Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Гюнтер Бауэр

"Смерть сквозь оптический прицел"

Издание- Москва, Яуза-пресс, 2009 год

(сокращённая редакция)

Восточный фронт. Немецкие солдаты.

Ночью с 21 на 22 июня 1941 года перед самой полуночью мы были разбужены по приказу командира роты. Когда мы построились, командир роты прямо перед нами распечатал коричневый конверт и зачитал нам находившийся там приказ и прокламацию Гитлера. Все мы были ошарашены и слушали, затаив дыхание. Нам предстояло напасть на Советский Союз, самую большую страну в мире. Конечно, думая об этом, все мы ощущали тревогу. Каждый из нас слышал в школе о неудавшемся походе Наполеона на Россию.

Впрочем, у Наполеона не было танков, а у фюрера их было огромное количество. У Наполеона не было Люфтваффе. Но, самое главное, нам объяснили, что война с Советским Союзом - вынужденная мера. Москва сама готовила нападение на Германию, а мы ее просто опередили. Впоследствии, когда мы увидели, какая огромная масса советских войск, военных складов и аэродромов была сосредоточена у самой нашей границы, мы окончательно поверили в то, что русские собирались напасть на нас. Мы их просто опередили. Что ж, значит, нам предстояла война ради жизни, ради будущего Германии.

Ожидая выдвижения вперед, мы нервно смотрели на часы. Многие из нас курили сигарету за сигаретой. Наконец мы снова оказались в грузовиках. Прежде чем достигнуть Советского Союза, нам предстояло преодолеть значительный отрезок пути по оккупированной русскими войсками части Польши. Мы были напряжены, встревожены, как это всегда бывает перед боем, и ехали, практически не разговаривая друг с другом. В кузове грузовика был отчетливо слышен рев его мотора. Наша парашютная дивизия была частью группы армий «Центр», В которую входило более миллиона немецких солдат, тысяча танков, две тысячи артиллерийских орудий, двести тысяч автомашин и мотоциклов, двести тысяч лошадей. Мы выступали при поддержке около 900 самолетов Люфтваффе.

Одновременно с группой армий «Центр» Советский Союз атаковали группа армий «Север» И группа армий «Юг». Так начинался наш блицкриг. При этом немецкая авиация сразу вылетела бомбить советскую территорию, и прежде всего аэродромы, чтобы уничтожить находившиеся на них самолеты противника. Наша 4-я парашютная двигалась позади танкового корпуса. Танковый корпус состоял из трех танковых дивизий, сопровождаемых сорока пехотными дивизиями, среди которых была и наша. Вся наша огромная колонна остановилась у реки Буг, по которой проходила граница между германской и советской частями Польши. Немецкие артиллерийские орудия начали обстрел советской территории. Через некоторое время в ответ раздались залпы советских орудий. Новички из подчиненного мне отделения вздрагивали, когда падали советские снаряды, хотя они взрывались совсем далеко от нас.

Я прикрикнул на своих солдат, что они не должны, как бабы, дрожать от каждого взрыва. Тем не менее мне и самому стоило некоторых усилий сохранить спокойное выражение лица, когда над нами пролетели пикирующие бомбардировщики Люфтваффе, направлявшиеся бомбить русские позиции. Услышав рев их моторов, я невольно вспомнил, как нас самих на Крите по ошибке бомбили немецкие бомбардировщики "Дорнье». Но на этот раз, конечно, ничего подобного не произошло. Через некоторое время советская артиллерия была уничтожена, и наши танки начали переправляться через мост. Кроме того, через реку были переброшены два понтонных моста, чтобы ускорить продвижение войск. Тем не менее наша дивизия смогла переправиться на другой берег только к вечеру 22 июня.

Все это время мы слышали где-то вдали громыхание взрывов. Мне это почему-то напомнило грохот устраивавшихся в Гамбурге каждое лето фейерверков, на которые я любил смотреть еще мальчишкой. Подобные странные сравнения иногда приходят в голову на войне. После переправы мы получили время на сон, а перед рассветом мы быстро проглотили завтрак и получили приказ в пешем строю сопровождать танки. Танки двигались достаточно медленно, чтобы мы по спевали за ними. Тем не менее некоторые из нас, и я в том числе, запрыгнули на танковую броню, чтобы не двигаться пешком. Вокруг нас то и дело мелькали польские сельские лачуги, которые казались оставленными жителями. Примерно через пять километров мы наткнулись на огромные силы русских. Они окопались на пологом холме. Я соскочил с брони и приказал своим бойцам сделать то же самое. Дальше мы продвигались под прикрытием танков. Когда между нами и противником оставалось менее километра, и мы и русские практически одновременно открыли огонь.

у русских было множество пулеметов и противотанковые орудия. Несколько наших танков загорелись всего через несколько секунд. Однако на нашей стороне был численный перевес, и мы продолжали продвигаться вперед. Через некоторое время мне удалось занять удобную и относительно безопасную позицию позади небольшого холмика. Я начал стрелять в русских из своей снайперской винтовки. Уничтожив двоих пулеметчиков, я заметил офицера, который приказывал своим солдатам сменить пулеметчиков, убитых мной. В первую секунду я хотел застрелить офицера. Но потом я решил, что он может помочь в моей работе. И действительно, он подсылал к пулемету все новых и новых солдат, а я убивал их точными выстрелами в голову. Когда я таким образом убил около пяти человек, солдаты, видимо, перестали слушаться офицера. Тогда он достал пистолет и направил его на очередного солдата. Бедняге ничего не оставалось, кроме как подскочить к пулемету. Через миг ему в голову попала моя пуля.

Офицер больше не предпринимал попыток послать к пулемету кого-то еще, тогда я перевел свой прицел на него и, дождавшись момента, когда он в очередной раз высунет голову из окопа, выстрелил в этого офицера. Бой продолжался еще около часа. В конце концов русские были окружены и сдались. Вскоре после этого нам было приказано снова погрузиться в кузова грузовиков. Наш путь длился несколько часов, пока мы не достигли Белостока. Танковый корпус и пехотинцы из его сопровождения к этому моменту уже продвинулись дальше на юго-восток. А нескольким пехотным дивизиям, нашей в том числе, было приказано взять Белосток и уничтожить его защитников. Мы высадились из грузовиков В полутора километрах от города. Продвинувшись вперед примерно на километр, мы начали окапываться. В это время немецкая артиллерия открыла огонь по городу. К этому времени в других частях города уже шел бой.

Однако по нам также открыла огонь русская артиллерия. Мы спешно начали окапываться. Один из снарядов взорвался неподалеку от наших позиций. В результате несколько бойцов погибли, в нашу сторону полетели оторванные взрывом руки и ноги. Новички были в шоке. Но наши с Зоммером окрики заставили их продолжить окапываться с удвоенной силой. И вскоре у всех нас уже были готовы небольшие окопы, запрыгнув в которые, мы продолжали орудовать лопатами, чтобы углубить их. Когда достаточно глубокие окопы были готовы практически окончательно, очередной снаряд снова взорвался рядом с нами. Один из молодых снайперов в этот момент излишне высовывал голову, и осколок угодил ему прямо в каску. Он рухнул и заорал от боли. Когда мы сняли с него каску, оказалось, что у него лишь содран кусок кожи на голове. Мы сразу перебинтовали его и утешили, сказав, что с подобными ранениями еще никто не погибал. Услышав это, он успокоился и практически перестал орать, только постанывал время от времени.

Между тем появившиеся на окраине города русские пулеметчики открыли- огонь, на который тут же ответили наши пулеметы. Кроме того, стали все чаще раздаваться винтовочные выстрелы. Теперь мы и наши снайперы тоже должны были не мешкать, а искать цели. Осмотревшись, мы сразу заметили нескольких советских солдат. Они прятались за домами и деревьями. Поскольку в прошлом бою я видел, что многие русские были вооружены устаревшими примитивными винтовками, то здесь я предположил, что у них, возможно, попросту не было достаточного количества пехотных лопаток, чтобы окопаться. Впрочем, как бы то ни было, это играло нам на руку. По приказу 30ммера наш снайперский взвод разом открыл огонь. Кроме того, к этому моменту бойцы Вермахта начали вовсю осыпать русских минами, выпущенными из 81-миллиметровых минометов. Эффект от разрывов этих мин был потрясающим: от каждой из них осколками поражалось сразу несколько русских, поскольку у них практически не было окопов.

Снайперская работа в подобных условиях также не представляла особой трудности. В результате даже каждому из наших новичков удалось уничтожить по несколько советских солдат. Я сам уничтожил четверых пулеметчиков и одного снайпера. После этого я уже не смог отыскать очередную цель. Огонь советской артиллерии ослаб. Русские отступали в глубь города. Всего через несколько минут вслед за отступающим врагом устремились несколько немецких батальонов. Мы, снайперы, прикрывали их продвижение, следя за тем, чтобы нигде неожиданно не возник вражеский пулеметчик или снайпер. Как только наши войска продвинулись примерно на сотню метров, мы выскочили из окопов и устремились следом. Русские солдаты к этому моменту уже были отчасти обескровлены: значительная часть их пулеметов и другого эффективного оружия была оставлена ими во время отступления прямо на позициях.

В то же время значительная часть немецких пехотинцев была вооружена пистолетами-пулеметами МР-38 и МР-40, которые в ближнем бою были значительно эффективнее, чем устаревшие винтовки, которыми была вооружена основная масса русских. Тем не менее советские войска продолжали сопротивление, мешая Вермахту захватывать город. Наш снайперский взвод разделился на две группы по девять человек, одну из которых возглавил я, а другую 30ммер. Каждая из групп должна была оказать поддержку в ближних боях частям, захватывающим город. К этому времени артиллерия с обеих сторон практически прекратила огонь, поскольку расстояние между солдатами обеих армий зачастую составляло лишь несколько домов. Разрывы артиллерийских снарядов изредка доносились до нас лишь с северной части города, где, по всей видимости, находилась русская артиллерия.

Оттуда раздавался ответный огонь, и русские снаряды летели в сторону южной окраины. Вероятно, русские весьма смутно представляли место нахождения артиллерии Вермахта. Вместе с моим взводом я занял· трехэтажное складское здание. Мы осторожно продвигались, обшаривая этаж за этажом, но так и не наткнулись ни на одного живого русского. Весь склад был забит какими-то деревянными ящиками, но нам было некогда изучать их содержимое. Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, мы оказались на третьем этаже. Третий этаж не имел потолка, а находился прямо под крышей. В крыше я увидел огромную дыру от снаряда. Прямо под ней лежало несколько мертвых русских солдат. Однако все они были уже без оружия и боеприпасов. Видимо, их товарищи забрали все это при отступлении.

Надо сказать, значительная часть крыши здания была полуразрушенной. Все окна из него также вылетели в ходе боя. Но его стены были кирпичными и могли служить для нас хотя и не самой надежной, но весьма не плохой защитой. Выглянув в пустые окна, мы увидели бой, продолжавшийся всего через несколько домов от нас. Советские солдаты пытались задержать продвижение превосходящих немецких сил. Положение русских было безнадежным. Но тем не менее обе стороны несли потери. Я тут же приказал своим бойцам открыть огонь по русским. Однако нам удалось уничтожить лишь несколько солдат противника, остальные немного отступили и оказались вне поля нашего зрения.

Покинув здание, мы вскоре соединились с остальной частью взвода, возглавляемой Зоммером. Продвинувшись немного вперед, мы увидели, что наши пехотинцы устремились к северной части города вслед за отступающими русскими. Тут к Зоммеру подбежал немецкий капитан, сопровождаемый несколькими бойцами. - Что вы здесь делаете со своими солдатами? - спросил он Зоммера. Видимо, капитан решил, что наш взвод старается держаться позади основных наступающих сил, чтобы избежать непосредственного участия в бою.

- Мы снайперы, господин капитан, - ответил Зоммер. - Мы использовали склад позади нас и еще несколько зданий, чтобы вести огонь по противнику. Теперь русские отброшены на север, и мы перемещаемся на новые позиции. Капитан оценивающе разглядел наградные знаки и нашивки на форме Зоммера. Ему стало понятно, что наш командир взвода участвовал еще в Первой мировой.

- Что ж, фельдфебель, продолжайте выполнять свою задачу. Я уверен, вы знаете свое дело, - капитан посмотрел на Зоммера гораздо дружелюбнее. - Так точно, господин капитан! - Зоммер салютовал ему в ответ. Бойцы под командованием капитана также продвигались к северной части города. Таким образом, получилось, что мы двигались бок о бок с ними. Мы вошли в спальный район. В нем практически каждый дом оказался занят русскими солдатами, и они начали вести по нам винтовочный огонь из окон. Однако русские не подозревали, насколько плохой защитой для них окажутся стены польских домов. Зачастую эти покрытые штукатуркой стены были толщиной всего в один кирпич. Когда на них обрушился огонь немецких пулеметов, стены начали осыпаться под градом пуль.

Мы, снайперы, также знали свое дело и помогли пехотной роте, уничтожая красноармейцев, высовывавшихся с винтовками из окон. В результате русские продолжили отступление. Они были отброшены к центру города, где находилось много массивных кирпичных зданий. Наша пехота заняла дома, окаймляющие южную часть центра города. Но русские продолжали вести огонь по нам из соседних зданий. Зоммер подошел к уже знакомому нам капитану:

- Капитан, мои ребята могут очистить от противника обращенную к нам сторону любого из домов. После этого ваши солдаты могли бы подбежать к зданию и поджечь его огнеметами. Капитану понравилась эта идея. Он согласился с Зоммером. Вдвоем они выбрали первое здание, на котором собрались попробовать такую атаку.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

После этого мы, снайперы, заняв позиции в доме напротив, открыли огонь по противнику. Как только обращенная к нам сторона здания была чиста от противника, по сигналу Зоммера вперед побежали двое огнеметчиков. Они направляли огненные струи в окна здания, а мы прикрывали их, продолжая вести прицельный огонь по русским. Вскоре в здании, захваченном противником, начал разгораться серьезный пожар. Некоторые русские, спасаясь, пытались выпрыгивать из окон, но их настигали наши пули.

Подобным образом мы вытеснили советских солдат еще из нескольких домов. Конечно, наша тактика не сработала бы, будь русские вооружены немного лучше, но в той ситуации она оказалась более чем эффективной. Примерно через пару часов Белосток был взят, русские отступили. На ночь мы остались в городе. Мой взвод ночевал в окопах на окраине. Всю ночь где-то далеко раздавался грохот взрывов снарядов и бомб. Но мы, старые вояки, уже не обращали внимания на это. А вот многие новички, я уверен, ворочались и не могли заснуть. Зато с каким упоением вечером они хвастались друг перед другом своими первыми убитыми. Я сам, когда был на их месте, относился к убийству людей, пусть даже это солдаты противника, несколько иначе. Но новички на четыре года моложе меня, они относились уже к другому немецкому поколению. Впрочем, возможно, это было лишь бравадой перед неожиданно обрушившимся на них ужасом войны.

На рассвете мы позавтракали и снова погрузились в кузова грузовиков. Мы оказались в числе пехоты, сопровождавшей танковый корпус группы Гудериана. Гейнц Гудериан был блестящим военачальником. Его танки громили врагов Германии в Польше, Бельгии, Франции, Югославии и Греции. Теперь настала очередь Советского Союза. Многим бойцам было спокойнее от того, что танковой группой руководит генерал Гудериан. Это вселяло в нас дополнительную уверенность в победе. Однако, так или иначе, несмотря на отдельные быстрые успехи, в районе Белостока нас ждали еще долгие и тяжелые бои. Тем не менее вскоре мы вместе с другими частями заняли небольшой городок Волковыск. Другие немецкие дивизии держали позиции в районе населенных пунктов Слоним, 3ельва, Ружаны. В результате силы русских, находившиеся в районе так называемого Белостокского котла, были окончательно окружены. При этом только нескольким небольшим частям удалось прорваться на восток, до того как окружение было завершено. Теперь русские были у нас в руках. Они ожесточенно сопротивлялись, но мы продолжали теснить их превосходящими силами. И 3 июля советские части, окруженные под Белостоком, прекратили сопротивление и сдались в плен.

Между тем другая часть группы армий «Центр» окружила советские части в Минском котле. Всего в обоих котлах было уничтожено 11 стрелковых, 6 танковых, 4 моторизованные и 2 кавалерийские дивизии. Согласно данным нашего командования, в результате этих двух блестящих операций было взято в плен более 320 тысяч красноармейцев, в том числе несколько высокопоставленных генералов, а также около 3,5 тысячи танков и около 2 тысяч орудий. Конечно, это очень сильно подняло наш моральный дух и деморализовало русских. Однако мы к этому моменту также успели убедиться, что сражаться с русскими - не самое легкое дело. Так, однажды мы стали свидетелями того, как наши 37 -миллиметровые противотанковые орудия вели огонь по русским танкам. Снаряды наших орудий исправно попадали в лобовую броню танков Т -34. Но при этом в броне не появлялось пробоин.

Снаряды с диким визгом и жужжанием рикошетили от танков. Правда, время от времени при этом они попадали в сопровождавших танки красноармейцев. Но от этого было не легче. Мы ведь не раз слышали пропаганду о том, что наши противотанковые орудия способны сокрушить любой танк. Сколько еще подобных неприятных сюрпризов могло ждать нас в России? Впрочем, наше продвижение было победным, а потому мы редко задумывались о плохом. Уже на третью неделю войны наши войска вышли к Смоленску. Смоленское сражение длилось гораздо дольше, чем мы ожидали. Русские сопротивлялись крайне отчаянно, хотя были обречены. Видимо, их командование не оставило им выбора. Красные командиры нередко стреляли в своих солдат, если те отказывались выполнять их приказы, пусть даже эти приказы были совершенно безрассудными. Надо сказать, среди местных жителей, в том числе и в Смоленске, было немало недовольных коммунистическим режимом. Люди были недовольны тем, что у них отняли землю и согнали в колхозы. Впрочем, мы и сами видели, в каких условиях жили русские. Кроме того, им было запрещено даже верить в Бога. Церкви были закрыты инередко использовались как складские помещения, что не могло не оскорблять чувств верующих. Однако, как только в Смоленск вошли немецкие войска, уже в августе в Смоленском кафедральном соборе возобновились службы.

Все наши солдаты относились к мирным жителям на советской территории довольно неплохо. Так продолжалось до тех пор, пока не вышло специальное распоряжение фюрера о том, что русские относятся к низшей расе и с ними следует обращаться иначе, чем с представителями других народов. Это было бесчеловечным решением Гитлера, тем не менее некоторые восприняли его как приказ, особенно в последующий период войны, когда нам пришлось сталкиваться с партизанами. Тем не менее я сам и мои друзья всегда относились к мирным жителям по-человечески, какой бы национальности они ни были. За это я могу поручиться. Мы вынужденно оказались захватчиками на русской земле. Нам просто нужно было защитить Германию от готовившегося на нее нападения коммунистов. А наша страна и без того была не в самом легком положении из-за войны с Британией. Поэтому нам пришлось атаковать первыми.

Если в конце июля многие генералы Вермахта были убеждены, что война почти выиграна, то уже во время Смоленского сражения даже в солдатской среде начали поговаривать о том, что война вряд ли получится молниеносной. Я хорошо помню, как 1 сентября получил официальное письмо из Берлина, в котором сообщалось, что срок моей службы продлен еще на четыре года. Я выругался и разорвал письмо в клочья. Я так мечтал, что в самое ближайшее время вернусь к своей семье, но теперь этому вряд ли суждено было случиться скоро. Услышав мои крики, ко мне подошел Зоммер.

- Что стряслось? -спросил он. Выслушав меня, Зоммер сказал, что в этом нет ничего удивительного. Потом он добавил: - Не болтай об этом, но запомни мои слова. Черт меня побери, если мы успеем вернуться домой к Рождеству! Тем не менее 6 сентября 1941 года фюрер в своей директиве N2 35 приказал разгромить до наступления зимы все русские войска на московском направлении. И 16 сентября, когда битва за Киев приближалась к успешному завершению, командование группы армий «Центр» издало директиву о подготовке операции по взятию Москвы. Эта операция получила кодовое имя «Тайфун».

Согласно стратегическому замыслу, крупные группировки войск Вермахта, сосредоточенные в районе Духовщины, Рославля и Шостки, должны были окружить и уничтожить основные силы русских в районе Вязьмы и Брянска и после этого молниеносно продвинуться к Москве с севера и юга, чтобы незамедлительно захватить русскую столицу. Наша дивизия находилась в районе Духовщины. Перед началом операции мы получили значительные пополнения. Так, к моему удивлению и радости, в нашу роту попал мой друг Михаэль, вместе с которым я учился в снайперской школе. Зоммеру удалось договориться, чтобы Михаэль был направлен именно в наш взвод. Оказалось, Михаэль был возвращен на фронт после госпиталя. В самом начале Русской кампании он получил ранение в руку. До этого он участвовал в боевых действиях в Бельгии, Франции, Югославии и Греции. - А как поживает наш Антон? - спросил я.

И лицо Михаэля сразу изменилось. - Он подорвался на мине во Франции, - сказал Михаэль, помрачнев. - У него оторвало обе ноги. Я тащил его к пункту первой помощи. Он так кричал ... Скорее даже выл, чем кричал ... Ему не смогли помочь. Но так, наверное, даже лучше. Куда это годится - жить без обеих ног? - Да, наверное, лучше, - согласился я.

От веселости, нахлынувшей на меня при виде Михаэля, не осталось и следа. Тем не менее мы проговорили с ним весь вечер. Через некоторое время к нам присоединился Зоммер. у него была припасена бутылочка шнапса, и мы распили ее в честь моей встречи с Михаэлем. Через некоторое время разговор зашел о партиза нах. Пробыв пару месяцев в госпитале, Михаэль не сталкивался с ними. С удивлением и ужасом он слушал то, что рассказывали мы с Зоммером В Советском Союзе было огромное количество партизан, противостоявших немецкой армии. Они сражались без униформы, без знаков различия, и их нельзя было опознать среди населения. Крестьянин, вспахивающий поле, женщина, работающая на кухне немецкой части, кузнец, сельская учительница или даже хозяин дома, в котором мы жили, - любой из них мог принадлежать к партизанам.

Страшная судьба ожидала того, кто попадал в их руки. Чтобы добыть нужные им сведения, они прибегали к жесточайшим средневековым пыткам. С их помощью партизаны старались добыть информацию о последующих немецких атаках, перемещениях войск и вооружении. Пленным выкалывали глаза, отрезали языки и уши. Оказавшись в плену у этих варваров, никто не мог рассчитывать остаться живым. И лишь немногим везло оказаться застреленными в затылок без предшествующих мучений. Впрочем, и бойцы Красной Армии обращались с пленными ничуть не лучше. Они тоже расстреливали практически всех, кто попадал к ним в плен. Они применяли пытки, правда, реже, чем партизаны.

Вооружение партизан было самым разнообразным. у них были как ножи, так иногда и автоматы. Однако наиболее распространены были винтовки и охотничьи ружья. Кроме того, в ближнем бою с танками они использовали бутылки с зажигательной смесью. Это простое в изготовлении оружие было тем более удобно для них, что у русских не было недостатка в пустых водочных бутылках! Впрочем, несмотря на свою примитивность, это оружие было очень эффективным: зажига тельная смесь из фосфора и серы, воспламенившись, раскалялась до 1300 градусов. Создание партизанского движения было дьявольским ходом Сталина. Организация этого движения началась на двенадцатый день после начала войны. Кроме того, Красная Армия проводила политику выжженной земли, которая означала, что все, что не удается забрать отступая, должно быть уничтожено.

у наших войск попросту не было времени выискивать партизанских вожаков среди жителей деревень. Из-за этого мирные жители постепенно оказывались в руках партизан. Это было тем более обидно, если учесть, что изначально многие русские встречали немецкую армию с хлебом и солью, как освободителей от ярма коммунизма. Впрочем, партизаны были не единственным бедствием, обрушившимся на наши головы. У нас даже возникала мысль, не было ли это еще одной уловкой Сталина ... На этот раз я говорю о вшах. Эти отвратительные мелкие паразиты буквально атаковали каждого солдата на Восточном фронте.

Нас поначалу удивляло, почему головы советских солдат были не просто коротко подстрижены, но и гладко выбриты. Однако теперь мы поняли, из-за чего русские предпочли такие прически. Вспоминая позднее о Восточном фронте, многие немецкие солдаты говорили прежде всего о вшах, которые были гораздо хуже клопов и тараканов. Огромное количество вшей водилось не только в русских избах, но и на открытом воздухе. Атакуя людей, они не смотрели на знаки различия, и их укусов не мог избежать никто, от рядового пехотинца до самого генерала! Зуд в местах укусов вшей был настолько нестерпим, что мы невольно расчесывали кожу до крови. Спать во время атаки вшей было невозможно, поэтому по ночам мы отчаянно ловили их, когда они ползли у нас по груди, ПО позвоночнику или по ногам. Каждый боец за ночь убивал бессчетное количество вшей, раздавливая их пальцами. Тем не менее с нас все равно не сходили следы укусов, что свидетельствовало о том, что части этих тварей удавалось полакомиться нашей кровью безнаказанно. Любимыми местами вшей, в которые они кусали нас, были участки кожи с волосяным покровом и части тела, где проходит много кровеносных сосудов. Нашим единственным спасением от этого бедствия на передовой стали русские бани, которые мы находили в деревнях. Когда в боях наступало затишье, мы ходили туда мыться так часто, как только это было возможно. После всего пережитого и увиденного, баня казалась для нас буквально островком цивилизации, который словно появился на этой варварской земле из другого мира. В бане мы ощущали себя словно в раю.

Михаэль, как оказалось, никогда не был в русской бане, и мы с Зоммером пообещали ему, что сводим его туда, как только представится случай. Наше наступление было назначено на утро 2 октября. Ночь перед этим командирир роты решил выслать на разведку группу, составленную из бойцов разных взводов. В результате я оказался командиром группы, в которую вошло еще двенадцать бойцов, в том числе Конрад и Михаэль. 30ммера командир роты по каким-то своим причинам решил не отправлять в разведку. Возможно, дело было в том, что у нас был на счету каждый командир взвода. К тому же, отправив нас двоих, командир роты рисковал лишиться сразу двух своих лучших снайперов. Выступать на задание мы должны были около полуночи, и у меня оставалось еще несколько часов на сон.

Однако, мне не спалось. Где-то вдалеке, к востоку от нас, раздавались взрывы. Вероятно, это немецкая авиация бомбардировала противника. Эти звуки не беспокоили меня, я давно уже привык к грохоту взрывов. Но я знал, что, даже если наша разведывательная миссия пройдет гладко, на следующий день меня ждет очередной кровавый бой. Я думал об Ингрид, о сыне и своей стареющей матери. Мое сердце сжималось при мысли, что я могу погибнуть И им пришлют уведомление с соболезнованиями. Я не должен был допустить, чтобы мой сын рос без отца. Думая обо всем этом, я в конечном итоге все-таки забылся коротким сном, но, наверное, всего на полчаса. Потом меня разбудил Михаэль.

- Иваны сейчас, пожалуй, дрыхнут без задних ног! - улыбался он. - Пора нам посмотреть, где они прячутся. Нашей задачей было провести разведку в перелеске, лежащем к востоку от наших позиций, чтобы проверить, свободен ли он от врага. Ровно в полночь мы покинули свои позиции. Караульные были предупреждены о нашем задании, и мы могли не бояться, что по возвращении нас встретят огнем свои же товарищи. Я убедил Михаэля не брать с собой на задание снайперскую винтовку. Во-первых, в случае ближнего боя в ночном лесу от пистолета-пулемета МР-38 могло быть гораздо больше толку. Во-вторых, если бы мы попали в лапы русским, со снайперами они бы расправились с особенной жестокостью. Об этом я знал не понаслышке. Во время Смоленского сражения у нас пропал один из молодых снайперов, а через несколько дней мы наткнулись на его тело. У него были отрезаны уши, нос и кисти рук, а кроме того, выколоты глаза. Несомненно, русские проделали с несчастным парнем все это, пока он был еще жив.

Моя группа осторожно двигалась следом за мной. Желтая луна ярко светила над лесом. Мы не произноси ли ни слова. Только время от времени раздавался треск сломанных веток, которые мы задевали, пробираясь между деревьями. Но все шло хорошо, если не считать того, что пару раз члены нашего отряда падали в незамеченные ими воронки от снарядов. Таких воронок в лесу было много, поскольку он подвергался интенсивному огню с обеих сторон. Однако напряжение давало о себе знать, и наше воображение рисовало перед нами бойцов Красной Армии буквально за каждым деревом и каждым кустом. Продвигаясь глубже в лес, мы все сильнее потели - то ли от быстрого движения, то ли от нервов. Каждый раз, когда луна исчезала за облаками, небо на востоке вспыхивало, и все вокруг озарялось от осветительных ракет. Мы всякий раз вздрагивали при этом, говоря себе: «Нас заметили!» Но ракеты гасли, и темнота вновь накрывала лес.

Мы уже начинали верить, что в этом перелеске нет русских, когда грохот русского пулемета вдруг разорвал ночную тишину. Мы тут же повалились на землю, но трассирующие пули пролетели над самыми нашими головами. В панике я попытался зарыться руками в землю. Мой живот сводило от мысли, что это конец. Русские пули попали в позвоночник одному из наших солдат. Он заорал от боли, и это привело ко всеобщей панике. Осознав это, я заставил себя собраться: я ведь был командиром и отвечал за своих людей. - Открыть ответный огонь! - заорал я, и мой крик отрезвил других бойцов.

Через несколько мгновений каждый из наших занял удобную лежачую позицию или привстал на одно колено, скрытый деревьями. И мы открыли ответный огонь. По всей вероятности, нам пришлось противостоять русскому взводу, который был отправлен в перелесок с тем же заданием, что и мы, то есть выяснить, занят ли он врагом. Я переживал, что со мной нет снайперской винтовки. Она бы здорово пригодилась против пулеметчика. Но тем не менее нам через некоторое время удалось погасить пулемет очередями из своих пистолетов-пулеметов. Не теряя ни секунды, мы отступили. Кто знает, сколько еще русских было в этом перелеске. Командир роты не был слишком удивлен нашим докладом. - Русские, вероятно, ждут нашей атаки именно на этом участке, - сказал он. - Тогда мы изберем другой маршрут для наступления и ударим по ним с тыла. До начала наступления оставалось всего несколько часов, мы пошли спать.

Перед рассветом шел мелкий липкий дождь. Первой в наступление пошла танковая группа с сопровождавшими ее пехотными частями. Вслед за ними двинулась вперед и наша дивизия. Совместно с танковой группой мы должны были нанести удар в стык 30-й и 19-й русских армий Западного фронта. Мы, снайперы, двигались пешим маршем на расстоянии примерно пятидесяти метров от головы колонны. Неподалеку от нас шла медицинская рота, а также лошади, тащившие артиллерийские орудия. Через некоторое время загрохотали огромные 150- миллиметровые артиллерийские орудия русских. В ответ ударили немецкие орудия. Это означало, что наша цель уже рядом. Мы зашагали быстрее.

Вскоре нам стали видны огромные вспышки огня, вырывавшиеся из дул русских орудий. Теперь мы были всего в паре сотен метров от советских войск, и по дивизии прошел приказ рассредоточиться. Еще не рассвело, к тому же небо на востоке было за тянуто тучами. Это была не лучшая погода для снайперской стрельбы. Тем не менее наш снайперский взвод продвинулся немного в сторону от наших бойцов, устремившихся в атаку, и, заняв позиции, мы начали выискивать цели. Я увидел вспышку на конце ствола пулемета, который явно стрелял в моем направлении. Прицелившись, я сделал три быстрых выстрела. Пулемет затих, но вскоре из него снова открыли огонь. Я сделал еще два выстрела и сменил магазин. После этого я увидел вспышки на концах нескольких винтовочных стволов неподалеку от места, где находился пулемет. Я не был уверен, стрелять ли мне по ним, ведь это могли быть и наши бойцы, продвинувшиеся туда. Но через секунду пуля ударилась о край каски одного из снайперов из моего отделения. К счастью, он при этом не был ранен. Но медлить было нельзя, и я начал методично стрелять по каждой вспышке, возникавшей на конце ствола.

Остальные снайперы делали примерно то же самое. Все вместе мы медленно ползли вперед, используя в качестве прикрытий неровности местности и воронки от снарядов. Вскоре мы подавили пехоту противника, которая защищала свою артиллерию. На нашей стороне был численный перевес, лучшее вооружение. Но, что самое главное, русские орудия не могли эффективно вести огонь по нам с такого близкого расстояния. Когда наш взвод оказался в паре десятков метров от одного из вражеских орудий, русские артиллеристы попросту побежали прочь. Однако многих из них тут же настигли наши пули. Русские орудия находились в небольших траншеях. К тому моменту, когда мы достигли этих траншей, уже практически рассвело. Нам стали отлично видны советские солдаты, и, устроившись прямо в русских окопах, мы начали вести прицельный огонь по ним.

В некоторых местах между нашими пехотинцами и русскими завязался рукопашный бой. Однако здесь мы ничем не могли помочь своим. Все происходило так быстро, орудуя лопатами и прикладами, наши и враги постоянно перемещались. В результате мы не могли стрелять в советских солдат, не рискуя попасть в своих. Однако у нас и без этого было достаточно целей. Мы уничтожали русских пулеметчиков, офицеров и простых пехотинцев. Минут через двадцать нашей дивизией была уничтожена целая артиллерийская часть противника. Но примерно в полутора километрах от нас находились другие артиллерийские орудия противника, которые продолжали вести огонь. Там шел бой между немецкими и русскими танками. С обеих сторон в нем также принимали участие несколько пехотных дивизий. Нас направили вперед, чтобы нейтрализовать артиллерию русских, долбившую по нашим танкам. Мы, снайперы, устремились вперед вместе с остальной пехотоЙ.

Когда до орудий оставалось около пятисот метров, мы с Зоммером приказали нашим бойцам залечь. Все вместе мы начали стрелять по артиллеристам. Первые наши попадания вызвали смятение у русских. Но потом в нашу сторону начали стрелять сразу несколько пулеметов. А у нас ведь не было даже пулеметов. Мы вжимались в землю, прячась за кочками. Тем не менее четверо наших молодых снайперов погибли, прежде чем мы сумели уничтожить пулеметчиков. Мы продолжили продвижение вперед. Между тем наши танки хотя и несли потери, но явно теснили русских. Нам удалось уничтожить еще нескольких артиллеристов, а потом к их позициям уже подошли немецкие танки и пехота. Через полчаса бой был выигран нами, и мы начали преследовать отступающие силы русских. В подобных боях и прошел весь день. В итоге только за один этот день наша дивизия продвинулась вперед на двадцать километров.

Несмотря на накопившуюся усталость от боев, мы наступали, не жалея себя. Каждый из нас знал: чем скорее мы возьмем Москву, тем скорее вернемся домой. Это придавало нам силы и помогало быть почти бесстрашными. Каждый день мы продвигались вперед на несколько десятков километров. Одновременно с нами другая танковая группа двигалась на Вязьму со стороны Рославля. При этом еще в первый день наступления Люфтваффе нанесло два воздушных удара по штабу Западного фронта. В результате у русских нарушилось управление войсками. Уже 7 октября мы вышли к Вязьме, где нам удалось взять в кольцо около двадцати стрелковых дивизий и четыре танковые бригады русских. Окруженные советские войска отчаянно сопротивлялись. Это замедлило наше продвижение. Но тем не менее к 13 октября они окончательно капитулировали. Из окружения удалось вырваться лишь нем нагим русским частям. Но, так или иначе, теперь нам было уже рукой подать до Москвы. Правда, на помощь русским, как всегда, пришла их ужасная погода. В середине октября началась распутица. Дороги, которые и без того были ужасными, превратились в сплошную грязь. И это существенно замедлило продвижение наших войск.

Однако русские все равно готовились к тому, что мы возьмем Москву. 15 октября Государственный комитет обороны СССР принял решение об эвакуации, и уже на следующий день началась эвакуация из Москвы за Волгу управлений Генштаба, наркоматов, военных академий и других учреждений. Иностранные посольства также были эвакуированы из российской столицы. В городе были заминированы мосты, заводы и электростанции. Значительная часть населения была убеждена, что немецкие войска вот-вот войдут в Москву. Начались беспорядки. Люди грабили магазины и квартиры, оставленные эвакуировавшимися. Однако НКВД продолжало свою работу, арестовывая недовольных и расстреливая мятежников.

Генералом Жуковым для защиты Москвы было сформировано народное ополчение, в которое вошло около 100 000 человек из гражданского населения. Более полумиллиона жителей сооружали на улицах баррикады и рыли противотанковые рвы. Военные законы теперь действовали и по отношению к гражданскому населению: "разжигатели паники, трусы и предатели» расстреливались. Город готовился к тому, чтобы Гитлер заплатил за его покорение как можно более дорогую цену. Однако, как бы то ни было, еще в конце осени мы абсолютно не сомневались, что Москва будет взята.

Вплоть до начала декабря мы продолжали медленно, но верно приближаться к Москве. Однако 5 декабря началось контрнаступление Красной Армии, и мы ничего не могли с этим поделать. Зимой с 1941-го на 1942 год в северных обласrях России были зарегистрированы пятидесятиградусные морозы. Столь холодных зим в этой стране не было уже 140 лет. Красная Армия воспользовалась ситуацией и подготовила контрнаступление, чтобы остановить немецкую армию у ворот Москвы. Русские говорили в те дни, что «генерал Мороз» сражается на их стороне. Земля была промерзшей на метр, а то и больше, поэтому мы не могли даже вырыть окопы. И хотя на нас были шерстяные перчатки, нам приходилось постоянно двигать руками и пальцами, чтобы спастись от сильного обморожения, а также периодически ударять себя по груди, чтобы стимулировать кровообращение. У нас замерзали ноги, потому что наши кожаные ботинки, как оказалось, совершенно не подходили для русских морозов. А наше зимнее обмундирование прибыло к нам только тогда, когда в нем уже практически отпала необходимость. Обмундированные по-летнему, мы, чтобы не замерзнуть, пользовались любыми покрывалами и меховыми изделиями, которые попадали в наши руки.

Каждый надевал под свою летнюю униформу всю одежду, какая у него только была. Но даже при всех эти ухищрениях мы все равно жестоко страдали от холода. Если нам приходилось долго лежать на скованной морозом земле, многие сильно обмораживались. Раненые, которым не получалось быстро оказать помощь, порой замерзали до смерти. Только счастливчикам удавалось раздобыть русские валенки. Мало того, у нас даже не было меховых головных уборов. И под холодными стальными касками мы носили лишь вязаные подшлемники. В Германии был объявлен сбор меховых изделий и других теплых вещей. Население откликнулось на этот призыв и жертвовало теплую удобную одежду, веря, что она поможет «мальчикам на фронте». Но, к сожалению, до нас доходила лишь небольшая часть этой одежды, в то время как горы теплых вещей оставались на сборных пунктах.

В ходе непрекращающихся боев численность фронтовых полков сократилась до трети от номинальной. Но мороз продолжал косить ряды тех, кто уцелел. От обморожений мы лишились едва ли не большего количества бойцов, чем в результате боев. Советские войска также несли тяжелые потери, но в их огромной стране были громадные людские резервы. Кроме того, к морозам русские были гораздо привычнее нас. У них и обмундирование было соответствующее, и оружие в морозы работало лучше, чем наше. Им было легче пере носить тяжести фронта, потому что их повседневная жизнь, судя по всему, была ненамного легче. В еде они были неприхотливы. В сумках, висевших у них на ремнях, лежал овес, из которого они на воде варили себе кашу. Помимо этого в качестве сухого пайка русские часто носили с собой сушеную рыбу. Во время еды они часто запивали ее водкой из своих фляжек.

Впрочем, водку они могли пить и в любое другое время дня. Курили они махорку, из которой сворачивали самокрутки, используя газеты вместо папиросной бумаги. В боях они дрались, не жалея себя. В их патриотизме было нечто фанатичное. В результате всего этого и бесчестной партизанской войны, организованной русскими, мы были вынуждены отступать. 16 декабря последовал приказ фюрера, предписывавший "удерживать фронт до последнего солдата ». В этом приказе Гитлер утверждал: "Только подобного рода тактикой можно выиграть время, необходимое для переброски подкреплений из Германии и с Западного фронта, о чем я уже отдал приказ. Только когда резервы прибудут на запасные позиции, можно будет подумать об отходе на эти рубежи ... » Трудно сказать, что дал этот приказ немецкой армии. Возможно, без него хаотичное отступление наших войск привело бы к распаду всего фронта, и тогда бы немецкая армия повторила судьбу Великой армии Наполеона.

По крайней мере, с такой оценкой происшедшего я сталкивался в книгах военачальников Вермахта. Однако наша солдатская жизнь после этого приказа окончательно превратилась в ад. Каждый день приносил все новые и новые испытания. При этом мы видели вокруг только бескрайние заснеженные равнины, вид которых действовал на нас удручающе. Русские применяли тактику выжженной земли, и когда мы выходили к какой- то деревне в надежде согреться в сельских хатах, перед нами порою оказывалось только пепелище. День ото дня на наши слабоукрепленные линии обороны наступали свежие сибирские и монгольские полки. Одетые в толстые ватные куртки с меховой подкладкой и теплые сапоги, они подползали к нашим передовым траншеям по ночам. И нам приходилось отступать с боями от одной деревни к другой. Ни днем, ни ночью у нас не было возможности соорудить себе сколь-либо серьезные укрытия. Рыть окопы в каменной от морозов земле с нашим очень плохим оснащением было пыткой, и нам мало что удавалось.

Я хорошо помню, как в один из декабрьских дней 1941-го наш батальон удерживал позиции, которые мы заняли в небольшой русской деревеньке где-то под Москвой. Заняв деревню, мы обеспечили себе более-менее комфортные условия жизни на время, пока держали в ней оборону. Деревня была пустой и полуразрушенной, но уцелевшие дома, в которых осталась хотя бы крыша и четыре стены, теперь служили нам убежищем от страшного холода. Понеся огромные потери во время отступления, мы надеялись, что нам удастся как можно дольше удерживать позиции в этой деревне. Единственное, мы не могли позволить себе такую роскошь, как сон. Противник вовсе не был настроен дать нам хоть небольшую передышку. И вскоре мы снова находились под огнем, который русские вели от края леса, который был в двухстах метрах от деревни.

Мы, снайперы, занимали позиции на чердаках домов. Деревянные чердаки не давали никакой защиты от пуль, но немного спасали от холода и ветра, а кроме того, мы были не так видны противнику. Тем не менее я постоянно выискивал пулеметчиков противника. Если бы хоть одна пулеметная очередь обрушилась на мой чердак, мне был бы конец. Рядом со мной был Михаэль и еще двое снайперов, они занимались тем же самым, что и я. Зоммер и остальные снайперы были рассредоточены на других чердаках. Русские умело прятались в лесу. Даже мне было трудно выискивать цели. О наш чердак то и дело ударялись пули, выпущенные врагами из винтовок.

Тут настала и моя очередь получить ранение. Правда, оно оказалось легким, и я даже не почувствовал его сначала. За время боя у меня в крови накопилось много адреналина, который, как известно, приглушает боль, и я совершенно неожиданно для себя вдруг заметил, что моя левая перчатка, вдруг покраснела от крови. Очень быстро кровь оказалась и на моей куртке. Пуля сорвала кожу с внешней стороны кисти руки. Открытая рана кровоточила. Я быстро перебинтовал свою кисть. И вплоть до наступления темноты, когда русские перестали вести огонь, мне было больше некогда думать о своей ране. Когда стемнело, я спустился с чердака, чтобы хоть немного передохнуть в избе и поспать хотя бы пару часов. И тут я почувствовал, что моя левая рука ужасно ноет. Я пошел на пункт первой медицинской помощи. Его я отыскал в одной из соседних хат. Внутри нее лежали около полутора десятка наших раненых. Некоторые из них выли и стонали. А у наших медиков уже не было морфия, чтобы облегчить их страдания.

Санитар быстро осмотрел мою руку и продезинфицировал ее. Он сказал, что у меня нет ничего серьезного, а рука болит, возможно, из-за того, что задет нерв, но с этим он ничего не может поделать. Я поспешил уйти из медпункта, где сама атмосфера была давящей и нагнетала дурные предчувствия. Вернувшись в избу, я увидел Зоммера и Конрада, разговаривавших с Михаэлем. Оказывается, они пришли узнать, жив ли я. Они были моими настоящими друзьями. - Пока мы вместе, мы обязательно продержимся, - сказал я им.

- Мы еще войдем в Москву, только ослабнут морозы, - сказал Конрад. - Конечно, мы победим, - согласился Зоммер, хотя его слова и не прозвучали особенно бодро. - А теперь нужно хоть несколько часов поспать. Утром Иваны не заставят долго ждать себя. Мы улеглись, подстелив на пол солому, которую нам удалось раздобыть в соседнем сарае. Каждый из нас очень надеялся, что русские не нападут ночью. Впрочем, на этот случай у нас были выставлены часовые, которые из-за мороза постоянно менялись.

Ночь прошла спокойно. Но на следующий день русские, по всей видимости, даже подтянули резервы. Интенсивность огня их пехоты значительно возросла. Очередную передышку мы получили только с наступлением ночи. Наше положение не было обнадеживающим. Резервов у нас не было, и рассчитывать на чью-то огневую поддержку мы также не могли. Основные силы нашего полка находились слишком далеко от нас, и у них также на счету был каждый боец. Подобный расклад не обещал ничего хорошего. Однако нас радовало хотя бы наличие крыши над головой и стен, защищавших от русской непогоды. Мы собирались держаться до последнего. Тем не менее мы все почувствовали огромное облегчение, когда через несколько дней получили из полка приказ об отступлении. Основанием для этого приказа стали сведения, полученные в ходе допросов пленных, а также разведданные, говорившие о том, что силы противника выдвигаются на наше направление вместе с резервными войсками, следом за коте>рыми движутся танки.

Противостоять такой огромной массе войск не мог не только наш батальон в его тогдашнем состоянии, но и более многочисленное формирование. Русские контратаковали силами, значительно превосходящими наши, и останься мы в деревне, наша часть была бы неминуемо уничтожена. На рассвете мы тайно подготовились к отходу И бесшумно покинули деревню. Отступая, мы опасались, что русские будут преследовать нас. Но наши опасения, к счастью, оказались напрасными. Красноармейцы, точно так же как и мы, страдали от свирепого холода. И вполне естественно, что они были рады сменить открытые позиции в лесу на теплые деревенские дома и не спешили снова на мороз. Чтобы достигнуть очередной деревни, нам пришлось совершить двухчасовой марш-бросок, двигаясь по сугробам метровой высоты. По пути мы постоянно растирали снегом лица друг друга, едва на них появлялись желтые пятна, которые были первым признаком обморожения. Только это и позволило нам избежать более серьезных последствий.

В деревне, которую мы заняли и которая стала нашим очередным рубежом обороны, жилыми были три или четыре дома. К этому времени мы уже умели худобедно объясняться с жителями, используя жесты и несколько десятков русских слов, которые мы почерпнули из немецко-русских разговорников, напечатанных специально для солдат Вермахта на Восточном фронте. Из рассказа тех, кто остался в деревне, мы узнали, что остальные жители ушли от боев к родственникам, которые жили в других местах. Хозяевам избы, которую мы заняли, видимо, просто не к кому было уходить. В этой избе жила женщина лет сорока, ее дочка лет восемнадцати и старуха. глaвa семьи и сыновья, если они, конечно, были, по всей вероятности, находились в Красной Армии. Когда наши хозяева поняли, что мы не собираемся причинять им вреда, немного расслабились. Между тем наша скованная морозом униформа и кожаные ботинки также начали оттаивать. Хозяйка приготовила картошку в мундирах, которую мы ели, не очищая, закусывая полузамерзшими луковицами. В ответ на их дружелюбие мы отдали им плитки шоколада из нашего сухого пайка.

Надо сказать, как ни примитивны были бревенчатые хаты с их земляными полами, но они защищали от непогоды и в них мы могли согреться, сидя у печки. Многие дома состояли всего из одной комнаты, в которой спала вся семья. Правда, к нашему ужасу, нам приходилось делить тепло и уют русской хаты не только с ее семьей, но и с блохами и вшами. Однако чем сильнее становились морозы, тем меньше мы переживали из-за вшей и блох!

Деревенские хаты были для нас спасительным убежищем, и во время боев мы берегли их как зеницу ока. Вернувшиеся из разведывательного выхода или отстоявшие в карауле бойцы даже не обращали внимания, если мимо них по полу пробегала мышь. Главное, что мы были в тепле. Кислый аромат тыквенного супа уже не вызывал у нас отвращения. Горячий суп согревал нашу кровь, и наши руки и ноги наконец отходили от мороза. Когда наступала ночь, вся семья ложилась спать на печь, устланную старыми покрывалами. Мы же ночевали на соломе, которую клали для нас на пол. Если же в доме был младенец, то его люлька висела под потолком прямо над нашими головами. Несмотря на средневековые условия быта и войну, а может, именно благодаря войне, нам было уютно в этих крестьянских домах.

Нашим хозяевам всегда что-нибудь перепадало от нас, когда мы получали свои сухие пайки. Правда, продуктовое обеспечение доходило до нас далеко не всегда. В погодных условиях, которые были тогда, поставки продовольствия и всего остального очень часто задерживались по многим причинам. Колонны грузовиков преодолевали свой путь по замерзшим дорогам, лишь когда двигались позади гусеничной техники. Горячую еду нам доставляли с батальонной полевой кухни. Ее либо несли бойцы у себя за спиной в специальных канистрах, либо привозили на санях, запряженных крестьянскими лошадьми. 8 некоторых случаях это был долгий и опасный путь. Поэтому порой наша еда доставалась русским солдатам, перехватывавшим ее на пути и убивавшим тех, кто должен был ее доставить.

Тем не менее номинально наш ежедневный рацион на Восточном фронте был вовсе не так уж плох (и уж в любом случае значительно лучше, чем у красноармейцев). В него входило 650 граммов хлеба, 45 граммов масла или других жиров, 120 граммов сыра, 120 граммов свежего мяса, 200 граммов джема или искусственного меда, 1О граммов цикориевого кофе и две сигары или шесть сигарет "Юно". Правда, сигареты до нас доходили довольно редко, но поскольку я не был курильщиком, это мало расстраивало меня. Но вернусь к деревне, о которой я говорил. Там мы пробыли три или четыре дня. А потом нам пришлось покинуть ее. На своем участке фронта мы не могли ничего сделать, чтобы остановить продвижение контратакующей Красной Армии. Нам оставалось только отступать и ждать перелома ситуации.

Единственной нашей радостью были письма и посылки из дома. Меня очень радовали письма от Ингрид и моей матери, в которых они рассказывали о своей жизни и моем подрастающем сынишке Курте. Кроме того, один раз они прислали мне посылку с теплыми вещами и несколько раз с продуктами. Все это ужасно радовало. Однако по вечерам при мыслях о доме и близких, наоборот, становилось тоскливо. Они находились так далеко от нас, а мы воевали в этом далеком варварском краю. Единственное, чем мы утешали себя: мы должны были воевать, было бы гораздо тяжелее, если б русские напали на нас первыми. К концу декабря мы были измотаны из-за всех обрушившихся на нас лишений. К этому времени изменился и наш внешний вид. Наша униформа была изодрана и выцвела из-за пыли, дождей, грязи и снега. Но нас уже не волновало то, как мы выглядим. Когда в письмах из дома нас спрашивали о нашем настроении, мы не знали что ответить.

К этому моменту мы уже не боялись военной цензуры, ведь что может быть страшнее фронта? Но я не хотел расстраивать Ингрид и мать, а поэтому писал им о том, что все идет хорошо и я смотрю в будущее с оптимизмом. Точно такие же письма писали и Конрад, и Михаэль, и другие бойцы. В предрождественские дни мы жили в большом блиндаже, находившемся у самой передовой. Он был рассчитан на двенадцать человек, и в нем мы могли даже стоять в полный рост. Выход из блиндажа вел прямо в траншеи. При этом наш блиндаж был достаточно безопасен, и мы могли бояться только прямого попадания в него. Крыша блиндажа была сделана из положенных в два слоя толстых березовых стволов. В нем у нас стояла железная печка, которая в сочетании с толстым слоем снега вокруг стен поддерживала в блиндаже постоянное уютное тепло. Правда, мы не топили печку в дневное время, поскольку ее дым стал бы хорошим ориентиром для врага. Однако те, кто не был в карауле в светлое время суток, прекрасно согревались в нагревшейся за ночь соломе, укрывшись шинелыЬ вместо покрывала. у некоторых из нас было даже по две шинели: вторые шинели доставались нам от павших товарищей. Рождественскую ночь мы провели на позициях, отражая очередную атаку русских. Мы даже забыли пожелать друг другу счастливого Рождества.

Зона боевых действий нашего батальона включала несколько деревень. Согласно теории мы должны были удерживать участок линии обороны протяженностью около километра, но в действительности нам приходилось защищать участок в три-четыре раза большей протяженности. При этом связь между частями осуществлялась через телефонный кабель и специальные вооруженные отряды. Последние, однако, могли перемещаться только после наступления темноты. А телефонный кабель, протянутый через голое пространство, постоянно рвался из-за непогоды и вражеского огня. Связь нужно было восстанавливать любой ценой. Нас, снайперов, нередко отправляли вместе со связистами. Мы должны были прикрывать их на случай нападения русских. Я отчетливо помню одну из первых своих подобных вылазок.

Мы выходили искать разрывы кабеля, только когда темнело. И когда стояла уже кромешная тьма, тем более что в России зимой темнеет очень рано. Со мной был Конрад и еще несколько бойцов. Мы медленно шли по снегу, который предательски скрипел под нашими сапогами. Была звездная ночь. Вокруг простирались холодные пустые равнины, в одном виде которых было что-то дьявольское. Если мы проходили мимо отдельно стоящих деревьев, то порой проваливались в глубокий снег, доходивший нам по пояс, а то и по грудь. Дело в том, что около деревьев наст был не таким прочным.

Наш маршрут казался безлюдным, но мы уже знали, как умеют маскироваться русские. У меня с собой была снайперская винтовка. Я все-таки стал рисковать брать ее на подобные задания. Конечно, попади я в плен к русским, меня ждала бы мучительная смерть, но зато винтовка могла очень пригодиться, если бы мы наткнулись на засевшего в засаде пулеметчика. Однако пока мы шли, винтовка висела у меня на плече, а в руках я сжимал свой МР-38, из которого я тут же бы открыл огонь в случае внезапной атаки русских. Несмотря на видимую безлюдность окружающего пейзажа, они могли прятаться где угодно, это мы уже знали по опыту. Наконец мы нашли место разрыва кабеля. Связисты подошли к нему, чтобы соединить разорвавшиеся концы. И вдруг прогремел взрыв. Один из связистов погиб, другой остался без руки. Мы тут же заняли боевую позицию, ожидая, что враги сидят в засаде и атакуют нас, воспользовавшись ситуацией. Но этого не произошло.

Засады на этот раз, к счастью, не было. Впоследствии во время вылазок мы не раз натыкались на мины, оставленные русскими не только в местах разрыва, но и вообще на пути нашего следования. С этим нужно было что-то делать, и нас стали сопровождать саперы с миноискателями. Однако они сами не слишком рассчитывали на успех подобных мер. Дело в том, что миноискатели того типа, которым располагали мы, не находили мины в деревянных корпусах, а именно такие мины зачастую и устанавливали против нас русские. В конце концов мы сами стали устраивать засады там, где проходил наш кабель. Тем, кто отправлялся в засаду, мы всей частью собирали одежду потеплее, ведь им предстояло провести не меньше часа, оставаясь неподвижными среди снега и мороза. При этом для маскировки мы пользовались специальными белыми плащами.

Пару раз находиться в засаде довелось и мне вместе с другими снайперами. Русские, как правило, приходили устанавливать мины небольшими группами от двух до пяти человек. Нам, снайперам, ничего не стоило уничтожить их, если место засады было выбрано верно. В результате уже через месяц Иваны отказались от этих своих трюков, и восстановление связи стало для нас гораздо более безопасным. Тем не менее невероятные морозы делали нас почти неспособными вести бои. В январе ситуация нисколько не улучшилась. Поэтому время нахождения в карауле для каждого отдельного бойца было сокращено. Теперь часовые сменялись каждые полчаса. На позициях кара ульных лежал толстый слой соломы, но это все равно не спасало от обморожений, которые можно было получить не то что за половину часа, но и за более короткий временной промежуток. Обморожения были частым явлением.

И, если я правильно помню, один бедный парень даже замерз до смерти. Тем не менее покидать караульный пост было запрещено при любых обстоятельствах. Это было вынужденной мерой. Русские воевали на своей территории, а потому умели обращать себе на пользу даже непогоду, в том числе и нашего злейшего врага - снег. Под снегом они прорыли целую систему тоннелей, которую использовали, чтобы незаметно подбираться к нашим траншеям. Однажды им даже удалось незаметно выкрасть ночью сразу двоих наших бойцов из окопа на краю деревни. Русские всегда использовали непогоду, чтобы захватить языков. Стараясь избежать подобной участи, караульные, дежурившие на передовой, периодически выпускали в воздух осветительные ракеты, которые парили на небольших парашютах и освещали окружающую территорию.

Также, чтобы показать русским, что мы начеку, мы время от времени выпускали по одной-двум пулеметным очередям. Таким образом, мы одновременно отпугивали многочисленных голодных волков, которые с наступлением ночи подбирались к нашим траншеям. Эти животные порою подходили к позициям даже целыми стаями. Волчий вой нагонял на нас тоску и дурные предчувствия. Но даже он был лучше, чем завывание «органа Сталина ». Так мы прозвали секретное оружие русских, которое они сами называли «катюшами». Снаряды, выпускаемые этим оружием, скорее напоминали ракеты. Невероятный грохот взрывов, языки пламени - все это ужасно пугало наших бойцов. Когда нас обстреливали «катюши», у нас горела техника, гибли люди. Однако, к счастью, у русских было мало подобных установок и снарядов к ним. Поэтому урон, наносимый этим оружием, был не слишком ощутим. Его при менение давало скорее психологический эффект.

Говоря о психологическом воздействии на нас, нельзя не сказать и о советской пропаганде. Время от времени до нас доносились усиливаемые репродукторами звуки популярных немецких песен, которые пробуждали в нас тоску по домашнему уюту. Вслед за этим звучали пропагандистские призывы на немецком. Они играли на том, что мы измотаны, голодны, а некоторые из нас успели отчаяться. Русские призывали нас: «Сдавайтесь победоносной Красной Армии, тогда вы вернетесь домой сразу после окончания войны», «Сдавайтесь! У нас вас ждут женщины для утех и много еды!» Как правило, эти призывы вызывали у нас только озлобленность. Но были и те немногие, кто малодушничал и темной ночью переходил на сторону русских. Дальнейшей их судьбы я не знаю, но, судя по тому, что творилось В Германии после нашего поражения, думаю, вряд ли кто из перебежчиков получил обещанные блага.

Кроме призывов через громкоговорители, советская пропаганда также обрушивалась на нас в форме листовок. Мы их использовали по более подходящему назначению, хотя они и были не из самой мягкой бумаги. Поэтому мы несильно огорчались, когда постоянно кружившиеся над нами советские самолеты У-2 сбрасывали на нас листовки, но периодически они также сбрасывали на нас и бомбы. Это была самая страшная зима в моей жизни. Но хуже всего было, когда нас, пехоту, атаковали советские танки Т-34. Эти машины были хорошо вооружены и без труда продвигались как по снегу, так и по распутице. Их броня, как я уже говорил, была очень тяжело пробиваемой. Когда русские танки заставали нас врасплох, а мы находились в траншеях, то мы вжимались в свои окопы и позволяли им проехать над нами.

Сразу после этого у нас завязывался ближний бой с русскими пехотинцами, сопровождавшими танки. Во время этого боя мы также старались уничтожить и танки, бросая в них сзади гранаты. В результате даже если мы побеждали, то несли огромные потери. Могилы своим товарищам мы рыли зимой в конце деревни или у дороги с помощью ручных гранат. Как я уже говорил, земля была настолько скована морозом, что ее не могли взять лопаты. Мы расчищали снег и, орудуя ломами, делали углубления, в которые клали гранаты. Затем мы наливали в эти углубления немного воды, которая, быстро замерзнув, надежно удерживала гранаты там, куда мы их поместили. Теперь оставалось только выдернуть чеку и со всех ног бежать в укрытие. Взрыв подбрасывал в небо огромные комья промерзшей земли. Так повторялось несколько раз, пока не получалось яма достаточного размера. После этого мы немного расширяли ее с помощью ледоруба и клали в нее тело нашего товарища. Над могилой всегда старались установить крест, сделанный из двух палок. Это все, что мы могли сделать для своих погибших, большинство из которых так и остались в безымянных холмиках на чу жой земле.

И тем не менее мы продержались зиму, мы сохранили линию фронта. Все вокруг по-прежнему было белым от снега, но морозы ослабли. В начале февраля к нам наконец поступила давно обещанная зимняя одежда, в том числе и собранная жителями Германии. Она замечательно защищала от холода. И нам было бы намного легче, если б она пришла раньше. Но, так или иначе, советское наступление выдохлось к середине февраля 1942 года. К нам поступили пополнения, вооружение и боеприпасы. Светило солнце, начиналась весна. Мы надеялись, что она принесет нам победу. В боях по пути к Сталинграду каждый из нас, снайперов, каждый день убивал чуть ли не по десятку красноармейцев. Примерно в то время наша часть получила небольшое пополнение, и в наш взвод попал новый восемнадцатилетний снайпер по имени Рольф. Выглядел он даже на пару лет моложе своего возраста.

Зоммер начал расспрашивать новичка: - Приходилось ли тебе участвовать в боях, рядовой? - Нет, фельдфебель Зоммер! - Ответ был отчека нен достаточно бодро. - Насколько хорошо ты умеешь стрелять? - Во время подготовки я был лучшим В своем взводе. - Что ж, это хорошо, - ухмыльнулся Зоммер. - Я люблю возиться с "зелеными» снайперами. Уних еще не так много дурных привычек, от которых их следует отучать. Запомни, рядовой, ты должен слушаться меня. Это позволит тебе прожить немного дольше, чем если ты будешь делать иначе. Тебе это понятно?

- Так точно, фельдфебель Зоммер. - На этот раз в голосе новичка уже не было бравады. Было видно, что он боится предстоящих боев. Потом я спросил у Зоммера: - Дружище, не слишком ли ты запугал этого Рольфа? - Не слишком, - ухмыльнулся Зоммер. - Из новичков следует выбивать всякую дурь, чтобы они не лезли на рожон. А если он не трус, то ничего с ним не станет плохого от моих запугиваний.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

Зоммер начал обучать Рольфа точно так же, как до этого обучал меня. Однажды мне пришла в голову странная мысль. А что если сложить пару тысяч солдат противника, убитых Зоммером, с тем количеством, которое убили все его ученики. Насколько громадной будет итоговая цифра? Впрочем, об этом было лучше не думать. У меня самого к этому времени было несколько сотен убитых врагов, правда, далеко не все мои попадания были зафиксированы официально. Однако я убивал солдат противника, чтобы не могли выстрелить в моих товарищей. Я спасал сослуживцев, я воевал за Германию. Это оправдывало меня.

В конце августа немецкие бомбардировщики начали массированные бомбардировки Сталинграда. Однако город был защищен громадными естественными преградами - рекой Доном с запада и рекой Волгой с востока. В городе и вокруг него была сосредоточена огромная армия русских, включавшая пехоту, танки и артиллерию. 23 сентября началась битва за Сталинград. Однако нам, парашютистам, было объявлено, что мы возвращаемся в Германию из-за осложнения обстановки на Западном фронте. Когда Зоммер объявил нам, что мы скоро вернемся на Родину, мы сначала не поверили ему. А потом всем взводом даже устроили небольшую пирушку в честь нашего отбытия с Восточного фронта.

Мы выехали в Берлин вечером 16 апреля. Перед тем как погрузиться в грузовики, мы еще успели услышать по радио воззвание Гитлера. Он обещал нации, что Берлин останется в немецких руках, а наступление врагов Рейха захлебнется в крови. - Да, оно захлебнется в крови, но только в нашей, - мрачно пошутил Конрад. Он словно предчувствовал свою судьбу. Надо сказать, к тому времени уже никто не боялся отпускать подобные шуточки и критиковать действия властей. Гестапо и партия уже практически не контролировали взгляды военных, вся эта система разваливалась буквально на наших глазах.

По дороге мы с михаэлем и Конрадом разговаривали о том, какой будет наша судьба, если врагам Германии удастся удержать победу. Среди нас ходили тревожные слухи о том, что русские расстреливают большинство офицеров в частях, которые сдаются им в плен, а солдат отправляют в лагеря в Сибирь, где морозы еще страшнее, чем те, которые пережили мы под Москвой. Примерно через час пути наши грузовики остановились. Мост через небольшую речушку, преграждавшую нам путь, был разрушен. Мы получили приказ продолжать двигаться к Берлину пешим маршем. Мы шли всю ночь и часть следующего дня, пока не достигли небольшого городка, где столкнулись с колонной беженцев, двигавшихся из Берлина. Люди, проходившие мимо нас, смотрели на нас с озлоблением и укором. Во всех своих несчастьях они винили нас, военных. Это было вдвойне обидно, ведь мы, сражаясь с врагом, каждый день делали все и даже больше, чем было в наших силах. Пригорода Берлина мы достигли вечером 17 апреля.

К этому моменту мы были уже окончательно измотаны и удручены происходящим. В самом Берлине около четверти зданий оказалось в руинах. Правда, надо сказать, в городе было немало и очень крепких зданий, устойчивых к бомбовым ударам. Особенно это относилось к ряду строений XVIII века. Для их разрушения русской артиллерии пришлось обрушить буквально град снарядов на каждое из них. Мало того, под большинством жилых зданий был глубокий фундамент. В них были многочисленные подвалы. Подобные архитектурные особенности города, само собой, были использованы для его обороны. Многие дома и подземные коммуникации были превращены в крепости. Для этого жителям Берлина было приказано рыть траншеи и оборудовать огневые позиции. В обороне нам помогали и естественные препятствия, находившиеся в черте города. Так, река Шпрее шла через северо-западную часть Берлина, его центр и выходила на юго-восток. Южные подходы к городу были прикрыты Тельтовым каналом. Все это создавало серьезные препятствия при продвижении войск противника.

Для защиты Берлина в него были стянуты те немногие силы, которые у нас оставались. Так, город защищал LVI танковый корпус генерала Карла Вейдлинга, однако он был укомплектован лишь отчасти и состоял всего из двух дивизий: 20-й танковой дивизии войск ее и недавно сформированной дивизии «Мунхеберг». Обе эти дивизии были истощены предыдущими боями. Кроме того, Берлин оборонялся артиллерийскими и пехотными частями, в том числе и войсками сс. Однако большинство пехотинцев были мальчишками из "Гитлерюгенда » и стариками из «Фольксштурма». При этом во время сражения непосредственно за Берлин советские войска обладали едва ли не десятикратным численным преимуществом.

Только беспримерный героизм и отчаяние помогли нам продержаться так много дней. Окончательно осознав безнадежность нашего положения, мы сражались уже ради того, чтобы дождаться, когда к Берлину подойдут войска американцев и англичан. Мы понимали, что если город возьмут армии этих стран, гораздо более цивилизованных, чем Советский Союз, то участь немецкой столицы не окажется столь тяжкой. Но наши надежды были напрасными: американцы и англичане принесли Берлин в жертву Сталину и не спешили продвигаться к городу. О боях за Берлин я не смогу рассказать подробно. Слишком много лет я старался стереть из своей памяти то, что было связано с ними. В них я потерял многих своих самых близких товарищей, а после этих боев наша Германия оказалась на коленях. Однако некоторые моменты я прекрасно помню и теперь.

Русские танки продвигались в город целыми колоннами. У нас крайне не хватало противотанковых орудий и опытных бойцов, умеющих бороться с танками. Однако у нас были «панцерфаусты». Эти гранатометы действительно представляли собой чудо-оружие, обращаться с ними могли как четырнадцатилетние подростки, так и семидесятилетние старики. Но, что самое главное, «панцерфаусты » были просты в изготовлении и наши войска были обеспечены ими в достаточной мере. Самым главным было подбить передний танк. После этого остальная колонна уже не могла двигаться вперед, и тогда на нее обрушивались новые и новые снаряды, выпущенные из «панцерфаустов». Нам, снайперам, оставалось только добивать выпрыгивавших из подожженных машин танкистов и советскую пехоту. Это приносило очень хорошие результаты на первом этапе советского наступления и даже подняло наш боевой дух. Нам казалось, что у нас есть шансы остановить продвижение Красной Армии.

Однако вскоре русские начали прибегать к абсолютно варварской тактике. Они массированно обстреливали из артиллерийских орудий район будущего продвижения войск. Но этого им было мало. После артобстрела по тому же району начинали вести огонь «катюши». И только после этого начиналось продвижение танков. Конечно, подобная тактика была эффективной. Но в результате ее применения мирные жители гибли гораздо чаще, чем военные. Русские были безжалостны к жителям Берлина. Для ведения огня по центру города они доставили из Померании крепостные орудия, которые стреляли снарядами весом в полтонны. За время сражения русские сделали по городу около двух миллионов орудийных выстрелов. В результате этого на Берлин обрушилось почти 40 тысяч тонн снарядов.

Неудивительно, что весь город был устлан дымом не стихавших пожаров. От бушевавшего вокруг огня даже ночами было настолько светло, что можно было читать газеты. Конечно, если бы они выходили в осажденном Берлине ... В центре города буквально бушевал ад. Стены зданий трескались от жары, в прудах и каналах закипала вода. Мы с трудом находили в себе силы, чтобы выдерживать эту жару, мы задыхались от гари и копоти, но мы продолжали сражаться. Бои шли за каждую улицу, за каждый дом, а в домах - за каждый лестничный пролет. Мы старались как можно дороже «продать» свои жизни. Зато полиция и ряд партийных чиновников обратились в бегство. Многие из них пытались прорваться на запад, чтобы сдаться в плен американцам или англичанам. 30 апреля советская пропаганда донесла до нас через громкоговорители известие о смерти Адольфа Гитлера. Нам не верилось в это, но вскоре эта новость подтвердилась. Как я узнал впоследствии, фюрер умер как настоящий солдат. Он отверг все предложения его подчиненных бежать из осажденного Берлина и покончил с собой, отказавшись видеть крах Германии и подписывать условия ее позорной капитуляции.

Возможно, именно Гитлер был виноват в случившейся с нами трагедии, но он ушел достойно, в отличие от многих его сподвижников. Подтверждение новости о смерти Гитлера, несмотря на мои крайне противоречивые чувства к нему, стало для меня последней каплей. К этому моменту Конрад и Михаэль уже погибли во время ближних боев с советской пехотоЙ. Ни одного, ни другого не спас ни их опыт, ни их смелость. Я в этих боях каким-то чудом оставался невредимым. Возможно, только потому, что Ингрид беспрестанно молилась за меня в те дни. Однако под конец битвы за Берлин я был измотан, деморализован, и моя бдительность притупилась. В результате в следующем ближнем бою я был ранен в предплечье правой руки. Рольф, ему также каким-то чудом удавалось выжить до этого времени, помог мне дойти до ближайшего пункта медицинской помощи. Пункт первой медицинской помощи находился в подвале одного из массивных зданий. Рольф попрощался со мной на входе. О его дальнейшей судьбе мне ничего не известно.

Войдя внутрь, я увидел стол, застланный белым полотенцем, на котором лежал скальпель, пинцеты и другие инструменты. Однако меня ждали лишь две инъекции: одна в плечо и одна в ягодицу. Ни слова не говоря, медсестра расстегнула мои штаны и сделала укол. После этого она повесила мне на шею карточку и отправила на осмотр к хирургу. Происходящее напомнило мне конвейер. Раненые двигались непрерывным потоком, проходя осмотр у медиков, которые действовали как роботы. Тех из раненых, кто не мог передвигаться самостоятельно, оставляли на пункте медицинской помощи, остальных отправляли в медицинский центр, расположенный на соседней улице.

Я отправился туда вместе с еще несколькими ранеными, способными ходить. По пути меня вдруг охватил панический страх смерти. Город непрерывно обстреливался, и я боялся, что погибну по дороге и больше никогда не увижу ни Ингрид, ни Курта. Однако мы добрались благополучно. В огромном подвале, где располагался медицинский центр, находилось более сотни раненых солдат. Но уход за ними осуществлял всего один врач, две медсестры и несколько санитарок. Моя рука к этому моменту уже начала нестерпимо болеть и сильно распухла. Меня переодели и наложили на руку шину. После этого я получил койку в одном из сырых подвальны x помещений, где на трехъярусных настилах спали раненые.

Поскольку я не был тяжело ранен, то мне досталось место на самом верхнем ярусе. Потолок в подвале был низким, и поэтому, забираясь на свое место, мне пришлось согнуться. Мой сосед с пропитавшейся кровью повязкой вокруг головы предложил мне сделать глоток из его фляжки, в которой было бренди. Употребление спиртного в медицинском центре противоречило правилам, но я с радостью принял его в свое горло. В медицинском центре были раненые из самых разных частей, но особенно много было мальчишек из «Гитлерюгенда». Они очень плохо переносили боль, непрестанно стонали и даже плакали. Подобная обстановка очень сильно давила мне на нервы. Чтобы отвлечься, я пытался думать об Ингрид и Курте. Но от этого мне становилось еще неспокойнее, я ведь даже не знал, живы ли они.

1 мая доктор приказал нам всем сдать оружие. Капитуляция Берлина была очевидна, и он надеялся, что захватчики не причинят нам вреда, если мы будем безоружными. Сдав оружие, с которым я не расставался долгие годы, я почувствовал себя голым и совершенно беззащитными. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что в городе, занятом советскими войсками, от моей винтовки и пистолета-пулемета все равно было бы не слишком много толку.

Тем не менее с улицы до нас по-прежнему доносился грохот боя. Он окончательно смолк только во второй половине дня 2 мая. Я высунулся наружу, чтобы осторожно посмотреть, что происходит, и увидел вдалеке несколько советских танков, к которым были прикреплены цветы и красные флаги. Русские праздновали взятие Берлина. Они палили в воздух из всех видов оружия, которое у них было. В небо то и дело взмывали осветительные ракеты. Мне было горько, а к тому же и небезопасно долго смотреть на это, я поспешил вернуться в подвал. Вечером до нас дошли слухи, что весь день улицы города были заполнены колоннами военнопленных, а русские солдаты разогревают себе еду на кострах, разведенных прямо напротив Рейхстага. При этом немецкие трупы, среди которых было очень много мирных жителей, в том числе женщин и детей, так и валялись неубранными на улицах города.

От подобных новостей меня охватывала жгучая злоба. Кто знает, если б у меня осталось оружие и я не был бы ранен в правую руку, я, возможно, в тот же вечер убил бы несколько русских. Правда, это наверняка стоило бы мне жизни. На следующее утро нам было приказано выйти наружу. Снаружи нас ждали русские. Они, видимо, опасались сами спускаться в подвал, а потому ждали нас на входе с автоматами наготове. Убедившись, что в подвале лишь раненые, советские солдаты потеряли к нам интерес. Однако во второй половине дня русские снова пришли за нами и приказали тем из нас, кто мог ходить, выстроиться в колонну и двигаться к окраине города.

Пока мы строились, они подходили К солдатам, казавшимся им подозрительными, и начинали кричать на плохом немецком: - Ты из СС! Среди нас не было эсэсовцев, и бойцы, привлекшие внимание русских, оправдывались как могли. Тем не менее советские солдаты избили нескольких из них. А одного офицера, державшегася с захватчиками подчеркнуто презрительно, застрелили на месте. Что удивительно, русские даже не искали татуировки под мышкой на левой руке у тех, кто показался им подозрительным. Возможно, они просто не знали, что у каждого эсэсовца на этом месте была татуировка с его группой крови.

Я сам, к счастью, не показался советским солдатам похожим на эсэсовца. Однако они отобрали у каждого из нас те ценные вещи, которые у нас оставались. Так я лишился медальона, подаренного Ингрид, и своих серебряных карманных часов, принадлежавших еще моему отцу, которые исправно мне служили даже в суровые русские морозы. Вскоре я оказался во временном лагере для военнопленных. Однако благодаря моему ранению я был непригоден для работ в России. При этом мне удалось вовремя уничтожить все свои документы, в которых упо миналось о том, что я был снайпером. Благодаря этому я был освобожден вскоре после окончания войны.