаться и грозит погаснуть. Эрих продолжает ласково беседовать с лошадью.

Блачек все так же сидит и думает о чем-то своем. Иногда поблизости грохочет взрыв, и от этого дрожит земля. Свеча почти догорела и вот-вот потухнет. Ночь давит на нас свинцовой тяжестью. Слышно лишь, как работают лошадиные челюсти, как старая кляча перебирает копытами, как где-то снаружи рвутся снаряды, как где-то идет перестрелка. Иногда о металлические стены ударяются куски битого кирпича или осколки, и тогда стены начинают трястись, а лошадь испуганно ржать и от страха рыть копытами землю. Неожиданно дверь распахивается, и в дверном проеме темной тенью на фоне ночного неба появляется Эрих. Он чиркает спичкой, и темноту пронзает крошечная вспышка. Кляча ржет, обращаясь к своему хозяину, словно просит у него защиты. Мы зажигаем новую свечку.

Я встаю. У меня затекли ноги. Эрих дает мне винтовку. Я выхожу наружу и пересекаю темную площадь, которую продолжают простреливать минометы. Где-то впереди жилой дом полыхает огнем. Снопы искр летят во все стороны. Отовсюду доносится грохот.

Я останавливаюсь у домика пожарной охраны. Мимо меня со свистом проносится одинокая пуля. В темноте слышны голоса. Солдаты возвращаются усталой, тяжелой поступью. Между ними, словно потерянные, идут дети в серых касках и с оружием в руках. Они, пошатываясь, бредут мимо нас. Это возвращаются те, кто был на передовой. Я иду вместе с ними к гаражу. Туда уже пришел наш лейтенант, а с ним несколько бойцов, и теперь они сидят на соломе. Лейтенант говорит нам, что западный Шпандау будет сдан этой ночью. И все равно здесь останутся лежать тысячи мертвых.

Неожиданно пехота вновь открывает огонь. Мы хватаем оружие, выскакиваем на улицу и бесцельно стреляем в темноту. Неожиданно мы слышим крик: «Не стрелять! Это немцы!», однако стрельба стихает не сразу. Свет карманного фонарика выхватывает серые фигуры. Это бойцы нашей роты. Те, кто впереди, столпились вокруг чего-то. На земле лежит убитый.

Я узнаю его. Это Штейнсцойфер - единственный сын своей овдовевшей матери. Как я ей об этом скажу? Ведь я так хорошо ее знаю. Она этого не переживет, ведь такой суровый удар судьбы сделает бессмысленной ее жизнь. Судя по всему, они возвращались из окопов, И у него еще оставались патроны. От усталости он машинально выстрелил в воздух, не подумав о том, что их могут принять за русских.

Одна за другой эти фигуры спешат назад. Из командного пункта боевого соединения «Шпандау Вест» прибыл вестовой. Приказано отступать. Шпандау предстоит оставить до наступления полуночи. Я смотрю на часы. Сейчас почти одиннадцать. Затем мы все вместе выходим на улицу и строимся перед зданиями НАПОЛА. Сюда постепенно сходятся те, кому уходить последними - мальчишки, полицейские, пожарные и женщины в форме СС.

Наш боевой отряд, то есть наша рота, остается и будет удерживать последние позиции. Нам приказано прикрывать отступление, и сами мы можем отсюда уйти лишь с наступлением полуночи. Постепенно поток беженцев становится реже, и вскоре людской ручеек пересыхает совсем. Мы остаемся одни.

Огонь горящего здания бросает на улицу мерцающие блики, искажая тени деревьев и руин, отчего начинает казаться, будто они оживают. Медленно тянутся минуты. Время словно застыло на месте, лишь биение наших сердец отсчитывает мгновения. Постепенно нам становится не по себе. Страшно стоять в ночи, среди огней пожарищ, когда рядом с тобой дышит и пульсирует какая-то тайная жизнь. Мы как потерянные души садимся на корточки, усталые и опустошенные, и ждем.

Наконец мы оставляем здания НАПАЛА и проходим примерно триста метров вдоль линии отступления. Затем останавливаемся и переходим улицу. К нам подходит лейтенант и возвращает нам наши расчетные книжки. Правда, не все, у кого он их забрал днем, сейчас с нами. Наши ряды заметно поредели.

В течение дня было потеряно еще несколько жизней, и мы - те, кто пока остается в живых, видим в этом не чудо, а кару. Откуда-то доносится окрик, отдаваясь эхом по пустой улице. Вдали гремит выстрел. Над нами на бреющем полете про носится самолет. Время тянется мучительно медленно. Я едва могу различить цифры и стрелки на моих часах. К нам снова подходит лейтенант. «Приготовиться!» Откуда-то из теней деревьев и зданий появляются фигуры. Мы столпились вокруг лейтенанта и смотрим на часы. Стоим и ждем. Затем издалека, из города, до нас доносится звон курантов - сначала легкий перезвон, а затем двенадцать тяжелых ударов, чей звук как будто повисает в воздухе. Мы снимаемся с места, распахивая перед собой ворота жизни, которые, как нам казалось, уже закрылись за нами.

Пятница, 27 апреля 1945 года Уходим, оставляя позади дома, деревья, развалины и убитых. Ночь раскинула свой темный плащ над людьми и землей. Мы плотной группой движемся вдоль улиц. Лунный свет лежит на руинах, и их очертания принимают причудливые формы. В небе низко повисли полосы облаков - они словно тянут за мертвые пальцы руин. Мы одни посреди этих груд развалин. Останавливаемся на каждом углу и, прежде чем перейти улицу, вглядываемся в темноту.

Наши усталые, испуганные шаги отдаются эхом от полуразрушенных стен. Признаков жизни никаких, в этом мертвом ландшафте ни единой живой души. Кое-где от подожженных при отступлении зданий тянет дымом. Резкий, неприятный запах гари разъедает глаза. Разрушенный город тянется мимо, словно в кино, здание за зданием, развалины за развалинами. Ни единая живая душа не нарушает сон мертвых.

Мы останавливаемся после более коротких интервалов, оглядываемся, заходим в переулки, идем обходными путями. Вдалеке, но вскоре все явственнее и ближе, из переулков доносятся голоса русских. Их шаги преследуют нас почти по пятам. Возможно, они наблюдают за нами из какого-нибудь переулка. Иногда раздается выстрел, и мы вновь сбиваемся в кучу.

Мы спешим, прокладывая себе путь среди лабиринта развалин, двигаясь едва ли не на ощупь. Затем из темноты появляется площадь. В ночном небе высятся башни церкви8 . Они стоят нетронутые среди окружающих площадь руин. Лейтенант и штабс-фельдфебель по карте проверяют наше местонахождение и обсуждают, как нам отсюда выйти. Неожиданно из церкви доносятся голоса, и медленно - сантиметр за сантиметром - открывается дверь

. Из церкви выходят несколько солдат, это, как и мы, немцы. Они удивленно смотрят на лейтенанта. Затем подходят к нам. Они из флотского склада для морских офицеров, но заблудились в лабиринте развалин. Лейтенант приказывает нам идти в церковь и ждать. Мы медленно бредем вдоль нефа. В разбитых окнах свистит ветер. Органные трубы сияют золотом.

Кажется, они что-то шепчут и бормочут там, вверху над нами. Внутри так тихо, что мы даже боимся дышать. Вскоре к нам по проходу идет лейтенант и подзывает нас. Мы неслышно поднимаемся со скамей и на цыпочках идем по ковру, устилающему проход. За тем закрываем за собой церковную дверь и возвращаемся в ночь.

Идем дальше. С нами - наши новые товарищи. Налево от нас - небольшая речушка. Мосты через нее взорваны. Улицу перегораживает баррикада, сооруженная из трамваев и грузовиков. Мы по одному проходим через разбитый трамвай. Наши шаги отдаются громким эхом. Посреди улицы горит немецкий танк, рядом валяется убитый солдат. Впрочем, нет, он не убит, его губы шевелятся, он пытается что-то сказать. Я наклоняюсь, чтобы выяснить, что с ним. Оказывается, он мертвецки пьян. У него в руке зажата бутылка с отбитым горлышком, он пролил содержимое на мостовую.

Винные пятна на брусчатке кажутся темными, как кровь. Запах алкоголя такой сильный, что заглушает запах гари и жженого масла, исходящий от танка. Мы идем медленно, и вскоре руины остаются позади. Проходим мимо нескольких чудом уцелевших зданий. Улицы стали заметно уже, а сами здания - больше. На улице валяются мертвые тела - кажется, будто здесь прошлась коса смерти. Изувеченные тела, сожженные трупы, женщины, мужчины в штатском, вокруг разбросаны сумки и сундуки.

В канаве валяется полицейский в бледно-зеленой форме, лица у него больше нет. Мертвые дети словно уснули, их раны почти не видны. Женщины, девушки, мужчины ... Между ними валяются обрывки электрических проводов. Одинокий солдатский сапог с кровавой культей ноги. Мертвый мужчина сидит, прислонившись к двери, - кажется, что он просто уснул. Мы идем дальше, переступаем через мертвых, спотыкаемся в темноте об их тела, многие из которых сильно обожжены. В воздухе стоит тошнотворный запах горелой плоти.

Мы вытаскиваем носовые платки и бежим отсюда. Угловое здание пылает, словно факел. Мы сворачиваем в переулок, который перегорожен противотанковым заграждением. В темноте раздается окрик: «Стой, кто идет!» Мы останавливаемся. Рядом с заграждением вырастает солдат и спрашивает у нас пароль. Пароль нам неизвестен, и потому солдат вновь уходит.

Мы стоим перед заграждением и ждем. Наконец узкая калитка открывается, и мы проходим внутрь. Пока мы идем, нас считают. Вестовой показывает, куда идти. Мы медленно оставляем позади себя блокпост. В темных углах здания спят солдаты. Посреди улицы стонет женщина. Сквозь трещины в нескольких окнах просачивается свет. Наши шаги гулким эхом отдаются от стен. Устало бредем вперед, едва держась на ногах. Центральная часть Шпандау оставлена. Мы ушли оnyда последними.

Впереди - просторная площадь, поросшая травой, кустами и деревьями. На фоне неба темнеет ратуша. Повсюду - на траве, на улицах, в подъездахлежат солдаты и мирные жители. Мы поднимаемся по ступеням ратуши и садимся. Неожиданно раздается пулеметная очередь, и мы вздрагиваем. По улице в панике бегут люди и кричат. Никто не знает, что происходит.

Танку войск СС дан приказ выйти вперед, и он уползает мимо нас в темноту. Неожиданно из его дула вырывается сноп огня, снаряд влетает в стену здания. Люди истошно кричат, охваченные животным страхом, затем вновь наступает тишина. Танковое дуло лижут слабые красные языки пламени. Затем танк разворачивается, возвраща ется и замирает на месте. Экипаж выбирается наружу. Это были немцы, говорит один из танкистов. Ложусь на траву и смотрю на небо.

На улицах и в домах кипит бурная деятельность: формируются новые боевые отряды, которые уходят на ту сторону Хафеля. В Шпандау не должно остаться ни единой души. Вскоре слышится гул авиамоторов. Люди бросаются в укрытие прежде, чем самолет пролетает над нами, словно огромная птица. Со всех сторон доносится перекличка - это солдаты начинают искать свои отряды. Поднимаюсь, обхожу площадь и вскоре нахожу моих товарищей.

Вскоре выкликают и нас. Мы заходим внутрь и ждем. Лейтенант и штабс-фельдфебель стоят возле свечи, капитан дает им указания. Он также сообщает, какие части города уже оккупированы. Нашей роте, в которой осталось всего восемнадцать человек, приказано двигаться к «Дойче Индустри Верке» на той стороне Хафеля. Там нам предстоит провести ночь на командном посту. Для выполнения данного задания нас отдают в распоряжение капитана Павелика.

Мы снова выходим на улицу. Подъезды почти пусты. Мимо нас движутся поредевшие остатки других рот. Мы уже когда-то проходили строем мимо этой ратуши - рота молодых новобранцев в серой полевой форме в количестве ста пятидесяти человек. Справа от нас протекает Хафель, слева - к домам жмутся деревья.

Рядом с водой высится светлое бетонное здание бомбоубежища, позади него над темной водой протянулся мост. Мы должны свернуть на дорогу, ведущую к нему, но неожиданно его конструкцию сотрясает грохот. Мы в страхе бежим назад.

Неужели русские начали артобстрел моста? Неужели путь к отступлению нам отрезан? Мы снова возвращаемся в вестибюль, садимся на холодный пол и засыпаем. Сквозь окно в коридоре пробивается солнечный луч и освещает лица спящих. Из динамика доносится негромкая музыка.

Я замерз, сидя на полу. Встаю, чтобы немного размяться, и иду по коридору. Открывается дверь, и лестничную клетку заливает солнечный свет. Я захожу в комнату. Лейтенант крутит ручку настройки радио, затем садится за стол. На диване спят двое детей. Я вытягиваю ноги под стол и поудобнее устраиваюсь на стуле. На столе валяется геббельсовская листовка.

Я читаю: «Любой, кто способен носить оружие, должен немедленно явиться в берлинскую комендатуру. Даже раненые нужны нам по причине их опыта и умения вести за собой других!» Ниже подпись: Йозеф Геббельс, комиссар обороны Берлина.

Нежная музыка по радио обрывается, инезримый голос объявляет: «Внимание. Говорит радио Великой Германии. Мы зачитываем вам обращение рейхсминистра и комиссара обороны Берлина, которое опубликовано в боевом берлинском листке «Панцербэр » . Мы не сдадим Берлин большевикам. Вскоре в нашу битву вольются новые силы. Наступление русских захлебнется в море крови.

Предатели, которые вывешивают белые флаги на своих домах и общественных зданиях, лишаются права на защиту со стороны общества. Все жители таких зданий, причем не только предатели, будут рассматриваться как предатели. Как и в предательской Прирейнской области, которая недостойна того, чтобы именоваться частью Германии, тяжесть возмездия падет на предателей в этой битве за Берлин. Берлинцы! Вся нация смотрит на вас. Подумайте об этом! Час перед утренней зарей самый темный. Настанет новый день, и наш победоносный орел взлетит к солнцу, сияя оперением в его лучах ... »

Голос обрывается, и из динамика доносится гимн, а после него - песня «Хорст Вессель». Лейтенант выключает радио и выходит из комнаты. Солдат вертит ручку настройки, и неожиданно из динамика доносятся слова, от которых мы подскакиваем: «Говорит радио «Свободная Германия»!» Сначала штабс-фельдфебель хочет его выключить, но затем машет рукой - мол, пусть себе говорит.

Он вынимает карту, расстилает ее на столе и начинает помечать красным карандашом места, которые, если верить радио, отошли к русским. Это городки и деревни вокруг Берлина - Фельтен, Ораниенбург, Бернау, Эркнер, Тельтов, Потсдам и Штаакен. Русскими взяты и такие районы столицы, как Кёпеник, Лихтенберг, Вайсензее, Панков и РаЙникендорф. Шпандау-Вест оставлен этой ночью вплоть до Хафеля. Немецкая армия сохранила лишь разрозненные части, которые ждут удобного момента, чтобы перейти мост.

Кольцо вокруг Берлина сомкнулось, и внутри самого города враг пытается захватить и изолировать небольшие плацдармы. Девятая армия сдалась, после того как потерпела поражение на юго-восточных подступах к городу. Кольцо вокруг Берлина сжимается все теснее, и вскоре город задохнется в его объятиях. Штабс-фельдфебель складывает карту и смотрит на часы. Четвертый час.

Мы встаем, выходим во двор и будим тех наших товарищей, которые сгрудились в кучу, чтобы согреться. Мы выходим на улицу и смот рим на мост. Там так тихо, так спокойно. Кое-где в дверных проемах лежит спящий солдат, однако похоже, что все, кто мог, мост перешли. Мы подходим к мосту. Он перегорожен противотанковым заграждением. Но это нас не останавливает, и вскоре мы уже почти на другом берегу. На середине моста лежит убитый, сам мост тоже пострадал от артобстрела. Наконец мы уже на другом берегу.

Здесь мы останавливаемся. Направо - полдома на углу рядом с рекой, налево - светлый бетонный блок бомбоубежища. Мы идем мимо них и сворачиваем налево. На улице стоит полуразрушенное здание. Лейтенант приказывает нам укрыться в подвале. Мы прыгаем в траншею, что тянется вдоль здания, и пробираемся в подвал. Пол здесь мокрый и скользкий.

Кто-то зажигает коптилку и ставит на пол. В подвале пусто. К реке тянутся щели-убежища. Поверх них стоят спальные выгоны, а кое-где сделана выемка наподобие блиндажа. На полу валяются обломки битого кирпича и куски штукатурки. Я сажусь на каменную глыбу и погружаюсь в раздумья. Штабс-фельдфебель и лейтенант ушли к зданию фабрики на поиски ночлега. Мы сидим и смотрим на коптилку и вскоре погружаемся в сон с открытыми глазами.

День проходит перед нашим мысленным взором подобно кадрам кинохроники. Развалины Шпандау и мертвые тела на улицах. Немецкие части оставляют Шпандау, и наши мертвые товарищи лежат в домах, в здании НАПАЛА, в полицейской школе, в Нордхафене, в лесах. В Сименсштадте и других местах наши роты буквально на глазах превращаются в пепел.

Один чудом выживший солдат сказал нам, что восемьдесят пять процентов его роты было потеряно в Нордфалене - погибли или попали в плен. И так обстоит дело практически во всех критических точках сражения. Гибнут все - женщины, дети, старики, бойцы фольксштурма и мирные жители. Все несут потери, о которых никто не знает и которые никого не интересуют.

В комнату возвращается лейтенант и неожиданно говорит: «Вскоре все кончится. Дольше просто никто не выдержит». Кто-то задувает коптилку, и мы вылезаем из блиндажа.

Идем мимо каких-то сараев и затем входим в ворота, которые тотчас закрываются вслед за нами. Впереди стоит штабс-фельдфебель. Перед нами деревянный сарай, мы заходим внутрь и садимся на бревна. Вскоре мы снова идем мимо каких- то мастерских и вдоль темных улиц, и каждая новая мастерская похожа на остальные. Мы плутаем по громадному лабиринту, словно нам больше никогда не выбраться наружу. Наконец замечаем слабый свет. Ступеньки резко уходят вниз, в подвал.

Мы бросаемся ко входу, каждый хочет первым попасть внутрь. Мы медленно спускаемся по ступеням вниз, распахиваем дверь и входим. Нам в глаза тотчас бьет слепящий свет. В помещении стоит несколько раскладушек. Мы валимся на них, расстегиваем шинели и тут же погружаемся в сон.

Позднее в тот же день, 27 апреля 1945 года Когда мы просыпаемся, на улице уже ясный день. Мы поднимаемся на свинцовых ногах. Вокруг царит суматоха. Туда-сюда снуют офицеры, в соседнее помещение то и дело забегают вестовые. За дверью - командный пункт нашей боевой группы. В уши бьет хор голосов. Рядом с лейтенантом Фрике стоит офицер пожарной охраны - дородный мужчина с серебряным шитьем на мундире - и о чем-то оживленно с ним беседует.

Затем они оба подходят к нам. Мы стоим усталые и безучастные. Нам сообщают, что мы на день переходим под начало пожарных.Пожарный говорит нам, что фюрер распорядился, чтобы завод «Дойче Индустри Верке", на котором собирают танки и штурмовые орудия, защищали от русских до последней пули и последнего бойца. Завод может перейти в руки врагу только как груда развалин поверх наших мертвых тел.

Мы берем винтовки. Пожарный в начищенных до блеска сапогах и увешанной медалями голубой форме берет на себя обязанности командира, и мы выходим из помещения. Мы медленно поднимаемся по ступенькам и выходим наверх, в окружающий мир, и шагаем вдоль мертвых фабричных проходов.

В цехах ни души, помещения смотрят на мир выбитыми окнами. Полусобранные танки и орудия высятся посреди огромных цехов, словно мамонты, на фоне которых люди кажутся карликами. Наши шаги тяжело отдаются по бетонному полу, от стен отскакивает звенящее эхо. Пол усеян обертками от хлеба и шоколада, словно цветными новогодними конфетти самых разных форм и цветов. На огромных каштанах в ожидании тепла набухли почки. На помятом газоне среди деревьев валяются брошенные тачки и поломанные ящики.

Мы открываем ворота, ведущие на улицу. Они скрипят на петлях и нехотя открываются. Наш отряд делится на две части. Часть берет под свое начало какой-то шарфюрер се, другие уходят с пожарным. Нам надо занять берег реки и защищать от неприятеля мост. Те, кто ушли вместе с шарфюрером СС, исчезают в переулке, мы же идем к мосту. На улице валяются обломки кирпичной кладки окружающих зданий - большая часть их стен разрушена до первого этажа.

С остатков стен свисают электропровода, они также лежат кольцами на дороге. Проезжую часть и тротуар покрывает толстый ковер битого стекла. Посреди руин высится чудом уцелевшее здание. Даже не верится, что такое возможно, - ведь соседние дома превращены в груды битого кирпича. Улицы пусты, на них ни души, если не считать нас. Мы медленно бредем среди руин, затем сворачиваем в переулок.

Большинство домов здесь, за редким исключением, сохранилось. Мы поворачиваем налево и подходим к набережной Хафеля. В асфальте вдоль набережной вырыты щели-бомбоубежища, даже рядом с разрушенными зданиями. Хафель медленно течет вдаль, словно что-то нашептывая.

Мы останавливаемся под мостом. Мне приказано здесь остаться, потому что я единственный, у кого винтовка. Я должен наблюдать за мостом, который нависает над нами и ведет на другой берег. Сажусь на ступеньки, что ведут наверх, и гляжу на противоположный берег. Впереди меня забор из проволочной сетки отделяет набережную от реки. На ее поверхности танцуют гребешки пены и серо-зеленые волны.

Слева в реке лежит снесенная артобстрелом эстакада моста - скорее всего городской железной дороги. На другом берегу в ярком утреннем свете угрожающе высится серая громада ратуши Шпандау. Улица, что тянется перед зданиями, словно вымерла. Серый бетонный куб бункера торчит посреди золотого песка между улицей и рекой.

Рядом с ним стоят несколько человек. Время от времени раздается лошадиное ржание - это какая-нибудь бесхозная лошадь забрела полакомиться свежей весенней листвой деревьев на берегу реки. Справа от моста почти вплотную к берегу стоят дома. Из открытых окон свисают белые полотнища и слегка колышутся на ветру. От сгоревшего жилого дома тянется тонкое облако дыма. После нескольких сот метров река исчезает за поворотом между жилыми домами и кирпичными корпусами завода «Дойче Индустри Верке».

Удивительно тихо. Ни единый выстрел не нарушает тишины, что окутывает дома и развалины. Иногда, прижимаясь к стене, семенит куда-то одинокий прохожий и исчезает в переулке, или же, нагруженный баулами и тюками, спешит в бомбоубежище. Узкая тропка, протянувшаяся под мостом в том месте, где он отгорожен от реки решеткой, вся изрыта, и в земле устроены два окопа.

Поверх одного лежит старая деревянная дверь, вокруг разбросаны камни. Я поднимаюсь и подхожу к решетке, наблюдая за тем, как темный поток катит свои журчащие волны. Мои мысли тотчас уносятся прочь вместе с ними. В такие моменты забываешь, что ты на войне. Никакой перестрелки на улицах, ярко светит солнце, одни лишь руины напоминают о том, что это все же война. После нескольких дней страданий и смерти такой миг тишины и умиротворения воспринимается как дар божий. Увы, в любой момент он может взорваться грохотом орудий, извергающих на нас всю ярость разрушения.

Мост изогнулся надо мной и тянется к другому берегу. Под ним протянулись водопроводные и газовые трубы, а также электрические кабели толщиной в руку. Иногда, негромко хлопая крыльями, над водой низко пролетает чайка. Неожиданно тишину этого божественного весеннего утра нарушает звук выстрела. Я кидаюсь на землю, оттягиваю в сторону дверь и скатываюсь в окоп.

После чего осторожно поднимаю голову и смотрю на противоположный берег. Грохочет новый выстрел, и пуля впивается в мост. Из окна в башне ратуши высовывается человеческая фигура, однако, не успев толком показаться, исчезает внутри. Я осторожно достаю из окопа штурмовую винтовку, кладу ее на сетку забора, устанавливаю расстояние и переключаю на автоматический режим стрельбы. Затем беру на прицел окно, жду и, когда фигура появляется вновь, жму на спусковой крючок. Фигура исчезает. Я по-прежне му держу окно на прицеле и жду. Пока никаких звуков и никакого движения, и я позволяю себе расслабиться. Вылезаю из окопа и задвигаю на место дверь.

Вновь все тихо - так тихо, что с трудом верится, что среди этих развалин все еще есть живые люди. Неожиданно я вспоминаю про своих товарищей. Их нигде не видно. Неужели я снова один, а они уже перешли на другую позицию? Или, может, они забыли про меня? Я осторожно поднимаюсь по ступенькам моста. Прямо посреди улицы стоит пулемет, рядом с ним никого. Вокруг ни одной живой души. Впрочем, нет, кажется, на мосту виднеется пара знакомых армейских ботинок. Я иду к ним. Солдат на мгновение поднимает на меня глаза, однако затем снова переводит взгляд на противоположный берег. Я спрашиваю его, не видел ли он моих товарищей, которые шли вместе с пожарным. Он говорит, что не видел. По его словам, он тут на мосту один и ему дано задание сдерживать любые попытки неприятеля перебраться на этот берег.

Через мост торопливо переходит мужчина в гражданской одежде и останавливается рядом с нами. Русские мирных жителей не останавливают, и они могут свободно переходить с берега на берег. Стреляют только в солдат. По словам мужчины, в домах на том берегу русских еще нет. Вражеские подразделения, включая женские батальоны, удерживают только ратушу и здания рядом с железнодорожным мостом.

у заграждения на дальнем конце моста появляется солдат и перебежками перебирается на нашу сторону. Время от времени, ведя за собой ребенка, по мосту проходит нагруженная сумками женщина, чтобы тотчас юркнуть или в переулок, или в одно из бом боубежищ, устроенных рядом с мостом на обоих берегах реки. На том, что на нашей стороне, яркой белой краской написан пропагандистский лозунг.

В угловом доме на той стороне - кстати, его верхний этаж сгорел - балкон навис над улицей, словно вотвот обрушится. На ветру, со звоном ударяясь о стену, раскачивается облупившаяся жестяная вывеска пивной. Огромная площадь, ведущая к мосту, словно вымерла, окруженная со всех сторон руинами.

Руины - символ нашего времени. И лишь два чудом уцелевших здания одиноко высятся над грудами битого кирпича. На другой стороне появляется еще один солдат и спешит к нам, время от времени останавливаясь позади опор. Неожиданно заговорил пулемет, поливая огнем перила моста. Я перебегаю улицу ко входу в бомбоубежище, спускаюсь вниз на несколько ступенек и занимаю боевую позицию.

Мужчина в штатском, стоявший со мной рядом, садится возле меня на ступеньки. Затем мы поднимаемся и осторожно выглядываем, обратив взгляды на мост. Пулеметная очередь не думает утихать. Позади меня ступени резко уходят в подземелье. Где-то внизу мерцает тусклый свет и виднеются темные фигуры.

По ступенькам медленно поднимается бледная санитарка и становится рядом с нами. «Пожалуйста, уходите, - говорит она. - Здесь женщины и дети, которые не были на воздухе вот уже несколько дней. Еды для них тоже почти не осталось. Прошу вас, выйдите на улицу. Если русские придут сюда и застанут в убежище солдат, они всех уничтожат». Но мы не обращаем внимания на ее слова. Мы молчим, хотя я не осмеливаюсь смотреть по сторонам. Пулемет продолжает поливать улицу огнем, так что выходить из убежища нет смысла. Что до людей, которые здесь сидят, то, если на них не смотреть, их здесь вроде бы как и нет.

Пулемет наконец умолкает. Вновь воцаряется тишина, и мы выходим на улицу. Бледная санитарка остается стоять в дверном проеме, словно пытается при крыть собой всех страждущих, которые находятся там внизу, защитить их от страданий, которые несет с собой война. Солдат, что бежал к нам по мосту, неподвижно лежит на земле. Еще одна перебежка - и он был бы у цели. Его винтовка валяется рядом.

Пулемет у входа на мост по-прежнему стоит с угрожающим видом, этакая машина смерти, которая ждет своего часа, чтобы обрушиться на людей. Однако солдат, который защищал мост, тоже мертв. Он лежит на ступеньках, мне кажется, будто ему размозжили голову молотком. Над нами, хлопая крыльями, кружатся чайки, а потом уносятся прочь, следуя за течением реки. Волны негромко плещут о бетонную набережную, и на серозеленой поверхности то там, то здесь появляются белые гребни пены. Молчаливые руины застыли на солнце, жестяная вывеска на пивной звякает о стену. Солнце сияет над вымершими домами и улицами на том берегу, играет бликами на уцелевших окнах, на ветру колышутся вывешенные в них белые полотнища.

Я медленно бреду по ступенькам к набережной. Сами ступеньки все в оспинах от попадания пуль и осколков. Справа траншеи тянутся вдоль улицы до самых стен «Дойче Индустри Верке». Там река скрывается за поворотом. Здание с подвалами, в котором мы на какое-то время останавливались прошлой ночью, одиноко стоит между мостом и заводом.

Его верхний этаж обрушился, отчего само оно напоминает пень. Там, где когда-то был верхний этаж, виднеется сгоревший бойлер. Он накренился, грозя вотвот обрушиться и увлечь за собой остатки стены. От других когда-то стоявших здесь зданий остались лишь прямоугольники фундаментов и очертания заваленных битым кирпичом подвалов. По всей этой пустыне прочерчены зигзаги траншей, которые уходят куда-то под дома.

Я снова застываю у воды, завороженный всплесками волн. Тихо, светит солнце, и мне начинает казаться, что сейчас воскресное утро и никакой войны нет. Даже руины не портят этой мирной картины, потому что они давно уже стали частью повседневной жизни. Там, на другом берегу, война уже закончилась.

Река - это узкая полоска ничейной земли. На той стороне люди могут свободно вздохнуть после ужасов войны, даже если сама война еще рядом. Свидетельство тому - вывешенные из окон белые тряпки.

Из убежища на той стороне реки появляются две фигуры и идут к реке. Я наблюдаю за ними с интересом, словно они уже больше не люди, а пришельцы с другой планеты. Они медленно подходят ближе, мужчина и женщина. Чем они ближе, тем лучше я различаю их лица. Оба стары, с седыми волосами. У женщины в руках старомодный черный ридикюль, на го лове - такая же старомодная шляпка. Мужчина без головного убора и тоже сед.

Они останавливаются напротив меня под мостом. Справа от них несколько ступеней ведут к воде, где находится небольшая лодочная пристань. Они смотрят на меня через реку, но словно не замечают. Мы стоим друг напротив друга, два мирных жителя и солдат, и река разделяет нас, как будто представителей разных миров. Затем они делают движение.

Мужчина открывает калитку в решетке, которая отсюда почти не видна. От решетки до воды всего один шаг. Сначала мне кажется, будто они пытаются пройти в какой-то потайной бункер, который мне с моего места не виден. Затем в калитку проходит женщина. Мужчина медленно следует за ней и закрывает за собой калитку.

Они стоят у самой воды на каменном бордюре, который резко обрывается к воде. Они берутся за руки и целуют друг друга. Я по-прежнему наблюдаю за ними, не понимая, что, собственно, происходит. Неожиданно они прыгают в воду. Лица их спокойны, в них никакого страха, словно они оба уже не принадлежат этой жизни. Мужчина выпускает руку своей спутницы и ныряет в глубину. Женщина следует его примеру и тоже уходит под воду.

К поверхности воды поднимаются пузыри. Где-то посередине реки всплывает одинокая шляпка, и течение уносит ее дальше. Спустя некоторое время всплывает спина мужчины, прямая, словно доска. Кажется, будто он силой удерживает под водой лицо.

Женщину относит чуть в сторону, хотя она все еще касается мужчины. Вращаясь, словно в танце, они остаются посреди реки, но течение медленно увлекает их дальше. Они кажутся темными пятнами на серозеленой поверхности Хафеля. Вскоре они исчезают из вида. Река все так же катит свои воды, будто ничего не произошло.

Я тру глаза, желая убедиться, что мне это не привиделось. Вдалеке, вращаясь, плывет по течению темным пятном шляпка с белой вуалью. Я стою, не в силах пошелохнуться. Первое, что приходит мне в голову, - может, мне тоже нырнуть вслед за ними, чтобы спасти? Но они явно не хотят больше жить, так что моя попытка была бы просто бессмысленна. Затем я вспоминаю, что мне вчера рассказал один солдат про мост в Нордхафене, который предстояло взорвать.

Когда об этом стало известно, люди пошли и встали на него, женщины с младенцами на руках, матери с плачущими детьми, старики и подростки, даже солдаты, и все, как один, отказывались сдвинуться с места. Не помогали никакие уговоры, никакие угрозы.

Они продолжали стоять и не слушали, что им говорят, тупо глядя в воду - и так до того момента, когда на берегу показался первый танк и мост был взорван. Медленно поднялось темное облако, ввысь взметнулись языки пламени, и в этом огненном облаке люди стали падать в воду. Вчера я не поверил его рассказу, зато сегодня верю. Я гоню от себя эти мысли и иду дальше вдоль набережной.

Мне нужно хоть кого-нибудь увидеть. Я поднимаюсь к мосту и смотрю на тела убитых, затем иду по улице мимо бункера. Здесь вдоль стен домов вырыты траншеи, а сами стены украшает написанный яркой краской лозунг «Мы роем ради победы!».

Я продолжаю шагать вдоль улицы и сворачиваю за угол. Передо мной ворота «Дойче Индустри Верке». у ворот на скамейке, рядом с проходной, сидит старый сторож. Заслышав мои шаги, он поднимает глаза. Я спрашиваю его, не знает ли он, куда ушел мой отряд, если, конечно, он видел моих товарищей. Сторож не знает. Он понятия не имеет, где они могут быть. Затем он просит у меня еды.

Он уже два дня не уходил с завода, и все это время у него во рту не было ни крошки. Я достаю из кармана банку тушенки и кладу ее ему в руку. Кто знает, понадобится ли она мне? Сторож роется в карманах и протягивает мне черные сигары. Затем я иду вдоль улицы, по которой рано утром шагал вместе с моими товарищами. В дверном проеме одного из домов стоит мужчина в грязной рабочей одежде. Я спрашиваю у него огоньку, и он протягивает мне спичечный коробок. Я закуриваю, неторопливо, но глубоко втягивая в себя дым.

Затем из дома выходит женщина, а с ней еще двое мужчин. За редким исключением дома на этой улице почти не пострадали. Затем неожиданно вдалеке слышится рев. Сначала кажется, что это просто сильный ветер, почти ураган. В следующее мгновение улицу заполняют шипение и вой. Я ныряю в дом, вытягиваю пистолет, словно он спасет меня от того, что сейчас произойдет, я бросаюсь ничком на пол.

Неожиданно становится так темно, что я ничего не вижу. Но в воздухе по-прежнему раздается лишь шипение, вой и грохот разрывов. Земля содрогается, словно хочет разверзнуться бездонной пропастью. Отовсюду сыплются песок и камни, они больно бьют меня по спине, стучат по стальной каске. В ушах стоит оглушающий рев, и я не могу собраться с мыслями. Я просто лежу на полу и жду конца.

Постепенно тьма рассеивается, и неожиданно воцаряется тишина. Я встаю. Моя одежда сера от пыли и песка, мой пистолет весь в грязи. Позади меня ктото поднимается с грязного пола. То здесь, то там среди груд штукатурки и битого кирпича поднимаются человеческие фигуры. Стекла в дверях разбиты, в потолке зияют дыры, стены местами обрушились. Задняя дверь треснула пополам. Я через нее выхожу на солнечный свет и оказываюсь посреди типичного городского заднего двора с узкой полоской газона. Здесь есть перекладина для выбивания ковров, в углу - забитый до отказа мусорный бак. Позади нихстроение, вернее, то, что он него осталось.

Дерево тоже разнесено в щепки. Неожиданно кто-то легонько стучит меня по плечу. Я оборачиваюсь. Эта та самая женщина, с которой мы только что разговаривали. Ее волосы все грязи, словно в сахарной вате.

«Спускайтесь за мной в подвал и отдохните", - говорит она. Я, не раздумывая, иду вслед за ней, и она ведет меня в подвал. Мы спускаемся по ступенькам, открываем железную дверь бомбоубежища, закрываем ее за собой и оказываемся в кромешной тьме. Постепенно наши глаза привыкают к темноте, которую нарушает лишь слабый огонек свечи. Сидящие поворачивают головы в нашу сторону и, не говоря ни слова, смотрят на нас. Затем кто-то подталкивает ко мне стул, и я сажусь.

Подвал до отказа набит корзинами и домашними вещами. На тюках с постельным бельем спят дети, взрослые молча сидят на стульях и ящиках, прислушиваясь к звукам, которые доносятся с улицы. Это единственные, еле слышные звуки в этом помещении. Время от времени кто-то тихо переговаривается. Помещение подвала просторное, но забито вещами до отказа. Деревянные бревна служат импровизированными подпорками потолку, создавая ощущение безопасности, однако в случае артобстрела от них не будет никакого толку.

Иногда кто-то поднимается с места и открывает дверь, чтобы выйти наружу, или же быстро возвращается в квартиру, сварить себе кофе или детям кашу. Женщины ждут их и могут вздохнуть с облегчением лишь тогда, когда муж, целый и невредимый, возвращается в подвал. Лица людей бледны, как маски смерти.

Время от времени кто-то из детей начинает плакать, и усталый голос шепчет ему ласковые слова, а затем вновь становится тихо. Какой-то старик возвращается в подвал, держась за голову. Между пальцами у него сочится кровь. Ноги его подкашиваются, и он падает на землю. Какая-то женщина кричит, причитает, стонет - все одновременно. К ней бросаются еще несколько женщин и совместными усилиями сажают раненого на стул. Ему накладывают на голову толстую повязку, которая быстро пропитывается кровью. Голову раненого снова бинтуют.

Вскоре остаются видны только глаза и нос. Стонущая женщина наконец успокоилась и теперь вычитывает мужа за то, что тот выходил из убежища. Меня постепенно клонит в сон. Вокруг меня лишь встревоженные лица людей и больше ничего. На мне по-прежнему форма, и я ощущаю себя среди гражданского населения чужаком, несмотря на то что просто сижу среди них. Для них вскоре все закончится, но кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем я снова обрету покоЙ ...

Отталкиваю стул и медленно поднимаюсь с места. Женщина предлагает мне кусок хлеба, но я отказываюсь. Есть мне не хочется, хотя я не ел весь день. Женщина вежливо настаивает, и я откусываю кусок. Неожиданно ощущаю невыносимый голод. Мужчина с перевязанной головой громко стонет. Тело его обмякло, зато боль усилилась, так обычно бывает при ранениях. Женщина рядом с ним по-прежнему плачет и держит его за руку. Свеча стоит на столе в фарфоровом блюдце с золотой каймой, на которое капает воск. Люди в убежище сидят тихо, словно спят. Лишь глаза выдают, что они еще живы. Иногда детский голос просит хлеба, в ответ слышатся усталые слова. Я иду к выходу, открываю задвижку и распахиваю дверь. Неожиданно подвал заливает слепящий солнечный свет, и я зажмуриваюсь.

Затем закрываю дверь, ставлю на место задвижку и медленно поднимаюсь по ступеням. Дверь подъезда открывается с трудом, заблокированная снаружи обрушившейся кладкой. Повсюду по улице валяются огромные обломки кладки и осколки стекла.

Путь перегораживает разбитая вдребезги мебель. Повсюду валяются взорванные корпуса ракет, похожие на большие металлические бутылки. Воздух наполнен потрескиванием и вздохами. Я оборачиваюсь и перевожу взгляд на соседнее здание. Ракета пробила чердак и пробуравила огромную дыру вплоть до первого этажа. Охваченное огнем здание полыхает, как факел, трещит и разбрасывает по усыпанной битым стеклом мостовой дождь из раскаленного пепла.

Повсюду, куда ни посмотри, горят чердаки домов, которые еще совсем недавно были целы. Буквально на каждом углу крыши домов охвачены пламенем. Над развалинами клубится серый дым, ветер поднимает и несет по улице пыль. Я возвращаюсь по улице к заводским корпусам. Здесь меня тоже встречает темный дым.

От каптерки рядом со входом ничего не осталось, она раздавлена рухнувшим на нее зданием. Вокруг раскатились бочки с горючим, охваченные огнем. Сторож лежит в луже горящей нефти, вокруг валяются корпуса взорван ных ракет, на этот раз не такие большие и толстые. Мне уже довелось побывать под их огнем. Мы называем это оружие "сталинскими органами».

Горящая нефть по рождает густой дым, от которого слезятся глаза. Здесь ни за что не пройти. Огнем охвачена вся улица, и даже асфальт раскаляется докрасна. Я поворачиваю в сторону в надежде отыскать другой вход на заводскую территорию. Жители стоят перед горящими домами и пытаются оттащить подальше от огня кое-что из мебели и домашних вещей, отчего на улице вырастают настоящие баррикады.

На несколько секунд в одном из зданий среди языков пламени мелькает лицо какого-то мужчины. Судя по всему, он пробрался в горящий дом в надежде спасти кое-какие вещи из своей квартиры на первом этаже. Я нахожу другой вход - он недалеко отсюда, буквально за углом. Ворота открыты, и я вхожу внутрь.

Здесь тоже повсюду валяются ракетные снаряды, некоторые впились в землю. То здесь, то там горят трава или аСфальт. Посередине газона воронка, из которой, словно ящик с красками, виднеются цветные коробки. Я шагаю мимо деревьев и пытаюсь отыскать взглядом вход в убежище под цехами, где мы провели предыдущую ночь.

Чтобы срезать путь, иду прямиком через грязные цеховые помещения, цех за цехом, и все смотрю, смотрю. Но они все одинаковы - серые, унылые, с выбитыми стеклами. Я пересекаю каменное пространство пола, словно я в лабиринте и не в состоянии отыскать выход. В некоторых цехах стоят исполинские прессы и химические ванны, в которых затвердевают соли, и печи с открытыми дверцами. Вокруг меня все мертво и пусто. Постепенно мне становится страшно посреди всей этой гигантской техники.

Мои шаги гулким эхом отдаются по металлическим пластинам пола, которое затем отскакивает от стен, и так все дальше и дальше. Заводские корпуса неотличимы друг от друга, как снаружи, так и изнутри. Я оставляю поиски и поворачиваю назад. Но, оказывается, отыскать обратный путь ничуть не легче. Завод - он как город в миниатюре, город внутри другого города, Берлина. Из лабиринта переходов мне помогает выйти запах дыма.

Я возвращаюсь к горящим бочкам и заблокированному выходу, который я обхожу стороной, и вновь оказываюсь на пустынной, словно вымершей улице. На мосту по-прежнему застыл брошенный пулемет. Рядом с ним нет никакого солдата. Такое впечатление, что никому ни до чего нет дела.

Я останавливаюсь на мосту. На другом берегу раздается несколько выстрелов. Захожу в угловой дом, на котором болтается вывеска пивной, с опаской ныряю под балкон, который того и гляди обрушится на меня, после чего пробираюсь через завалы битого кирпича в подвал, в том месте, где частично обрушилась крыша.

Подвал рядом с берегом Хафеля превращен в настоящую крепость, в стенах устроены бойницы, а сами стены укреплены железнодорожными шпалами и деревянными балками. На полу панцерфауст и миска, рядом деревянная скамья с грязными подушками. Мне кажется, что я вижу на них пятна крови. Бойницы обращены к мосту. Они приличных размеров, в них можно легко просунуть панцерфауст. А вот солнечный свет в них почти не проникает, отчего в помещении стоит полумрак. Что происходит на улице, тоже почти не видно. Просматриваются лишь подступы к мосту, светлый куб бомбоубежища на другом берегу и частично - противотанковое заграждение на другом конце моста.

Так тихо, что недолго и уснуть. Достаю из вещмешка ветошь и принимаюсь чистить винтовку и пистолет. Иногда на той стороне гремит выстрел, но мне это не мешает. Затем где-то рядом начинает громыхать - не иначе, это вновь проснулись «сталинские органы». Судя по всему, враг ведет огонь из Шпандау. Неожиданно на набережной взметаются языки пламени. Они устремляются к домам и грозят проникнуть в бойницы. В воздухе вновь раздается рев, словно над крышами бушует ураган. Неожиданно рядом со мной гремит взрыв, и я бросаюсь назад. Затем становится темно, и я лишь чувствую, что до колен моим ногам больно, словно они охвачены огнем. Что-то ударяет меня по голове. Мне трудно дышать, я ощущаю на языке песок, моя голова раскалывается от боли. Сердце сжимают железные тиски, и я теряю сознание.

Я снова прихожу в себя. В ногах по-прежнему острая боль, в голове гудит. Медленно ощупываю ноги и пытаюсь ими пошевелить, но упираюсь в камни и груды битого кирпича. Оказывается, мои ноги по колено в земле. Я пытаюсь высвободиться из-под каменной груды, но она не отпускает меня. В помещении темно, и я не знаю, как отсюда выбраться.

Вполне возможно, что выход отсюда погребе н под завалами. Я осторожно наклоняюсь и начинаю убирать камень за камнем, отчего помещение наполняется звуками. Постепенно мне удается высвободить ноги и даже ими пошевелить. Ну, все, кажется, я свободен. Перебираюсь через груды завалов, и каждый шаг болью отдается в ногах. Тьма вокруг кромешная, а у меня в кар мане не осталось ни одной спички. Медленно перемещаюсь в одном направлении и вскоре упираюсь в стену.

Двигаюсь вдоль нее на ощупь, словно слепец. Кажется, что моя голова вот-вот взорвется от боли. Сажусь и пытаюсь взять себя в руки. Затем встаю и вновь пытаюсь идти, нащупывая перед собой путь. Но моя рука натыкается на пустоту. Должна же эта стена когда-нибудь закончиться? В следующее мгновение неожиданно оказываюсь у двери. Я бросаюсь на нее, но она, похоже, заперта. Сквозь щели струится слабый свет.

Приближаюсь к двери, вытянув перед собой руки, нащупываю задвижку и тяну. Дверь резко подается, и я падаю назад. В соседнем подвале свет льется сквозь дыру в потолке. Моим глазам требуется время, чтобы к нему привыкнуть. Медленно поднимаюсь и смотрю на свои ноги. Мои штаны порваны в нескольких местах, и сквозь эти дыры белеют подштанники. Ощупываю голову - ага, а вот и свежая рана, мои волосы в крови и пыли.

Возвращаюсь, чтобы найти винтовку. Мне приходится вытаскивать ее из-под груды битого кирпича. Потолок частично обвалился, стены тоже обрушились. Мне повезло, что я не сидел рядом с бойницей, иначе мне пришлось бы худо. Ногам и голове невыносимо больно, перед глазами словно повисла мутная пелена. Я с трудом карабкаюсь по железной опоре и падаю на землю.

Затем медленно поднимаюсь и иду к мосту. Мир вокруг меня заметно изменился. Солнце уже не сияет столь же ярко, как утром. Перед моими глазами плывет пелена из красных крестов и звезд, мои ноги словно налиты свинцом. На улицах ни единого человека, лишь у входа в бункер стоит санитарка и смот рит на мост.

Я сворачиваю на улицу, что ведет к заводу, и пересекаю площадь. Усталость притупила сознание, я, шатаясь, бреду вперед, словно пьяный или годовалый ребенок, который только-только учится ходить. Один раз я спотыкаюсь, падаю на колени и начинаю стонать от безумной боли. Заводские ворота возникают впереди, словно сквозь белый туман. Я подхожу к ним и останавливаюсь, чтобы немного успокоиться.

Затем короткими, осторожными шагами иду по заводу. Мне на глаза попадается солдат. Сначала он как-то странно на меня смотрит, затем вновь исчезает в лабиринте переходов. Натыкаюсь на другого солдата. Он явно идет в мою сторону. Я осторожно приближаюсь к нему и останавливаюсь. "На кого ты похож?» - говорит он мне. Затем мы идем вместе. Это Блачек, вестовой нашей роты.

Он говорит мне, что командный пункт полностью разрушен, цех над ним обрушился. Сам он был вместе с одним Офицером, когда "сталинские органы» и артиллерия противника одновременно открыли огонь. Когда он вернулся, то увидел, что наши товарищи, которых отвели от моста, забыв про меня, все как один мертвы. Мы с ним идем дальше и вскоре приходим в бойлерную. Через дорогу к огромной горе шлака протянулись железнодорожные рельсы. Рядом стоят несколько груженных углем вагонов, над нашими головами застыл гигантский подъемный кран. Ворота, ведущие к железнодорожным путям, открываются, хотя и с трудом. Мы переходим через железнодорожное полотно. Перед нами до станции Шпандау-Вест тянутся рельсы городской железной дороги.

Между рельсами промышленной ветки и городской линии тянется узкая полоска травы. Мы идем по ней в направлении Рулебена. Неожиданно я нажимаю на курок моей винтовки, но ничего не происходит. Я осматриваю свое оружие. Патрон на месте, но магазин погнут. В принципе винтовку можно выбросить, все равно теперь от нее никакой пользы.

Неожиданно на набережной вырастают фигуры в коричневой форме. От испуга мы наталкиваемся друг на друга и падаем. Слишком поздно. Люди в коричневом нас заметили и теперь приближаются к нам. Затем они поднимают вверх руки. Мы встаем, и они опускают руки. Это немцы.

Подойдя к нам ближе, они говорят, что по ошибке приняли нас за русских, так же, как и мы их. Дальше мы идем уже все вместе через подземный переход под городской железной дорогой. Посреди улицы стоит танк. Мы осторожно пробираемся вдоль набережной к баракам лагеря. Другие, в основном молодые ребята, пытаются попасть в Шпандау-Вест, чтобы раздобыть гражданское платье или найти убежище у родственников. Они уверены, что у них все должно получиться, и страшно рады, что смогут наконец выбраться из этого кошмара.

Затем наши пути расходятся. Налево от нас расположены бараки лагеря для иностранных рабочих. Перед ними стоят люди с темными лицами и, засунув руки в карманы, молча наблюдают за нами. По дорожкам дачных участков позади бараков какие-то иностранцы тащат тюки постельных принадлежностей и мебель. Другие громко говорят нам до свидания и, весело болтая, исчезают в туннеле, что проходит под полотном городской железной дороги.

Сначала мы пребываем в растерянности и не знаем, что нам делать, но затем решаем идти на дачные участки. Там по обеим сторонам дороги виднеются ярко раскрашенные летние домики. Мы открываем калитку и идем через сад. Из сарая выходит женщина и испуганно смотрит на нас. Рядом с ямкой, выкопанной в земле, стоят мальчик и девочка. Они укладывают в ящик одежду и еду, чтобы потом закопать. Блачек снимает вещмешок, и мы спрашиваем у них, как обстоят дела. Они ничего не знают.

По словам заводских сторожей, которые живут здесь же на дачных участках и вернулись сегодня утром, русские уже заняли завод. Мы говорим им, что сами только что оттуда, но они нам не верят. Они уверяют нас, что русские заняли вокзал Шпандау-Вест и теперь время от времени ведут обстрел по дачным участкам. Этим утром эсэсовцы прочесали сады и без суда и следствия расстреляли прятавшихся там солдат, а также тех владельцев участков, которые их у себя приютили.

Затем они идут в летний домик и выходят оттуда, прижимая к себе ворох гражданской одежды. Мы идем в дровяной сарай, сбрасываем с себя форму, скатываем ее, положив внутрь пистолеты. Правда, передумав, я кладу пистолет в карман - на всякий случай, если нас вдруг обнаружат эсэсовцы. Мы отдаем нашу форму женщине, чтобы она закопала ее в саду.

Мои новые брюки болтаются на мне, как на вешалке, как, впрочем, и пиджак. А еще они такие грязные, что мне не по себе в этой одежде. Но, может, это лишь потому, что я вот уже четыре года не носил гражданского платья. Блачеку повезло больше, чем мне, его даже с расстояния в десять шагов не примешь за солдата.

Порывшись в вещмешке, он достает детям немного печенья и конфет из фронтовых пайков. Этими пайками его мешок забит до отказа. Первоначально пайки предназначались для всей нашей роты, и их удалось спасти лишь потому, что Блачек, куда бы он ни пошел, неизменно берет с собой мешок. Ведь кто знает, куда его могут отправить, а мешок всегда при нем. Затем мы прячем этот мешок под какими-то старыми вещами и идем в летний домик, где женщина уже сварила для нас на спиртовке немного кофе.

Мы пьем его с печеньем. Затем она подогревает немного воды, и я умываю лицо. Рана над глазом открылась, и в глаз мне стекает полоска грязи. Блачек осторожно промывает мне рану, обстригает волосы вокруг другой раны на голове и тоже обрабатывает ее. "Тебе крупно повезло, что твой череп остался цел», - говорит он. Женщина достает пластырь и заклеивает мне рану. Мужчина советует нам идти в соседний сад - его хозяин бежал. Там есть блиндаж, где мы можем отдохнуть. Мы медленно поднимаемся.

Наши армейские сапоги плохо сочетаются с гражданским платьем, и мы чувствуем себя не в своей тарелке. Перелезаем через забор на соседний участок, открываем дверь в блиндаж и запираемся изнутри. Блачек чиркает спичкой, и мы открываем еще одну дверь и по крутой лестнице спускаемся вниз. Самодельное убежище до отказа набито одеждой и постельным бельем. На полу сундуки и огромные корзины. Мы сдвигаем их в сторону и ложимся среди тюков одежды, чтобы нас не сразу обнаружили. Затем мы закуриваем, и в темноте светятся два огонька, словно два светлячка.

Мы заворачиваемся в одеяла и пытаемся уснуть, но пережитое за день лишает нас сна. Раздается стук в дверь. Я поднимаюсь с пистолетом в руке и открываю дверь. Это всего лишь хозяйка соседнего дома. Она принесла нам поесть и огарок свечи. Я вновь закрываю дверь и осторожно спускаюсь вниз, стараясь не разлить суп. Мы ставим свечу на ящик и едим. Откуда-то снаружи доносятся приглушенные голоса - иногда ближе, иногда дальше. Я осторожно, чтобы не разбудить товарища, поднимаюсь по ступенькам наверх. На набережной лежат несколько солдат и смотрят в сторону вокзала.

Я не хочу, чтобы меня видели, и потому не осмеливаюсь выйти из моего укрытия. Женщина говорит, что солдаты сами бы не прочь исчезнуть. Им дано задание занять оставленный русскими вокзал. Я вновь спускаюсь вниз. Блачек проснулся, и я рассказываю ему последние новости.

Затем мы обсуждаем с ним, что нам делать дальше. В районе Тиргартена у его отца живет друг. Мы могли бы попробовать пробраться туда и залечь на дно. Для того чтобы пройти блокпосты СС и вермахта, можно прямо поверх гражданского платья надеть нашу форму. Мы выходим из укрытия, когда на улице уже совсем темно. Солдаты ушли в направлении вокзала. Мы снова натягиваем на себя форму. Правда, я вынужден снять с себя брюки и пиджак, потому что они мне велики и выпирают из-под формы.

Затем мы на прощанье пожимаем женщине руку, выходим из сада и тихонько закрываем за собой калитку. Идем по дорожке между дачными участками и вглядываемся с темноту. В руке у меня пистолет. Затем сворачиваем к домам, которые видели сегодня утром. Налево от нас бараки иностранных рабочих, направо - дачные участки Шлагенграбена.

Наконец мы дошли до улицы. Можно перевести дыхание. Дальше мы движемся крадучись в тени деревьев. Вскоре на тротуаре слышны шаги, и на другой стороне улицы мимо нас проходят две тени, большая и маленькая, женщина и ребенок. Закутанная не то в шаль, не то в плед, женщина устало наклонилась вперед. Слышно, что ребенок тоже устал. Вскоре их голоса остаются позади. Мы медленно идем дальше. Неожиданно на улице раздается лязг танковых гусениц. Мы быстро ныряем за рекламную тумбу и стараемся не дышать. Лязг приближается, страшный, пугающий. Кроме него, доносится топот ног и голоса. Причем уже совсем близко. Солдаты идут мимо нас, словно армия призраков. Лязг гусениц раздается теперь все дальше и дальше, пока не пропадает совсем.

Теперь мы в Рулебене. По обе стороны улицы темнеют деревья, под ногами валяются отстреленные ветки, большие и маленькие. Почти все толстые деревья на этой улице наполовину подпилены, чтобы при необходимости их можно было легко завалить и таким образом забаррикадировать улицу. Справа от нас возникает высокая каменная стена, а затем и ворота казармы. Стоящий в тени солдат останавливает нас. Мы показываем ему наши расчетные книжки.

Тогда он подзывает начальника поста. Это некий унтерофицер Экерт. Мы проходим с ним В ворота казармы и идем в направлении темных корпусов. Рядом с лазаретом часовой. Он резко спрашивает нас, куда мы идем. Мы отвечаем ему, что мы свои, и тогда он сообщает нам, где можно устроиться на ночлег.

Мы входим в здание, поднимаемся по лестнице и ищем место, где можно поспать. Устало бредем от комнаты к комнате, но все они полны таких же, как мы сами, отставших от своей части солдат. Воздух в комнатах спертый, здесь нечем дышать. Возвращаемся в подвал и идем на командный пункт. Там за столом сидит лейтенант Штихлер. Он удивленно поднимает на нас глаза. Затем ведет нас за собой в помещение для вестовых. Там на полу валяются соломенные матрацы, на которых лежат лишь несколько спящих.

Мы ставим свои вещи, получаем одеяла и ложимся рядом с другими. Неожиданно мне хочется курить, однако на меня накатывается свинцовая усталость, комната и все, что в ней есть, идет кругом. У меня перед глазами пляшут красные огненные языки и вновь нещадно болит голова. Но потом все стихает, и я погружаюсь в сон.

Суббота, 28 апреля 1945 года я просыпаюсь от топота ног, громких криков и взрывов, от которых содрогается земля. Вокруг меня солдаты торопливо надевают шинели, каски и выбегают наружу. Наконец и я полностью проснулся. Вбегает Блачек и кричит мне в ухо, что русские пробились в Рулебен и стоят перед нашими казармами. Я накидываю шинель, хватаю винтовку, несколько патронных лент и тоже бегу на улицу.

Ночную тишину взорвали раскаты орудий, разрывы снарядов, грохот рушащихся стен, звон бьющихся окон, треск пулеметных очередей. Все это сливается в один сплошной гул. Он парализует чувства, и от него дрожат барабанные перепонки. Гул перерастает в непрекращающийся гром. В нем невозможно различить отдельные залпы и взрывы. Он проникает повсюду и погло щает все, как неизбежное бедствие. Земля содрогается так, что кажется, что она вот-вот разверзнется и поглотит все вокруг. Вокруг рвутся снаряды, высвечивая на несколько секунд мельтешащие во дворе человеческие фигуры. Я стою у входа в подвал и не знаю, что мне делать. Затем вижу, как несколько человек бегут к воротам, и бросаюсь вслед за ними.

Никто толком не знает, что, собственно, происходит, где находится враг и какими силами он наступает. Огонь ведется со всех сторон, причем явно бьют по нашим казармам. Похоже, что обстрел начали вести с ипподрома. Накануне, после тяжелых боев, враг занял Сименсштадт и с тех пор медленно продвигался вперед. Судя по всему, Шпрее он форсировал по собственным понтонным переправам, поскольку все капитальные мосты к этому времени уже были взорваны.

Похоже, что он также ведет огонь от Шарлоттенбурга. Единственное пока безопасное направление - это Шпандау-Вест, где Хафель представляет непреодолимую преграду. Мы окружены, и не знаем, как отсюда выбраться.

Ворота казармы закрыты. Мы подкатываем к ним деревья и несколько «испанских наездников», что лежали тут же рядом на траве, чтобы обеспечить себе хотя бы минимальную защиту. Из-за угла, ослепляя нас светом фар, вылетает грузовик, что до этого стоял перед одной из казарм, и упирается в ворота. Мы тем временем лежим на земле и смотрим в оба. Я попал в одну группу с Ритном, Вегнером, Бройером и еще тремя, которых не знаю по именам.

Вдали справа от нас виден огонь танковых орудий. Судя по всему, бьют от станции городской железной дороги. Над нашими головами рвутся снаряды. Они крушат стены, валят деревья, наполняя воздух свистом осколков. Танки медленно, но верно катят вперед, ночное небо лижут огненные языки. Мы, как безумцы, ведем по танкам ответный огонь, чтобы замедлить наступление пехоты, которая наверняка идет вслед за нами. Неожиданно где-то вверху грохочет взрыв, и на нас летят куски каменной кладки. Я хватаюсь за голову. Ведь теперь на ней не каска, а фуражка. Оставаться у ворот больше нет никакого смысла.

Танки будут здесь через считаные минуты. У ворот остается только противотанковая команда, мы же бежим через улицу. Какой-то лейтенант в каске останавливает нас. Мы должны как можно быстрее пройти за казармы, где враг уже успел занять спортивное поле и теперь оттуда наступает на нас. Похоже, что «Т-34» наступают одни, без поддержки пехоты.

Мы бежим по проходам между казармами. Испуганные беженцы, которые еще вчера искали в их стенах спасения, теперь вынуждены искать бомбоубежище. Повсюду бегают потерявшие родителей дети. Кое-где валяются тела убитых - кого-то убило рухнувшей стеной, кого-то - осколком снаряда. Раненые пытаются вернуться в укрытие. А впереди еще целая ночь. Темноту вспарывают лишь вспышки орудий и разрывающихся снарядов, а также ослепительные нити трассирующих пуль. Интересно, она когданибудь закончится, эта ночь? Проходы между казармами простреливают со стороны стадиона. То здесь, то там из танкового ствола вырывается огненная вспышка, а затем где-то рядом гремит взрыв - это снаряды вспарывают землю, и она покрывается воронками. Спотыкаясь о воронки и траншеи, мы бежим к спортивной площадке. Темно настолько, что мы почти не видим друг друга и не знаем, где свои, а где враг.

Наконец слышим поблизости немецкую речь в тот момент, когда мы едва не пробежали мимо. Затем мы прячемся каждый в свой отдельный окопчик, в которых когда-то обучали прицельной стрельбе новобранцев. Стреляем прямо перед собой в ночь, даже толком не зная, где враг. Он в любую минуту может взяться откуда угодно и прыгнуть В наши окопы. Мимо нас кто-то пробирается почти ползком. «Продвиньтесь на сто метров и займите траншею». Выпрыгиваем из наших окопчиков и бежим вперед, стреляя на бегу. Мы то проваливаемся в ямки, то спотыкаемся о проволочные заграждения, поднимаемся и вновь бежим. Наконец, мы у цели. Заскакиваем в окоп и снова открываем огонь. Стрельба не ослабевает ни на мгновение. Поневоле будешь палить во все стороны, если не знаешь, откуда ждать врага.

Похоже, что в окопе и без нас полно людей. Не иначе, как в бой бросили резервные роты, которые были размещены в казармах. Я, протискиваясь мимо стрелков, двигаюсь вдоль окопа в поисках унтерофицера Ритна и других моих товарищей, которых когда- то поставили под ружье вместе со мной. Наконец я натыкаюсь на Вегнера. Он показывает мне, где залегли остальные. Я становлюсь рядом с ним и стреляю в темноту.

Как только бой немного утих, вдоль окопа проходит унтер-офицер Ритн. По его словам, враг предпринял неожиданное нападение на стадион со стороны Хеерштрассе и захватил в плен все артиллерийские расчеты, какие там только были. Даже самые тяжелые орудия достались врагу. На поле стадиона были размещены 88-мм, 105-мм 125-мм и 150-мм орудия. Мне становится не по себе оттого, что именно из этих орудий враг сейчас обстреливает наши казармы. Вряд ли что-то останется от зданий, впрочем, как и от нас самих.

Грохот боя стих. Судя по всему, враг решил дождаться рассвета, чтобы атаковать казармы днем. А может, он подозревает, что за стенами военного городка стоят тяжелые орудия? От станции городской железной дороги Рулебена доносится гулкое уханье танковых орудий. В дальнем конце казарм полыхает пламя. Интересно, что горит, помещение или танк? Из тыла прибегает вестовой и идет вдоль окопа.

Мы должны не давать врагу спуску и вести непрерывный огонь. Скоро к нам прибудет подкрепление. Вот только как, если у нас уже почти кончились патроны? И никакому подкреплению не под силу согнать врага с позиций, которые он занял. Мы потеряли стадион и, если уж на то пошло, то и казармы. Какой смысл сопротивляться дальше? Мы лишь потому еще не сложили оружие, что не ведаем, какая судьба уготована военнопленным. Возвращается Ритн. «Смотрите! Дезертиры!» Мы напрягаем зрение, однако в темноте мелькают лишь неясные тени. Интересно, уже все потеряно или для нас еще остается лучик надежды?

Постепенно ночь снимает с мира свой покров. Очертания деревьев и кустов становятся четче. Перестрелка усилилась, вокруг, взрывая песок, свищут пули. Откуда-то от входа в казармы в направлении дороги, что ведет мимо стадиона, вырвался поток трассирующих пуль. Теперь мы все видим сами. То там, то здесь из окопа выпрыгивает человеческая фигура и бежит на вражескую сторону, исчезая в кустах.

Неожиданно рассветную тишину прерывает рев танкового мотора. На дороге вырастает темный колосс и останавливается рядом с кустами. Мы бросаемся на землю и считаем последние мгновения наших жизней. Однако вместо выстрела воцаряется тишина. Даже вражеская пехота прекратила огонь. Мы поднимаем головы, но тотчас прячемся снова. Танк, словно черный монстр, застыл на месте почти перед самым окопом. Он вот-вот сожрет нас. Мы как завороженные смотрим, как на наших глазах люк на башне открывается и оттуда показывается голова. «Не стрелять! » - разносится неожиданный крик.

Мы затаили дыхание и ждем. Где-то вдалеке грохочут взрывы, похожие на далекие раскаты грома. Сначала мне кажется, что это немецкий танк, но нет, похоже, я ошибся. Танк русский. «Товарищи! - раздается в тишине чейто голос. - Сдавайтесь! Дальнейшее сопротивление бесполезно. Русские превосходят вас численно. Ваши казармы окружены. Бегите через поле и сдавайтесь на стадионе русским частям. С вами будут хорошо обращаться, и, как только военные действия закончатся, вы сможете вернуться домой.

Солдаты, дальнейшее сопротивление бесполезно. Неужели вы хотите потерять жизнь в последние часы войны, которая уже проиграна?» Люк захлопывается, мотор оживает, и танк с лязгом отползает прочь. И лишь белая тряпка полощется на ветру, словно флаг. Теперь мне понятно, почему в него никто не стрелял.

Солдаты выскакивают из окопов и бросаются бегом через поле. Сначала они исчезают в кустах, но затем видно, как они карабкаются по склону к дороге. Там они исчезают между двумя разрушенными домами. Все больше и больше народу бежит в этом направлении. Вскоре бегство приобретает массовый характер. Бегут все - и гражданские, и солдаты резервных рот. Издалека звучат призывы: «Солдаты, сдавайтесь! Сопротивление бесполезно!» Теперь я понимаю, что танкист говорил в рупор, а голова его была наполовину закрыта от наших пуль.

К нам подходит Ритн. На нем лица нет. «Свиньи, гнусные свиньи, - бессильно цедит он сквозь зубы и наводит на нас пистолет. - Небось тоже думаете, как бы вам перебежать на ту сторону? Только попробуйте! Тогда получите пулю раньше, чем добежите до цели ». Он приказывает нам вести по дезертирам огонь.

Я смотрю сначала направо, потом налево. Окоп словно вымер. Тот, кто только что был рядом, уже едва виднеется вдалеке. На дне траншеи, словно темные пятна, валяются несколько мертвых тел. Последний дезертир исчезает в кустах, вслед ему гремят редкие выстрелы. Затем начинает строчить пулемет, и я тоже открываю огонь, но целюсь в верхушки деревьев.

Я бы тоже предпочел исчезнуть, повернуться спиной к миру, спрятаться и ждать до тех пор, пока все кончится. Присяга, которую я когда-то приносил, больше ничего для меня не значит. Я чувствую, что свободен от нее, потому что теперь мне ясно, в какие игры играли с нами. Но есть и кое-что другое, что удерживает меня, несмотря ни на что. Слова «послушание » и «долг» так прочно впечатаны в наши сердца, что они начинают дымиться, как маленькие искорки, и не дают нам поступить иначе. Мы не в силах найти выход из этого лабиринта чувств, из конфликта между нашим воспитанием и здравым смыслом, который говорит с нами совершенно незнакомыми нам словами.

Эти слова противоречат всему тому, чему нас учили в этой жизни. Мы не питаем ненависти к врагу, мы стреляем лишь потому, что это делают все, и поэтому стадное чувство спасает нас от личной ответственности. Стрельба стихает. Взвод сержанта Ритна, к которому принадлежу и я, все еще в окопе. С нами несколько унтер-офицеров и обер-ефрейторов.

Всего нас не более двадцати человек, которым придется оборонять окоп длиной в пятьсот метров. Мы вынуждены рассредоточиться вдоль окопа, с промежутками в пятьдесят метров. Слева расположена огневая точка, справа - тренировочные блиндажи, правда, пустые. Предполагается, что враг сюда не пойдет, потому что ему неизвестна наша точная численность. Уже совсем рассвело, солнце время от времени прорывается сквозь облака, затем прячется снова. В ветвях деревьев со щебетанием порхают птицы. Виселицы на насыпи стадиона Рейхсштадион торчат на фоне неба, как мертвые пальцы. Надеюсь, в них больше не будет надобности.

Враг атакует, он буквально поливает нас свинцовым дождем. Нам ничего не остается, как лечь на землю. Когда же выстрелы наконец стихают, он уже в кустах, прямо перед нами. Мы собрали винтовки погибших и брошенное дезертирами оружие и сложили их перед собой на парапет. Я разжился даже такой вещью, как автомат. Мы отстреливаемся, как ненормальные. Пулемет справа от меня прочесывает кусты. Что тоже абсурд.

Как бы мы хотели махнуть на все рукой и исчезнуть, но нет, мы упорно защищаем наши позиции. Пусть кто-то когда-то в своих корыстных целях обманул наше юношеское доверие, но мы по-прежнему надеемся на чудо, которое уже не в состоянии нас спасти, потому что война проиграна. Но как нам пройти через новые испытания и избежать плена? Или все-таки у нас есть иной выход? «Сражайся до последнего патрона», - шепчет мне внутренний голос. Все, во что мы верили, рухнуло, и мы остались с пустыми руками.

Враг пытается возобновить атаку. Теперь он сосредоточился на пулемете, а вот относительно блиндажей у него явно сомнения. Мы стреляем, как бездумные роботы, целимся и стреляем, и снова враг отступает, отстреливаясь и унося своих убитых и раненых. Знал бы он, сколько человек на самом деле обороняет этот окоп! Но пулемет сделал свое дело. Если бы не его прицельный огонь, нас бы уже давно не было.

Неожиданно враг отступает. Он бежит назад через отрытые позиции между кустами и карабкается на насыпь. Мы почти не стреляем ему вслед. Мы счастливы уже тем, что живы. Лишь пулемет продолжает поливать врага огнем. Зато неожиданно раздаются выстрелы позади нас. Я оглядываюсь. Теперь мне понятно, почему враг сдал свои позиции. Через все поле от казарм бегут солдаты и гитлерюгендовцы в черной или коричневой форме. Мы ныряем в окоп и боимся высунуться, так как пули свистят совсем рядом. Еще мгновение - и первые из них уже прыгают в наш окоп. С ними лейтенант.

Нам предстоит выбить врага со стадиона. Для этого к нам на помощь спешит подкрепление со стороны «Дойче Индустри Верке» и других точек, где наши позиции еще сильны. Гитлерюгендовцев, еще не успев ших переодеться в форму фольксштурма или вермахта, забрали из дома в Шпандау и Рулебене, так что теперь здесь примерно пара тысяч гитлерюгендовцев и тысяча солдат. Контратака начнется ровно в десять часов. Тем временем две боевые группы пробиваются в направлении стадиона от вокзала Рулебен. Сейчас они, по всей видимости, уже в районе олимпийского стадиона.

Время тянется очень медленно. К нам подходят все новые и новые отряды солдат и гитлерюгендовцев. В конце концов в окопе становится так тесно, что трудно пошевелиться. Многие из новоприбывших остались позади нас в окопчиках и ждут, когда начнется атака. Похоже, что враг растерян, он поливает пространство пулеметным и автоматным огнем. Гитлерюгендовцы в страхе втягивают головы в плечи. В основном они вооружены старыми немецкими и итальянскими винтовками и горстью патронов. Большинство никогда до этого дня не брали в руки оружие, так что им придется учиться на месте. Одной отдачи хватит, чтобы эти дети, не устояв на ногах, попадали навзничь. Как только начнется перестрелка, большинству из них не поздоровится.

Уже почти десять часов. Неожиданно со стороны казарм по стадиону противник открывает минометный огонь. Ровно в десять мы встаем из окопов и устремляемся вперед. Нас тотчас накрывает вражеский огонь, от которого мы ненадолго находим спасение под насыпью. За зданиями прячутся русские, вернее, те из них, что бежали впереди нас и нарвались на огонь своих. И вот мы уже на насыпи, и перед нами лежит стадион. Слева доносятся звуки боя - враг медленно, шаг за шагом, сдает позиции, отступая че рез поле к Хеерштрассе.

Наши силы распределились по всему пространству и ведут контрнаступление. Посередине идут гитлерюгендовцы и даже пытаются стрелять. Неожиданно со стороны зданий спортивной школы9 оживает пулемет и выкашивает наши ряды. Все больше и больше мертвых тел остаются лежать на земле. Отряд слева от нас ввязался в ожесточенный бой позади зданий школы. Мы вскакиваем на ноги и бежим, поливая огнем отступающего врага. Вскоре из этих зданий нам навстречу выходят немецкие солдаты, взятые накануне в плен. Может, они тоже дезертиры?

Один взвод вырывается вперед и пытается пробиться к Хеерштрассе. Другие занимают стадион, чтобы тот снова не перешел к врагу. Мы отстаем от них и возвращаемся к казармам. Земля усеяна убитыми и ранеными, в основном это гитлерюгендовцы, кто-то в форме, кто-то в той одежде, в какой их забрали из дому. Тех, кто остался в живых, пересчитывают. Потери в их рядах составляют восемьдесят процентов. Майор говорит, что они могут идти домой. Если надо, их позовут снова.

Мы направляемся к баракам. На дорожках между дачными домиками лежат убитые, как немцы, так и русские. Здесь также полегло немало гитлерюгендовцев. Да, слишком высокую цену мы заплатили за наш «успех»! Как минимум две тысячи убитыми и ранеными всего за один час. Увы, человеческая жизнь нынче сильно подешевела, никому до нее нет дела.

Солдат или мальчишка из гитлерюгенда, женщина или мужчина, все равно. Тот из них, кто угодил в бурлящий котел войны, обречен на смерть. Приказы всего одного человека приводят остальных к одной и той же точке, и если эта точка означает для них смерть, то ни ему, ни другим нет до этого никакого дела.

Лучше быть убитым, чем медленно умирать с голоду в наших подвалах, как только что сказал один четырнадцатилетний мальчишка. Здания казарм превращены в огромный полевой госпиталь. Тела мертвых складывают перед восточным корпусом. Серая солдатская форма лежит рядом с гражданской одеждой ополченцев фольксштурма и коричневой гитлерюгенда.

Среди мертвых есть несколько женщин, случайно оказавшихся ночью на улицах. Сами казармы сильно пострадали, а от лазарета снарядом оторвало целый угол. В стенах зияют дыры, кое-где их успели заткнуть мешками с песком. Все это работа танка, который сейчас неподвижно застыл перед воротами. Окна разбиты, несколько машин, что накануне стояли перед штабом батальона, покорежены до неузнаваемости, теперь это просто груды металлолома. Здесь тоже повсюду валяются убитые.

Мы спускаемся в подвал и кладем оружие. Унтер-офицер Ритн и его взвод получили приказ охранять бункер с боеприпасами рядом с киностудией, я должен присоединиться к ним позже. Обер-фельдфебель Кайзер, взводный роты, вернулся, побывав в плену у русских. Его взяли врасплох прошлой ночью, посадили на русский броневик, однако он по дороге сумел с него спрыгнуть. После этого он спрятался в подвале одного из дачных домиков. Другой солдат их роты попал в плен ночью и тоже вернулся. По его словам, обращались с ними хорошо. Всех угостили шнапсом и сигаретами, и даже дали хлеба. Однако он уверен, что это была лишь уловка, чтобы удержать их от бегства к своим. Мы до сих пор не знаем всей правды.

Суббота, 28 апреля 1945 года (Вторая половина дня) Измучен и валюсь с ног от усталости. Голова тяжелая и мешает мне ясно мыслить. Впрочем, это же обстоятельство убивает также и тяжкие мысли, которые во время затишья время от времени нисходят на нас подобно жутковатым ночным теням. На нас серая форма, такие же серые и наши предчувствия будущего, что лишает нас даже последнего лучика надежды. Мне хочется одного - спать, чтобы неожиданно проснуться и обнаружить, что это был лишь дурной сон, что нет никакой войны, никаких руин, никаких растерзанных тел.

Зато есть мир, есть солнце, жизнь по-прежнему бьет ключом и ей не грозит вероятность оборваться в любой момент. Увы, это лишь мечты. Мы обречены на смерть, хотя и не знаем, почему. Не знаем мы и того, почему нам нельзя жить.

В комнату входит лейтенант. Значит, еще ничего не кончено, потому что Рулебен нужно освободить от врага. Несколько боевых отрядов уже отправились в разных направлениях. Один такой отряд ушел через Рейхсштадион в направлении Хеерштрассе, чтобы очистить от врага Пихельберг. Другой отряд охраняет Рулебен к северу от вокзала городской железной дороги до самой Шпрее. Нам приказано идти вдоль ветки метро и подойти как можно ближе к центру города. Тем временем еще одна боевая группа должна пробиться вдоль дороги на Шпандау и далее к Шарлоттенбургу, чтобы тем самым укрепить слабую связь с центром Берлина. Поговаривают, будто сам Гитлер намеревается прибыть в Рулебен.

Рота строится рядом со зданием. Унтер-офицер Ритн взял под свою ответственность бункер с припасами, поэтому его с нами нет. Блачек тоже с нами не пойдет, как вестовой он остается при командире роты. Таким образом, я один среди не знакомых мне солдат, причем все как один старше меня.

Но, думаю, со временем привыкаешь к тому, что тебя как мячик перекидывают из одного взвода в другой. Оно даже лучше - нет времени заводить дружбу, нет времени думать о погибших и раненых товарищах. К нам со стороны казарм шагает пополнение, главным образом это те, кто отбился от своих подразделений. Они прибыли сюда вчера вечером и были вынуждены отражать ночную атаку. Теперь нам дано новое задание, такое же бессмысленное, как и все предыдущие, потому что никак не влияет на конечный исход войны.

Среди этой усталой, измученной массы людей каждый думает только о себе. Все гонят от себя тягостные думы и чувства, чтобы только не было так тяжко на душе. Стараются не думать ни о будущем, ни о настоящем, просто растворяются в общей массе, крошечные шестеренки огромного механизма, у которых нет своего назначения.

Мы строимся и выходим через ворота казармы, за тем поворачиваем в направлении станции подземки. На трамвайных путях, прямо перед воротами стоит сожженный «Т-З4». От указателя остановки почти ничего не осталось, однако, если присмотреться, на металлической пластине можно прочесть номера маршрутов - 54 и 154. Мы движемся вдоль улицы длинными колоннами, нас примерно пятьсот человек.

Я обменял свою винтовку на автомат, что гораздо удобнее в ближнем бою. Правда, патронов для него маловато. Что толку от сотни патронов, если не знаешь, что ждет тебя впереди? Возле станции метро мы останавливаемся. Ее невозможно узнать. Все, что не было при креплено прочно, сорвано, вплоть до выключателей. Не иначе, это обитатели лагеря для иностранных рабочих - того, что рядом с ипподромом - помогали русским. По словам местных жителей, которые укрылись в бомбоубежище рядом со станцией, эсэсовцы устроили в лагере облаву и расстреляли тех его обитателей, у кого нашли оружие.

Мы движемся дальше вдоль линии подземки. Судя по всему, справа от нас, рядом с бассейном, русские установили пулемет, потому что здесь повсюду валяются мертвые тела - солдат и гитлерюгендовцев. Рядом со станцией «Рейхсштадион» - разбитое противотанковое орудие и его боевой расчет. Несколько солдат и гражданских лиц копают в ближней части кладбища могилы и собирают мертвые тела, главным образом мальчишек из гитлерюгенда. Тех, что ранены, помогают донести до перевязочного пункта, который устроен тут же, на станции метро.

Нам приходится соблюдать меры предосторожности, потому что мы не знаем, как далеко отступил враг. Мы широким фронтом бредем вдоль линии подземки, прочесывая район. Переходим Вестенд-аллее и движемся к станции Ной-Вестенд.

Русских здесь нет. Местные жители говорят нам, что враг отступил к Грюнвальду. Прямо за станцией - желтый автобус BVG, окна выбиты, но сам он цел. Врага по-прежнему не видно, но издалека доносится грохот боя. Похоже, что боевая группа, отправленная через Шпандау к Шарлоттенбургу, пробилась в город, и теперь там идут уличные бои. Мы оставляем справа Пройсеналлее, а слева - Кастаниен-аллее. Последняя ответвляется от шоссе, что ведет к Шпандау, и где-то посередине ее расположена площадь Бранитцерплатц.

На площади Адольф-Гитлер-платц русских также нет, лишь там и здесь валяется русское и немецкое оружие, а также несколько мертвых тел - вот и все свидетельства того, что здесь был бой. Местные жители говорят нам, что враг отступил к станции метро ЭЙхкамп. Наш командир, капитан люфтваффе, который, судя по всему, понятия не имеет, как действует пехота, отправляет многочисленный отряд к Выставочному комплексу, чтобы узнать, нет ли там врага. Вскоре они возвращаются назад, дойдя почти до Дойчланд-аллее и нигде не попав под обстрел.

Судя по всему, враг занял позиции по обе стороны Кайзердамм и возле радиовышки на Мазурен-аллее. Капитан отдает приказ части бойцов двигаться дальше вдоль туннеля подземки, чтобы выйти врагу в тыл и атаковать его. Мы бредем в направлении туннеля по пустой и заброшенной станции. На рельсах застыл поезд, кажет ся, мгновение - и он сдвинется с места. Или вот-вот раздастся крик начальника станции: «Осторожно, двери закрываются!» И вот мы уже под сводом туннеля - темного и затхлого. Мы на ощупь движемся вдоль путей, стараясь не производить лишнего шума, но это получается у нас плохо.

Под нашими сапогами хрустит и перекатывается гравий. Жутковато брести в темноте, нащупывая путь, когда впереди - кромешная тьма. Наша путеводная нить - это электрический кабель, который подобно веревкам тянется вдоль стен. Стоит впереди кому-то замешкаться, как я налетаю на того, кто идет передо мной, и тогда у меня из глаз сыплются искры. Но затем мы вновь бредем дальше, двигаясь на ощупь, словно слепцы.

Я натыкаюсь на какое-то препятствие и пытаюсь его обойти. Это брошенный поезд подземки, который стоит прямо посередине перегона. Выходит, следующая станция уже совсем близко? Здесь, под землей, любые расстояния кажутся гигантскими. Вскоре поезд остается позади. Впереди на рельсах вижу какое-то светлое пятно.

Это отверстие вентиляционной шахты, которая выходит на улицу. Теперь нас от внешнего мира отделяет лишь чугунная решетка. Мне не хочется идти дальше, после кромешной тьмы этот скудный свет - сама жизнь, но на меня сзади напирают, и мы идем дальше. Каждый раз, стоит нам миновать вентиляционную шахту, как темнота становится еще более пугающей и невыносимой. В любое мгновение жизнь каждого из нас может оборвать вражеская пуля. Нервы у всех на пределе - жутко брести вдоль путей, когда нет ничего, кроме электрических кабелей, которые должны где-то закончиться и быть готовыми к тому, что в лю бую минуту по нам откроют огонь.

А может случиться и так, что там, впереди, немцы, и они могут принять нас за русских. В таком случае они сразу начнут поливать нас свинцом. Наконец туннель становится шире. Теперь по нему тянется не один путь, а два, значит, скоро станция. Но нет, это лишь участок с двойными рельсами. Мы взбираемся на платформу.

Обычно путь от одной станции подземки до другой занимает две-три минуты, но мы бредем уже как минимум полчаса. Выходы на платформы перегорожены железными решетками. Несколько ударов прикладами, и путь свободен. В тусклом свете виден указатель с названием станции. Мы на Кайзердамм. Огромный рекламный плакат призывает посмотреть новый фильм, «Opfergang» (Жертвоприношение). Но нам не нужно никакое кино, мы немало насмотрелись в этой жизни, мы видели смерть и сейчас тоже обречены на заклание - тупое, бессмысленное жертвоприношение. Несколько бойцов вышли на улицу. Со стороны «Колена» доносятся звуки перестрелки, похоже, там также задействованы танки. Мне видно, как вторая часть нашего отряда движется от Адольф-Гитлерплатц.

Некоторые из нас ждут, когда они подойдут ближе, другие же вновь спускаются вниз, и мы движемся дальше, прокладывая себе путь в кромешной тьме подземного лабиринта, от тайн которого у нас порой перехватывает дыхание, и тогда начинаешь чувствовать себя полным ничтожеством. Никто не мечтает о солнце и воздухе так горячо, как мы. Здесь, в темноте, нас сковывает первобытный страх.

Он словно следит за нами из темноты, словно некое затаившееся злобное животное, готовое в любой момент обрушиться на нас и безжалостно уничтожить. И вновь у нас на пути очередная вентиляционная шахта, и издалека доносится грохот боя. Где-то там, над нашими головами свистят пули, отчего по туннелю разносится громкое эхо. Вскоре оно перерастает в оглушающий гул, и мы устремляемся вперед, во тьму. Пули отскакивают от стен, впиваются в гравий, и тот взрывается фонтанчиками.

Затем перестрелка неожиданно стихает, и нашим ушам становится больно от неожиданной тишины. Мы медленно бредем вперед. Мы не стреляем, потому что можем попасть в тех, кто впереди. Постепенно туннель расширяется, и мы выходим на платформу. На ней - несколько гитлерюгендовцев с фаустпатронами и бойцы войск сс.

Это они открыли по нам огонь, приняв нас за русских. Их ошибка стоила нам четырех погибших и раненых. Они говорят нам, что русские заняли район, прилегающий к Рихард-Вагнер-платц. Станции наземки Весткройц и Шарлоттенбург тоже в их руках. А еще русские заняли Бисмарк-штрассе, в промежутке между Софи-Шарлотте-платц и оперным театром, то есть вогнали клин между обеими станциями.

Мы бросаем взгляд на улицу. Судя по грохоту, бой там идет нешуточныЙ. Движущийся по улице отряд старается держаться как можно ближе к стенам домов. Мы делимся на группы и продолжаем путь по подземному лабиринту. Наша задача - незамеченными проскользнуть мимо врага. Те гитлерюгендовцы, что прошли курс специальной подготовки и готовы к подземному бою, идут вместе с нами. Мы спрыгиваем на рельсы и медленно движемся дальше, стараясь держаться ближе к стенам. Подземные туннели то здесь, то там описывают плавный поворот, за которым вполне может скрываться враг. Мы движемся мед ленно, шаг за шагом. Дойдя до вентиляционной шахты, мы останавливаемся. Грохот боя снаружи доносится до нас подобно отдаленным раскатам грома, и у нас перехватывает дыхание. Похоже, что стреляют где-то рядом, возможно, прямо над нашими головами.

Мы идем дальше, прижимаясь к стенам, словно они способны защитить нас от смерти и разрушения. А то, что так будет - сомневаться не приходится, особенно если учесть, что враг уже занял следующую станцию. Мы следуем дальше. Время от времени сквозь решетку очередной шахты пробивается солнечный свет и доносятся звуки боя. Как вдруг происходит то, что должно произойти, И тотчас становится легче на душе, по крайней мере, теперь мы знаем, что нас ждет.

Я бросаюсь на землю и прижимаюсь головой к прохладному рельсу. Он вибрирует, словно по нему приближается поезд. Темнота взрывается ослепительной вспышкой, и грохот взрыва тысячным эхом отскакивает от стен. Кажется, барабанные перепонки не выдержат и вот-вот лопнут. За первым взрывом следует второй, и вновь на мгновение туннель озаряется светом, и видно, как по нему бегут человеческие фигуры.

Мы бежим вперед, словно нас притягивает к себе гигантский магнит, стреляя на бегу, спотыкаясь о мертвых и раненых. Из юных глоток наружу рвется дружное, оглушительное «Ура!». Мы несемся вперед, поливая свинцом темноту, ведомые слепым желанием убивать, лишь бы только не быть убитыми. Выстрелы доносятся из туннеля откуда-то слева и рикошетом отскакивают от стен. Мы бежим вперед под смертоносным огнем. Спотыкаюсь, падаю и ползу по земле, пытаясь найти безопасное место.

Не ожиданно туннель вновь озаряет яркая вспышка, и на какое-то мгновение мне видны бегущие фигуры, рельсы, тянущиеся кабели вдоль стен и гитлерюгендовец, который только что выстрелил из фаустпатрона в ответвление туннеля. Затем снова возникает темнота. На мгновение кто-то зажигает фонарик, и мне видны лежащие между рельсами тела. Я снова бегу, как сумасшедший, не чуя под собой ног и поливая свинцом темноту. Автоматная очередь неожиданно оборвалась.

Магазин пуст - как и тот, что я израсходовал перед этим. Мы натыкаемся на мертвые тела, которых уже заметно больше, в основном это - гитлерюгендовцы, которые шли впереди вместе с эсэсовцами. И вновь на нашем пути вентиляционная шахта. Бой за нашими спинами не стихает. Мы не знаем, куда бежим - то ли прямо в руки врагу, то ли он атакует нас сзади. Наконец перед нами очередная станция - Немецкая Опера. Теперь можно только воображать, какая жизнь когда-то пульсировала в этих туннелях, как по ним проносились ярко раскрашенные поезда, как они изрыгали на платформы тысячи людей, чтобы взять в опустевшие вагоны новых пассажиров.

С трудом укладывается в голове, что теперь вместо этого - нескончаемый забег наперегонки со смертью. Уж лучше сражаться там, наверху, при свете солнца, где хотя бы видишь свою судьбу в виде танка и врага, чем в этих катакомбах, которые уже стали могилой для тех, кого смерть настигла между рельсов.

Неожиданно я думаю о том, как нам потом попасть назад в Рулебен - ведь враг наверняка заблокировал этот участок пути, а сам туннель простреливается точно так же, как и улицы наверху. Но времени на размышле ния У нас нет, мы можем лишь двигаться вперед, если хотим когда-нибудь выйти из этих катакомб и вновь увидеть солнечный свет. Мы на ощупь бредем вперед. Такое впечатление, что этой тьме не будет конца. Движемся вдоль стен, словно тени в ночи, думая лишь о том, что нас ждет дальше. Бой и не думает стихать.

Позади нас стоит оглушительный грохот, от которого делается страшно, а в следующее мгновение из темноты на нас вновь обрушивается адский огонь. То здесь, то там тьма взрывается вспышками выстрелов, несущих с собой смерть. Устремляемся вперед, падаем, вновь поднимаемся на ноги, ищем укрытия за мертвыми и ранеными, потому что нам больше негде прятаться.

Стреляем во тьму впереди нас. Схватка жестокая и ужасная. И вновь позади нас ухает взрыв и, подобно волне, грозящей вот-вот накрыть нас, прокатывается эхом по всему туннелю. Ударная волна катит мимо, и у нас вибрируют каски. Что это? Неужели враг взорвал участок путей, оставшийся у нас за спиной? А если он взорвет и те, что впереди? Тогда нам верная смерть, мы угодили в мышеловку, из которой нет выхода.

Спотыкаясь, бредем вперед, стреляя, падая и поднимаясь вновь. Перестрелка впереди стихает, и неожиданно перед нами появляется свет. Это взорвана вентиляционная шахта над нашими головами. Кто-то из ребят говорит, что русские несколько дней обстреливали улицу из танков и снесли крышу туннеля. Наконец мы добрались до «Колена» - темная станция маячит перед нами как тихая гавань, даже если она не такая чистая и опрятная, как раньше. Неожиданно мне на ум приходит соседний с ней театр имени Шиллера - теперь это груда развалин. Мы стоим посреди станции и обсуждаем, что нам делать дальше.

Враг еще глубже проник в туннель, но мы наверняка выйдем к своим - говорят, наши войска до сих пор удерживают в своих руках станцию «Зоопарк ». В таком случае нам следует поторопиться, потому что враг вернется с минуты на минуту. Мы идем дальше в туннель. Берлин превратился в огромный, разорванный на части, горящий лоскут.

Враг уже в Тиргартене и пытается проникнуть в правительственный квартал, а вот в районе зоопарка попрежнему немецкие войска, они словно островок посреди наводнения. Огонь не прекращается. Мы рассредоточиваемся еще больше, и часть из нас остается на месте, чтобы сдерживать натиск врага. Позади станции «Зоопарк» снесло дорожное покрытие, и туннель обвалился. Мы вынуждены прокладывать себе путь среди лабиринта перекореженного бетона, перекрученных рельсов, обрушившихся балок перекрытия и оборванных электрокабелей.

При этом мы пытаемся не попасть под огонь преследующего нас врага, огонь, который обрушивается на нас буквально отовсюду. Преодолев очередной разрушенный участок, мы вновь исчезаем под землей. Я не знаю, который час, поздно сейчас или рано. Я полностью утратил чувство времени. Странно, что я вообще еще жив. Наши ряды поредели, но гитлерюгендовцы сражаются остервенело, постоянно подгоняемые своими командирами из войск СС.

Вижу зияющее в потолке отверстие. Улица над нашими головами простреливается, вниз летят камни, и нет никакой надежды преодолеть этот опасный участок. Те, кто шел позади, догоняют нас - их лица ис пуганы и белы, как мел. Они тотчас устремляются вперед. Враг простреливает вентиляционные шахты противотанковыми ружьями, он уже взорвал отрезок путей за нашими спинами. Мы в западне, и нам отсюда ни за что не выбраться. Затем кто-то неожиданно перепрыгивает через завалы из остатков взорванной крыши, которые наполовину заполнили шахту, и, несмотря на свинцовый дождь, исчезает в полуразрушенном продолжении туннеля.

Я следую его примеру, как и он, не обращая внимания на летящие со всех сторон пули. Я падаю и качусь вперед, кое-как поднимаюсь и с силой сжимаю в окровавленных ладонях автомат, пока мне не становится больно. Наконец я у цели. Влетаю в туннель и ложусь на рельсы. Мне хочется одного - покоя, только покоя.

Один за другим все остальные тоже совершают прыжок. Многие остаются лежать, давая скудное прикрытие тем, кто следует за ними. Кто-то ранен и пытается ползком добраться до туннеля. Мы идем вперед, оставляя все позади себя, словно дурной сон. Неожиданно впереди нас раздаются голоса, они эхом отскакивают от стен. Кто-то кричит нам. Мы кричим ответ и ускоряем шаг. Это немцы. Мы дошли до станции Виттенберг-платц.

Садимся на платформу и устраиваем передышку, поджидая, пока к нам подойдут остальные. Один за другим они появляются из темноты и растягиваются на платформе. Они лежат повсюду, словно мертвецы. Солдаты, удерживающие станцию, опасаются, что сюда могут нагрянуть русские. Бой в туннелях метро идет безжалостный, не на жизнь, а на смерть, говорит один из них. В туннелях от своих оказались отрезаны и немцы, и русские.

Многие погибли под зава лами. Среди жертв гитлерюгендовцы, которые прошли курс противотанкового боя и которых потом послали в туннели. Я спрашиваю про ситуацию на станции «Зоопарк», И кто-то говорит мне, что там самые надежные укрепления - оба бомбоубежища , и что враг постепенно приближается к ним. Он уже достиг площади Ноллендер-платц и под прикрытием танков пробивается дальше.

Между солдатами вдоль стен сидит темная молчаливая масса - это беженцы, которые устремились в метро, чтобы найти здесь убежище от обстрелов. Они наверняка сомневаются в правильности своего решения, потому что выстрелы гремят теперь повсюду. Беженцы вопрошающе смотрят на нас, пока мы проходим мимо них. Матери прижимают к себе сыновей или пытаются закрыть их собой. Неужели они думают, что мы отнимем у этих несчастных их последних детей?

Выходим из станции в вестибюль. Он полон битого стекла, оно лежит на полу толстым слоем, словно ковер. Поверх противотанкового барьера между зданиями на Тауэнциен-штрассе и далее в направлении Ноллендорф-платц доносится отдаленный треск перестрелки. Говорят, будто район вокруг Мемориальной церкви освобожден от врага.

Собираемся в кассовом зале и пересчитываем наши ряды. Из пятисот тех, кто вместе с нами спустился в туннель, осталось совсем немного, жалкая горстка. Кто-то откололся от нас на Адольф-Гитлер-платц, кто-то остался лежать в туннелях. Вместе с мальчишками из гитлерюгенда нас теперь меньше сотни человек, и мы не знаем, что нам делать дальше.

Суббота, 28 апреля 1945 года (вечер) Командование берет на себя унтер-офицер, по его приказу мы выходим на улицу. На город подобно темной вуали опускаются сумерки, и очертания людей становятся смазанными, нечеткими. Со стороны Ноллендорф- платц доносятся выстрелы. Мы движемся к Мемориальной церкви - некогда это был символ самой престижной улицы в Берлине, а сегодня - полусожженная развалина с одинокой башней. Вокруг - каменная пустыня, ни единого целого здания, лишь отдельные дома на Курфюрстендамм не пострадали. На перекрестке Курфюрстендамм и Харденбергерштрассе застыл бронетранспортер. Сержант спрашивает, есть ли где поблизости место, где можно расположиться на ночь, и нас направляют в бомбоубежище.

Бредем вдоль Будапештер-штрассе и сворачиваем налево в сторону зоопарка. Там рядом со станцией наземки высится монументальный бункер. Нам преграждают дорогу часовые и танки, однако как только выясняется, кто мы такие, нас ведут к бункеру, который превращен в огромный полевой госпиталь. Буквально на всех кроватях - а это, как правило, раскладушки и временные нары - раненые.

Коридоры и огромные помещения бомбоубежища забиты солдатами, беженцами и ранеными. Нас ведут в просторное помещение, которое забито уже под завязку. Нам приказано ждать здесь дальнейших распоряжений. Мы разбредаемся и пытаемся найти себе место, но и без нас здесь яблоку негде упасть. Я валюсь с ног от усталости, от этих бесконечных хождений туда-сюда, опого, что я забыл, когда последний раз нормально спал. Похоже, что я вряд ли высплюсь и сегодня.

В помещении стоит гул голосов. К тому же здесь беспрестанно работают вентиляторы, и их монотонное жужжание утомляет еще больше. На сознание давит духота, отчего начинает болеть голова. В помещение вваливается еще одна группа солдат. Они шагают, бесцеремонно расталкивая перед собой других, и вскоре располагаются рядом с нами.

По их словам, русские пробились к площади Ноллендорфплатц. Савиньи-платц тоже в их руках. Враг пытается вклиниться между зоопарком и Виттенбергер-платц от угла Аугсбургер-штрассе и Пассауэр-штрассе. Харденбергер-штрассе удалось очистить от русских только до "Колена». Кольцо вокруг зоопарка сжимается все плотнее.

Гражданские утверждают, что в бункере находятся Ханна Рейч и майор Рюдель . Из этого следует, что бункер будут защищать до последнего солдата. Это будет последний оплот рейха, если вдруг случится так, что правительственный квартал перейдет в руки большевиков. В бункере можно разместить до десяти тысяч человек, из них половина - это беженцы и раненые. Поговаривают также о каком-то секретном оружии, которое вот-вот должны применить, оно якобы изменит ситуацию в нашу пользу.

Если верить слухам, это какая-то новая бомба, которую можно сбросить на Америку, причем она обладает такой разрушительной силой, какую трудно себе представить. По-моему, это очередная газетная утка, призванная поднять в нас боевой дух. Из рук в руки передают газету, в которой говорится, будто к Берлину движется некая резервная армия, которая вскоре вступит в бой.

Уснуть в таком шуме невозможно. Мы лежим в бункере словно в огромном гробу со стенами толщиной в метр. Кого здесь только нет: и солдаты, и мирное население со всех концов Берлина. Женщина из Вайсензее все корит себя за то, что не осталась дома, тем более что русские овладели этим районом практически без боев.

Здесь, в бункере, начинаешь понимать: некоторые люди тронулись умом, И все изза уличных боев. Мирные граждане оказались втянуты в военную мясорубку. И вот теперь они сидят здесь, потеряв всякую надежду, и молятся о том, чтобы их страданиям как можно скорее пришел конец. Геббельс приказал защищать бункер до последнего солдата. Ходят слухи, что в отношениях между русскими и американцами наметился раскол.

Накануне дня рождения Гитлера, когда мы еще стояли на Одере, Геббельс произнес по радио речь. В ней он говорил примерно то же самое. Вслед за газетой по кругу пошла листовка. Мне ее почитать дает пожилая женщина с ребенком. Она также сообщает мне, что она бабушка малыша, а мать ребенка погибла. Противоестественный союз между западными плутократами и большевиками вот-вот распадется.

Их преступный заговор сокрушен самой судьбой. Той самой судьбой, которая позволила Гитлеру 20 июля 1944 года встать во весь рост целым и невредимым среди развалин, среди мертвых и тяжелораненых людей. Я ни разу не видел его колеблющимся или потерявшим присутствие духа. Он всегда и во всем идет до конца и ждет того же от нас, своего народа. Нет, не крушение ждет нас впереди, а новый подъем немецкого духа и счастливое процветание Германии. Этот призыв напоминает мне голос из могилы.

Ко гда мы были на Восточном фронте, нас заставляли поверить в то, что вот-вот произойдет чудо. Нам говорили, будто англичане и американцы заключили с нами мир и что у нас остался только один враг - русские. Тысячи солдат отдали свои жизни, потому что поверили в эту ложь, хотя им уже не раз лгали раньше. Те же, кому повезло вернуться в Берлин живыми, были обмануты вновь - им говорили, будто город занят войсками западных держав.

За толстыми стенами бункера нашли укрытие не только простые люди, но и важные персоны - повсюду расхаживают высокопоставленные партийные чины, я даже заметил несколько обладателей Рыцарского креста. Какой-то солдат неожиданно говорит, что на платформе наземки «Потсдамер-платц» какой-то гаулейтер устроил свой командный пункт. В коричневом кожаном пальто и с автоматом под мышкой он якобы расхаживает по платформе и ухмыляется.

Он и его штабные ведут веселую жизнь в небольших железнодорожных будках на платформе, мол, у них там вино и шампанское, в то время как беженцы на противоположной платформе голодают и не знают, где им укрыться от артобстрела. Похоже, что этот «вождь народа » пытается насладиться последними каплями из чаши изобилия. То, что рассказывают многие мирные жители, с трудом укладывается в голове. Однако достаточно взглянуть на их скорбные лица, как тотчас начинаешь видеть вещи в новом свете.

Один солдат говорит, что вчера в бункере под рейхсканцелярией Гитлер сочетался браком. Это что, очередной слух? Хотел бы я посмотреть на это бракосочетание, когда вокруг громыхают пушки! И мы по-прежнему должны сражаться ради этого человека, которому Германия больше не принадлежит. И лишь потому, что мы принесли ему присягу верности, все мы - и солдаты, и мирное население - должны идти на смерть.

Кто-то говорит, что Гитлер женился на актрисе и что на новой банкноте в двадцать марок она будет изображена в виде крестьянки- молочницы. Всех охватывает уныние. Мало кто в это верит, в том числе и я. Думаю, что многие люди, потрясенные слухом о том, что Гитлер женился, наконец призадумались. Кто-то говорит, что, как только Берлин падет, Гитлер вместе со всем правительством вылетит самолетом из Рулебена в Бразилию, чтобы оттуда руководить сражением - ну, если не в Бразилию, то все равно как можно дальше от фронта - туда, где его жизни ничто не угрожает.

Другой солдат утверждает, будто видел Гитлера, когда тот 27 апреля садился в броневик и требовал, чтобы его отвели к месту боев в районе Тиргартена. По-моему, это очередная байка, как и другие, ей подобные. Несколько лет назад говорили, будто Гитлер лично сидел в окопах на передовой на русском фронте и даже вел за собой в атаку солдат. Правда, эта байка очень скоро испустила дух.

Мимо рядов идут медсестры Красного креста. Говорят, будто отсюда удалят всех гражданских, потому что бункер хотят превратить в оборонительный рубеж. В этом бункере нашли убежище самые разные люди, пришедшие сюда со всех концов Берлина. Они бежали сюда от ужасов войны, которая могла в любую минуту настичь и их самих. Здесь, за метровыми стенами, они чувствуют себя в безопасности и могут переждать самые тяжелые часы войны. Как их теперь отсюда выгнать? Это ведь огромный госпиталь, последнее прибежище берлинцев. Да и найдется ли место в этом истекающем кровью городе, где тысячи раненых смогут ощутить себя в безопасности?

Вызывают группу солдат, что пришли сюда после нас. Они уходят. Неожиданно все начинают нервничать. Говорят, будто русские внезапно пробились вперед. Где и когда, этого никто не знает.

Вскоре входит наш рулебенский командир и приказывает нам приготовиться. Война продолжается. Затем он исчезает снова. Мы встаем и направляемся к выходу, где останавливаемся и ждем. Глядя на нас, мирное население выказывает признаки беспокойства. Вскоре возвращается наш командир, и мы колонной шагаем следом за ним по коридору, и по мере того, как мы идем, к нам присоединяются солдаты из других помещений. Затем мы спускаемся вниз по ступеням, минуем часовых и выходим в ночь.

Тяжелые бронированные двери захлопываются вслед за нами. Оказавшись после яркого света в темноте, мы на мгновение теряем зрение. Где-то совсем рядом рвутся снаряды и громыхают артиллерийские орудия и танки. Насыпь наземной линии метро тянется справа от нас, по ту сторону от нее - еще один бункер. Мы длинными колоннами движемся вперед. Темная громада бункера угрожающе высится за нашими спинами.

Воскресенье, 29 апреля 1945 года Мы подходим к линии наземного метро и движемся в сторону станции. Зоологический сад остается слева от нас. Мы движемся вдоль обеих сторон ули цы длинными колоннами, примерно 250 бойцов. Боевая группа, которая на АдольФ-Гитлер-платц разделилась на две и пробивалась с боями вдоль улицы, понесла тяжелые потери и вышла к бункеру после нас. Враг же с наступлением темноты затаился в соседних переулках. Грохот боя доносится одновременно со стороны Виттенбергерплатц и Нюрнбергерплатц, причем все громче и ближе. Кольцо окружения вокруг бункера у Зоопарка сомкнется в ближайшие часы. Территория к востоку от Хоф-Егер-аллее и до Виттенбергерплатц уже перешла в руки к врагу, который одновременно пытается пробиться и к правительственному кварталу и через Большую Звезду к Бранденбургским воротам.

По крайней мере, так говорит штабс-фельдфебель, который проходит вдоль наших рядов и велит нам сомкнуться. Если нам повезет, то мы пробьемся к Рулебену без потерь, что в данный момент вполне возможно, так как грохот боев доносится лишь с юга и с востока.

Я удивлен, что нам позволили уйти от зоопарка, где каждый человек на счету, однако штабс-фельдфебель говорит, что здесь для нас нет провианта и что твердыня в Рулебене требует, чтобы мы вернулись к ней, поскольку наш отряд первоначально был сформирован именно для ее обороны. Вскоре из темноты вырастает здание станции наземки. Улица усыпана битым стеклом и камнями. Мы проходим под мостом на Херденбергер-штрассе и направляемся к «Колену». Над нашими головами в железнодорожных путях зияет дыра, сквозь которую видно звездное небо, - по всей видимости, результат прямого попадания снаряда.

Мы движемся дальше, стараясь держаться как можно ближе к домам и руинам. Где-то вдали за нашими спинами, словно раскаты грома, грохочет бой, тишину ночи взрывают артиллерийские залпы. Мимо нас торопятся последние мирные жители - они тащат на себе свои пожитки и вскоре исчезают в направлении бомбоубежища возле зоопарка. Какой-то ребенок заблудился в темноте и плачет. Впереди виднеется полуразрушенная баррикада из перевернутых трамваев, позади нее заняли боевую позицию какие-то солдаты.

Затем в ночи вырастает еще одна баррикада. Трамваи - на одном даже можно разглядеть табличку с номером маршрута 58 - образовали дополнительное заграждение позади стены из камня и бетона. Солдаты, которые ее обороняют, говорят, что этим вечером враг отступил на вчерашние позиции, правда, они не знают, к какой улице и заняты ли русскими здания на Кайзердамм. Мы перелезаем через баррикаду и вновь оказываемся на ничейной земле в самом сердце Германии, в центре Берлина. Мы, крадучись, движемся вдоль стен - ведь в любую минуту враг может обрушить на нас дождь огня и стали.

Вокруг нас - бесконечная каменная пустыня, и нам становится не по себе посреди безжизненных развалин. Мы на ощупь продвигаемся вперед, шаг за шагом, внимательно прислушиваемся к ночным звукам. Вот где-то залаяла собака, и мы тотчас сбиваемся вместе. В темноте ночи собачий лай звучит печально и жалобно. Снова становится тихо, и мы продолжаем путь. Наконец мы приближаемся к «Колену». Отсюда к Большой Звезде справа от нас пролегла улица Шарлоттенбургершоссе.

Справа от нас высится баррикада, правда, брошенная. Из станции метро на мгновение выглядывает чье-то лицо, но затем исчезает вновь. Два часа ночи. Нам предстоит еще одна бессонная ночь, еще одна ночь, полная страха, когда не знаешь, доживем ли мы до утра. Неожиданно от Лейбницштрассе доносятся выстрелы, и мы тотчас стряхиваем с себя сонливость, хотя только что по улице мы двигались, как в полусне. Впереди что-то происходит.

Мимо нас свистят пули и врезаются в стены. Мы наугад открываем ответный огонь и перебегаем на другую сторону улицы. Продолжаем на ощупь двигаться вперед, только теперь все наши чувства предельно обострены. Оставляем позади наших мертвых. Похоже, что враг сильно проредил наши ряды, потому что стрельба позади нас усилилась. Минутой позже сзади раздаются шаги, и из темноты вырастают человеческие фигуры. Сначала мы думаем, что это русские, но потом оказывается, что свои. Кажется, что Бисмарк-штрассе не будет конца.

Неожиданно перед нами вырастает станция метро «Немецкая опера». Решетка вырвана и покорежена пулями, вывеска сорвана и валяется в канаве. Мы останавливаемся, и несколько бойцов осторожно спускаются вниз, чтобы проверить, нет ли там случайно неприятеля. Какое-то время спустя они возвращаются и при водят с собой еще несколько других солдат, которые остались здесь вместе с беженцами. Их так мало, что они решили - им нет смысла в одиночку пробиваться назад в Рулебен. Как нам сказали еще сегодня днем, враг, судя по всему, занял Рихард- Вагнер-платц и станцию наземки «Шарлоттенбург ». Они точно не знают, есть ли враг на этой улице. Очевидно одно - в руках русских значительный отрезок Бисмаркштрассе.

Мы пытаемся двигаться вперед как можно тише, но это плохо у нас получается. Наши кованые сапоги мешают нам шагать бесшумно. Нам вновь дают команду стоять, и мы подходим ближе, чтобы посмотреть, что там происходит. Впереди, в сотне метров от нас, маячит баррикада, а перед ней какой-то темный силуэт, похоже, что русский танк.

Мы стоим, боясь пошелохнуться. Кто-то негромко просит подать ему фаустпатрон, и мы передаем его впереди идущим. Затем мы вновь медленно движемся вперед, и каждое мгновение тишина может взорваться выстрелом, который отправит нас в царствие небесное. Те, кто идут впереди, уже, должно быть, дошли до баррикады, но мы не слышим ни единого звука.

Это вселяет в нас надежду. Мы ускоряем шаг и проходим мимо сожженного бронированного монстра. Это наш сгоревший «Тигр». Люк на башне откинут, ствол пушки слегка погнут, вокруг валяются мертвые тела. По шлемам видно, что здесь и немцы, и русские. Среди убитых есть даже русская женщина в коричневой форме, она лежит на земле, волосы ее растрепались.

у нас вырывается вздох облегчения. Мы осторожно перелезаем через баррикаду и быстрыми шагами идем дальше. Наша колонна извивается вдоль улицы, как змея. В сердцах даже проснулась надежда на то, что все будет хорошо, что мы доберемся до казарм без боя и жертв. Время от времени нам на пути попадаются убитые - кто-то лежит один, кто-то группами, среди них есть даже те, кто вчера вышел вместе с нами из казармы.

На одной стороне улицы застыл сожженный бронетранспортер войск СС, ближе к стене дома - противотанковое орудие, его расчет погиб, все до единого. Повсюду также виднеются подстреленные машины вермахта и гражданские автомобили. На мостовой лежит убитая лошадь, все еще запряженная в телегу. Два человека с тазами и ножами вырезают из ее тела куски мяса. Вот они пытаются отрезать целиком ляжку. Третий мужчина стоит рядом, взяв на себя роль часового. Они с испугом смотрят на нас, но мы гордо проходим мимо. Неужели они думают, что мы отнимем у них мясо или заставим пойти вместе с собой?

Впереди в полутьме вырисовывается очередная станция подземки. Мы делаем короткую передышку. Это площадь Софи-Шарлотте-платц. Здесь тоже, как и во всем Берлине, станция метро до отказа забита беженцами, сумками, тюками и даже кое-чем из мелкой мебели. Мы спускаемся вниз, чтобы проверить, нельзя ли дальше пойти вдоль подземных путей. Оставляем на улице пару часовых, пока не решим, где лучше идти дальше - по верху или под землей.

Решено разделиться на две группы. Одна команда пойдет вдоль улицы к Адольф-Гитлер-платц, другая попробует идти туннелем. Я присоединяюсь к той, что пойдет улицей, так как хотя внизу и безопасней, я не хочу вновь оказаться под землей. Уж если сражаться, то лучше здесь, на поверхности, чем в подземном туннеле, который легко может стать твоей могилой.

Вторая группа спускается в метро. Наша группа до определенного времени будет ждать их на АдольфГитлер- платц. Если мы к тому моменту не встретимся, то каждая группа продолжит путь сама по себе. Неожиданно нас догоняет кое-кто из солдат, тех, кто первоначально должны были возвращаться назад туннелем. Судя по всему, здесь, наверху, все же приятней, чем в темноте под землей, где смерть из-за угла может настичь тебя в любую минуту. Мы продолжаем идти вперед, стараясь держаться как можно ближе к домам. Наши шаги громким эхом отдаются по мостовой.

Время от времени мы останавливаемся и прислушиваемся. Где-то вдалеке гремит выстрел, в темноте он похож на раскат грома. Замираем на месте, ни живы ни мертвы от страха, тревожно вглядываемся в темноту. В какой-то момент улицу перебегает какая-то фигура. Мы уже готовы открыть по ней огонь, как вдруг оказывается, что это лишь огромный пес, который преодолел улицу в несколько прыжков. Откуда-то доносятся голоса. Кто это? Пьяные, которые выясняют отношения, враг или все-таки свои, немцы?

Мы проходим мимо баррикады, позади которой лежат мертвые гитлерюгендовцы. У одного в руках фаустпатрон - он так и не успел из него выстрелить. У другого вместо головы кровавое месиво. Продолжаем идти дальше. Мы, как загнанные звери, то и дело принюхиваемся к воздуху, замираем и прислушиваемся. Неужели на этих вымерших улицах мы одни? Баррикады в переулках пусты, и лишь кое-где среди руин высится неповрежденное здание, впрочем, тоже пустое.

Небо затянуто тучами, сквозь которые лишь кое-где проглядывают звезды. По улицам дует ветерок, поднимая с земли обрывки бумаги и жженых тряпок, которые медленно кружатся в воздухе. Мы доходим до темного провала под улицей - это линия наземки, соединяющая Витцлебен и Сименсштадт. На мосту сооружена баррикада из нагромож денных друг на друга машин. Протискиваемся между простреленных автомобилей и выходим к станции метро Кайзердамм, последней перед Адольф-Гитлер- платц. На станции мы интересуемся, не подошла ли сюда наша вторая группа. Нам отвечают, что нет.

Мы садимся на платформу, не выпуская из рук винтовок, готовые в любую минуту открыть огонь, и ждем. Из темноты туннеля доносятся звуки шагов. Берлинцы, которые расположились здесь на ночь на ящиках и стульях, зажгли несколько свечек. Свечи отбрасывают тусклый свет, и на кафельных стенах станции, подобно призракам, пляшут огромные тени. Со стен свисают рваные афиши кинофильмов и театральных спектаклей - напоминания о жизни, которой больше нет. Улыбающаяся женщина на одном из плакатов рекламирует крем «Нивея».

Поворачиваю голову и прислушиваюсь. До меня доносятся шаги кованых сапог - примерно так же, как громыхание рельсов, когда к платформе приближается поезд. Затем из темноты появляется первая человеческая фигура и вскарабкивается на платформу. Постепенно за ним подтягиваются и остальные, и мы еще какое-то время ждем. Ночь уже почти позади, еще одна бессонная ночь. Сколько их было таких, начиная с тех пор, как начались бомбежки? Тело уже успело привыкнуть к ним - так же, как оно привыкло почти обходиться без пищи.

Мы вновь отправляемся в путь. Наши товарищи из «подземной» группы вновь спрыгивают на рельсы и один за другим исчезают в туннеле. Некоторые из нас, кто до этого предпочел остаться на поверхности, присоединяются к ним. Стало заметно светлей. Ночь близится к концу, но как медленно! На небе еще кое-где слабо мерцают звезды, словно провозвестники нового дня, низко бегут облака.

Мы продолжаем двигаться мимо зданий, почти уверенные в том, что последняя станция метро не станет для нас препятствием. Я едва ли не сплю на ходу. Наш отряд теперь совсем малочисленный, человек пятьдесят, не больше, потому что остальные предпочли идти подземным маршрутом. Кое-где на улице виднеются остовы сожженных зданий. Налево от нас высится задние Дома Радио.

Правда, отсюда, где мы сейчас находимся, радиовышка на территории выставочного комплекса нам не видна. Неожиданно перед нами открывается площадь Адольф-Гитлер-платц, бывшая Рейхсканцлер-платц. Вторая часть нашего отряда нас опередила и уже дожидается нас на станции метро. Вместе мы продолжаем идти вдоль ветки метро. Теперь нам можно не опасаться, что нас остановят. Рядом со станцией метро «Ной-Вестенд» виднеется еще одна баррикада, из-за которой на нас с удивлением выглядывают немецкие солдаты.

Мы наконец доходим до станции наземки, спускаемся с насыпи и идем вдоль нее по направлению к мосту через Шпандауэр-шоссе, где вновь выходим на дорогу. Затем проходим мимо станции метро "Рулебен », напротив которой солдаты из казарм выставили часовых. Не доходя до ворот казарм, сворачиваем налево и идем мимо съемочных павильонов киностудии «Марс». Я останавливаюсь, когда мы подходим к бункеру-складу, и пропускаю остальных вперед. Вегнер, который сегодня стоит здесь на часах, засовывает мне в карманы банку тушенки и плитку шоколада.

Затем я устало бреду в направлении здания, где рас полагается рота выздоравливающих, откуда ушел вчера днем. На небе гаснут последние звезды, и на востоке медленно занимается новый день. Когда я докладываю о своем возвращении, мне велят идти в соседнюю комнату, в которой расположился командир нашего взвода, обер-фельдфебель Кайзер и его солдаты. Блачек как вестовой приписан к другому помещению. Я ищу взглядом свободное спальное место и буквально ползу к койке в углу. Снимаю шинель и ложусь. В помещении темно и стоит тяжкий дух. Кто-то громко храпит, и этот храп сливается с глубоким дыханием солдат, но я почти ничего не слышу, потому что мгновенно проваливаюсь в сон.

Воскресенье, 29 апреля 1945 года (после полудня) Просыпаюсь поздно. Уже давно светло. Лейтенант приказал освободить меня от караула, и поэтому мне удалось нормально выспаться. Мои новые товарищи, главным образом пожилые солдаты, имеющие многолетний опыт службы в рядах вермахта, лежат на койках или едят из котелков водянистый суп, который им выдали в полдень. Встаю, чувствуя во всех конечностях свинцовую усталость. Подхожу к Блачеку и прошу ложку супа. Это водянистая похлебка из капусты.

Спрашиваю, какая обстановка на фронте. Блачек отвечает, что враг снова захватил Рейхсшпортфельд, но, очевидно, не проявил интереса к казармам или недостаточно силен и поэтому не желает в данный момент наступать. Вчера захватили несколько пленных, среди них даже был один комиссар. После допроса их всех расстреляли. Стоит ли тогда удивляться, что русские точно так же поступают с нашими пленными!

Позднее получаю приказ поступить в распоряжение обер-фельдфебеля Кайзера и вместе с его отделением обыскать лагерь иностранных рабочих, рас положенный возле линии наземки. Нас двадцать человек, мы хорошо вооружены - как для настоящего боя. Когда спрашиваю соседа, зачем мы туда идем, то получаю ответ, что я скоро сам все узнаю.

Идем вдоль линии наземного метро, затем сворачиваем налево, прямо напротив киностудии, и проходим под мостом. Лагерь иностранных рабочих, который нам нужен, находится по ту сторону насыпи. Когда мы входим через ворота лагеря, несколько мужчин и женщин с испуганными лицами торопливо разбегаются по домикам. Получаем приказ окружить жилые помещения, а обер-фельдфебель отправляется в караулку, которую охранники устроили в здании кухни. Затем начинаем обыск домов. Очевидно, оружие и боеприпасы иностранного производства спрятаны там. Каждому из нас достается по комнате. Когда я вхожу в свою, несколько женщин испуганно забиваются в угол и со страхом смотрят на меня. Без особого рвения обыскиваю постели и шкафчики, затем сажусь на стул. Женщины немного успокаиваются и осмеливаются выйти из угла.

- Оружия нет, оружия нет! - монотонно бормочут они. Из соседней комнаты доносится громкий женский голос, сопровождаемый ударами винтовочного приклада по полу. Девушка, немного говорящая понемецки, неожиданно сообщает, что теперь будут убиты еще несколько человек, так же, как и вчера. Другие женщины, те, что постарше, начинают плакать. Шум за дверью становится еще громче. Здесь находятся главным образом иностранные рабочие из Бельгии, Голландии и Франции. Чтобы немного успокоить плачущую женщину, выполнявшую роль пере водчицы, Я спрашиваю ее о мужчинах. «Расстреляны, - коротко отвечает она. - Живы только те, что находятся в кухне. Все остальные расстреляны». В соседней комнате неожиданно становится тихо.

Голоса переместились куда-то во двор. Вздрагиваю от резкого выстрела. Женщины крестятся и снова начинают плакать. Одна из них бросается ко мне и начинает целовать руки. Потрясенный, я не знаю, как остановить ее, и резко отталкиваю. Женщина отпускает меня и тихонько пятится назад. Теперь женщины следят за каждым моим жестом, в их глазах читается страх. Когда они понимают, что я не причиню им никакого вреда, охватившее их напряжение немного спадает. Они по-прежнему плачут, но уже совсем тихо, почти беззвучно. Слышу из соседней комнаты приказ выходить наружу и строиться. Обер-фельдфебель Кайзер стоит во дворе. Мы один за другим выходим из домиков.

Обер-фельдфебель держит в руках пулемет русского производства, обнаруженный в одном из домов. - Во мне закипает отвращение! - Это единственное, что он произносит. Нам приходится снова обойти жилища иностранных рабочих и посмотреть, не спрятано ли оружие в тайниках под домами.

Позади одного из бараков лежит куча мертвых тел. Это мужчины, которых перенесли сюда женщины, мужчины, которых расстреляли вчера за то, что в одном из бараков был обнаружен радиоприемник и оружие. Среди убитых и несколько женщин. На песке видны еще свежие следы крови - там, где только что застрелили женщину, в шкафчике которой нашли кинжал, какими вооружают членов гитлерюгенда. Лагерная стража, мальчишки в мундирах войск СС находятся в кухне, где все кастрюли за исключением одной разбиты вдребезги.

Это постарались иностранные рабочие в награду за вчерашние «подвиги» немцев. В углу сидят несколько гражданских из числа кухонной обслуги. Им посчастливилось остаться в живых после вчерашней бойни, спровоцированной обыском. Эсэсовцы хвастаются тем, как быстро они перестреляли «этих паршивцев». Я ужасаюсь при мысли о том, что эти молодые парни могли получить приказ стрелять не только в иностранных рабочих, но и в таких солдат, как мы. Неожиданно вспоминаю о том, как нас заставляли «добровольно» вступить в войска сс, когда мы отбывали трудовую повинность.

Нас заставили бегать вечером под проливным дождем. Мы были одеты лишь в спортивные костюмы, которые позже нам приказали снять. Все промокли до последней нитки. Стоял февраль, и мы продрогли до костей. Нас гонял тот самый баварец, капитан Нойхофф, которого я окрестил «баварской галушкой» и который особенно «полюбил» меня за это. Он приказал нам остановиться прямо посреди поля, покрытого вязким месивом из грязи и снега, и спросил: «Кто желает вступить в войска СС?» Никто не выразил такого желания, потому что подобное днем нам уже предлагал лейтенант сс. «Что? По-прежнему никто не хочет?» После этого начались измывательства. Нам пришлось лечь лицом в снег и лужи с ледяной водой, держа в руках наши спортивные костюмы. После этого снова последовало предложение: «Те, кто добровольно согласится поступить в войска СС, могут прямо сейчас вернуться обратно в лагерь. Они получат три дня отдыха». Свое согласие выразил Хауффе и был тут же отпущен в лагерь. Но в тот вечер он оказался единственным, кто поддался на уговоры НоЙхоффа.

Нам же снова пришлось бегать по мокрым полям и лесам, шлепая по лужам и перепрыгивая через ручьи, дрожа от холода и думая лишь одно - «Это неправильно!». Нам велели остановиться лишь тогда, когда уже практически начало светать. «Так, значит, эта безмозглая деревенщина не понимает меня», - цинично заявил Нойхофф. Только тогда он разрешил нам вернуться в лагерь, умыться и надеть форму. Настало утро. После завтрака военная подготовка продолжилась, однако о вступлении в войска СС речь больше не шла.

Мы прошли через ворота лагеря для иностранных рабочих, дав возможность оставшимся в нем несчастным облегченно перевести дух. Им подарена жизнь, но кто знает, надолго ли? Останавливаемся возле подземной станции метро. Несколько гражданских появляются из бомбоубежища и просят у нас еды. Они не ели три дня, но мы ничем не можем помочь им, потому что у нас самих нет ни крошки.

Возвращаемся по городским улицам в казармы. Нам навстречу идет одна из спешно набранных вспомогательных рот, она возвращается с передовой. Это седоволосые пожилые мужчины и совсем мальчишки в форме гитлерюгенда. Среди них всего несколько кадровых солдат. Практически у всех на обычной штатской форме видны военные знаки различия. На многих мундиры с обычными брюками и пилотка. Эта масса усталых людей обрела судьбу пушечного мяса. Вернувшись в казарму, ложусь на койку и тщетно пытаюсь забыть события последних часов.

Немного позже отправляюсь прогуляться по казармам, которые кажутся мне необычными, будто я впервые вижу их. Развешенные на стенах таблички «маршевая рота », «боевая рота» - теперь выглядят почему-то иллюзорно. Теперь вместо них впору вешать другие - «1-й госпитальный блок», «2-й госпитальный блок», «1-й блок для беженцев», «2-й блок для беженцев» и «3-й блок для беженцев». Табличка должна указывать в направлении Рейхсшпортфельда, а на плацу следует разместить таблички «1-е кладбище» и «2-е кладбище ». После этого не мешало бы поставить следующие указатели - «1-я братская могила», «2-я братская могила», «100 убитых» и « 200 убитых».

Вот во что должны бы превратиться казармы - в огромное кладбище тел и душ. На полу конюшни, присыпанном песком и соломой, лежат беженцы с детьми. В помещении гуляют сквозняки, потому что окна выбиты, а стены зияют пробоинами от снарядов и завешены попонами и тряпьем. Люди сильно истощены, не имея нормальной еды и воды вот уже несколько дней. Они живут на скудных остатках пищи из самых последних запасов.

Перед корпусом вещевого склада стоит желтый автобус, до верха набитый обувью и военной формой. Солдаты переносят их на склад, а стоящий рядом чиновник аккуратно пересчитывает каждый предмет и заносит его в огромную амбарную книгу. Все это уже не нужно солдатам, и батальонные командиры отказались от этих вещей, однако они тщательно складируются и будут лежать на полках, видимо, до тех пор, пока их не захватит враг или не разнесет в клочья вражеский снаряд. Но тут уже ничего не исправишь, приказ есть приказ, или, как говорит квар тирмейстер, шнапс есть шнапс.

Поэтому все регистрируется самым скрупулезным образом, причем в трех экземплярах. Военные процедуры нужно выполнять в любом случае, даже под страхом смерти. За столовой по-прежнему стоят ведра с объедками из офицерской столовой, в которых когда-то любили копаться венгры. Кто знает, что теперь случилось с этими мадьярскими бедолагами? Возвращаюсь в подвал. Приходит Блачек и делится со мной несколькими сигаретами. Чуть позже распределяют часы караула. Мне везет, я могу спокойно спать до восьми утра.

Медленно приближается вечер. На столе горят коптилки, освещая лица собравшихся вокруг него солдат. Вестовой обер-фельдфебеля пытается заполучить мой пистолет. Старый опытный солдат, он пытается выманить его у меня, однако это ему не удается, и он удаляется, сделав недовольное лицо. Вскоре приходит обер-фельдфебель и раздает пайки - одну упаковку хлеба в целлофане на четверых человек.

Открываю одну из банок консервов, которые мне дал Вегнер, и съедаю ее. Затем отламываю шоколад долька за долькой и ем, пока не чувствую себя насытившимся. Сейчас почти восемь часов.

От ровного гула голосов погружаюсь в сонное состояние, глаза мои слипаются. Кто-то неумело наигрывает на губной гармошке, ему пытаются негромко подпевать. Меня окутывает со всех сторон низкий басовитый рокот различных звуков, напоминающих шум моря, мощный, но в то же время мирный. Медленно погружаюсь в мир сновидений.

Понедельник, 30 апреля 1945 года Стою в карауле у входа в подвал. Хотя окружающий мир неуклонно рушится, ритуал несения караула все равно соблюдается. С серьезным лицом мне придется делать положенное количество шагов по битому кирпичу и осколкам стекла. К счастью, рота выздоравливающих не участвует в караульной службе казарм. Эта обязанность возлагается на маршевую роту, которая в ее нынешнем состоянии не отправляется на передовую, потому что русские находятся еще далеко. Ее используют в качестве охранной роты, находящейся под началом командира батальона. Она, пожалуй, представляет собой единственный личный состав, обслуживающий казармы, которые превратились в подобие голубятни для вспомогательных подразделений.

В нашу задачу входит охрана нашего здания. Ротный обер-фельдфебель считает, что иначе мы разучимся подчиняться уставу. Караульная служба символизирует солдатские обязанности, которые никто не в силах отменить. Однако каждый раз, когда представляется такая возможность, мы стараемся сократить священные часы караула, утроив короткий перекур. Мы уже не те невинные глупыши, которыми были в первые дни после призыва. Оставив дверь полуоткрытой, пытаюсь развлечься чтением книги, которую начал читать еще раньше.

Ко мне подходит какой-то мальчишка в истрепанной до состояния лохмотьев одежде с огромной хозяйственной сумкой и еле слышно просит что-нибудь поесть, уверяя меня, что не видел еды вот уже несколько дней. Мне до слез жалко его, сильно истощавшего ребенка со старческим печальным личиком. Я бы с радостью поделился с ним едой, но у меня, к несчастью, ничего не осталось. По вечерам мы получаем лишь тонкий ломтик хлеба, который приходится растягивать на целый день. Провожаю его полным сочувствия взглядом, когда он грустно уходит.

Гражданское население не получает никакой еды с тех пор, как русские заняли окраины города. Полиция и войска СС охраняют продуктовые склады, расположенные на берегах Шпрее, до тех пор, пока враг не оказывается в опасной близости, угрожая захватить их. В подобном экстренном случае они взрывают их. Хотя берлинцам вот уже несколько дней нечего есть, продуктовые склады взлетают на воздух из-за бессмысленной ярости охраняющих и их безумной страсти к разрушению.

После девяти часов меня сменяет Хюзинг. Ложусь на койку, но уже через несколько минут ротный оберфельдфебель сгоняет меня с места, заставив отправиться, захватив оружие, на второй этаж. Лестница усыпана кирпичным крошевом и битым стеклом. Герке стоит на лестничной площадке и сообщает, что нам приказано охранять вещи, разбросанные среди обломков. Чуть позже на втором этаже появляется ротный обер-фельдфебель с несколькими солдатами и приказывает расчистить пустые комнаты.

Большая часть столов и настенных шкафов перевернуты и разбиты, в стенах зияют огромные дыры - следы выстрелов танковых орудий. Среди устилающего пол мусора валяются продавленные каски и разорванная в клочья военная форма. Обер-фельдфебель с пафосом заявляет, что на это имущество вермахта могут покуситься разместившиеся по соседству с нами гражданские, и мы должны поставить охрану, чтобы не допустить случаев мародерства. Того, кто посмеет взять хотя бы клочок военного имущества, следует расстреливать месте. Это просто смехотворно. Абсурдно охранять этот хлам, без которого вермахт явно не обеднеет. Похоже, что нас заставляют охранять обычный мусор.

Вскоре после десяти часов меня сменяет на посту Шомберг. Я запомнил его имя потому, что штабсфельдфебель сунул мне листок со списком личного состава нашей роты. Передаю список своему сменщику. Мы с 6лачеком не видим ни одного знакомого лица среди наших новых сослуживцев. Нам повезло, что мы оказались в новоиспеченном подразделении, а не в нашей старой роте, которая будет переброшена прямо на передовую, в какую-нибудь другую часть города.

Отправляюсь к складу, где находятся мои остальные товарищи, которые призывались вместе со мной и были ранены при бомбежке 23 апреля. Этим парням посчастливилось получить ранения и избежать смерти и тех испытаний, что выпали на нашу долю. За их участие в обороне казарм под началом унтер-офицера Ритна им было в качестве награды доверено охранять склады, и тем самым они получили возможность немного подкормиться. Кроме того, они были избавлены от придирок ротного обер-фельдфебеля и прочего начальства.

Вегнер приносит мне смазку. Я разбираю пистолет, начинаю его чистить и смазывать. Затем мы делаем по выстрелу в воздух, каждый из своего пистолета. Раньше за подобное самовольство, рассказали старые солдаты, нам пришлось бы дня три «прохлаждаться » на гауптвахте. Должно быть, это были счаст ливые времена, потому что тогда не было войны. Я бы предпочел гауптвахту, лишь бы любую стрельбу запретили полностью. Вестовой обер-фельдфебеля Кайзера снова пытается забрать у меня пистолет. Он говорит, что Кайзер конфискует его у меня за нарушение воинской дисциплины и за то, что он не занесен в мою расчетную книжку. Этот самый вестовой, берлинец по фамилии Айнзидель, один из тех немногих из нас, кто верит в чудо.

Он всегда докладывает лейтенанту о тех из нас, кто высказывается против войны или говорит что-нибудь плохое о Гитлере. Такие наши высказывания ему очень не нравятся. К счастью, обер-фельдфебель и лейтенант, похоже, придерживаются тех же взглядов, что и мы, и хотя делают нам строгие замечания, относятся к этому, как к ненужной формальности.

И еще одна особенность есть у ротного обер-фельдфебеля. Он сам не верит в успешный конец войны, но он такой «хороший солдат», что пойдет даже в ад, если получит подобный приказ начальства, и потащит нас с собой, даже зная о том, что это бессмысленно. Иду повидаться с Виндхорстом, который охраняет русских, находящихся в медицинском пункте. Он поставил стол под подвальное окошко и читает газеты вместе со стариками из батальона ландсвера.

Виндхорст дает мне одну из них. Это «Панцербэр», боевой листок защитников Большого Берлина. В глаза стразу же бросаются заголовки, набранные красной краской. «Мы выстоим!» «Наступают часы свободы». «Оплот борьбы с большевизмом». «Берлин - братская могила для советских танков». «Берлин сражается за рейх и Европу». Передовая статья подписана докто ром Геббельсом. Газетный логотип изображает берлинского медведя с двумя панцерфаустами в лапах.

В одной из заметок сообщается, что рейхсмаршал Геринг болен. У него больное сердце, и сейчас болезнь достигла кризиса. В то время, когда от немцев требуется полная отдача всех сил, в том числе и от здоровых вождей рейха, он попросил освободить его от обязанностей командующего люфтваффе. Гитлер удовлетворил просьбу Геринга и назначил на его место никому не известного генерал-полковника Риттера фон ГраЙма. Грайм получил звание фельдмаршала и стал командиром без армии - военной авиации больше не существует.

В другой заметке рассказывается об армии Венка, приближающейся к Берлину. Заголовок такой - «Резервные части движутся к Берлину со всех сторон». Эта армия уже должна была выйти к Николасзее со стороны Потсдама и принять участие в боях на подходе к столице. Новая армия, как сказано в газете, была сформирована в Померании под прямым командованием гросс-адмирала Деница. Через несколько дней она примет участие в боях за Берлин. Со стороны Котбуса выступила еще одна армейская группировка, состоящая из частей, прибывших из чешского протектората. Тем временем берлинские женщины и подростки вместе с вермахтом являются оплотом борьбы против большевизма.

Армия Венка, которую мы уже обсуждали раньше, как представляется мне, имеет все шансы вовремя прийти на помощь защитникам Берлина. Об этой армии, руководимой молодым боевым генералом, рассказывают настоящие чудеса. Как явствует из газет ных заметок, она уже давно должна быть в Берлине, поскольку газета четырехдневной давности.

Знакомлюсь с отрывком из речи, с которой 28 апреля по радио выступал статс-секретарь Науман: «Солдаты, сражающиеся под началом верховного главнокомандующего, убеждены в том, что их стойкость исправит сложившуюся обстановку и они смогут победить врага. Мы явственно ощущаем личное участие фюрера в ведении этой великой битвы».

Затем Виндхорст передает мне еще одну листовку с приказом дня, адресованным армии генерала Венка: «Солдаты армии Венка! По приказу огромной важности вы переброшены с запада на восток. Ваша цель ясна: Берлин всегда останется немецким». Мы вслух прикидываем, когда армия Венка сможет освободить нас из вражеских тисков, и приходи м к выводу, что это будет 3 мая. Нам необходимо во что бы то ни стало продержаться до этого дня. Численность войск, спешащих нам на выручку, воодушевляет меня.

Получаю от Виндхорста газетную вырезку из другого номера «Панцербэра». «Ответ генерал-майора Бэренфенгера: «Отказываюсь! Убирайтесь прочь!» Командир боевого участка в северо-восточной части Берлина, кавалер Рыцарского креста с мечами генерал-майора Бэренфенгер сообщил, что его солдаты приготовили на Франкфуртер- аллее прекрасную могилу для советских танков. На его командном пункте появились советские парламентеры, потребовавшие немедленной капитуляции. Бэренфенгер гневно ответил им: «Отказываюсь! Убирайтесь прочь!» Все прочие слова оказались просто ненужными».

Однако и эта заметка уже устарела, поскольку газета с ней вышла несколько дней назад. Согласно последним сводкам боевых действий, противник уже занял Паризер-платц и вышел к Фридрихштрассе. Это означает, что центр города отрезан, и правительственный квартал нами потерян. Даже если врагу и удастся добраться до бункера Гитлера, расположенного под зданием рейхсканцелярии, то он все равно не узнает, какие подземные ходы сообщения выходят наружу и в какой части города. И все-таки сражение за Берлин теряет всякий смысл.

Вместе с Виндхорстом и его товарищами обсуждаем перспективы армии генерала Венка, которая представляется нам якорем, способным удержать нас в мощном водовороте разрушения. Один из товарищей Виндхорста высказывает свое скептическое отношение к этому. Он считает, что если армия Венка успеет прийти нам на помощь, то легко освободит районы города между Шпандау и Рулебеном, а затем двинется в центр Берлина. Это будет нетрудно, особенно при наличии нового оружия и новых боеприпасов. Уже давно ходят разговоры о том, что использование некоего боевого газа поможет нам одержать победу. Приближается полдень, и мой желудок настойчиво напоминает о себе. Даже если мы получим и не слишком питательный жидкий супчик, то он все равно самым волшебным образом подарит удовлетворение, пусть даже всего на несколько секунд. Ротный обер-фельдфебель зачитывает список тех, кому причитается пол-литра супа. Получив полагающиеся порции, садимся на открытом воздухе и торопливо едим.

Вместе с пополнением, прибывающим сегодня в казармы, появляются девушки в форме войск СС, которые несколько дней назад добровольно вступили в эти части. Среди них также несколько юных женщин из вспомогательных зенитных частей. Они определенно не старше 15 - 16 лет. Большинство из них несколько дней назад были призваны на строительство противотанковых сооружений. Чуть позже они просто надели выданную им военную форму и, будучи отрезанными от родного дома, записались во вспомогательные роты, чтобы не умереть от голода. Так же, как и мы, эти девушки жертвы этой войны. После полудня появляется обер-фельдфебель Кайзер и называет фамилии нескольких из нас. Нам приказано привести себя в порядок. По мере возможности обтряхиваю форму и чищу сапоги.

После этого мы выходим наружу и строем отправляемся к входу в подвал. Сержант Ритн выходит из бункера вместе с Вегнером, Леффлером и Бройером. Ритн сообщает мне, что я должен добиться назначения в караул для охраны продуктового склада. Тогда мне не придется стоять на часах день и ночь, а кроме того, я смогу вовремя получить свой паек.

Лейтенант обязательно согласится, поскольку я состоял в боевой группе Ритна. Однако мне больше не хочется этого, хотя я часто мечтаю о том, чтобы сходить к складу и попросить какой-нибудь еды. К нам подходит лейтенант, и обер-фельдфебель докладывает ему о нашем прибытии. Мы представляем собой пеструю смесь солдат и командиров сержантского состава. Проводим перекличку, после чего лейтенант зачитывает нам список. Один из нас отсутствует, его фамилия Зоргатц. Он остался охранять продовольственный склад. Нас восемнадцать человек. Лейтенант отдает приказ отправляться в штаб батальона. Придя на указанное место, мы останавливаемся. Затем нас отправляют в столовую. Никто из нас не понимает, что происходит.

Лейтенант остается снаружи, а обер-фельдфебель ведет нас в столовую. Входим в просторное помещение. Следом за нами заходит лейтенант и командир батальона. Отдав нам команду «вольно», командир батальона объявляет нам, что фюрер и главнокомандующий наградили его дубовыми листьями к Рыцарскому кресту за героическую оборону крепости в Рулебене.

В этом оплоте борьбы против большевизма он будет стоять до конца, до последнего человека. Далее мы узнаем о том, что в знак признания стойкости вверенного ему гарнизона комендант города поручил ему наградить особо отличившихся бойцов. Командир батальона вызывает обер-фельдфебеля Кайзера и награждает его Железным крестом 1-го класса. у Кайзера уже есть Железный крест 1-го класса, который он получил в Первую мировую войну. Некоторых из нас щедро награждают званием ефрейтора и Железным крестом. Среди нас осталось мало тех, кто сражался до самого конца.

Многие награждены за то, что вернулись в крепость, чтобы избежать плена. Остаемся мы с Ритном. Командир батальона вызывает нас и громко хвалит, самых молодых, за проявленную нами стойкость. Неожиданно вспоминаю траншеи и угрозы унтера, обещавшего сурового расправиться с дезертирами. Его слова сыграли немалую роль в том, что мы не устремились обратно в казармы, когда решили, что совсем пропали. Сейчас унтер, судя по всему, больше не вспоминает о том, что мы когда-то могли проявить трусость.

Какое-то время спустя мы выходим из столовой. Последнее, что я услышал, это обещание выдать каждому из нас по пол-литра шнапса. Это единственное, что запечатлевается в моей памяти. Мне показалось, что я, должно быть, сплю, когда услышал, что нам присваивается звание обер-гренадера. Какое напыщенное звание! Более того, нас обещают наградить Железным крестом, но прежде командир батальона должен выяснить, можем ли мы одновременно получить и новое звание, и награду.

Впрочем, я не хочу думать об этом. Для меня и для моих ровесников медаль кажется величайшей наградой, которой можно когда-либо удостоиться, однако теперь я думаю лишь о том, какое количество жизней заплачено за жалкий металлический кружок. За дубовые листья нашего батальонного командира, видимо, было отдано особенно много человеческих жизней. Груды мертвых тел солдат, фольксштурмовцев и мальчишек из гитлерюгенда - вот цена этой награды. Он получил ее, сидя в бомбоубежище, посылая вестовых с приказом бросать в топку войны все новых и новых солдат. А теперь он пытается поднять боевой дух солдат щедрым дождем наград и новых званий, однако добиться этого уже невозможно, потому что он давно угас из-за призывов к новым бессмысленным жертвам.

Иду к Виндхорсту, чтобы снова поговорить с ним, но не нахожу его. Через окно забираюсь в подвал, где лежат русские, они мирно о чем-то беседуют. Я сажусь и принимаюсь перелистывать невесть откуда появившийся иллюстрированный журнал. Вскоре в подвал так же, как и я, через окно, спускается Виндхорст. Когда я спрашиваю, где он был, тот отвечает: «В столовой». Я уже знаю об этом. Ему присвоили звание обер-ефрейтора и наградили Крестом военных заслуг 1-го класса и Железным крестом 2-го класса. На роты, размещавшиеся в казармах, и роты, которым случилось оказаться сегодня в казармах, пролился дождь наград. Похоже, что начальство решило выдать все имеющиеся у него награды, чтобы вдохновить солдат на новые боевые подвиги. Виндхорст жалуется по поводу того, как смехотворно распоряжаются наградами. Он считает, что теперь уже все возможно, после того как награды начали раздавать как попало.

Эти слова вызывают у меня улыбку. Действительно, абсурдно и смешно, что нам, 16-17-летним парням, присваивают звание обер-гренадер всего после пяти недель службы наравне со старыми солдатами, которые раньше подолгу ждали подобного повышения. Подобными жестами невозможно избавить нас от мук, вызванных войной, или заставить забыть тех, кто погиб на наших глазах.

Неожиданно мне вспоминается штабс-фельдфебель из Литцена с грубыми чертами лица и его «подвиги». Возвращаюсь в нашу комнату, ложусь на свою койку и вскоре засыпаю. Просыпаюсь вечером. На столе горят коптилки, слабо освещая помещение. Меня это нисколько не смущает, к такому освещению я давно привык. После ужина объявляют график караула. Нам с Бекером заступать в караул с одиннадцати часов вечера до полуночи. Сегодня я иду в караул уже в третий раз за день. Позднее мы получаем немного жиденького супа и кусок хлеба толщиной пять милли метров. Съев все это, я почувствовал себя голоднее прежнего.

В комнату неожиданно влетает обер-фельдфебель. «Быстро пошли за мной! Гражданские пытаются разграбить состав с продовольствием!» Быстро застегиваю ремень, хватаю пистолет и выбегаю наружу. На улице уже совсем темно, и мы спотыкаемся о груды мусора. Караульный у ворот показывает нам, в каком направлении находится железнодорожная насыпь, где должны находиться гражданские.

Я бы с огромным удовольствием повернул обратно, но мысль о том, что мне, может быть, удастся раздобыть хоть крошку съестного, удерживает меня от соблазна. Перелезаем через забор, отделяющий железнодорожное полотно от улицы, и карабкаемся вверх по насыпи. Затем пролезаем под несколькими вагонами и видим товарный вагон, который разгружают несколько гражданских лиц. Окружаем вагон, и обер-фельдфебель спрашивает грузчиков, чем они занимаются. Один из них отвечает, что вагон разгружается по приказу батальонного командира одной из частей фольксштурма, размещенной на территории «Дойче Индустри Верке».

Обер-фельдфебель приказывает штатским немедленно прекратить разгрузку и объявляет, что тот, кто не подчинится его приказу, будет расстрелян на месте. У гражданских недоумевающий вид. Один из них предлагает обер-фельдфебелю отправиться к батальонному командиру и расстрелять его за то, что он приказал им разгружать вагон. Обер-фельдфебель соглашается и исчезает во тьме, в том направлении, где находится «Дойче Индустри Верке». Стоим рядом с вагоном, не зная, что нам делать. Мы получили приказ ждать обер-фельдфебеля, но чувствуем себя неловко, нам неудобно перед фольксштурмовцами, которые так же голодны, как и мы. Становится холодно, но наши шинели остались в казарме. Несколько моих товарищей уже незаметно исчезли среди вагонов. Фольксштурмовцы негромко переговариваются. Затем к нам подходит человек, выносивший массивные картонные коробки из вагона, и пытается уговорить нас уйти.

Старый солдат из нашей роты спрашивает, что в коробках. «Тушенка », - отвечает гражданский и разрывает картон. Солдат берет две банки и растворяется в темноте. Нас остается всего четверо. Гражданские немного успокоились от только что пережитого страха и теперь посмеиваются над той поспешностью, с которой обер-фельдфебель Кайзер собирался пристрелить их на месте. Мы смущаемся еще больше.

Мне очень хочется поскорее вернуться в казарму, потому что оберфельдфебель отсутствует уже больше получаса. Скорее всего, командир фольксштурмовцев угостил нашего Кайзера бокалом шнапса, от которого тот никогда не отказывается. Не исключено, что они сейчас пьют за боевое братство и совсем забыли о нас. Я подхожу к вагону и беру сначала одну банку тушенки, затем еще и еще и засовываю их в карманы штанов. Однако я никак не решусь уйти в казарму.

Нас четверо, и мы внимательно следим друг за другом, ждем, когда уйдет первый, и за ним последуют остальные. Но никто из нас не может решиться, и мы остаемся возле вагона. Неподалеку стоят всего трое гражданских, остальные разошлись. Отданный нам приказ теряет всякий смысл. Чувствую, что замерзаю все больше и больше, на чем свет стоит проклинаю себя за то, что не ушел вслед за гражданскими. Однако уйти раньше было бы гораздо сложнее. Наконец, я решаюсь. Обер-фельдфебель отсутствует почти час, и неизвестно, когда он вернется. Кроме того, скоро мне заступать в караул. Отхожу в сторону и ныряю в тень.

В казарму я вернулся почти вовремя с остальными моими товарищами, задержавшимися у вагона. Они жалуются на обер-фельдфебеля, втянувшего нас в сомнительную авантюру. Между тем я должен готовиться к караулу. Кайзера по-прежнему нет.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

Большая часть моих товарищей уже лежит в койках и спит. Натягиваю на себя шинель, беру винтовку, тушу коптилку и выхожу сменять караульного. Ночь тиха, над ночным городом ясное звездное небо. Ветви больших деревьев тихо шуршат на ветру, как будто ведут спокойный неспешный разговор.

Иногда над землей проплывают редкие тучи. Со стороны ворот казармы иногда видны вспышки фонарика. Зажигаю сигарету и неторопливо курю, пряча ее в ладонях. У ворот снова зажигают фонарик, освещая солдата, вошедшего со стороны улицы. Его шаги гулко отдаются в ночи, не нарушаемой никакими другими звуками. Солдат останавливается прямо перед моим входом. Я быстро прячу в карман руку с сигаретой, чтобы он не заметил ее огонька. Не заметив меня, солдат быстро ныряет внутрь помещения. Это обер-фельдфебель Кайзер, он явно нетрезв. Похоже, что из затеи с «расстрелом» ничего не вышло. Как только он исчез в подвале, я быстро вытаскиваю из кармана сигарету и спокойно докуриваю ее. Справа от себя вижу еле различимый огонек в ночи. Время от времени он гаснет и зажигается снова.

Вторник, 1 мая 1945 года Уже полночь, а моей смены все еще не видно. Солдат, заступивший в караул вместе со мной, также ждет у соседнего входа. Мои глаза слипаются от усталости, в животе отчаянно урчит. Тонкий кусочек хлеба, выдаваемый утром и вечером, не способен заглушить чувство постоянного голода. Даже масло, которое нам выдают довольно щедро и которым можно полностью намазать кусок хлеба, не спасает положения. Есть хочется постоянно. Смотрю на часы. Смена опаздывает на десять минут. Подхожу к соседнему входу, но часового там уже нет. Спускаюсь по лестнице в наше жилище.

Внутри стоит тяжелый дух, кажется, будто вошел в конюшню. Бекер, находившийся в карауле вместе со мной, уже лежит на своей койке и безмятежно спит. Список с фамилиями караульных лежит на столе. С полуночи до двух часов ночи караул должны нести Гешке и Копп. Эти солдаты мне незнакомы, и я не знаю, кого будить. Обер-фельдфебель Кёстер, лежащий на походной койке, как раз переворачивается на другой бок. Я бужу его и сообщаю, что не знаю, где спят солдаты, которые должны сменить меня. Кёстер точно не знает, на каких местах они спят, ему известно лишь, что они в соседней комнате. Сказав это, он снова засыпает.

Иду в соседнюю комнату, где расположились «избранные ». Обер-фельдфебель Кайзер, два унтерофицера и шесть обер-ефрейторов спят вповалку вместе с девушками из войск СС, которые прибыли вчера в казармы. Судя по всему, тут недавно имела место настоящая оргия, потому что девушки полураздетыми лежат рядом с солдатами. Похоже, что здесь они чувствуют себя гораздо лучше, чем в тот момент, когда поклялись воевать до последней капли крови. Коптилка, стоящая на столе, вот-вот погаснет. Трясу одного из спящих за плечо, и он просыпается. Спрашиваю, как его зовут. Он недоуменно смотрит на меня и бормочет, что я должен знать его, и снова падает на койку. Пытаюсь разбудить следующего, сообщаю ему, что пора заступать в караул. На этот раз мне повезло. Это тот самый Копп. Когда он встает, одеяло сползает, открыв взгляду полностью обнаженную девушку, спящую рядом с ним. Почувствовав холод, она быстро натягивает на себя одеяло. Я поворачиваюсь кругом, возвращаюсь в свою комнату и ложусь на койку.

Чувствую нестерпимый голод и лезу под койку, где я припрятал принесенные вчера консервы. Открываю банку штыком. Мне повезло, это мясная тушенка. Вычерпываю ее ложкой и с разочарованием обнаруживаю, что под тонким слоем мяса - холодная каша. Тем не менее проглатываю ее и бросаю пустую банку под кровать. Завершаю трапезу конфетой. Хотя несколько дней я спал лишь урывками, не чувствую себя сильно уставшим. Видимо, мой организм уже приспособился к этому и функционирует подобно механической машине. Наконец караульные из соседней комнаты готовы. Уже час ночи, и они будут стоять в карауле недолго. Коптилка в последний раз мигает и гаснет совсем. Комната погружается во тьму. В нее через дверную щель соседней комнаты проникает лишь узкая полоска слабого света.

Неожиданно раздается какой-то шум. Полусонный, я приподнимаюсь на постели, плохо соображая, что происходит. Между рядами коек проходит обер-фельдфебель, напевая: «Май наступил!» Просыпаюсь и ищу свой котелок, который кто-то, видимо, забрал у меня. Нахожу его в соседней комнате, из него ест одна из девушек. Если не ошибаюсь, она провела здесь ночь.

Около святая святых, командного пункта лейтенанта, стоит огромный котел с горячей дымящейся едой. В честь праздника - я не знаю, что можно праздновать сегодня, когда никто не работает, а фабрики лежат в руинах - помимо ломтика хлеба мы получаем суп из капусты, в котором С трудом можно отыскать микроскопические кусочки мяса. Я не могу есть в комнате, где стоит невыносимая вонь немытых тел, и выхожу наружу. Сажусь на поваленное дерево и наслаждаюсь настоящей майской погодой.

С неба ярко светит солнце, вокруг повсюду царит покоЙ. Хочется отправиться на экскурсию, как когда-то в детстве. Откуда-то возникают две собаки, которые не замечают прекрасного весеннего дня. Собака поменьше разыгралась не на шутку, и ее спутница кусает шалунью за хвост и загоняет в угол. Неподалеку от меня на свежем воздухе устроились несколько человек из вспомогательных подразделений. Поскольку они находятся в казармах менее двенадцати часов, то еды им не полагается. Зато их, возможно, скоро снова бросят в бой. Это фольксштурмовцы В возрасте от 14 до 70 лет, вид у них такой, будто они готовы дезертировать при первой подвернувшейся возможности.

Появляется ротный обер-фельдфебель, который замечает меня и приказывает поскорее заканчивать завтрак и отправляться на уборку казарм. Как только он уходит, ухожу и я, не желая больше попадаться ему на глаза. В стенах столовой видны огромные пробоины, оставленные вражескими снарядами. Окна разбиты, и груды стекла лежат на траве и дорожках. Грязный флаг Красного креста развевается над входом в восточный блок казарм. Кажется, будто все казармы превратились в огромный полевой госпиталь.

Из зданий выходят санитары с носилками. Они снимают с них мертвые тела и небрежно сбрасывают их на землю возле военного мемориала, там, где вырублены кусты и выкопаны могилы для массовых захоронений. Большая прямоугольная могила уже наполовину заполнена трупами, положенными рядами, как дрова.

Большая дверь оружейного склада открыта. Я вижу, как несколько гражданских отвинчивают тиски с верстаков. Внутри все перевернуто вверх дном. С одной стороны, все находится в состоянии запустения. С другой стороны, все должно быть в надлежащем порядке. Иду к продуктовому складу и по пути слышу звуки выстрелов, доносящихся со стороны Райхсшпортфельда, где вздымаются в воздух клубы дыма.

Вегнер сидит у входа в бункер и смазывает разобранный на части пистолет. У него имеется трофейный русский пистолет, принцип автоматического устройства которого он пытается понять и который ему никак не удается разобрать. В его арсенале также немецкий автомат, русский автомат с круглым диском и русский 9-мм револьвер. В данный момент он пытается заново собрать полицейский 98-мм пистолет.

В дверях, ведущих в бункер, появляется лицо Лоффлера. Узнав меня, он подходит ко мне. Он также воору жен до зубов. По сравнению с ним я выгляжу миролюбивым обывателем с моим 7,65-мм «маузером». Спускаемся в бункер. Казначей, отвечающий за продуктовые запасы склада, производит ревизию, сверяясь с длинным списком, в котором перечислено количество ящиков и мясных туш. За ним неотступно следует Ритн, помогающий проверять наличие продуктов.

В последней комнате, где стоят их койки, громоздятся ящики с тушенкой и консервированной колбасой, шоколадом и конфетами. В любой момент, когда они проголодаются, у них есть возможность без всяких церемоний утолить голод. Эта комната кажется мне чем-то вроде сказочной страны. Мы живем рядом всего в нескольких шагах от нее, но вынуждены довольствоваться всего двумя кусками хлеба в день. Кроме этих продуктов, у них больше ничего нет, однако благодаря им они прекрасно могут обходиться и без хлеба.

Вегнер предлагает отправиться на станцию метро Рулебен, где сегодня были расстреляны новые иностранные рабочие. Набиваем карманы конфетами и отправляемся в путь. Мы не успеваем отойти далеко, как наталкиваемся на Бройера, который одет в кожаную куртку русского комиссара, которого он взял в плен и убил. Карманы Вегнера набиты оккупационными марками, обнаруженными у того же комиссара. Когда мы выходим из бункера, где-то совсем рядом раздается громкий треск пулеметных очередей.

Мы быстро ныряем в укрытие. Немного позже отправляемся к станции метро и проходим мимо домиков, в которых жили венгры. Они располагались позади обгорелых развалин киностудии. Сами венгры пропали неизвестно куда. Стены домиков обруши лись, открыв взгляду внутреннюю обстановку жилищ - лохмотья одежды и тюфяков, кучи экскрементов, стаканы и тарелки, полные мочи. На столах валяются разорванные в клочья подушки, на полу лежат разломанные двухъярусные нары. Шкафчики и стулья разбиты вдребезги, как будто над ними потрудились настоящие вандалы.

Осторожно пробираемся через дыры в разбитом заборе и отправляемся в сторону метро. Слева от нас на железнодорожной насыпи валяются перевернутые вагоны, которые должны были пере городить улицу, но подобно легким игрушечным домикам были сметены в сторону русскими танками. Расположенный на территории «Дойче Индустри Верке» танк, который был залит бетоном, нацелил орудие на казармы, однако русские войска обошли его с противоположной стороны, и поэтому превращенная в долговременную огневую точку бронемашина оказалась беззащитной перед натиском врага. На небольшом расстоянии от станции метро, которая находится на правой стороне улицы, откуда рукой подать до Райхсшпортфельда, старые деревья взрывами вырваны с корнем из земли. Упав на землю, они перегородили дорогу.

В подземной части станции метро мы увидели большое число женщин и детей, которые, видимо, прибежали сюда из домов, расположенных вокруг Райхсшпортфельда, когда в эту часть города ворвались русские. Они также успели привести сюда и раненых, которым не нашлось места в казармах. Усталые горожане давно съели свои скудные съестные припасы, а кроме того, мучаются от жажды, потому что воды у них нет совсем.

Молодые женщины вынуждены дены с ведрами отправляться к казармам, чтобы под колонкой наполнить их, а затем разделить воду буквально по капле между страждущими. Мы раздаем детям все конфеты, что у нас есть, и уходим. Предлагаем девушкам вечером прийти в бункер за едой, чтобы накормить тех, кто прячется в метро. Мы снова выходим на улицу. Билетные кассы и киоски перед турникетами разбиты вдребезги, как будто их рубили топорами. Среди куч мусора лежат несколько убитых в гражданской одежде. Вегнер говорит, что это иностранные рабочие из трудового лагеря, расположенного неподалеку от станции метро.

Они устроили здесь погром, и за это их застрелили. Возвращаемся в казармы. Часовой на воротах удивляется нашему появлению, потому что мы выскользнули из казарм незамеченными. Перед продовольственным складом стоит лошадь, запряженная в повозку. Наши товарищи вместе с казначеем грузят на повозку ящики с продовольствием.

По всей видимости, эти запасы предназначены для боевой группы, расположенной на территории «Дойче Индустри Верке », но мне почему-то кажется, что начальник склада решил перепрятать продукты в безопасное место на тот случай, если нам придется оставить казармы. После того как повозка полностью нагружена, он исчезает, захватив с собой ключи от комнат, видимо, не зная, что у Ритна есть запасной комплект. Снова набиваю карманы тушенкой, пару банок с консервированной колбасой прячу за пазуху и иду с этим богатством в нашу казарму.

Несколько наших солдат и парней из гитлерюгенда по приказу обер-фельдфебеля самодельными метелками подметают двор.

Быстро прохожу мимо них и спускаюсь в под вал. Прячу банки под кроватью и снова выхожу наружу. Перед корпусами казарм, в которых раньше размещалась маршевая рота, а ныне беженцы, находятся две водопроводные колонки. Теперь здесь берут воду не только обитатели казарм, но и жители соседних домов. Перед ними выстроилась длинная очередь с ведрами, кастрюлями и консервными банками. Два солдата накачивают воду в огромный бак, явно предназначенный для кухни. Перед большим подвальным окном медицинского пункта, заложенным кирпичами, стоит Виндхорст. Он охраняет русских, которые раньше работали на кухне и складах, но сейчас признаны ненадежными. Вместе с еще одним солдатом он день и ночь караулит их. Виндхорст добился для пленников некоторых послаблений, например, им выдали одеяла. Отношения между охранниками и русскими сложились вполне добросердечные. Несколько человек отодвигаются от стола, давая нам возможность пролезть в комнату через окно.

Виндхорст достает из кармана газету. Это старый номер «Фелькишер Беобахтер». Он разворачивает газету и дает мне какую-то брошюрку. Она оказывается боевым листком, точнее, текстом специального радиосообщения, которое прозвучит завтра утром. Читаю: «Ставка фюрера сообщает о том, что наш фюрер Адольф Гитлер сегодня днем пал за Германию на боевом посту в рейхсканцелярии, до последнего вздоха борясь против большевизма. 30 апреля фюрер назначил своим преемником гросс-адмирала Деница, ставшего президентом и главнокомандующим рейха. Рейхсканцлером Германии назначен рейхсминистр Геббельс».

У меня возникает ощущение, будто я только что получил сильный удар по голове. Это, конечно, удивительное известие, однако услышанное мало волнует меня, потому что уже давно прошло то время, когда я думал, что со смертью фюрера рухнут небеса и мир прекратит существование. Мы начинаем обсуждать эту новость, и вскоре она понемногу теряет свою важность. Испытываю огромную радость при мысли о том, что теперь, после смерти человека, которому я давал клятву верности, я совершенно свободен. Однако Виндхорст добавляет, что Гитлер объявил, что клятва, данная ему, распространяется и на его преемника.

Земля перед нашим зданием теперь идеально вычищена, возникает ощущение, будто ее вылизали. В подвале раздают пищу, и я спешу туда, захватив котелок. На это раз мы получаем густую перловую кашу, которая сразу притупляет чувство голода. Человек, раздающий кашу, сообщает, что теперь еда полагается и солдатам из вспомогательных подразделений, но их отправили на передовую, и мы можем получить их порции.

Когда я попадаю в подвал, там кипит жаркий спор. Обер-фельдфебель Кайзер пересказывает нам известие о смерти Гитлера, и все приходят в небывалое возбуждение. Становится тихо, когда он говорит о том, что фюрер мог принять яд, чтобы не стать жертвой расправы недовольных солдат. Все мы сейчас думаем про себя о том, означает ли смерть Гитлера конец войне.

В три часа я заступаю в караул. Блачек отправляется охранять другой вход. У ротного штабс-фельдфебеля имеется свой пунктик - он обожает ставить часовых при любых обстоятельствах, независимо от того, имеет это какой-то смысл или нет. Он не дает покоя подчиненным, заставляя их выполнять никому не нужные приказы. Большинство из нас старается спрятаться от него и весь день не показываться ему на глаза. Сейчас он прохаживается по улицам вместе с пресловутым унтер-офицером Рихтером, похожим на надсмотрщика с колониальной плантации. Они буквально охотятся за солдатами, вынуждая их собирать руками осколки стекла и заравнивать распаханную снарядами землю.

После караула мы строем выходим из здания. Лейтенант Штихлер ведет нас к столовой, где нам должны выдать денежное довольствие. В подвалах уже стоят длинные очереди, которые двигаются очень медленно. Наконец мы оказываемся в нужной комнате. Чиновник берет у нас расчетные книжки и делает в них отметку о выплате денег. После этого мы расписываемся в ведомости и получаем каждый по 60 марок. За соседним столом сидит кассир. Он быстро заглядывает в наши расчетные книжки и элегантным жестом выдает нам банкноты. Это новенькие банкноты по 20 марок, только что сошедшие с печатного станка, образца 1939 года. Некоторые наши товарищи получают банкноты, которые похожи на листы фотобумаги с подписью Гиммлера. Возвращаемся в казарму. Кто-то из нас шутит: "Этих новых денег вполне хватит, чтобы заказать место в братской могиле возле окна».

В подвале столовой замечаю огромные емкости со шнапсом. Здесь же открыто раздают ящики с банками концентрированного молока и фруктами - и солдатам, и гражданским. Похоже, что все пребывают в состоянии нескрываемой эйфории. Наверное, всем кажется, будто это сон. Казармы теперь не узнать. На нас нахлынула целая волна еды, ранее сдерживаемая необходимостью экономить и в микроскопических дозах распределять самое необходимое.

Беженцы вылезают из подвала с чемоданами, набитыми едой. Опьяневшие от шнапса солдаты радостно обнимаются. Шлюзы дисциплины резко распахнулись, и нас уже больше ничто не сдерживает. Каждый пытается утащить продуктов столько, сколько сможет. Еще неизвестно, что с нами случится завтра, так зачем же омрачать чем-то день сегодняшний и лишать себя даже простых удовольствий!

Какой-то офицер СС пытается отправить нас в бой, чтобы выбить противника с садовой дорожки слева от нас. Однако его угрозы тщетны, потому что мы больше не подчиняемся ничьим приказам. Пляска смерти продолжается, и над трагедией Берлина занавес опускается пока еще очень медленно. Мы все еще пробиваемся навстречу армии Венка, в которой видим свое последнее спасение. Однако никто из нас не знает, что произойдет с нами после того, как мы доберемся до цели. Атака истребительной авиации русских закончилась.

Мы медленно бредем мимо домов. На улице справа протянулась красная кирпичная стена какойто фабрики. Зданий за ней больше нет. Некоторое время спустя мы снова оказываемся в жилом квартале. На перекрестке стоит бронетранспортер войск СС. Несколько солдат пытаются установить на лице пулемет, но вскоре погибают. При попытке перебежать поле штурмовая группа выбита полностью.

Солдаты рассредоточиваются по соседним домам, ожидая прекращения огня. Снова замечаю лицо нашего лейтенанта за фабричными воротами на другой сто роне улицы и перебегаю к нему. Офицер-эсэсовец говорит, что на садовых участках находятся лишь части снабжения русских. Неужели он думает, что мы готовы умирать ради этого? Часть солдат из нашей казармы собрались возле фабричных ворот.

Артиллерийский обстрел неожиданно возобновляется. Мы двигаемся дальше, проходим через здания цехов с массой токарных и фрезерных станков. Потолки зияют огромными дырами. Проходим через лесопильный завод. Стены сараев разбиты, повсюду разбросаны недавно распиленные доски, в свежих воронках, оставленных взрывами, лежат тела убитых. С грохотом ступаем по доскам, затем шагаем по траве и переле заем через невысокий забор. Где-то вдалеке справа находится железнодорожная линия.

Приближаемся к небольшим дачным домикам, окруженным садами. Мы вышли к Штаакену, району садовых участков6 . Артиллерийский обстрел усиливается. Снаряд попадает в сарай, только что оставшийся у нас за спиной. В воздух взлетают обломки досок. Вскоре снаряды ложатся среди деревьев и тропинок, попадают в дома. Вырытое в песке укрытие-щель, перед которым мы оказываемся, полно людей. Мы заходим в один из домов и спускаемся в подвал.

Следом за нами подходят раненые, их тут же начинают перевязывать. От взрывов в оконных переплетах дрожат стекла. Подвал и лестница битком набиты людьми. В воздухе стоит запах крови и пота. Слышен громкий детский плач. Снаружи доносится несмолкаемый грохот взрывов. Не в силах больше оставаться в подвале, поднимаюсь наверх, но из дома не выхожу. Если снаряд угодит в подвал, то мы превратимся в кровавое месиво. На стенах и двери видны свежие следы крови. Захожу в гостиную комнату, дверь в которую открыта. Богатое убранство свидетельствует о хорошем вкусе хозяев. Окна разбиты, пол усеян осколками стекла. Из кухни видна железнодорожная ветка, за которой предположительно находятся русские.

Какой-то человек бежит по садовой дорожке и исчезает в соседнем доме. Захожу в спальню и выглядываю в сад. В том месте, где было небольшое укрытие от воздушных налетов, теперь огромная воронка, возле которой валяются трупы и оторванные конечности. Двое солдат приводят в дом раненого. Ему попал в живот осколок, наверное, он долго не протянет. Нет ни врачей, ни санитаров, которые могли бы оказать ему медицинскую помощь.

Когда обстрел немного утихает, из подвала выходят мои товарищи. Лейтенант говорит, чтобы мы не отставали от него. Выходим из дома и шагаем по садовой тропинке. Человек из соседнего дома показывает нам путь, и мы двигаемся дальше, перелезаем через забор, избегая дорожек, по которым ведется огонь. Снова перебираемся через забор и оказываемся в саду. Входим в дом и спускаемся в подвал.

Нас двадцать человек, пришедших из Рулебена. Хозяева дома, пожилая пара, приносят нам стулья и табуретки. Наш приход, видимо, напугал их, потому что над входом все еще висит белый флаг. Они говорят, что нашего наступления русские не ожидали. Находившийся у них на постое офицер ушел рано утром, посоветовав им бросить все и уходить. Сегодня он снова вернется сюда. Я сижу, не снимая каски, и незаметно для самого себя засыпаю. Лейтенант Штихлердостает из кармана карту, разворачивает ее и объясняет, что мы должны делать. Нам надлежит из Штаакена добраться до учебного центра в Деберитце. Армия Венка располагается за деревней Деберитц, где она заняла позиции, ожидая нашего прихода.

Мы получим несколько недель отдыха. Нас разместят в домиках, которые подготовила для нас армия Венка. Сам рейхспрезидент Дениц разъяснит нам сложившуюся обстановку. Частями генерала Венка у русских отбиты Потсдам и Науэн. В комнате осталось уже не так много молодых лиц. Среди тех, кто был вместе со мной призван пять недель назад, вижу одного только Блачека. Вегнер и другие куда-то бесследно исчезли. Нас было 150 молодых людей, из которых в живых осталось только восемь. Интересно, что стало с остальными? Живы ли они?

На улице снова стало немного тише. Откуда-то доносится рев танковых моторов. Мы выходим из подвала. Несколько солдат и офицеров расхаживают на углу улицы возле танков, машин и штурмовых орудий, установленных под деревьями. Генерал люфтваффе, прислонившись к танку, о чем-то разговаривает с офицером сс. Солдаты стоят в саду и на улице.

Двигаемся дальше. Женщины и дети сидят на броне танков, прижимая к себе свой жалкий скарб, держась за стволы пушек. Танки выезжают на улицу, проезжая рядом со стоящими грузовиками и легковыми машинами. Двигатели оживают, и все новые танки приходят в движение, лязгая гусеницами. Они сворачивают за угол и исчезают из поля зрения.

Танки один за другим проезжают мимо нас. Они все нагружены едущими на броне гражданскими и солдатами. Неожиданно возобновляется стрельба. Сначала от дельные орудийные выстрелы, затем грохот взрывов превращается в сплошной нескончаемый шум. По проезжающим танкам и машинам враг ведет ожесточенный огонь из домов. Мне кажется, что я снова оказался в аду.

Грузовики переполнены солдатами. Хотя согласно приказу в кузов следует брать одного раненого, это требование не соблюдается. Никто не хочет терять место, полученное с такими усилиями. Те, кому не нашлось места в машинах, пытаются следовать дальше, отправляясь в обход. В кузовах грузовиков все плотно сбились в кучу - солдаты, женщины, дети и старики. Я сажусь на левое крыло. Держаться мне не за что, и я вцепляюсь в прорези капота. На левом крыле устраивается какаято девушка. Люди цепляются за машину, повиснув на бортах. Грузовик берет с места, и мы мчимся по улице.

Сильный поток воздуха бьет мне в лицо, и глаза начинают слезиться. Продолжаю крепко держаться за капот, упираясь ногами в передний бампер. Грузовик резко сворачивает за угол, и я чуть было не слетаю на землю. Из домов ведется огонь. Враг прячется за воротами и фонарными столбами, стреляя по проезжающим машинам.

Прямо на дороге сидит раненый. Он видит, как мчимся прямо на него, но не может отодвинуться. В следующее мгновение его уже не видно, потому что грузовик переехал его и покатил дальше. Раздается громкий крик, и на правом крыле машины уже никого нет. Две руки цепляются за металлическую поверхность капота и тут же соскальзывают. Навстречу нам летят дома и деревья. Грузовик бросает из стороны в сторону. Не разбирая дороги, он едет по телам и жи вых, и мертвых. Мы каждую минуту рискуем пере вернуться, закладывая виражи на огромной скорости. Каска съехала мне на глаза, и я ничего не вижу. Слышу лишь свист ветра.

Мы неожиданно останавливаемся, и я спускаюсь на землю на негнущихся ногах. В поле за деревней идет бой. Откуда-то сзади слышатся выстрелы, взрывы и крики - адская музыка войны. С грузовика сбрасывают тела тех, кого убило по пути. С едущей впереди машины "Скорой медицинской помощи", которая сворачивает за угол, на землю стекает кровь. Снова забираюсь на машину.

Двигатель грузовика снова оживает, и мы заходим на очередной круг безумного танца смерти. Мимо нас снова мелькают деревья, дома, трупы. Противник по-прежнему поливает нас дождем пуль. Из-за угла какого-дома нас обстреливает вражеский пулемет, однако мы благополучно уходим от смертельного огня. Дороге, кажется, не будет конца, как не будет конца обстрелу. Неужели весь день будет так?

Наконец стрельба немного стихает, и шум боя остается позади. Грузовик сбрасывает скорость. Проезжаем какую-то деревню и едем по следам, оставленным гусеницами танков. Снова попадаем под вражеский огонь. Стреляют из траншеи, выкопанной в поле слева от нас. В сторону траншеи летят несколько ручных гранат, и обстрел прекращается. Несколько машин с простреленными шинами застряли в песке, несколько других, буксуя, пытаются ехать вперед. Восьмерка лошадей вытягивает съехавшую в кювет пушку. В том же направлении двигаются пешие солдаты и гражданские, среди них даже есть женщины. Перед нами возникает дорожная пробка. Дорога поворачивает направо к ферме. На повороте застрял какой-то грузовик. Неожиданно рядом с дорогой начинают рваться снаряды. Стоящая перед нами машина вспыхивает, как спичка.

Пассажиры поспешно спрыгивают на землю и в горящей одежде беryт в поле. Снаряд попадает еще в одну машину, и в воздух взлетают развороченные тела и оторванные конечности, заливая все кровью. Другая машина, стоящая впереди нас, не может двигаться, потому что между ее колесами застряли мертвые тела. Вокруг нас неумолчно гремят взрывы. Снаряды попадают в сбившиеся в кучу машины, разбрасывая во все стороны осколки и куски окровавленной плоти.

Следующий снаряд вполне может попасть в наш грузовик, и поэтому я спрыгиваю на землю и бегу вправо, в направлении траншеи, проходящей под забором. Неожиданно что-то ударяет меня, и я падаю. В ужасе пытаюсь понять, что это такое. Это человеческое тело, вернее то, что осталось от него, кровавый обрубок, один лишь торс, без головы, рук и ног. Выскакиваю из траншеи с такой прытью, будто меня хлещут плетками сотни разъяренных демонов. Моя форма вся заляпана кровью, которая, как мне кажется, льется с небес.

Пробегаю по траншее, которая полна солдат и гражданских, и устремляюсь в открытое поле. Вражеские истребители летят на бреющем полете, поливая землю снарядами и пулями. Вокруг меня фонтанами взлетают вверх осколки и комья земли. Воздух оглашают пронзительные крики раненых. На повороте дороги целая куча подбитых, опрокинутых и горящих машин и бестолково мечущихся людей. Вижу человеческие фигурки, бегущие по полю под свинцовым дождем. Кто-то падает, сраженный пулей или осколком. Повсюду лежат убитые и раненые, с каждой новой воронкой, образовавшейся в земле, их становится все больше и больше. Стадо коров, пасшихся неподалеку, похоже, обезумело от страха.

Животные мечутся во все стороны, сбивая людей с ног. По полю, рыча моторами, катят танки. Они сметают все на своем пути, давят тяжелыми гусеницами живых и мертвых. Я бегу вперед и слышу, как над головой свистят пули и с ревом пролетают вражеские истребители, огнем пулеметов безжалостно выкашивая находящихся на поле людей. Я останавливаюсь. Бежать бессмысленно. Смерть все равно быстрее, она выбирает, кого хочет. От нее не уйти.