Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Ханс Беккер

"На войне и в плену. Воспоминания немецкого солдата"

Издание — Москва:Центрполиграф, 2012 год.

(сокращённая редакция)

1941 год. Восточный фронт. Немецкие солдаты.

Я оказался на Восточном фронте сразу же после того, как началась война с Россией. И по моему мнению, нам противостоял противник, который принадлежал к какой- то другой, ужасной породе людей. Жестокие бои начались буквально с первых же дней нашего наступления. Кровь захватчиков и защитников лилась рекой на жаждущую этой крови землю «матушки России»: она пила нашу кровь, а мы уродовали ее лицо пулеметным и артиллерийским огнем. Раненые кричали ужасным криком, требуя помощи санитаров, остальные продолжали двигаться вперед. «Дальше! Еще дальше!» — так нам было приказано. И у нас не оставалось времени на то, чтобы оглядываться назад. Наши офицеры гнали нас в восточном направлении, как злые демоны. Каждый из них, по-видимому, решил для себя, что именно его рота или его взвод завоюет все мыслимые и немыслимые награды.

Большая танковая битва под Тернополем, а за ней — другая, под Дубно, где три дня и три ночи нам не пришлось отдыхать. Пополнение боекомплекта и запасов горючего здесь осуществлялось не в составе подразделений, как обычно. В недалекий тыл один за другим отводились отдельные танки, которые спешно возвращались обратно, чтобы снова броситься в пекло боев. Мне довелось вывести из строя один русский танк в сражении под Тернополем и еще четыре — под Дубно. Местность в районе боев превратилась в беспорядочный ад. Наша пехота вскоре перестала понимать, где противник и где свои. Но враг находился в еще более сложном положении. И когда бои здесь закончились, многим русским пришлось либо остаться лежать мертвыми на поле боя, либо продолжить свой путь в бесконечных колоннах военнопленных.

Пленным приходилось довольствоваться водянистой похлебкой и несколькими десятками граммов хлеба в день. Мне лично пришлось стать свидетелем этого, когда я был ранен под Житомиром и получил на период восстановления назначение на склад запчастей для бронетанковой техники, для того чтобы обеспечить мне, как считалось, более «щадящий режим». Там мне однажды пришлось побывать в лагере для военнопленных, чтобы отобрать двадцать заключенных в рабочую команду.

Пленные размещались в здании школы. Пока унтер-офицер — австриец — подбирал для меня рабочих, я осмотрел территорию лагеря. Чем они здесь занимались, спрашивал я себя, насколько плохими или хорошими были условия их содержания? Сначала я попал в большое пустое помещение, где сидели пленные, по внешнему виду настоящие монголы. Вонь, почти полное отсутствие света — атмосфера была довольно жуткой. К тому же в воздухе витало то, что не поддается описанию, какая- то агрессия. После того как я вдохнул воздух, меня едва не стошнило. Помещение походило на свинарник, с той только разницей, что в настоящем свинарнике свиньи содержались в гораздо больших чистоте и уюте, чем эти люди. Мне было трудно понять, как они умудрялись выживать в подобных условиях. Сам я предпочел бы от стыда скорее вовсе перестать дышать, чем вдыхать этот смрад. А мое тело умерло бы от стыда за то, что источает вонь и служит прибежищем для паразитов.

Так я думал в те дни, не подозревая о том, что пройдет не так уж много времени и мне самому придется в точно таких же обстоятельствах бороться за выживание, не обращая внимания на все явные признаки человеческой деградации. В течение нескольких лет на такую борьбу уходили все мои жизненные силы и устремления. Я часто с усмешкой размышлял о том, как же радикально изменились мои убеждения после того дня в лагере под Дубно. Как легко осуждать окружающих, какими незначительными кажутся их несчастья и как благородно, по собственному мнению, мы вели бы себя, окажись в их отчаянном положении! Ну же, поддразнивал я себя впоследствии, отчего же ты не умираешь от стыда теперь, когда ни одна уважающая себя свинья не согласится поменяться с тобой местом и поселиться в той грязи, в какой обитаешь ты?

И вот, когда я стоял у порога лагерного барака, размышляя о том, какие, должно быть, странные существа эти «монголы», произошло это. Из дальнего угла помещения донесся дикий крик. Сквозь темноту вихрем прорвался комок тел, рычавших, яростно сцепившихся, казалось, готовых разорвать друг друга. Одна из человеческих фигур оказалась прижатой к нарам, и я понял, что нападению подвергся один человек. Противники выдавливали ему глаза, выворачивали руки, старались ногтями выцарапать из его тела куски плоти. Человек был без сознания, его практически растерзали. Ошарашенный таким зрелищем, я крикнул им, чтобы они остановились, но без всякого результата. Не решаясь войти в помещение, я так и застыл от ужаса перед происходившим. Убийцы уже запихивали куски оторванной плоти себе в глотки. Я сумел разглядеть голый череп и торчавшие ребра человека на нарах, а в это время в другом углу комнаты двое бились за его руку, каждый с хрустом тянул ее на себя, будто бы в соревновании по перетягиванию каната.

Охрана! — закричал я. Но никто не пришел. Я побежал к начальнику караула и взволнованно рассказал ему о случившемся. Но на него это не произвело никакого впечатления.

— В этом для меня нет ничего нового, — заявил он, пожимая плечами. — Такое происходит каждый день. Мы давно перестали обращать на это внимание. Я почувствовал себя совершенно опустошенным и обессилевшим, будто после тяжелой болезни. Погрузив свою партию рабочих в кузов грузовика, я поспешил прочь из этого ужасного места. Проехав примерно километр, я резко прибавил скорость, осознав, что тяжелое чувство постепенно начало отпускать. Если бы я мог так же легко вытравить из памяти воспоминания!

Отобранные пленные оказались ближе к нам, европейцам. Один из них хорошо говорил на немецком языке, и я имел возможность пообщаться с ним во время работы. Он был уроженцем Киева, и, как многих русских, его звали Иваном. Позднее мне пришлось встретиться с ним еще раз при совсем других обстоятельствах.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

А тогда он удовлетворил мое любопытство относительно «монголов»-среднеазиатов. Похоже, что эти люди пользовались каким-то словом-паролем. Стоило его произнести, как все они дружно бросались на того, кому была уготована участь пополнить их мясной рацион. Беднягу тут же убивали, и прочие обитатели барака спасали себя от голода, который не мог быть утолен скудным лагерным пайком.

От Ивана, а также на основе собственных наблюдений я смог многое почерпнуть о нравах и обычаях русских. Обитателей лагеря близ Дубно кормили довольно сносно, но в помещениях, где они жили, царила невероятная грязь и антисанитария. Не думаю, что где-либо в мире существовало другое место, которое могло бы похвастать таким поражающим воображение количеством паразитов. Несмотря на такое неприятное начало знакомства, оно пробудило во мне интерес к русским реалиям, который обострился после дальнейших событий.

Одежда местных жителей была сшита из простой неокрашенной ткани, в основном из домотканого льна. В деревне их обувь представляла собой что-то вроде тапок из соломы или деревянной стружки. Такая обувь годилась только для сухой погоды, но купить грубые кожаные ботинки, которые надевали в непогоду, мог себе позволить далеко не каждый. На ноги надевали также домотканые носки либо их просто обматывали от ступней до колен кусками грубой ткани, которую закрепляли толстой бечевкой.

В такой обуви местные жители, мужчины и женщины, проходили многие километры через поля на рынок с мешком за плечами и толстой палкой на плечах, на которую подвешивали две емкости с молоком. Это был тяжелый груз даже для крестьян, несмотря на то что для них он был неотъемлемой частью их сурового быта. Впрочем, мужчины были в более привилегированном положении: если у них были жены, то им не так уж часто приходилось переносить тяжести. В большинстве случаев русские мужчины предпочитали работе водку, и походы на рынок превратились в чисто женскую обязанность. Они шли туда под тяжестью своих нехитрых товаров, предназначенных на продажу. Первым долгом женщины было продать продукты сельского труда, а вторым — покупка спиртного для мужской части населения. И горе было той женщине, что посмеет вернуться с рынка домой без вожделенной водки!

Я слышал, что при советской системе значительно упростилась процедура брака и развода и, наверное, этим часто пользовались. Большинство людей работали в колхозах и совхозах. Первые представляли собой коллективные фермы, объединявшие одну или несколько деревень. Вторые были государственными предприятиями. Но и в том и в другом случае заработка едва хватало на то, чтобы свести концы с концами. Понятие «среднего класса» отсутствовало, здесь жили только бедняки-работники и их зажиточные руководители. У меня создалось впечатление, что все здешнее население не жило, а безнадежно барахталось в вечном болоте самой жалкой нищеты. К ним больше всего подходило определение «рабы». Я никогда не понимал, за что же они воюют. Несколько самых крупных дорог поддерживались в хорошем состоянии, но остальные были просто ужасны.

На изрезанной колеями неровной поверхности лежало до полуметра пыли в сухую погоду и, соответственно, столько же вязкой грязи в период дождей. Самым обычным видом транспорта на таких дорогах были низкорослые русские лошадки. Как и их хозяева, они демонстрировали чудеса неприхотливости и выносливости. Безропотно эти лошади в любую погоду покрывали расстояния по двадцать — тридцать километров, а в конце пути их оставляли под открытым небом, без всякого намека на крышу над головой, несмотря на ветер, дождь или снег. Вот у кого можно было брать уроки выживания! Дома были примитивными. Они строились из дерева или глины. В этих зданиях обитало множество голодных людей и всегда сытых насекомых-паразитов. Пища была самой простой, в основном капустный суп (щи) и картошка. И если и того и другого было достаточно, чтобы наполнить желудки всех обитателей дома, то такая семья по меркам жизненных стандартов страны считалась благополучной.

Тяжелую жизнь скрашивала музыка. Национальный инструмент, знаменитая трехструнная балалайка, была, наверное, в каждом доме. Некоторые, в качестве исключения, предпочитали гармонь. По сравнению с нашими гармошки русских обладают более низким тоном. Наверное, именно этим вызван тот эффект грусти, которая неизменно слышится в их звучании. Вообще, все до единой русские песни, которые я слышал, были в высшей степени грустными, что, на мой взгляд, совсем неудивительно. Но зрителям, как оказалось, нравилось неподвижно сидеть, отдаваясь ауре звуков, которые лично у меня вызывали непереносимую печаль. В то же время национальные пляски требовали от каждого танцора умения живо двигаться и совершать сложные прыжки. Так что воспроизвести их мог лишь человек, обладающий врожденной грацией и пластичностью.

Неожиданно мне пришлось прервать эти мои частные исследования жизни в чужой стране: мне было приказано вернуться на фронт. Я оставил склад танковых запчастей и оказался одним из тех, что продвигались через Житомир на Киев. К вечеру на третий день пути я вновь присоединился к своим товарищам. Среди них я увидел много новых лиц. Постепенно темп нашего наступления становился все более низким, а потери все более высокими. За время моего отсутствия, казалось, половина личного состава подразделения успела отправиться в госпиталь или в могилу. Вскоре мне самому пришлось стать свидетелем того, какого накала достигли бои. Нас отправили в бой в тот же вечер, как я вернулся в свою часть. В ближнем бою в лесу экипаж моего танка действовал с таким умением, что нам удалось подбить шесть русских Т-34.

Среди сосен бушевал настоящий ад, но мы не получили ни царапины. Я уже про себя благодарил Бога за это чудо, как вдруг прямым попаданием вражеского снаряда был разбит правый каток нашего Pzkpfw IV, и мы остановились. У нас не было времени долго раздумывать над этим несчастьем: под огнем вражеской пехоты нас могла спасти лишь молниеносная стремительность. Я отдал приказ на эвакуацию, а сам, как капитан корабля, покинул свой танк последним. Прощаясь со старым товарищем-танком, я вывел из строя пушку, выстрелив двойным зарядом, а также гусеницы, которые взорвал с помощью мин Теллера. Это было все, что я мог сделать, чтобы максимально повредить машину.

К тому моменту мой экипаж был уже в безопасности, и у меня было более чем достаточно времени, чтобы присоединиться к моим товарищам. Они ждали меня в относительно безопасном убежище, спрятавшись в канаве. Я быстро пополз к ним, и все приветствовали меня радостными возгласами. Мы все были довольны результатом. Счет был шесть — один в нашу пользу; при этом ни один из членов экипажа не получил ни царапины. Моей следующей обязанностью было написать рапорт командиру взвода. Мы не забыли глубоко укоренившееся в каждом из нас чувство дисциплины, хотя те жестокие бои превратили даже взводных командиров в наших лучших товарищей. Так и должно быть на фронте, где общая угроза витавшей над всеми смерти нивелирует звания и должности.

Поэтому я мог писать рапорт в простой форме, без особого соблюдения формальностей: «Уничтожено шесть танков противника, мой командир. Наш танк потерял ход и был нами подорван. Экипаж благополучно вернулся на позиции».

Я вручил командиру это скупое описание того боя. Он остановил меня^ широко улыбнулся и, пожав мне руку, отпустил. — Хорошая работа, мой юный друг, — похвалил меня командир. — Теперь можете идти и немного поспать. Вы заслужили отдыха и еще до начала завтрашнего дня может оказаться, что он не напрасен. Он оказался прав в отношении второй части фразы. Еще не наступил рассвет, когда прозвучал сигнал тревоги. Все побежали к своим танкам, чтобы быть готовыми в любую минуту отправиться туда, куда прикажут. Все, но не я и мой экипаж: наш танк так и остался на ничейной земле. Но мы не могли позволить, чтобы наши товарищи отправились в бой без нас, и я уговорил командира выделить для нас одну из резервных машин. Он дал свое согласие.

К сожалению, у нас не было времени на то, чтобы нарисовать на стволе пушки число наших побед. Эта традиция указывать кольцами на пушке количество уничтоженных вражеских машин значила для экипажа очень много. Без этого принадлежавшего нам по праву отличия мы чувствовали себя несколько не в своей тарелке. Кроме того, новый танк, пусть он и был той же модели, что и предыдущий, был незнаком нам своими мелкими деталями. И помимо всего прочего, все мы до сих пор переживали последствия вчерашнего вечернего боя. Но все эти неудобства, волнения и тревоги были мгновенно забыты, как только снова послышались выстрелы.

Наша атака продолжалась без перерыва четыре с половиной часа, и за это время я успел поджечь два вражеских танка. Уже потом, когда мы стали разворачиваться, чтобы отправиться «домой», вдруг раздался хватающий за сердце хлопок, за которым последовал удар. Так оправдались утренние нехорошие предчувствия. На этот раз дело не ограничилось потерей катка. Наш танк получил прямое попадание в корму справа. Машину объяло пламя, и я лежал внутри в наполовину бессознательном состоянии. Из этого состояния меня вывело ужасное понимание того, что мы горим. Я огляделся, чтобы попытаться оценить ущерб и шансы на спасение, и обнаружил, что русский снаряд убил двоих моих подчиненных. Окровавленные, они скорчились в углу. А мы, оставшиеся в живых, быстро выскочили наружу, а затем через люк выволокли тела наших товарищей, чтобы те не сгорели.

Не обращая внимания на плотный огонь пехоты противника, мы оттащили наших мертвых сослуживцев от пылающего танка для того, чтобы в случае, если поле боя останется за нами, достойно похоронить их. В любую минуту могли взорваться боеприпасы внутри горящего танка. Мы нырнули в укрытие и ждали, когда земля содрогнется от мощного взрыва, который поднимет в воздух куски раскаленного металла и известит нас о том, что нашего танка больше нет.

Но взрыва не последовало, и, подождав еще немного, мы воспользовались временным затишьем вражеского огня и поспешили назад, к своим. На этот раз все шли повесив голову, настроение было скверным. Двое из пятерых членов экипажа были мертвы, а танк по непонятным причинам не взорвался. А это значило, что боеприпасы и, возможно, пушка попадут неповрежденными в руки врага. Погруженные в уныние, мы пробрели три или четыре километра обратно в расположение, выкуривая одну сигарету за другой, чтобы успокоить нервы. После взрыва вражеского снаряда все мы были забрызганы кровью. У меня на лице и в руках застряли осколки, а от глубокого осколочного ранения в грудь меня чудесным образом защитил мой идентификационный жетон. У меня до сих пор осталась небольшая вмятина в том месте, где этот жетон, толщиной примерно с крупную монету, вошел мне в грудину. То, что этот небольшой жетон помог мне сохранить жизнь, лишний раз укрепило мою уверенность в том, что мне суждено пережить эту войну.

В расположении взвода уже успели доложить об остальных потерях. Два экипажа танков полностью погибли, а сам командир взвода был тяжело ранен. Но он все еще был на месте, и я успел с горечью доложить ему о наших злоключениях в тот несчастный для нас день, пока не прибыла санитарная машина и его не увезли в госпиталь. Позже в тот же день меня вызвали в штаб дивизии, где я и двое уцелевших товарищей из моего экипажа получили Железные кресты 1-го класса. А еще через несколько дней мне вручили обещанную за первый успешный бой медаль за уничтожение танков противника. Еще через три недели я получил знак за участие в ближнем бою, который, когда я оказался в руках русских солдат, стал причиной того, что я получил новые ранения. Победные почести после сражения! Я был горд, но не особенно весел. Слава становится ярче с течением времени, а самые громкие битвы давно уже произошли.

Рассказы о том, как вела себя немецкая армия на оккупированных территориях, можно смело назвать хроникой бесчестия. И несмотря на любовь к своему народу и своей армии, я говорю это открыто как живой очевидец тех событий. Непривычно суровый климат, ставший причиной душевных страданий солдат частей, направленных на Восток, был лишь небольшим неудобством по сравнению с многими другими, которые сыпались как из рога изобилия. И многие из этих бедствий мы навлекли на свою голову сами. В армии слишком много таких, кто думает только о возможности пограбить и захватить добычу. Они отнимали последние пожитки у тех, чья жизнь и так была постоянной борьбой за существование, а война сделала эту борьбу почти безнадежной. Имущество и домашний скот, свиньи, овцы и коровы всегда были легкой добычей для мародера. То же самое можно сказать о валенках, теплых пальто и белье.

В основном именно этим и было вызвано то, что партизанская борьба с каждым днем становилась все более ожесточенной. Эти банды жили в лесах, а иногда даже в деревнях. Насколько я могу судить, мужчины русских деревень были вынуждены присоединяться к партизанским отрядам, и происходило это по вине немецкой армии! Ведь жилье русских занимали немецкие солдаты, а бывшим хозяевам было приказано прислуживать непрошеным гостям. Одно злое слово или другой признак неповиновения — и человека могли выгнать из собственного дома или даже просто объявить партизаном. В последнем случае его могли пристрелить на месте или отправить в тюрьму, где рано или поздно беднягу ждала жуткая жестокая казнь. И несмотря на то что так вели себя только отдельные немецкие солдаты и некоторые подразделения, их жестокость имела самые серьезные последствия для всех. Когда многих русских, этих Иванов, Петров и Сидоров, подвергали пыткам, а потом казнили как партизан даже за самые легкие формы протеста против нежеланных пришельцев, захвативших их пусть убогие, но принадлежащие им жилища, разве удивительно, что вся зона оккупации была охвачена ненавистью к нам?

В тюрьмах у людей практически не было шансов выжить. По русской традиции друзьям и родственникам разрешается передавать заключенным еду, но оккупационные власти запретили это с вполне предсказуемым результатом. Несмотря на непритязательность русских и их необычную живучесть, этот запрет нес всем заключенным голодную смерть. Достаточно прикинуть, сколько человеку нужно еды, чтобы не умереть с голоду, и сравнить эти цифры с тем, что обычно составляло рацион узников тюрем: миска жидкого капустного супа два раза в день, а также менее полукило- грамма хлеба один раз в день. Кроме того, на завтрак выдавали кипяток. Но и такой рацион предназначался далеко не всем заключенным.

Пресловутая система нормирования сортировала людей по категориям точно так же, как и тех, кто якобы оставался «на свободе». Полный паек получали лишь при условии полного выполнения нормы работ. Но хуже было то, что к работе допускались только «привилегированные » заключенные, проще говоря, обычные уголовники. Только у них была возможность выполнять эти нормы. Партизаны и лица, подозреваемые в любой деятельности, направленной против властей, не выводились на работы. Соответственно, для них становилось невозможным получать полные пайки. В период, который последовал за временем стремительного наступления и жарких схваток с противником, который я уже описывал, меня несколько раз отправляли в тыл, где я мог собственными глазами видеть то, что происходило на оккупированных Германией территориях советской Украины и Польши.

Сразу же после последнего боя полковые санитары перевязали мне раны, которые оказались легкими. Но через несколько дней меня и оставшихся в живых членов моего экипажа направили на неделю в дивизионный центр для выздоравливающих. Там мы действительно получили возможность отдохнуть от наших прошлых бед, тем более что обращались с нами как с лицами королевской крови. Не нужно было быть постоянно настороже, ловить на себе угрюмые взгляды местных жителей. Мы были среди друзей, и та теплая атмосфера сама была лучшим лекарством для наших душ.

Несмотря на прекрасное отношение к нам всего персонала, мне хотелось бы отдельно отметить одного из них. Речь идет о хирурге, который был родом из Мюнхена. Очень часто этому человеку приходилось работать без всякого отдыха день и ночь, но и тогда он никогда не забывал о том, что это учреждение представляло собой центр отдыха для нас и нужно было обеспечить, чтобы мы провели там время как можно лучше. Он никогда не козырял своим званием, как делали многие, всегда с удовольствием участвовал вместе с нами во всех увеселительных мероприятиях, и каждый из нас считал доктора своим другом.

Следует рассказать о тех совместно проведенных с доктором вечерах более подробно. Мне особенно запомнился один из них, который состоялся ближе к концу недели отдыха, когда раны меня уже не беспокоили. Мы играли в карты, пили вино, что было настоящей роскошью в те времена, затевали шутливую возню и состязания по борьбе в каждом уголке комнаты, радуясь, как дети, которым разрешили отправиться спать попозже. По возвращении из центра каждый из нас искренне желал этому человеку благополучного возвращения домой, но позже, когда в войне произошел резкий поворот и нам пришлось оставлять свои позиции, я слышал, что доктора застрелили, когда он, как обычно, оперировал очередного раненого. Возможно, судьба сжалилась над этим человеком, решив, что он слишком хорош и ему не стоит переживать горькие минуты поражений и позора.

Мы вернулись к себе в часть, и снова началось время нервного напряжения и опасностей. Обстановка была настолько критической, что наши отпуска домой, которых мы с таким нетерпением ждали, отменили. Прошло несколько месяцев, когда мне снова позволили отлучиться с передовой, на этот раз за запчастями. Мне снова довелось побывать в Дубно, приграничном с Польшей городке на Западной Украине. Здесь мне, к счастью, удалось избежать зо того, чтобы стать свидетелем еще одного отвратительного и страшного события, но я готов поручиться, что оно на самом деле произошло, в чем готов поклясться. Как-то поздно вечером полевая жандармерия и местные коллаборационисты провели серию рейдов и арестовали всех проживавших в округе евреев. В три часа ночи они начали их расстреливать.

Расстрелы закончились вскоре после наступления рассвета. Лежа в кровати, я догадывался, что происходит, но боялся поверить своим подозрениям. Почему кого-то расстреливали только за то, что он еврей? Кому и чем он мог помешать? Как такое могло быть правдой? Нет оправдания той фантастической жестокости, с которой мы относились к этому народу, но средний немецкий солдат прозревал очень медленно, осознавая то, что творилось у него за спиной. Во время той "массовой акции было казнено три тысячи евреев, в том числе женщины и дети. Еще через неделю та же участь постигла еще четыре тысячи человек. Поскольку первая операция прошла без сучка и задоринки, в полевой жандармерии решили, что они могут действовать открыто, и вторая массовая бойня произошла при свете дня. Мне довелось видеть несчастных жертв той казни еще до того, как их расстреляли, и у меня до сих пор болит сердце от воспоминаний об их слезах и униженных мольбах о милосердии. Настоящий солдат никогда не примет участие в подобной бойне, которая достойна лишь мясника.

Когда я рассказал обо всем этом своим товарищам, мне не верили, и я сам поневоле засомневался, не были ли все те события плодом моего воображения или ни на чем не основанных слухов. Но мои сомнения очень скоро развеялись, после того как я собственными глазами увидел одну из таких казней. Я снова был ранен, и меня отправили в полевой госпиталь в городе Ровно, примерно в пятидесяти километрах от Дубно. На период выздоровления мне разрешили совершать прогулки по городу. Повсюду ходили слухи, что вот-вот должна была состояться еще одна массовая казнь местных евреев. К тому времени я уже успел привыкнуть ко всяким ужасам и решил, что следует покончить с остат31 ками сомнений, которые продолжали меня донимать, и посмотреть на все собственными глазами.

Тщательные меры предосторожности говорили о том, что эти бесчеловечные акции стараются держать в секрете. Местных жителей предупредили, чтобы они не появлялись на улицах города под угрозой того, что слишком любопытные могут поплатиться за это своей жизнью. А всех немецких солдат, тех, что не относились к полевой жандармерии или не входили в состав специальных команд, заперли в казармах. Конечно, было невозможно полностью сохранить в тайне факт расстрела тысяч человек, но, как я полагаю, та озабоченность мерами предосторожности была вызвана в первую очередь чувством некоторого стыда. Получилось так, что в назначенный день меня выписали из госпиталя и отправили к месту, где дислоцировалась моя часть, а именно в Киев. Поэтому я мог спокойно, ничего не опасаясь, уйти из госпиталя. Однако вместо того, чтобы отправиться в Киев, я смело пошел в то место сразу же за городом, где должна была состояться массовая казнь.

С помощью некоторых нехитрых трюков, известных каждому бывалому солдату, вскоре мне удалось занять место в оцеплении. Это было легко, поскольку тех солдат собирали с бору по сосенке из всех близлежащих частей и никто не был знаком друг с другом. На месте казни был уже подготовлен широкий ров. Туда длинными колоннами согнали семнадцать тысяч евреев, которых должны были тут же расстрелять. Их собирали в группы; некоторые пребывали в изумлении, другие — в истерике, одни молились, другие — посылали самые страшные проклятия на головы своих палачей. Залп — и приходила очередь следующей группы, еще один залп — и еще одна группа. Так прошел примерно час.

Я почувствовал, что больше не могу этого выдержать. Никто не взял себе за труд озаботиться тем, чтобы убедиться, что все жертвы действительно мертвы, что их не похоронят живыми, ранеными, но пребывающими в полном сознании. Среди расстрелянных были и женщины, прижимавшие к себе маленьких детей. Я и представить себе не мог, что где-то в мире, не говоря уже о Германии, могут существовать чудовища, подобные тем офицерам, что отдали приказ на проведении подобной процедуры и командовали казнью. В течение последующих дней я был весь во власти ужаса от тех событий. Но долг солдата потребовал, чтобы я вернулся на фронт. Прошло несколько дней боев на отдельных участках, после чего линия нашей обороны дрогнула. Русские становились все сильнее, мы теряли отдельные позиции, потом отвоевывали их назад, чтобы вновь потерять. Наконец, наступил день, когда началось отступление на всем нашем участке обороны. Мы отступали медленно, сохраняя порядок, но этот факт никого не мог обмануть: мы начали движение в обратном направлении.

Отступая, я все время думал о том, что дела рук нашей полевой жандармерии в тылу теперь больно ударят пробив нас самих. Зверство и жестокость порождают ответную жестокость. В это время меня направили в небольшой городок с населением в несколько тысяч человек на должность специалиста по артиллерийскому вооружению. Городок назывался Козелец и находился примерно в тысяче километров от линии фронта. У меня в подчинении было семь солдат, собранных из разных частей, грузовая автомашина и несколько лошадей. Нашей задачей был подрыв захваченных у противника снарядов, которые не могли быть использованы нашей артиллерией, а также сбор орудий и другой техники, разбросанной на обширной прилегающей территории. Недавно меня повысили в звании до фельдфебеля, и мое новое звание и необременительные обязанности позволяли мне вести довольно беззаботную жизнь.

Единственной опасностью для меня и моей группы была угроза со стороны партизан. Мы знали, что они действовали в том районе довольно крупными силами, вокруг городов, в лесах и в небольших деревнях. Немецкие солдаты довольно часто попадали в устроенные ими засады, но мне везло, и со мной такого не происходило. В то же время многие местные жители были настроены к нам достаточно дружелюбно. Мне часто приходилось пить с ними самогонку или водку, и, насколько я мог судить, все они были добрыми людьми, несмотря на то что страдали от голода и других лишений военных времен. Увидев меня, они еще издалека приветствовали меня словами «здравствуйте, господин». Поскольку я тогда не мог произнести на русском языке ни слова, мне приходилось полностью полагаться на своего переводчика, который был родом из Чехословакии.

— Скажи, — как-то обратился я к нему, — почему эти люди настроены так дружелюбно? Они что, действительно так любят нас или просто запуганы?

— Извините, если вас разочарует мой ответ, — ответил он, — но они так себя ведут, потому что боятся до смерти. Мое прошлое «общение» с нашей полевой жандармерией давно должно было заставить меня понять это, но мы все хотим, чтобы нас любили, и я надеялся, что местные крестьяне видят во мне совсем другого человека. Здание, занимаемое полевой жандармерией, располагалось недалеко от дома, который занимала моя команда. Мой предшественник был там частым гостем, поэтому как-то полицейские зашли познакомиться со мной. Не раз, когда им было нужно, я давал им наш грузовик.

Как-то их командир снова попросил у меня машину, заодно отдав дополнительные распоряжения. Я должен был сам отправиться на ней вместе с водителем и двумя вооруженными солдатами-охранниками. Над кузовом должен был быть натянут тент. Я сразу же заподозрил, для чего делаются эти приготовления, и сделал все, чтобы увильнуть от этого задания. К сожалению, у меня ничего не получилось. Так, сам того не желая, я стал свидетелем еще одной массовой казни. И снова мне понадобилось много времени, чтобы отойти от шока. Я начал размышлять о том, сколько времени должно пройти, пока я сам не превращусь в такое же жестокое чудовище. Я знал, что не более чем сто лет назад люди все еще любили посещать места проведения казней так, как сейчас ходят в кино. В первый раз, наверное, ты уходишь с подобного зрелища с чувством ужаса в груди, да и во второй раз переживаешь день или два. Но приходит момент, и ты начинаешь получать от всего этого какое-то жуткое удовольствие, оно начинает тебя развлекать.

Осужденных перевозили из тюрьмы к месту казни, примерно в трех километрах от города, в крытых грузовых машинах. Там заранее были приготовлены ямы-рвы длиной примерно пятьдесят метров, шириной тридцать и глубиной пять метров. Рвы уже были готовы принять человеческие жертвы. На рассвете мой грузовик в числе других машин был подан задом к воротам тюрьмы. Рядом с каждой машиной стоял полицейский чин с пистолетом. Двери распахнулись, и оттуда погнали толпу людей в гражданской одежде: пожилые мужчины и женщины, несколько более молодых мужчин, матери с маленькими детьми и даже с младенцами на руках, а также совсем молоденькие девушки, отказавшиеся «сотрудничать» с полицейскими начальниками. Эти люди не были евреями. Скорее всего, это и были те самые партизаны, которые всем доставляли столько хлопот и которых все боялись. Всех их загоняли в грузовики и заставляли вставать там на колени, наклонив головы. Сзади стояли вооруженные охранники.

Когда машины прибыли на место и остановились, полицейские с руганью вытолкали жертв из кузовов, щедро нанося удары самым нерасторопным. Они заставили всех лечь на землю лицом вниз, а затем переводчик сказал этим людям, что они должны делать. По сигналу, что на самом деле означало сильный удар по спине винтовочным прикладом, они должны были бежать ко рву и, спрыгнув туда, снова ложиться лицом вниз, на этот раз поверх трупов тех, что уже были расстреляны раньше. Только самая первая партия имела «привилегию»: она ложилась лицом на землю, а не на тела своих мертвых товарищей. Так они и лежали в четком порядке, а лейтенант-полицейский методично ходил по их спинам, убивая одного за другим выстрелами в основание шеи. Он обстоятельно и старательно делал свою работу, отвлекаясь только на то, чтобы, когда это было нужно, получить у одного из подчиненных вновь заряженный пистолет.

Одетый в белый халат, он был похож на доктора, который делал обход пациентов и которого младший медперсонал вовремя снабжал необходимыми инструментами. Если «пациент» вел себя неправильно, «доктор» и тут не терял невозмутимости. Одна из женщин держала на руках ребенка примерно трех лет, который, рыдая, громко кричал: «Я хочу домой, к бабушке!» Лейтенант выхватил малыша у матери, грубо швырнул его на землю в нескольких шагах перед собой и выстрелом из пистолета прекратил крики. Ребенок жалобно стонал и бился в агонии, и тогда офицер, когда у него появился перерыв между партиями приговоренных, воспользовался паузой, приблизился к мальчику и покончил с ним уже опробованным способом.

Весь день грузовики делали рейсы от тюрьмы к месту расстрела и обратно. Бойня закончилась только около девяти часов вечера. Могилу, в которой уже было примерно три с половиной тысячи жертв, забросали землей. Полицейские, выполнив свою работу, направились по домам. Начальник полиции, который успел продемонстрировать свои манеры невозмутимого садиста, тоже иногда умел приходить в ярость. Обычно это случалось с ним, когда происходило нечто, что было ему не по душе. Это был огромный мускулистый мужчина примерно сорока пяти лет. В запряженной лошадью телеге (автотранспорта всегда не хватало) он совершал регулярные поездки от деревни к деревне под предлогом того, что хотел убедиться, что все в его «владениях» было нормально. На самом деле он просто желал пополнить свои запасы водки.

Во время одной из таких поездок произошел случай, который хорошо мне запомнился. Следуя из Козельца, полицейский остановился у одного из домов последней деревни и потребовал водки. Как обычно, он ее сразу же получил. Но тут его глаза разгорелись, будто он увидел нечто такое, настолько захватившее его, что он решил продлить свой визит в гостеприимном доме. Там проживала пожилая пара, у которой были две очень симпатичные дочери-блондинки. Одной из них было двадцать, второй — семнадцать лет. Это были очень приветливые люди, и я хорошо знал их, поскольку часто бывал в той деревне по делам службы.

Но девушки очень заботились о том, чтобы не попадаться на глаза полицейскому лейтенанту, репутация которого была всем слишком хорошо известна. Но на этот раз получилось так, что он все- таки увидел младшую из сестер. Как раз в тот день я находился в той же деревне в доме напротив. Выходя из дома, я с удивлением увидел, как полуодетая девушка с растрепанными волосами бежит из дома с криками о помощи. Я остановился. Девушка сразу же узнала меня. Бросившись ко мне, она на ломаном немецком стала молить о помощи.

— Не бойся, — успокаивал я ее, — скажи мне, что случилось. Это был глупый вопрос, но в тот момент я находился в некоторой растерянности, не зная, что делать. Что случилось, было и так понятно: на улице рядом с домом стояла телега с лошадью начальника полиции. Из невнятного бормотания девушки я понял, что полицейский вломился в дом. С помощью родителей ей удалось выскользнуть во двор. И вот теперь, повиснув у меня на шее, она в отчаянии выкрикивала, что офицер угрожает застрелить ее родителей, если она не сделает то, чего он добивался. Она сбежала и боится возвращаться домой. Ее старшей сестре, которая в момент приезда непрошеного гостя находилась в дальней комнате, удалось выскочить из дома. Может быть, я смогу пойти к ним домой и спасти ее родителей?

Я спрятал девушку в хлеву, а сам направился через дорогу, Чтобы посмотреть, чем могу ей помочь. Мое сердце учащенно стучало. Вдруг я услышал выстрелы и испугался, что опоздал. И все же я не был готов к той страшной сцене, которую увидел, распахнув дверь. Полицейский уже успел застрелить пожилых мать и отца и теперь боролся с отчаянно сопротивлявшейся ему старшей сестрой, которую он все-таки обнаружил. Услышав шум стрельбы, она поспешила вернуться в дом, и теперь ей приходилось расплачиваться за эту глупость. Лейтенант схватил ее и бросил на кровать. Он рвал на ней одежду, а девушка пыталась вцепиться ему в лицо.

Я решительно вошел в комнату. Полицейский отпустил девушку и уставился на меня. Я стоял молча и пытался определить, насколько пьяной в тот момент была эта распутная скотина. Мы меряли друг друга взглядами, будто два борца, которые вот-вот сцепятся в схватке. Девушка распростерлась над телами родителей и теперь выла в полный голос так, что казалось, поднимается крыша дома. Лейтенант что-то крикнул, и позади меня в дверях вдруг возникли двое полицейских. Я поднял девушку, быстро вытолкнул в соседнюю комнату и встал, заслоняя дверь.

— Отойдите от двери! — рявкнул лейтенант. — Господин лейтенант, — обратился я к нему, — я прошу вас успокоиться и подумать о том, что здесь сейчас произошло. — Я приказываю вам отойти от двери! — прокричал он еще более грозным тоном.

Один из его подчиненных вынул из кобуры револьвер и направился через комнату в мою сторону. Взмахом руки выражая покорность, я отступил от двери. Полицейские бросились в соседнюю комнату, но девушка исчезла. Лейтенант упал на кровать, а я так и продолжал стоять поблизости. Возле моих ног лежали два трупа.

— Господин лейтенант, вы полагаете, что такое поведение украшает военнослужащего германской армии? — гневно бросил я ему. Он мог бы просто пристрелить меня, а потом состряпать историю о том, что я совершил мелкий проступок и был убит при попытке сопротивления во время ареста. К счастью, этот человек был уже слишком пьян. Он ответил на мою тираду презрительным смехом, приказал своим людям сесть рядом и пить водку вместе с ним. Он даже пригласил меня присоединиться к компании. Я отказался и был отпущен домой.

Выполнив свою задачу, я вернулся в казарму и написал длинный рапорт о том ужасном случае на имя руководителя администрации того района. Было очень мало шансов, что из этого выйдет что-нибудь хорошее: слово фельдфебеля мало значило против слова офицера. К тому же эти преступники умели заметать за собой следы. Моя работа была закончена, командировка подошла к концу, и мне следовало думать о службе, а не о том, как критиковать тех, кто был выше по званию.

Как я и ожидал, на мой рапорт не последовало ответа. Как я позже узнал, начальник, на имя которого я его написал, больше интересовался другими вещами, чем чтением документов. Если вечером, неожиданно прибывало новое подразделение, нуждающееся в ночлеге и питании, никто не мог разыскать его до самого утра. Вечера он посвящал ознакомлению с достоинствами местных женщин. Взамен эти милые дамы (в отличие от солдат, которыми он командовал) получали от него практически все, что просили. Вся эта компания вместе с чиновниками оккупационной администрации различных рангов любили устраивать совместные пьяные оргии.

Эти сборища, которые проходили в штабе коменданта, обеспечивали местным девицам легкий доступ к официальным документам. После этого иногда в ту же ночь, а иногда на следующее утро вся входящая и исходящая корреспонденция была известна партизанам, орудовавшим поблизости. Я считаю, что подобная утечка информации стала одной из главных причин начала нашего поражения на Восточном фронте. Эти женщины знали обо всех запланированных перебросках войск раньше, чем сами солдаты. Это существенно облегчало задачу партизан, которые имели возможность наносить нам удары там, где это было наиболее выгодно им и где они могли нанести нам максимальный ущерб.

В конце этой главы я хотел бы отдать должное пьяной тыловой братии, которая, удовлетворяя свои животные инстинкты, способствовала разгрому их товарищей на переднем крае. Я салютую им здесь, этими словами правды, чтобы пришедшие после нас знали, кому воздать почести. Дома их жены и дети с жалостью и беспокойством думали о героическом папаше, который стойко противостоит всем трудностям русской кампании. Мало кто знал, что их родитель жил гораздо лучше, чем жилось им самим, что его ни в коей мере не беспокоят вражеские пули и снаряды и что он слу39 жит родине, как грязная свинья, удовлетворяя свои животные прихоти и тягу к наживе.

Война против партизан была кровавой и беспощадной. Если в какой-либо русской деревне имело место проявление враждебности по отношению к солдатам немецкой армии, эта деревня или целый район немедленно начинали считать партизанскими. И против них сразу же планировались акции возмездия. Обычно такая операция осуществлялась по стандартной процедуре. Вечером того же дня, когда было совершено «преступление», намеченная деревня окружалась войсками. Ни одному из жителей не разрешали покидать ее ни под каким предлогом. Если кто-то пытался бежать из блокированного района или даже просто приближался к солдатам, чтобы попытаться уговорить их выпустить его, немедленно открывался пулеметный или ружейный огонь, и нарушитель уничтожался на месте.

При этом солдаты не несли за свои действия никакой ответственности. После того как населенный пункт окружали плотным кольцом, начиналась сама операция. Деревня сжигалась, а ее население уничтожалось до последнего человека. На Западе такой случай массового уничтожения знаком, пожалуй, по одному-единственному эпизоду с деревней Ли- дице. Но на Востоке такие вещи происходили очень часто, практически каждый день. В том районе, где мне пришлось проживать, неподалеку от города Чернигова, я ночь за ночью видел в небе зарево пожаров, иногда совсем далеко, у самого горизонта, а порой так близко, что мы слышали выстрелы и даже отдельные крики. Все успели привыкнуть к таким случаям, они никого уже не удивляли. Самым удобным временем для того, чтобы начать эту дьявольскую работу, считалось наступление темноты.

До рассвета все эти ужасы обычно заканчивались, а убийцы уходили. Но за одну ночь невозможно уничтожить все следы от того, что недавно было местом проживания большой группы людей. Вид разрушенных, сожженных домов вызывал чувство горькой жалости; иногда они продолжали дымиться еще два-три дня после прошедшего ада. Вокруг на земле лежали обугленные останки. Это могли быть как люди, так и животные, у которых, как ни странно, был тот же выбор, что и у людей: сгореть в пожаре или быть застреленными. У лиц, арестованных по подозрению в принадлежности к партизанам, было мало надежды выжить. Их всячески мучили, били, лишали пищи по системе, о которой уже было рассказано выше. Отчасти тень их несчастной судьбы падала и на жен и детей: те лишались кормильца и не могли рассчитывать ни на какую поддержку властей.

Несмотря на такое ужасное обращение с партизанами, партизанское движение становилось с каждым днем все сильнее. Крестьяне, которым приходилось продолжать покорно работать за скудные «трудодни», как и при советском правлении, с каждым днем все явственнее понимали эту несправедливость. Для того чтобы сохранить жизни, многим оставался только один выход: уходить в леса. Даже тогда не все имели желание влиться в партизанские отряды, базировавшиеся неподалеку. Но еще одна стандартная практика немецких оккупационных властей принуждала их делать и этот последний шаг отчаяния. Эта практика основывалась на том, что каждый, кто будет обнаружен в лесу, скорее всего, является партизаном. Такое лицо подлежало аресту, даже если это был просто лесник или дровосек, занятый своим повседневным делом.

Рейд против партизан представлял собой полномасштабную войсковую операцию, в которой принимали участие войска местного гарнизона, переподчиненные на это время полевой жандармерии. Солдаты были вооружены пулеметами, карабинами и минометами. Операция обычно проходила по тому же сценарию, что и карательная экспедиция против местных деревень. Определенная часть леса блокировалась войсками, а все, кто появлялся поблизости или внутри кольца, уничтожались на месте. Затем начиналась зачистка. Партизаны сопротивлялись с беспримерным ожесточением, ведь их единственным шансом на спасение был прорыв кольца окружения. И в отличие от мирных жителей они были для этого достаточно хорошо вооружены, дисциплинированы и решительны, что давало им некоторые шансы на успех.

Но главным залогом успешной деятельности партизан было то, что обычно они заранее узнавали, что против них готовят войсковую операцию. Партизанская разведка работала очень эффективно, и автор уже объяснял почему. Даже если местному чиновному люду удавалось избежать ловушек, расставленных русскими дамами, им все равно приходилось нанимать представителей местного населения для выполнения различных подсобных работ. Это неизбежно на любой оккупированной территории, и результатом является появление там многочисленных шпионов. Возможно, никто из них в отдельности не был знаком даже с азами разведывательной работы, однако вместе все они представляли собой источник ценнейшей информации.

Новость о том, что местная администрация готовит переброску войск, быстро доходила до каждого жителя, занятого работами на оккупантов. Именно поэтому многие операции против партизан оказались безуспешными. Войска выдвигались в намеченный район, солдаты открывали огонь, и вскоре пламя охватывало пустой лагерь, покинутый еще накануне ночью. Главным способом действий партизан были диверсии. В районе Чернигова, Нежина и Прилук почти постоянно подрывались железнодорожные пути. Это значительно затрудняло переброску личного состава и военных грузов, а также служило причиной постоянных трений между немцами и венграми. В этих районах за охрану железной дороги отвечали венгерские войска, но, несмотря на их присутствие, партизаны как ни в чем не бывало продолжали проводить диверсии. Это выливалось в открытые скандалы, и, наверное, было бы правильнее написать не «несмотря на их присутствие », а просто «в их присутствии».

Не было зафиксировано ни единого случая, когда венгры вступали в перестрелку с партизанами или захватили хотя бы одного из них в плен. Поначалу такое иллюзорное присутствие хоть как-то удерживало партизан от слишком наглых действий, но постепенно они почти открыто игнорировали подобную охрану. На Востоке, как, впрочем, и на Западе, Германия не могла похвастать хорошими союзниками. Разнузданная диверсионная война на наших линиях коммуникаций прямо отразилась почти на каждом, кто нес службу на Восточном фронте: наши отпуска почти всегда отменялись. Зима 1941/42 года была необычайно длинной и суровой, и мечта об отпуске стала той маячившей передо мной «морковкой», которая помогала мне выживать день за днем. Наконец, наступил долгожданный день, но вместе с ним пришел и приказ об отмене всех отпусков. Мое счастье растаяло в одно мгновение, но что было делать, несмотря на разочарования, приходилось жить дальше. Это был уже мой третий отпуск, который был отменен.

Зимой какое-то время мне пришлось поработать почтальоном. При этом на мне было все то же обычное обмундирование, правда, я носил две шинели, две шапки, но зато всего одну пару обуви. Специального белья мне не досталось, а мои перчатки были бесполезны на русском морозе. Мне приходилось выполнять свои обязанности в самое холодное время суток, с двух часов ночи до десяти утра. Обычно в предрассветные часы мой нос и уши были настолько обморожены, что их можно было легко резать, и я бы не заметил этого. Мне удавалось «оттаять» только примерно к полудню.

К счастью, природа создала меня таким, что я хорошо переношу даже очень суровые холода и никогда не страдаю от обморожений. Но как и все мои товарищи, я очень страдал от нехватки зимней одежды, которая просто необходима солдату на службе. Это очень хорошо, если у вас есть возможность наблюдать за заснеженной улицей через окно теплой комнаты, но всем нам приходилось постоянно быть снаружи, в любое время и при любых погодных условиях. Многие приходили почти в отчаяние, возвращаясь мыслями об очередном несостоявшемся отпуске. Виноватыми в отсутствии одежды и отмене отпусков мы все считали партизан и их диверсии на железной дороге. Поэтому все мы точили на них зуб, а один из моих товарищей относился к этим людям с ничуть не меньшей фанатичной ненавистью, чем та, которую повстанцы демонстрировали по отношению к нам, оккупантам.

Но, рассказывая о партизанах, я не хотел бы давать искаженную картину того, что происходило на оккупированных территориях России. Для того чтобы уравновесить общую картину, хотел бы привести два факта. Во-первых, германское Верховное командование вовремя осознало опасность сползания всего населения оккупированных территорий к активному противодействию нашим войскам. Поэтому сразу же вышло, несколько приказов, в которых подчеркивалась важность того, чтобы невиновные люди не попали под жернова преследований. Во многих случаях эти приказы попросту игнорировались, и их авторы, скорее всего, даже не подозревали о том, насколько открытым и явным было это неповиновение. В конце концов, реальное решение жизненно важного вопроса о виновности или невиновности конкретного лица принимали младшие офицеры и унтер-офицерский состав полевой жандармерии.

Во-вторых, многие русские были настроены к нам весьма дружелюбно. Конечно, я говорю не о большей части населения и, разумеется, не о партизанах. Но меня самого часто приглашали попить горячего в чьем-нибудь теплом доме, где меня принимали с таким гостеприимством, что я уверен: оно не могло быть вызвано просто страхом. Это было просто доброе отношение одного человека к другому, своего рода союз людей в борьбе с суровым климатом. В общем, мое изучение русского народа привело меня к убеждению, что, по большей части, эти люди довольно добродушны и всегда готовы прийти на помощь. Ближе к концу моей деятельности на поприще сбора вооружений мне часто нужна была помощь этих людей в доставке до места оружия или боеприпасов, с чем контингент моего маленького подразделения не смог бы справиться самостоятельно.

Я тогда обратился к главе администрации городка, и он тут же выделил мне в помощь несколько человек. С большинством из этих людей никогда не было проблем: все они добросовестно работали и были с нами в прекрасных отношениях. С несколькими упрямцами я поговорил в твердой, но дружелюбной манере, а потом добавил к беседе дополнительный убеждающий стимул в виде сигарет. Так что вскоре нам удалось приручить даже самых диких и недоброжелательных, и вся наша партия работала без всяких «оппозиций».

Тем или иным образом мне довелось познакомиться со множеством местных жителей, и мы всегда приветствовали друг друга, встретив на улице. В Прилуках я поддерживал дружеские отношения с несколькими семьями, в основном это были женщины с двумя или тремя детьми. Превратности войны оставили их без мужчин: некоторые погибли, другие были в плену или все еще на фронте. Иногда о муже не было вообще никаких известий и надежды их получить. В результате таким семьям было практически нечего есть, они жили в мерзлых помещениях, где почти отсутствовала мебель. Вопреки приказам, я помогал этим людям дровами, спасая их от холода, а иногда мне удавалось поделиться с ними кое-чем из собственных припасов. Радость детишек, которым я приносил что-нибудь съестное, была настолько велика, что я не появлялся в их домах, если у меня нечего было им подарить, а если появлялся, то мне приходилось платить за эти маленькие радости из собственного кармана.

Другой услугой, которую мне удалось оказать одной из таких семей, была помощь в получении работы в оккупационной администрации для одной женщины. Это была вдова русского солдата, который был убит в бою где-то недалеко от Прилук. Женщина была очень рада получить работу и благодарна мне за помощь, которая помогла ей и ее детям выжить. Она не переставала благодарить меня и постоянно напоминала детям о том, в каком долгу все они были передо мной. Все это закончилось тем, что однажды раз и навсегда я получил у этих детей почетную должность «дядюшки », как они меня и называли все оставшееся время нашего знакомства.

Одной из причин моего сочувствия при виде всех этих заострившихся бледных лиц была та, в результате которой всегда появляется симпатия: мне и самому приходилось знавать такие времена. Вся моя юность прошла при постоянной угрозе голода и других бедствий. Война 1914— 1918 годов закончилась поражением и революцией; затем пришли инфляция и безработица. Очень часто я со слезами бросался к моей матери, требуя хотя бы кусочка хлеба, чтобы хоть как-то утолить терзающий меня голод. И в ответ она тоже часто заливалась слезами, потому что не могла ничего мне дать.

В период ужасной инфляции мой старший брат, целую неделю работая на лесопилке, зарабатывал столько, что мог позволить себе купить лишь четыре фунта хлеба, но при условии, что у него останутся силы на то, чтобы провести день и ночь в длиннющей очереди перед булочной. Средняя зарплата за неделю составляла один миллиард марок, и тот, у кого была работа, мог брать с собой на обед один тоненький кусочек хлеба. Так я впервые познакомился с тем, что люди называют муками голода, а позже мне пришлось углубить эти знания в плену, когда первые шесть дней я практически ничего не ел. Наверное, существует какая-то внутренняя связь между всеми людьми, мужчинами и женщинами, которым когда-то довелось целыми днями голодать, имея возможность лишь прислушиваться к бурным протестам своих желудков. И не было возможности ничего предложить истощенному организму, кроме горьких мыслей: за что?

Откормленным последователям Фрейда, согласно теории которого все действия человека продиктованы потребностью в сексе, было бы полезно вспомнить, что не секс является нашей главной движущей силой. По-настоящему голодный мужчина воспользуется хорошенькой девушкой только одним способом, и речь здесь идет не о сексе, а о каннибализме. По той же причине по-настоящему истощенный человек вообще никак не сможет воспользоваться женщиной. Потребность в сексе в нашей жизни занимает лишь третье место после еды и сна.

Именно такие мысли и были причиной моей дружбы с голодными обитателями Прилук, где я был одним из тех, кто находился в относительно привилегированном положении по сравнению с остальными. А судьба послала мне еще одно испытание. По распоряжению моего командира я находился в командировке, но ближе к концу зимы он приказал, чтобы я на грузовике возвращался в Киев, где дислоцировалась основная часть нашей роты. В моем распоряжении был русский грузовой автомобиль, достаточно шумный, но не слишком скоростной, и мне предстояло преодолеть на нем снежную бурю. Меня очень беспокоила вероятность при отсутствии видимости слететь с дороги, и из-за сложной дороги я прибыл в Киев совершенно измотанным.

Несколько дней я ощущал некоторое недомогание, пока, наконец, не свалился совсем. После осмотра в госпитале мне поставили диагноз, которого я опасался больше всего, — тиф, болезнь, скосившая каждого десятого из наших солдат на Восточном фронте. В течение трех с половиной месяцев мне пришлось балансировать между жизнью и смертью. Имея слабый организм, очень легко сгореть в тифозной лихорадке, но даже если ты выжил, то у этой болезни имеется множество осложнений, каждое из которых может стать смертельным.

Та эпидемия унесла с собой множество жизней, но мой крепкий организм помог мне одолеть болезнь. Я пролежал без сознания десять дней, и сестры из Немецкого Красного Креста уже оставили надежду выходить меня, как вдруг ко мне снова вернулась жизнь. После этого я еще больше поверил в свою способность выживать, несмотря ни на что, по-моему, эта вера стала носить какой-то сверхъестественный характер. Однажды я почувствовал себя настолько хорошо, что опустил ноги с кровати и попытался встать без помощи медсестер, ни одной из которых как раз не было в моей палате.

В результате я рухнул у кровати как подстреленный. Безуспешно я снова и снова пытался подняться, но в результате только потерял сознание. Следующим моим воспоминанием стало то, что я обнаружил себя лежащим на кровати, а рядом сидела одна из медсестер, которая смотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, полицейский смотрит на раненого преступника, получая от него признательные показания. В следующие три недели я чувствовал себя так, будто в моих ногах вместо костей было какое-то желе. Затем я снова сделал попытку вернуться в жизнь в вертикальном по47 ложении. На этот раз я предварительно получил согласие встать в присутствии медсестры. Тогда мне все-таки удалось сделать несколько шагов. Меня часто навещал командир роты. А после выздоровления он наградил меня тем, чего я тогда желал больше всего на свете, — долгожданным отпуском домой. На этот раз партизаны не остановили меня, но не потому, что они оставили свои попытки устраивать диверсии.

Когда специальный поезд с отпускниками вез меня на запад и наши надежды оживали по мере того, как мы отъезжали все дальше от места посадки, неожиданный сильный взрыв отвлек нас от наших мечтаний. Поезд резко затормозил, и внезапная остановка привела к тому, что все мы попадали на пол, один на другого. Когда мы пришли в себя и выскочили из вагона, готовые к любым сюрпризам, обнаружилось, что полотно путей впереди поезда взорвано. Не было никаких признаков близкого присутствия партизан, и нам оставалось благодарить звезды за то, что, вероятно, вибрация вызвала преждевременное срабатывание заряда и взрыв не произошел под самим поездом. Поскольку необходимости серьезных восстановительных работ не было, пути починили очень быстро, и вскоре поезд снова с лязгом несся по бескрайней равнине.

Через несколько километров невидимый враг предпринял еще одну, на этот раз более серьезную, попытку атаковать нас. Мина разорвалась под самим составом, паровоз сошел с рельсов, два первых вагона далеко отбросило друг от друга, а третий был деформирован и разбит. Мы понесли серьезные потери, но мне снова повезло: я ехал в последнем вагоне и не получил ни царапины. Потом, когда, наконец, после долгого ожидания прибыли ремонтная и спасательная партии, меня пересадили в другой состав, который благополучно вывез меня за территорию активной деятельности партизан. А потом я достиг цели своего путешествия. Была идиллия отпуска в родительском доме в родном городе. Я отдыхал душой и телом, а дни неслись все быстрее и быстрее.

Именно тогда, во время отпуска, я понял, как мне повезло в том, что я оставался холостяком. Женатым солдатам всегда везет меньше, чем неженатым: они острее переживают разлуку с семьями, думают о том, что станет с их родными, если их убьют на фронте. Холостяк, если хочет, может пуститься в приключение с риском для жизни, но семьянин, если он счастлив в браке, всегда привязан к реальной жизни. Тяжелее всего женатый солдат переживает стыд из- за измены жены в то время, когда он несет службу за пределами рейха. Я видел достаточно примеров тому в моем родном городе и всегда старался держаться подальше от своих женатых друзей, которые страдали от огня противника, укусов мороза, болезней и нападений партизан, в то время как их жены в отсутствие мужей утешались в объятиях мужчин, которые пока еще оставались дома. Как часто во время того отпуска мне приходилось повторять слова философа: «Когда идешь к женщине, не забывай про кнут!»

По окончании отпуска я в составе маршевой роты отправился обратно на Восточный фронт. Маршевые роты комплектовались солдатами из различных частей, которые следовали по одному маршруту. Наличие таких подразделений позволяло укрепить дух товарищества во всей немецкой армии. Это была отличная возможность обмена опытом между солдатами различных родов войск и служб, что помогало им лучше понять быт и проблемы друг друга. Что касается меня, то вряд ли я нуждался в подобных знаниях, поскольку и так обладал достаточно обширной разносторонней информацией. И как бы для того, чтобы дать мне возможность пополнить ее, на этот раз мне предстояло послужить в составе пехотной дивизии. Рота, в которую меня направили, понесла в боях с атакующим противником тяжелые потери и нуждалась в пополнении.

Мне пришлось прослужить там несколько месяцев, всю осень и начало зимы. Все это время на нашем участке фронта было на удивление спокойно, поэтому все время мы посвящали в основном тому, что пытались бороться с холодом. Затем меня снова вернули в танковые войска, где начиналась моя служба, и после небольшой передышки мне вновь пришлось оказаться в самом пекле тяжелейших боев. Мой танк получил прямое попадание, и еще до того, как снаряд взорвался, я понял, что получил тяжелое ранение. На ощупь исследовав стальное нутро машины, я убедился в том, что трое из четверых моих товарищей погибли. Вальтер, которому, как и мне, удалось выжить, был слишком серьезно ранен, чтобы быть в состоянии выбраться из подбитой машины.

Как могли, мы перевязали раны тем материалом, который нашли в аптечках первой помощи. У меня было всего два бинта, которых хватило на то, чтобы перевязать две из пяти моих ран. Остальные я кое-как перевязал, разорвав одежду моих мертвых товарищей. Мы так и просидели в танке в ожидании целый день, пока звуки боя не стали отдаляться, не зная, попадем ли мы в руки друзей или врагов. Иногда мне казалось, что обе стороны решили оставить поле боя, бросив нас, как никому не нужный мусор, обломки кораблекрушения в океане войны.

Наконец, послышались чьи-то шаги и голоса. Броня стенки танка не позволяла разобрать слов, и я напряженно вслушивался, пытаясь расслышать немецкие фразы. Затем крышка люка на башне распахнулась, и сильные руки потащили меня из танка. Когда вспышка боли, вызванной грубым перемещением моего тела, несколько утихла, я огляделся вокруг. Мы лежали в окружении людей самого зловещего вида, в мундирах Красной армии. Все эти солдаты были очень молоды, наверное, примерно семнадцати лет, но ни на одном лице я не увидел ничего, похожего на жалость. Первыми в плен были захвачены наши часы. Потом русские обшарили тела наших убитых товарищей и забрали все вещи и одежду, которые имели какую-то ценность и хоть как-то могли быть еще использованы. Затем все снова переключили внимание на нас. Кольца, ручки, кошельки, личные фотографии — все то, на чем остановился их взгляд, было у нас безжалостно отобрано, и мы никогда больше не видели этих вещей.

Когда один из русских принялся стаскивать с меня сапоги, я понял, что пришло время протестовать. Мародер мгновенно пришел в бешенство. Он сорвал с моего мундира награды и со злостью ткнул мне в лицо знаком «За ближний бой», глубоко распоров мне правую щеку. После этого он с такой яростью принялся стаскивать с меня сапоги, что я испугался, как бы он не оторвал мою ногу. Но и после этого он не успокоился. Подойдя к своим товарищам, он явно начал убеждать их в том, что меня следовало расстрелять. Дискуссия длилась недолго: это предложение, похоже, сразу же нашло одобрение у русских солдат, и мой мучитель снова вернулся к нам в сопровождении второго головореза с лохматыми волосами. И в этот критический момент мне, наверное, впервые за весь тот несчастный день повезло: к компании убийц в сопровождении сержанта подошел лейтенант, который повелительным окриком приказал сопроводить нас в тыл.

Я совсем не мог ходить, поскольку только что получил три раны в бедро и еще две в голень. Под присмотром лейтенанта двое солдат, захвативших нас в плен, неохотно подняли меня и погрузили на телегу, запряженную лошадью, которая направилась к пункту сбора военнопленных. Вальтеру пришлось, прихрамывая, брести рядом. На сборном пункте врач-еврей небрежно и очень поверхностно осмотрел и обработал наши раны. Во время работы он с удовольствием обращался с нами нарочито грубо, называя «фашистами », «фрицами» и другими прозвищами.

— С Гитлером скоро будет покончено, — подначивал он нас. — Вы уже проиграли войну, вы, убийцы-сверхчеловеки! Я разумно хранил молчание и никак не реагировал на поток оскорблений, помня, что у меня есть еще одна щека, которую так же легко можно было распороть. Наконец, нас доставили в лагерь для военнопленных, размещавшийся под Курском. День, когда мы прибыли туда, навсегда сохранился у меня в памяти: 13 марта 1943 года. В лагере содержалось примерно четыреста немцев, и все они только недавно попали в плен. Нам предоставили самим залечивать свои раны в нескольких старых бараках, на которых тоже сохранились следы недавних боев. Слава богу, что зима уже кончилась!

Нам с Вальтером удалось занять места в углу, где, улегшись, мы стали обдумывать события последних нескольких часов, а также то, что могло произойти с нами в будущем. В лагере царило подавленное настроение, никто не искал новых друзей или знакомых: все безразлично лежали на земле, напоминая мне только что погасшие угольки в костре. Такая пассивность оказалась лучшим способом поведения: нужно было как можно меньше тратить энергии, поскольку нам совсем не давали есть. Это был самый важный факт: есть было нечего! А после всего того, что я успел узнать о русских солдатах, которым самим вечно не хватало пищи, я почти не верил в то, что они захотят раздобыть еду для нас, «фашистских фрицев».

Внутри лагеря территория была покрыта крапивой и другой травой, и первые шесть дней нам пришлось довольствоваться этой очень строгой вегетарианской диетой. Мы рубили траву кусочком металлического листа, а потом кипятили ее в воде в маленьких консервных баночках. Для разнообразия мы меняли название этого блюда: суп из травы и крапивы, тушеная крапива с травой, салат из травы и крапивы, соус из травы и крапивы и потом сначала. На седьмой день появилась пожилая женщина — еврейка, которая выдала по полфунта хлеба на человека. Никогда раньше мы не были так рады увидеть еврейку! Она пообещала, что в полдень будет суп, и не обманула. Итак, система снабжения вновь заработала, и теперь мы убедились — что бы ни произошло, нас, по крайней мере, не собирались уморить голодом. Наши ожидания оправдались: по утрам и вечерам нам было предоставлено все так же довольствоваться свежим воздухом, а также тем, что осталось от травы и крапивы, зато днем мы обязательно получали тарелку жидкого супа. Иногда, в дни, которые стали для нас праздниками, в супе можно было отыскать редкие кусочки рыбы.

Но мы не смели жаловаться даже на самую жидкую похлебку, настолько здорово было получать хоть что-то из еды после нашей крапивно-травяной диеты. Дни проходили без особых событий, фронт стабилизировался где-то на западе, и нам разрешили в дневное время выходить за территорию лагеря. Поскольку все мы были ранены и должны были возвращаться в лагерь до темноты, было маловероятно, что кому-то удался бы побег. Каждое движение все еще вызывало у меня боль, поэтому мои короткие прогулки я всегда совершал с помощью Вальтера. Раз в неделю или в десять дней приезжала женщина-доктор или медсестра, которые осматривали наши раны. Но у них было слишком мало времени и медикаментов, чтобы оказать нам необходимую медицинскую помощь.

Некоторые из моих ран загноились из-за того, что долгое время никто не обращал на них внимания. У меня не оставалось другого выхода, как все свои силы направить на выздоровление. Условия существования в лагере были слишком суровыми даже для здорового человека, у меня же, раненного, практически не было шансов выжить здесь. Поэтому я всегда внимательно следил за своими повязками, наложенными медсестрой. А в середине дня я снимал бинты и лечил раны солнечными лучами и свежим воздухом. Благодаря этому раны подсыхали быстрее, и такой старый, испытанный метод лечения тем, что природа дает бесплатно, безусловно, ускорил мое выздоровление. Дважды в день я промывал раны мочой, и очаги воспаления вокруг них постепенно исчезали.

С точки зрения современной медицины, применение мочи может показаться смешным, но это было одно из немногих имевшихся в моем распоряжении лекарственных средств, в эффективность которых я верил, поскольку об этом мне рассказывал дедушка. А мы, немцы, любим повторять, что Erfahrung macbt klug, то есть «мудрость приходит с опытом». С началом лета военнопленных начали использовать для погрузки и разгрузки автомашин с продовольствием. Нам с Вальтером нравилась эта работа, так как она делала нашу жизнь не такой скучной, а нам помогала окрепнуть физически. Как работающие, мы получали дополнительные пайки, но к тому времени наши организмы уже успели настолько ослабеть, что даже дополнительное питание было недостаточным для того, чтобы мы могли нормально выполнять тяжелую физическую работу.

К счастью, русский шофер, в распоряжение которого направили нас с Вальтером, был настроен очень дружески по отношению к нам. Его звали Николай, однако по его настоянию мы звали его уменьшительным именем Коля. Иногда под его наблюдением нам удавалось слегка поживиться за счет тех грузов, с которыми нам приходилось работать. Мы очень радовались такой контрабандной еде, но, к сожалению, все, что нам удавалось украсть, приходилось съедать в сыром виде, так как мы не могли ничего пронести на территорию лагеря. Одним из недостатков Коли была его чрезмерная тяга к выпивке. Как любой компанейский парень, он никогда не мог отказаться от предложенного стаканчика или бутылки. Когда у Коли была выпивка, он забывал обо всем вокруг, пока не выпивал все до дна. Когда такое впервые случилось при мне, он позволил мне сесть за руль, а потом такое случалось все чаще. Он увидел, что я — опытный водитель, и, похоже, не верил, что мы попытаемся сбежать. Однажды мы с Вальтером сидели в грузовике вдвоем и ждали Колю, который исчез куда-то в поисках спиртного.

Мы припарковали машину на обочине дороги у небольшой деревушки и наслаждались солнцем и свободой. Неожиданно невдалеке показалась легковая машина, в которой мы узнали ту, что принадлежала коменданту лагеря, русскому майору, очень строгому во всем, что касалось дисциплины. Я молниеносно выпрыгнул из кабины, пробрался в дом, в котором исчез Коля, и начал звать его: «Коля! Комендант едет!» Он выбежал из дома, все еще держа в руках бутылку, и вскарабкался на водительское место. Я запрыгнул назад, в кузов. Когда комендант проезжал мимо, все было в порядке, и Коля был удостоен милостивого разговора. Он был очень благодарен мне за тот случай. Если бы комендант застал его за пьянством в рабочее время, да еще тогда, когда арестованные остались без присмотра, он непременно приказал бы его арестовать. А в заключении Колю подвергли бы побоям. Вместо этого майор дружески поболтал с ним, и Коля сказал ему, что я умею водить машину и вообще хороший работник, что я вряд ли попытаюсь сбежать.

— Хорошо, — кивнул майор. — Тогда можешь разрешать ему вести машину, когда тебе потребуется отдохнуть. Но не забывай, что ты за него отвечаешь. Таким образом, в благодарность за спасение Коли от ареста я заслужил его полное доверие и получил официальное право садиться за руль. И то и другое было важно для меня, так как я планировал побег, но хотел совершить его так, чтобы Колю не наказали. Я постоянно держал в голове различные варианты, но было очень сложно воплотить их в жизнь. В воздухе витали разнообразные слухи, но ни у кого не было точной, надежной информации. Некоторые из тех местных жителей, что встречались с нами в рабочих командах и были настроены на удивление доброжелательно по отношению к немцам, говорили мне, что линия фронта все еще не стабилизировалась.

Она находилась в постоянном движении то в одну, то в другую сторону. Пока я ждал более точных и надежных данных на этот счет, произошло еще одно событие: Колю куда-то отправили, но ему на замену так никого и не прислали. В течение более двух месяцев я водил грузовик в рейсы без всякой охраны. Теперь уже мне доверяло и командование лагеря. Меня считали пленным, который приносит пользу и заслуживает доверия. На станции Курск, где однажды утром мне довелось участвовать в разгрузке продовольствия с поезда, откуда его доставляли в часть НКВД, мы узнали очень важную новость.

Ангелом, что ее принес, оказалась пожилая женщина, которая, на минутку оторвавшись от подметания платформы, шепотом сообщила мне, что немцы перешли в наступление под Курском и сейчас находятся менее чем в семидесяти километрах отсюда. Мои мысли моментально выкристаллизовались в одну идею: «Я должен бежать. Но как? Когда? В какую сторону?» Здесь было важно не поддаться на первое импульсивное желание, но в то же время не потерять хорошую возможность. Преждевременная попытка, как и опоздание, могла стать в равной степени фатальной. Я переговорил с Вальтером, и мы сразу же начали готовиться. В течение десяти дней мы собирали мясные консервы, хлеб, соль — все то, что помогло бы нам продержаться во время броска навстречу свободе. Все это мы хранили в тайнике, который устроили за территорией лагеря и берегли, ожидая удобного момента.

И такой момент вскоре наступил. В полдень в лагере проводилось построение, после которого каждый экипаж отправлялся на станцию. После этого до полседьмого вечера я раз за разом совершал рейсы, перевозя военнопленных на поджидавший их поезд. Затем должна была наступить очередь лагерного имущества. Когда я в спешке в последний раз пробегал по территории лагеря, он напоминал мне школу в последний день перед наступлением каникул. Суждено ли мне остаться здесь на дополнительный семестр, или, быть может, я сумею устроить себе праздничные каникулы? На складе сидела все та же женщина, которая когда-то раздавала нам первые порции хлеба. Она подтвердила то, что все давно подозревали: немецкие войска наступали, поэтому было принято решение отвезти нас подальше на восток.

Ничего не зная о моих намерениях, добрая женщина дала мне банку мясных консервов, после чего нам следовало поспешить. Поезд должен был отправиться в восемь тридцать, а мне еще предстояло сделать два рейса, перевозя лагерные пожитки. В первый рейс я вез имущество, предназначенное для военнопленных, которых теперь насчитывалось более семисот человек, а во второй — охрану и обслугу, всего семьдесят мужчин и женщин. — Быстро! Быстро! — кричали они, когда я на большой скорости выехал из лагеря со рторой партией груза. — Ты опоздаешь к поезду.

— Вы даже не представляете себе, насколько вы правы, — тихо отвечал я так, чтобы меня мог слышать только Вальтер, который сидел рядом на пассажирском сиденье. Других пассажиров в грузовике не было, а персонал лагеря не имел при себе личных вещей. Сначала, выехав из лагеря, мы ехали в правильном направлении, однако это продолжалось недолго. Впервые после того, как я стал пленным, я был сам себе командир. Вместо того чтобы ехать на станцию, а оттуда — дальше на восток, мы, взяв судьбу в свои руки, повернули в сторону фронта. Это было очень опасно, но на нас были надеты русские пилотки, брюки и гимнастерки, которые избавляли нас от проверок на дороге. Благоприятным фактором было и то, что, как только мы свернули на дорогу, ведущую к фронту, стемнело. Вскоре мы с радостью увидели на горизонте вспышки разрывов и сразу же взяли направление в сторону линии фронта. Затем, подумав, решили, что дальше ехать на грузовике было бы опасно, поскольку так нас легко обнаружат и перехватят. Поэтому мы смело въехали на позиции какой-то русской артиллерийской части, выпрыгнули из машины и задали стрекача. Руки и карманы были заняты запасами хлеба и консервов, которые, как мы надеялись, понадобятся нам очень ненадолго.

Осторожно пробираясь в сторону вспышек выстрелов, мы решили остановиться недалеко от основной позиции русской пехоты в надежде на то, что на следующий день линия фронта продвинется и мы окажемся на нужной нам стороне. Мы нашли подходящую воронку от снаряда, замаскировали ее ветками и палками и устроились внутри. Ожидание казалось нескончаемым. За ночь ничего не изменилось, так же прошел и следующий день. Что нам было делать? Подождать, как будут развиваться события, или ночью попытаться перейти линию фронта?

Вальтер был за то, чтобы мы оставались на месте, но я сумел его переубедить. Любое действие, по моему мнению, было лучше, чем еще одна ночь, которую мы проведем в ожидании и животном страхе. Ночью мы наблюдали за вражескими часовыми и порядком их смены. Теперь мы сможем воспользоваться этими знаниями и отправиться дальше. Если немецкие войска прекратили наступление, время работало против нас: мы все еще находились на территории противника, и вполне могло быть, что за нами уже были отправлены поисковые группы.

В течение дня мы тихо лежали в укрытии и лишь вздрагивали при близком разрыве очередного снаряда, забывая, что находимся в укрытии. С наступлением темноты, когда мы решили, выждав еще полчаса, отправиться вперед, нас неожиданно насторожили раздавшиеся неподалеку голоса. Выглянув из воронки, я увидел, как два русских солдата двигались в нашем направлении. Не знаю, искали ли они нас или просто прогуливались по каким-то своим делам. Все, что мне тогда пришло в голову, — нас обнаружили и теперь могут по ошибке расстрелять как шпионов, потому что на нас была надета русская форма. Это была одна из причин, почему русские переодели нас, а не оставили носить свою одежду.

Напряжение росло по мере того, как солдаты все ближе подходили к нашему убежищу. Я чувствовал, как волосы встают у меня дыбом под пилоткой. Только решимость подороже продать свою жизнь, если нас обнаружат, удерживала меня от крика. Потом, когда я понял, что настало время броситься на непрошеных гостей, они вдруг бросились наутек так же стремительно, как появились перед нашим укрытием. На какое-то время мы снова были спасены и снова оказались лицом к лицу с предстоящим испытанием: преодолеть фронт и обрести свободу! Несколько изменив время перехода фронта, мы подождали, пока стрелки наших часов не остановились на одиннадцати. Часовые встретились во время сдачи караула, потом снова разошлись: один отправился спать, другой — патрулировать свой участок. Короткими жестами пожелав друг другу удачи, мы направились вперед. Молча, ползком на животе мы отправились к траншее, где заступил в дозор новый часовой: тридцать шагов направо, потом — тридцать шагов налево, как мы успели узнать, изучая его маршрут прошлой ночью.

Бедный малый не ожидал нападения с тыла. Когда он направился в обратном направлении, отвернувшись от нас, я подпрыгнул и схватил его за шею. Пока я удерживал часового, Вальтер вырвал из его руки винтовку, вставил ему в рот кляп (один из рукавов моей рубашки) и связал ему руки за спиной (оставшимся рукавом той же рубашки). Мы решили не убивать этого солдата не из-за избытка доброты, а потому, что надеялись, что это спасет наши собственные жизни в случае, если нас снова поймают. Я вынул из винтовки затвор и отбросил его как можно дальше. Описав в воздухе широкую дугу, железка упала где-то далеко. Потом мы выползли из траншеи русских и направились в сторону наших позиций, до которых было не больше двухсот метров. Но в масштабе двух противоборствующих армий это была просто пропасть!

Когда до нашей цели оставалось не больше тридцати шагов и я уже пребывал во власти надежды и эйфории, по нас открыли огонь наши собственные солдаты. Вспышки выстрелов, пули пулеметных очередей, впивающиеся позади нас, — это был просто ад. Я лежал, вжавшись лицом в землю, надеясь, что она защитит меня и не даст погибнуть от пули моих товарищей. Кричать было опасно, потому что русские могли услышать эти крики, и тогда мы бы оказались под двойным огнем. Но когда какофония несколько притихла, я решил, что не остается другого выхода, как рискнуть.

— Мы немцы, дайте нам пройти, — кричал я, одновременно размахивая над головой остатками своей серой рубашки, что могло бы означать жест дружбы или готовность сдаться, кому как больше нравится. Шаг за шагом я продвигался к немецкой траншее, размышляя, откуда меня подстрелят первым, спереди или сзади. Многие русские говорят по-немецки, поэтому либо немцы могли принять мои слова за какой-то хитрый трюк, либо русские могли догадаться, что же на самом деле происходит. Но ничего не произошло. Я вдруг увидел прямо перед собой траншею. Я сполз в нее и повернулся, чтобы втащить туда же Вальтера. Стрелок с любопытством наблюдал за нами, но, внимательно посмотрев на него, я убедился, что он не держит палец на курке. Мы были спасены.

В траншее нас осторожно приветствовал ефрейтор. У нас не было никаких документов, не было немецкой формы — ничего такого, что могло бы подтвердить нашу историю. Двоим солдатам поручили отвести нас в штаб роты. По дороге я спросил одного из них о номере соединения, в котором мы оказались, и тот неохотно процедил, что мы находимся на позициях 260-й пехотной дивизии. Офицер на КП роты тщательно допросил нас. Сначала нам предложили назвать себя и свою часть, а потом подвергли настолько серьезному допросу, что, будь мы обманщиками, у нас не было бы никаких шансов пройти его.

Наконец, все убедились, что мы говорим правду, и поздравили нас с освобождением. Командир роты предложил нам поесть и выпить, и мы с набитыми ртами подробно рассказывали ему нашу историю. Потом он отправил нас в штаб батальона, где нас снова подвергли допросу, а оттуда позвонили в нашу дивизию, откуда подтвердили, что полгода назад мы пропали без вести. Во второй половине дня мы с видом триумфаторов вернулись в наш взвод. Все расспрашивали нас о том, как мы попали в плен, куда нас отправили, как нам удалось бежать. Но больше всего все интересовались тем, как с нами обращались русские. Среди солдат ходили настолько ужасные истории о том, что русские вытворяли с военнопленными, что на нас смотрели как на выходцев с того света.

Я постарался как можно подробнее удовлетворить любопытство своих товарищей, но перед этим позволил себе насладиться некоторыми маленькими удовольствиями свободной жизни: сигарета, а потом огромная порция еды и питья. Повар части, огромного роста уроженец Ганновера, смотрел на нас влюбленными глазами. — Не стесняйтесь, ребята, ешьте, — приговаривал он. — Здесь еще всего полно. Ни в чем не ограничивайте себя. Итак, нас приняли дома как королей. Возвращение было омрачено только гибелью многих товарищей. Командир взвода и его заместитель погибли в том же бою, после которого мы попали в плен.

На какое-то время мы с Вальтером стали важными персонами. Вскоре нас вызвали в штаб дивизии, где мы прошли очередной долгий допрос. Там же нам выдали новую форму и снова предложили поесть. Отказываться от еды было против правил, но в то время нам очень хотелось бы прекратить эту пытку едой и на несколько часов оказаться подальше от повара, который взял нас под свою опеку. Нас отправили на шесть дней в дивизионный центр отдыха для восстановления. Потом туда же пришел приказ, на который мы очень надеялись: отправляться обратно в роту, а оттуда — в отпуск. Взволнованные, мы собрали вещи и уже со следующим грузовиком отправились к себе в подразделение: никто не смог бы обвинить нас в излишней медлительности.

В подразделении нам выдали новые солдатские расчетные книжки и документы, которых жаждет любой солдат, — отпускные предписания. Начиная с того момента, когда пожилая женщина на станции Курск сообщила мне о начавшемся немецком наступлении, удача не оставляла нас. Но колесо фортуны переменчиво, в чем мне очень скоро пришлось убедиться. На очень короткий период мне удалось самому стать у руля своей судьбы, что очень воодушевляло. Однако теперь события повернулись так, что я снова стал лишь пешкой в какой-то гигантской игре, правила которой были мне неизвестны.

Наша дивизия стояла в лесу около поселка, который назывался Выгода, неподалеку от Могилева. Ближайшая железнодорожная станция называлась Быхов, откуда мы и отправились в сторону дома, полные надежд. Но когда мы стали спрашивать о расписании поездов на север, на Оршу, узловой пункт, откуда поезда двигались уже на запад, интенданты в ответ лишь недоуменно пожимали плечами. Никто не мог сказать этого. Комментарии, которые нам все-таки предоставили, были пугающими: в ночь накануне русские перешли в наступление в направлении на Витебск, перерезали железнодорожную ветку между Быховом и Оршей и частично вывели ее из строя.

Как нам сказали, дислоцированные в Витебске части СС и другие войска вскоре наведут порядок. Они уже перешли в контратаку, и сейчас на этом направлении велись тяжелые бои. Так что железнодорожное сообщение откроют завтра или максимум послезавтра. Но прошло три дня, а мы все еще ждали в Быхове. Бои были все более ожесточенными, но положение скорее не улучшалось, а, наоборот, ухудшалось. Противник превосходящими силами, не считаясь с потерями, еще дальше вклинился на территорию, занятую нашими войсками. Когда стало понятно, что железнодорожное сообщение не будет восстановлено в течение ближайших дней, а скорее, месяцев (никто вслух не признавался в том, что на самом деле не верит, что нам вообще удастся вернуть утраченные рубежи), нам ничего не оставалось, как вернуться в свою дивизию.

Нет ничего более удручающего, чем отправиться в долгожданную дорогу, а потом в расстроенных чувствах вернуться на исходную точку. Вместо того чтобы радостно прибыть в родную Баварию, мне вновь пришлось вернуться в мрачный лес под Выгодой, куда, как я надеялся, больше никогда не попаду. Я пытался утешить себя мыслью, что под Витебском скоро все нормализуется и тогда, еще до наступления зимы, я все же отправлюсь в желанный отпуск. Но как оказалось, на этом участке фронта положение так никогда и не удалось восстановить, и нам пришлось просидеть на своих позициях всю холодную мрачную зиму 1943/44 года.

Весной противник перешел в решительное наступление, и мне снова довелось поучаствовать в тяжелых боях, на этот раз пехотинцем. Меня перевели в пехоту, род войск, который я не очень любил по сравнению с танками. И мне пришлось воевать, уже имея в кармане отпускное предписание. Было бы преступной глупостью потерять этот драгоценный документ, поэтому после каждого боя я тщательно проверял карманы, чтобы убедиться в его целости и немного помечтать о том, что настанет день и я снова буду сидеть в вагоне поезда, который отправится на запад. На этот раз противник совсем не давал нам передышки. Его войска вклинивались в наши позиции на всех участках, а нам приходилось, как это официально утверждалось, «отходить в соответствии с принятыми планами». Постепенно эти мифические планы заставляли нас отступать все быстрее, оставляя все большие территории. Примерно через месяц после того, как началось русское наступление, ничто уже не могло скрыть того факта, что нашей дивизии приходилось спешно отступать.

Мы откатились на то, что справедливо называлось «временными позициями» вдоль реки Березины. Именно здесь мы планировали стоять насмерть и одновременно сосредоточивать силы для контрудара. Напрасные надежды! Русские к тому времени были настолько сильны, их было столько перед нашими позициями, что мы не могли даже временно выйти из боя для того, чтобы оборудовать настоящий оборонительный рубеж. Теоретически мы отступали перекатом — это когда одно подразделение удерживает противника, а другое отступает через его боевые порядки, чтобы закрепиться за ним и обеспечить возможность первому подразделению сохранить порядок при отходе. Но на практике мы двигались непрерывно и все время в одном направлении — в тыл.

Так случилось, что к реке Березине одновременно отошли от двадцати до тридцати немецких дивизий. Их части безнадежно перемешались друг с другом; солдаты и офицеры потеряли друг друга, и ни у кого не было ясного приказа, куда двигаться дальше. Все мечтали только об одном: оторваться от противника. Раненых оставили лежать там, где они лежали, и я до сих пор слышу их крики боли и ужаса. Но что еще мы могли сделать? Все тыловые службы были разгромлены, установленный порядок поломан. Теперь каждый был только за себя, лишь бы не попасть в руки русских. Вдоль берега реки теснились перемешавшиеся массы людей и лошадей, орудия, танки, грузовые машины всевозможных марок, все это разбросанное самым причудливым образом. Это напоминало массовую сцену какой-то плохо отрепетированной трагической оперы; при этом музыкой служило завывание вражеской авиации. Самолеты русских сбрасывали в смешавшуюся толпу бомбы, прошивали ее очередями пулеметов и автоматических пушек. И все это продолжалось до тех пор, пока наш панический ужас не сменило холодное оцепенение, и все мы почти в бессознательном состоянии наблюдали за тем, что происходило вокруг. Единственным, что еще оставалось в нас, был инстинкт выживания.

Каждый маленький отряд пытался первым переправиться через мост. В борьбе за переправу люди бросались к реке, и это было похоже на то, как напиток вытекает из узкого горлышка бутылки. Потом следовал очередной обвал бомб и снарядов противника, который всех сметал с моста, и движение на какой-то момент замирало. Затем выжившие выбирались из-под мертвых тел людей, животных и груд металла разбитой техники, и этот бег к спасению возобновлялся. Все циклы повторялись с пугающим однообразием до тех пор, пока, наконец, сам мост с грохотом не рухнул в реку, и теперь единственным способом избежать смерти или плена было перебраться через нее вплавь. Березина — довольно крупная река; ее ширина составляет примерно триста метров. К концу того трагического дня вся вода в реке была красной от крови.

Тысячи ослабленных или раненых утонули, так и не сумев переплыть ее. Были еще тысячи тех, кто не умел плавать и чьи беспомощные тела течение так же уносило прочь, как и тела их раненых товарищей. Наконец, русло реки было настолько завалено телами людей и лошадей, корпусами брошенной техники, что, когда я к концу того кровавого спектакля вышел на берег реки, мне открылся вызывающий ужас фантастический вид, что был, наверное, редкостью даже для Восточной кампании. Мне удалось переправиться через реку, почти не замочив обуви: я ступал по телам тех, кто когда-то наводил ужас на всю Европу. Перебравшись на другую сторону, мы без передышки отправились дальше. Я до сих пор помню то блуждание вдоль дорог, через реки и бесконечные леса, под постоянной угрозой попасть под огонь противника. Иногда он настигал нас слева, и тогда все мы дружно тут же бросались вправо, иногда в нас стреляли справа, и все рассыпались влево. Плюс ко всему огонь русских постоянно настигал нас сверху. Так наша колонна и продолжала брести дальше, бросаясь из стороны в сторону, как пьяный червяк.

А русские самолеты, взлетавшие с каких-то далеких аэродромов и беспрепятственно долетавшие до нас, продолжали методично сокращать нашу численность. Они сбрасывали очередную порцию бомб и выпускали залпы снарядов, а потом с победным ревом устремлялись обратно, чтобы пополнить запасы боеприпасов. А мы в это время устало выбирались из канав у обочины и даже не оглядывались, чтобы налитыми кровью глазами увидеть тех, кому довелось навсегда остаться позади нас. На некоторых участках нам приходилось еще хуже; такое бывало, если по неосторожности мы слишком близко подходили к позициям русской артиллерии, и тогда ее наводчики весело косили нас целыми рядами.

С самого начала я был частью той огромной толпы, что нескончаемым потоком брела на запад. Но затем постепенно из соображений безопасности мы начали разбиваться на небольшие группы, которые удирали, преследуемые противником, предпочитая двигаться в обход крупных дорог, которые становились для нас ловушкой. Теперь у врага вместо одной огромной легкой цели было множество маленьких мишеней, обнаружить которые было не так уж просто. Во время тех скитаний я подружился с унтер-офицером, которого звали Макс. Мы договорились держаться вместе и пообещали поддерживать друг друга, пока способны двигаться. А если кого-то из нас двоих ранят и его придется бросить, то второй поможет ему, оставив оружие и боеприпасы, чтобы тот смог защитить себя, а если будет необходимо, застрелиться. Небольшой группой мы вышли к долине, которая упиралась с одной стороны в лесистые холмы.

Где- то с другой стороны той долины должны были быть русские. Осторожно преодолев склоны холмов, мы неожиданно вышли на большую группу наших солдат из различных частей, с орудиями, автотранспортом и лошадьми. Однако мы решили, что не станем к ним присоединяться. Пройдя сквозь позиции этого отряда и снова углубившись в лес, мы набрели на другую группу наших товарищей, меньшую и более мобильную, чем предыдущая. Ею командовал генерал Дрешер, а в ее составе было несколько штабных офицеров и солдат, которых мы знали, в том числе бывший командир моего взвода. Я доложил офицеру о прибытии, и нам разрешили влиться в этот «партизанский отряд». Мы передвигались только по ночам, стараясь как можно дальше углубиться в лес. Там мы были в относительной безопасности и к тому же могли хоть как-то пополнить запасы продовольствия.

Уже через несколько дней пути наши запасы еды сократились до минимума. Моей задачей стало влиться в ряды команды «мусорщиков», которые искали по окрестностям хоть что-то, что могло бы поддержать наши силы. Лучшим источником еды были заброшенные деревни, хозяева которых подались в лес, скрываясь от рыщущих в округе банд мародеров, представляющих обе противоборствующие армии. Но в нашем положении было чрезвычайно опасно приближаться к обитаемому жилью, поскольку его хозяева тут же подняли бы тревогу и навели на нас войска преследовавшего нас противника. Во время моего самого первого похода в качестве «фуражира » мы с Максом незаметно прокрались к деревне, которая мирно расположилась у самой опушки леса. Мы проползли, распластавшись на животах, через картофельные и другие поля, а потом сделали остановку на час у самой окраины деревни, спрятавшись за каким-то сараем. Отсюда нам была видна вся деревня, и мы могли бы понять, остались в ней жители или нет.

Было раннее утро, однако не настолько раннее, чтобы крестьяне еще не проснулись и не начали свой хлопотливый день. Поэтому, убедившись в отсутствии каких-либо движений внутри деревни, мы вышли из-за укрытия и с пистолетами в руках осторожно направились вдоль узкой улицы к первому дому. Пока везде было тихо. Я открыл дверь и вошел в дом. Какая-то возня внутри заставила меня поднять пистолет и изготовиться к стрельбе. Потом послышался негромкий вскрик. Но я медлил.

Мне не хотелось стрелять, чтобы не выдавать своего присутствия в деревне. В хате было темно, что было дополнительной трудностью для нас, так как мы абсолютно ничего не могли рассмотреть. К тому же все произошло неожиданно. Наконец, мы увидели трех девушек, лежавших на полу, которые вскочили от нашего неожиданного появления. Мы опустили пистолеты и заверили их, что нас не интересует ничего, кроме еды. И здесь нам неоценимую услугу оказало мое знание нескольких русских слов. Девушки не были местными, они пришли в деревню, надеясь на какое-то время там спрятаться, так как успели поработать на немецкую армию и теперь боялись, что русские солдаты обвинят их в «пособничестве врагу». А с такими было не принято церемониться, и, если их просто отправят в Сибирь, можно будет считать, что им повезло. Поэтому девушки были с нами очень дружелюбны. Они предупредили нас, что в деревне есть люди. Из местных остался только один старик, но во многих домах поселились такие же беженцы, как и они.

— А где мы можем достать еды? — спросил я. Мы с Максом были голодны как волки. К тому же в лесу нас поджидали товарищи, которые надеялись, что мы добудем что-нибудь и для них.

— Вы как раз на ней стоите, — последовал ответ одной из наших новых знакомых.

Какое-то время я не понимал, что она имела в виду, но потом увидел под ногами дверцу в погреб. Я поднял ее и спустился вниз, а Макс страховал меня наверху на случай ловушки. Сначала я нашел несколько лепешек из хлеба и картофеля. Они были жесткими, как камень, и легли в наши желудки, как свинцовые плиты, но мы с Максом набросились на нехитрое угощение, как будто его только что испекли специально для нас. В углу погреба я нашел молоко и картошку. Мы выпили молоко и взяли с собой столько картошки, сколько смогли унести. Перед уходом я попросил девушек не предавать нас, если кто-то будет их расспрашивать. Они с жаром пообещали не выдавать нас даже под пытками, а если нам придется снова прийти в тот дом, то они заранее подадут нам сигнал о том, что путь свободен. Мы договорились, что с трех до четырех часов одна из девушек будет стоять за домом так, чтобы мы могли видеть ее из нашего укрытия.

Если на этом месте никого не будет, то мы будем знать об опасности. Вернувшись в наш лесной лагерь, мы добавили свою картошку к тому, что удалось раздобыть другим «фуражирам ». Сам генерал Дрешер подошел ко мне и заговорил со мной. Когда я рассказал ему нашу историю, он улыбнулся и поздравил нас. — Когда вы снова отправитесь туда сегодня днем, — продолжал он, — возьмите с собой побольше людей и постарайтесь раздобыть что-нибудь особенное для вашего генерала. — Потом уже более серьезным тоном он добавил: — Не подвергайте себя ненужному риску, но помните, что мы особенно нуждаемся в двух вещах: во-первых, постарайтесь добыть как можно больше продуктов, а во-вторых, мне нужно знать, как называется это место, чтобы определить по карте, где мы находимся.

— Я приложу все силы, господин генерал, — ответил я. — Я сам отправлюсь впереди группы и буду следить, чтобы все было в порядке. А если меня поймают, то скажу, что потерял свою часть и иду один. Генерал кивнул в знак согласия с улыбкой одобрения. Для всех нас он был олицетворением того, что мы представляем собой организованную силу. Большинство из нас не привыкло так тесно общаться с генералами, и все были приятно удивлены тем дружелюбием и готовностью поговорить с любым из нас в неофициальной обстановке и вместе с тем достоинством, с которым этот человек всегда дер68 жался. Уже одно его присутствие заставляло нас верить в свое спасение; с ним были связаны все наши надежды. Около трех часов наша группа в составе шести человек стала ползком пробираться к деревне.

Потом все залегли в ожидании сигнала. Как мы и надеялись, мы его получили: одна из девушек появилась за первым домом и застыла там, задрав голову вверх, словно изучала жизнь птиц. Не доверяя ей до конца, я отполз в сторону и появился с противоположной стороны, оставив моих пятерых товарищей ждать. Я смело шел по улице деревни, но внутренне был готов к любым неожиданностям. Потом, так никого и не встретив, я подошел к девушке, которая сказала мне, что большинство случайных обитателей деревни уже отправились дальше и теперь по соседству не было ни одного человека.

Не мешкая, я позвал своих товарищей, и мы принялись тщательно обшаривать все вокруг, забирая все то, что могло нам пригодиться. Нам удалось собрать два полных бидона с молоком, три мешка картошки, несколько картофельных лепешек (зачерствелых и очень подозрительного цвета, но все же мы решили, что они годятся в пищу), лук. Когда мы уже собирались уходить, я вдруг услышал знакомое кудахтанье. Оглянувшись, я с удовольствием увидел трех куриц, которых жители чудом не забрали с собой, и теперь это была наша законная добыча. Мы быстро поймали кур и свернули им шеи. Когда я повернулся, чтобы бросить последний взгляд на оставшиеся позади дома, у стены одного из них я увидел старую женщину, которая грелась на солнце.

Это напомнило мне, что я не выполнил приказ генерала узнать название деревни. Я спрашивал об этом девушек, но они не могли мне помочь. Тогда я направился назад и подошел к женщине, которая сначала была так напугана, что не могла говорить. Потом она несколько раз повторила, что никому не причинила вреда, что я должен уйти и дать ей спокойно умереть. Наконец, мне удалось узнать у нее, где мы находимся, и я поспешил присоединиться к своим товарищам. Доложив генералу о возвращении и сообщив название деревни, я вручил ему кое-что из еды, молоко и с изящ69 ным поклоном отдал две курицы. Он был очень тронут, потрепал меня по плечу и, в свою очередь, подарил мне две горсти сигарет. Это был воистину дар божий, мне уже несколько дней как нечего было курить.

Когда я вернулся к своим с этим подарком, то увидел, что третья курица уже была ощипана и жарилась на костре. В то время мы питались по большей части кониной, готовить которую было большой проблемой, так как костры могли привлечь внимание вражеской авиации. На дым костра вполне могли среагировать вражеские летчики и бросить бомбы, поэтому мы позволяли себе разводить лишь небольшие костерки. Похоже, этот способ приготовления как раз подходил для курицы, которая варилась в котелке, пока мы решили для начала съесть наши порции конины. Затем мы с удовольствием отдали должное старой птице и, полностью удовлетворенные, растянулись на земле отдохнуть и покурить.

Наше положение было отчаянным, а будущее не сулило ничего хорошего, но я до сих пор вспоминаю тот ужин, как и первый прием пищи у своих после побега, как одно из самых приятных событий в жизни. Простые удовольствия, как правило, являются самыми запоминающимися. Пока мы совершали утомительные ночные переходы, готовясь отразить нападение с любой стороны, к нам постепенно присоединялись все новые и новые такие же, как мы, беглецы, и постепенно численность нашего отряда достигла почти тысячи человек. Если бы количество делало наше существование более безопасным, мы бы приветствовали каждое новое пополнение.

Но на самом деле мы брали их в наш отряд лишь из жалости. Эти люди были для нас большей частью лишними ртами. К тому же чем больше был наш отряд, тем больше было шансов привлечь к себе внимание противника. И вот, наконец, неизбежное произошло, и за нами стало вестись постоянное наблюдение с воздуха. Для этой цели русские использовали маленькие самолетики, которые мы между собой прозвали Rollbahnkrahen («дорожные вороны») за то, что они, выслеживая нас в лесу, то медленно взмывали вверх, то снова падали вниз. Однажды утром, после того как мы всю ночь провели на марше, мы повстречали в лесу сразу трех русских летчиков. Мы увидели друг друга одновременно, и пилоты сразу же пустились наутек, преследуемые несколькими нашими солдатами, назначенными в тот день в охранение.

Мчась зигзагами через лес, летчики сумели оторваться от погони и благополучно добежать до своих самолетов, которые спокойно стояли на лесной поляне, прежде чем наши солдаты сумели их поймать. Двое сразу же улетели в одной из машин, но мотор третьего самолета все не мог завестись. Тогда летчик выпрыгнул из кабины и залег по другую сторону от своей машины. Я был за то, чтобы вывести машину из строя и тем самым избавить себя от назойливого внимания по крайней мере одной «дорожной вороны», однако генерал твердым голосом отдал приказ не отвлекаться и продолжать движение. Нам было очень важно преодолеть как можно большее расстояние от того места, где мы встретили летчиков. Долгий марш продолжался до самого полудня, после чего генерал отдал приказ остановиться и отдыхать перед следующим ночным переходом.

На следующее утро наша колонна подходила к месту привала, когда вокруг нас повсюду начали стрелять. Мы попали в засаду, в которой, кроме наземных войск, участвовала и авиация. Можно сказать, что только земля под нашими ногами не стреляла! Русские обрушили на нас град бомб, снарядов и пуль. Потери были чудовищными, но мы продолжали сопротивляться весь день, несмотря на то что вооружены были только стрелковым оружием. Все надеялись сдержать врага до наступления темноты. На девять тридцать планировался прорыв через брешь, нащупанную в русских позициях. В последний момент генерал перенес время прорыва на девять часов ровно, и это подтвердило его дар к предвидению. В половине десятого противник перешел в решительное наступление против наших позиций, и, если бы нам не удалось только что ускользнуть из капкана, все мы были бы уничтожены.

Весь день мы продолжали движение, по пути собирая разрозненные группы наших солдат, неприкаянно бродивших по лесам и дорогам близ мелких населенных пунктов. Все они были истощены и деморализованы и с удовольствием вливались в наши ряды, особенно после того, как видели, что нами командует генерал. Наш командир был очень хорошо подготовлен физически. Он шагал наравне со всеми, как будто вышел пройтись на природе в своем родном поместье. Его любимой присказкой, которую с удовольствием повторял каждый солдат нашей группы, было: «Раз уж меня называют молотильщиком (буквальный перевод его фамилии Дрешер), то я и буду молотить нашего врага». При этом он смотрел так яростно, что мы, забыв на время про усталость и отчаянное положение, в котором оказались, испытывали даже некоторое сочувствие к противнику, который попадет под генеральский «цеп».

Но несмотря на полное доверие к нашему командиру, все мы понимали, что оказались в прескверном положении. Еще одна засада, в которую мы попали на следующий день, стала для нас похоронным набатом. Танки, минометы, пехота, среди которых было много автоматчиков, — все они косили нас, спеша собрать кровавый урожай. Зная, что у нас нет тяжелого вооружения, противник, не заботясь о безопасности, мог быстро перемещать танки с одной позиции на другую. Спастись сумела примерно половина группы. Ползком и на карачках мы поспешно бежали с поля, где шла бойня. Остальные были убиты, и я до сих пор вспоминаю неровные звуки выстрелов и крики, доносившиеся с места, которое мне удалось покинуть.

Те, кому удалось спастись, собирались в укрытии неподалеку, чтобы провести реорганизацию группы. В любую минуту могла последовать еще одна атака, и тогда с нами со всеми было бы покончено. Но каким-то чудом нам удалось отбросить преследовавших нас русских, и следующие двое суток мы придерживались уже отработанной тактики движения: ночной марш и отдых днем. Во время отдыха при свете солнечных лучей наше настроение и вера в спасение крепли, в дождливую же погоду все были во власти безнадежности и упадка духа. Однажды примерно в три часа ночи мы вдруг почувствовали, что входим в какую-то опасную зону. Первый сигнал тревоги последовал, когда мы переходили через шоссе.

Перейти на другую сторону успела лишь половина группы, когда мы вдруг увидели, что вдоль шоссе движется колонна вражеских солдат на автомобилях и подводах. Нам удалось остаться незамеченными до прохода мимо нас всей колонны, но в другой раз, при переходе вброд через реку, удача отвернулась от нас. Сама по себе река была довольно простым препятствием, скорее даже это был всего лишь небольшой ручей. Но он лежал на открытой местности, которая, как назло, в ту ночь хорошо освещалась ярким лунным светом. Мы приняли решение до наступления дня переправиться на другую сторону, где и остановиться привалом, поэтому не стали дожидаться, пока небо затянут облака.

Но как только началась переправа, нас сразу же заметили с другой стороны. Вспышки выстрелов осветили переправу еще ярче, чем лунный свет. У нас не осталось другого выхода, кроме как рассыпаться на группы и отступать в спасительную тень леса, вправо, влево и назад. На этот раз я оказался в отряде численностью примерно от восьмидесяти до ста человек. Наш трудный путь продолжался, но теперь все было по-другому: нам пришлось двигаться на восток! Нам отрезали пути к спасению, и теперь мы могли рассчитывать только на то, что сумеем, двигаясь на север или юг, запутать следы и где-нибудь вновь повернуть на запад. Сознание того, что теперь мы повернулись спинами к родине и лицом в сторону Сибири, было просто удручающим.

— Следующая остановка на Камчатке! — заметил какой- то балагур, но никто даже не улыбнулся этой шутке. На несколько дней мы сумели избежать неприятностей. Противник прекратил преследовать нас, к тому же нам удалось поймать несколько пасущихся без присмотра лошадей. Это была собственность немецкой армии, и мы были рады неожиданному пополнению нашего скудного питания. Мы съели всех лошадей, которых нам удалось поймать. Потом нам попалась на глаза разбитая немецкая автоколонна. В некоторых машинах все еще лежали трупы, которые, как видно, никто и не подумал убирать в течение нескольких недель. Но в других грузовиках остались нетронутые грузы.

Мы съели все, что смогли найти, и были счастливы оттого, что на несколько дней избавлены от ужасных мук голода. Так мы шли и шли, пародия на некогда великую армию, мучаясь от неизвестности, что нас ждет. Продолжая молить судьбу избавить нас от монотонного изнурительного пути, каждый в душе уже знал, что любое изменение, что ждет его впереди, могло быть только к худшему. И все же несчастье, как это обычно бывает, пришло неожиданно. Как-то ранним утром мы вышли к нескольким полуразрушенным строениям на опушке леса. Внутри мы нашли солому, что показалось нам необычной роскошью, которой мы так долго не могли себе позволить.

В домах было решено поселить генерала и трех офицеров его штаба, которым удалось пережить последние чудовищные бои. Остальные расположились под деревьями вокруг. Меня вызвали к командиру и приказали взять двадцать человек и занять позицию на близлежащей возвышенности. Мы немедленно выдвинулись туда. Я заметил, что, помимо возможности контролировать обстановку на фланге, мне открывается прекрасный вид на то, что происходит по фронту, то есть мы могли заранее знать о нападении с любой стороны, за исключением леса, что было маловероятно, или с другого фланга, где в охранении сидела другая группа немецких солдат. Наши товарищи у домов могли спокойно отдыхать, чувствуя себя в безопасности, насколько это слово вообще применимо в отношении скрывающихся ото всех беглецов. Мои подчиненные, которых со стороны домов уже не было видно, рассыпались на мелкие группы и заняли наблюдательные посты, готовясь к любым неожиданностям.

Незадолго до рассвета со стороны домов раздались звуки стрельбы. Я быстро пополз в ту сторону и с ужасом убедился в том, что там уже идет настоящий бой, на отдельных участках переходящий в рукопашную схватку. Как оказалось, в лесу остановилась русская часть, в состав которой входили конные казаки, очевидно специально дожидаясь нас, а может быть, по досадной случайности. Должно быть, русские слышали, как мы подошли к лесу ночью, и затаились в ожидании подходящего момента для нападения. Наших товарищей застали врасплох, сонными, и, прежде чем они успели проснуться, многие были уже убиты или захвачены в плен. Спастись удалось только одному.

Этот человек до войны был моряком и поэтому имел странную для всех нас привычку не ночевать на земле. Вот и в то несчастное утро он устроил себе «гнездо» на нижних ветках одного из деревьев и поэтому сумел остаться незамеченным. Когда русские ушли, он слез с дерева и вместе с еще двумя счастливо спасшимися товарищами сумел добраться до второго отрада из шести солдат охранения, которым приказали наблюдать за подступами к месту дневки на другом фланге. Потом все они поспешили присоединиться к моей небольшой группе. Выживший очевидец рассказал мне, что сам видел, как генерал выскочил из домика, двумя выстрелами уложил двух казаков, потом направил пистолет на себя, на секунду застыл, а затем последним выстрелом вышиб себе мозги.

Мы молча стояли, подавленные новостью о том, что человека, задачей которого было «молотить» врага, больше не было среди нас. Он предпочел позору плена смерть, и мы восхищались им. Было невозможно представить, что такой человек, как генерал Дрешер, окажется в руках противника. Теперь мне поневоле пришлось взвалить себе на плечи его обязанности. До того момента я всегда считал, что мои плечи иногда были слишком слабыми, чтобы позаботиться даже только об одной-единственной голове — моей собственной. Со своего наблюдательного пункта я видел, как противник гонит наших товарищей в плен. Я принял решение вести свой отряд в противоположном направлении. И двадцать семь убитых горем человек молча отправились в путь.

Стараясь не шуметь, мы пробирались через поле, а потом вышли на дорогу, которую следовало пересечь, чтобы по75 пасть на относительно безопасную сторону леса. Осторожно разведав подступы к дороге, мы убедились, что вдоль нее были выставлены часовые, на расстоянии примерно по сто пятьдесят метров один от другого. Мы расположились так, чтобы находиться на полпути между двумя русскими, охранявшими подступы к дороге, и стали дожидаться наступления темноты. Потом я повел группу за собой. Мы двигались на четвереньках; каждый молил о том, чтобы не попасть, подобно зайцу, в свет фар приближающегося автомобиля. Мне и еще шестерым моих товарищам удалось благополучно пересечь шоссе, но, когда на дорогу вышел восьмой из нашего «отряда», в темноте мы увидели вспышку и услышали выстрел.

Наш товарищ как подкошенный свалился на землю, и я прокричал своим шестерым спутникам, чтобы те немедленно убегали и искали укрытие. Нам удалось проскочить еще около ста метров по полю, которые мы преодолели, наверное, с рекордным результатом. Тут, наконец, показался склон холма и лес, куда мы тут же нырнули. И только здесь мы позволили себе обернуться назад и посмотреть, не преследуют ли нас. Мы увидели, как наши товарищи по другую сторону дороги бегут назад через поле; при лунном свете их силуэты казались черными на светлом фоне поля. Мы видели их в последний раз и хорошо представляли себе, что могло с ними произойти потом, так как вокруг уже слышались крики часовых и лай собак. Шансов спастись в таких условиях практически не было.

Из отряда численностью тысяча солдат теперь осталось только семеро, измотанных и умирающих от голода скитальцев. Несмотря ни на что, мы сохраняли в себе последнюю искру надежды на то, что нам повезет. «Вперед», — командовал я себе мысленно, и в моей голове продолжала настойчиво стучать эта безмолвная команда. С нами больше не было генерала, который строго-настрого запрещал нам двигаться в светлое время суток, за исключением чрезвычайных случаев. Теперь мне самому приходилось принимать решения, и я отдал распоряжение идти днем и ночью, останавливаясь для отдыха и сна, если позволят обстоятельства. Голод терзал нас не переставая, мысль о нем постоянно вспыхивала в моем мозгу, и я стал даже опасаться за свой рассудок. Найдут ли меня в лесу, выкрикивающего «вперед », еще до того, как я окончательно лишусь сил?

Нужно было любой ценой раздобыть какую-то пищу. Я инстинктивно старался двигаться по опушке леса вдоль дороги, понимая, что рано или поздно мы таким образом выйдем к жилью. А уж там мы могли бы отобрать, выпросить или украсть что-то из продуктов. И вот с расстояния примерно трехсот метров мы наблюдаем за одним, а потом и за двумя домами. «Наверное, очередной колхоз», — решил я. Двое из нас поползли к домам через поле, остальные продолжали внимательно наблюдать. В случае опасности наш авангард должен был предупредить нас свистом. Некоторое время изучая обстановку и не увидев никого, кроме стариков, которые ходили по деревне туда-сюда, мы решили рискнуть. Выйдя на дорогу, мы направились к ближайшему дому. По дороге нам встретились оживленно болтающие старик со старухой.

Увидев нас, они мгновенно смолкли. Оба очень перепугались: старик громко воскликнул «Господи!», а пожилая женщина рухнула на колени. Это помогло мне убедиться в том, что мы все еще выглядели достойно, как солдаты, а не как оборванцы. Не обращая внимания на эту пару, я, постучав в дверь, шагнул в дом и жестами показал, что нам нужна еда. У меня не было времени упражняться в русском языке. Я вынул зажигалку и складной нож и предложил эти вещи в обмен на буханку хлеба, вареную картошку, лук и полный карман зеленого табака, который здесь называли махоркой, с бумагой в придачу.

У меня не было никакого желания причинять вред или даже просто угрожать этим людям. Если можно было обойтись без этого, я вообще предпочел бы ничего не воровать у местных жителей. Ведь за это через несколько дней мы могли бы уже висеть на деревенской площади. Посмотрев на предложенные на обмен вещи, обитатели дома согласились на сделку. Нас пригласили присесть и даже предложили молока. Молоко мы с удовольствием приняли, но от предложения отдохнуть отказались: нам следовало как можно скорее бежать с этого места. Хозяйка дома сама, без всякого принуждения с нашей стороны, рассказала, что периодически этот участок дороги патрулируют солдаты-кавалеристы. А примерно в шести километрах располагаются аэродром и казармы. Уже не в первый раз мне пришлось задуматься о том, на чьей же стороне был обычный русский крестьянин в той непонятной войне. Старики все еще продолжали с вытаращенными глазами стоять во дворе, когда мы в спешке отправились в обратный путь. Я вежливо попрощался с ними, после чего они, казалось, совсем успокоились и чинно попрощались со мной.

Мы отошли от деревни примерно на пару километров, поделили еду и с жадностью на нее набросились. Махорка для каждого из нас была чем-то новым. Мы скрутили из газеты самокрутки и, попробовав этот табак, нашли его прекрасным на вкус, несмотря на то что он нещадно драл нам горло. Ведь в нашем положении нам оставалось только благодарить небеса за любой подарок, который мы воспринимали как роскошный дар. Только через несколько затяжек я осмелился признаться, что когда я согласился принять махорку, то сначала подумал, что это чай. От души посмеявшись, мы приступили к обсуждению ценнейшей информации, которая поступила к нам таким неожиданным и необычным путем. Мы решили обойти аэродром по широкой дуге, сменив направление движения. Как мы полагали, все гражданское население в округе было тесным образом связано с Красной армией или, по крайней мере, так напугано, что вряд ли кто-то стал бы нам помогать.

Поэтому для того, чтобы избежать новых криков «Держи! », мы решили резко повернуть налево и пройти довольно большое расстояние, прежде чем снова вернуться на первоначальное направление. До сих пор мы старались идти строго на запад, ведь каждый шаг пусть немного, но приближал нас к дому. Но по мере продвижения вперед препятствий становилось все больше и больше. Вскоре после того, как мы вынужденно свернули с пути, чтобы обойти аэродром, нам снова пришлось столкнуться с необходимостью переправы через реку. Уже почти стемнело. Я осторожно ступил в мутную воду, как вдруг услышал, как кто-то сзади закричал: «Спасайтесь! Нас преследуют партизаны!» Я опомнился только тогда, когда выбрался из воды на клеверное поле. Было так тихо, что я слышал колыхание каждого листа. Изо всех сил я бежал прочь от того места.

В сумерках мне удалось убежать, и я в изнеможении упал в заросли клевера, где пролежал три часа. Я подумал, что все остальные попали в плен. Нападение было настолько неожиданным, что я сам удивлялся своей удаче и очередному спасению. Впереди, словно приглашая меня, темнела новая полоса лесистых холмов, но я посчитал, что немедленно начинать движение было бы слишком опасно. Потом я услышал, как кто-то из моих товарищей звал меня по имени. Я уже собирался броситься навстречу, как вдруг подумал, что с его стороны было бы очень странным звать меня в полный голос, когда вокруг партизаны. Поэтому я сразу заподозрил ловушку.

То, что я лежал тихо и не обращал внимания на крики, как оказалось, продлило мои дни на свободе. Позже, когда я встретил некоторых из своих товарищей по тем событиям в лагере для военнопленных под Минском, они рассказали мне ту историю во всех подробностях. После того как я убежал, все остальные действительно попали в плен к партизанам. Как обычно, немецкие солдаты сразу же лишились обуви и всех тех личных вещей, что представляли хоть какую-то ценность, а потом их заперли в доме, стоявшем неподалеку от поля. Потом одного из них вывели наружу и угрозами заставили выкрикивать мое имя. На рассвете очередного серого дня я снова отправился в путь, единственный выживший, как я тогда думал, из всех тех дивизий, которые откатились к реке Березине. Что только не довелось мне испытать! Сколько раз я был так близко к тому, чтобы попасть в руки врага! Наверное, сама судьба заботилась о том, чтобы я выжил, сумел добраться до родной Германии и рассказать свою грустную историю. Я отказывался верить в то, что мне просто в очередной раз повезло.

Во время тех скитаний по бесконечным равнинам России в моем затуманенном сознании прочно укоренилась мысль, что я избранный. Следующим препятствием на пути домой стала железная дорога. Она хорошо охранялась, и мне пришлось просидеть в укрытии целый день, чтобы дождаться темноты, когда выпадет возможность перейти ее. Ярко светило солнце, но у меня совсем не было настроения загорать; минуты текли невыносимо медленно, как это бывает всегда, если вынужден в одиночестве дожидаться чего-то очень для тебя важного. Примерно один раз в час окружавшее меня однообразие нарушал проходивший мимо поезд, который напоминал мне, что существовали гораздо более скоростные способы передвижения по земле.

Подумав, я пришел к выводу, что мог бы воспользоваться и этим «попутным транспортом». Конечно, не стоило рисковать и вскакивать в идущий мимо эшелон при свете дня. Но ночью я смог осторожно прыгнуть в последний вагон медленно идущего товарного поезда. Никто меня не заметил, ведь я спрятался под брезент, которым обычно накрывают танки и другую технику. — Это будет роскошная поездка, к тому же в полной безопасности, — убеждал я самого себя, лежа на спине и мысленно воздав хвалу своей сообразительности. — Все, что тебе останется сделать, это благополучно покинуть вагон, прежде чем он остановится под разгрузку. И благодаря Красной армии ты вскоре окажешься там, где нужно.

Это чувство ложной безопасности убаюкало меня и заставило совершить ошибку, о которой я сожалел еще много лет. Я заснул, причем так глубоко, что не услышал, как эшелон замедлил ход. Меня разбудил громкий стук железнодорожных молотков. Мгновенно проснувшись, я с ужасом увидел, что разгрузка уже идет полным ходом. Поезд стоял на большой станции, хорошо освещенной и многолюдной. Я попал в ловушку. Из-за того, как стоял мой танк, я не мог даже незаметно скользнуть вниз под вагон и спрятаться между рельсами. В панике и отчаянии я отступил как можно дальше, к самому краю вагона, и спрятался между гусеницами танка в кормовой части машины.

Звуки разгрузочных работ были все ближе, а мне оставалось только выглядывать из своего убежища и размышлять о том, не пристрелят ли меня на месте. Минуты казались часами. Вдруг кто-то сдернул брезент и полез внутрь танка. Взревел двигатель, и монстр медленно отправился по разгрузочной рампе вниз. В вагоне не осталось никого, кроме меня. Тщетно пытаясь остаться незаметным, я распластался на дне вагона, под беспощадным всевидящим оком ярких фонарей. Иногда фермер, собирая урожай и перекладывая к себе в тележку последний сноп, вдруг видит под ним кролика или мышь, замершую от ужаса своей внезапной беззащитности. Но вряд ли застигнутый таким образом кролик или мышь находились в худшем положении, чем то, в котором вдруг пришлось оказаться мне.

На несколько секунд повисла гнетущая тишина, а потом кто-то вдруг пронзительно, во весь голос, закричал: «Фриц! Фриц!» Казалось, не прошло и мгновения, как вокруг меня собрались все, кто в тот момент был на станции, будто я был диковинным экспонатом зоопарка. В мерцании фонарей я медленно поднялся и попытался придать своему лицу мужественное выражение, как и подобает мужчине в минуту опасности. Я думал, что готов ко всему, но то, что произошло потом, ввергло меня в состояние удивленного ступора. Сначала мне показалось, что я сошел с ума: кто-то в толпе окликнул меня по имени. Может быть, такое всегда случается с людьми на пороге смерти, подумал я. Но это был не какой-то призрак, голос которого трубил в моем сознании о грядущей гибели: через толпу пробивался человек в солдатской форме. Продвигаясь вперед, он не переставал выкрикивать мое имя. Наконец, я узнал его: это был Иван!

Да, Иван, тот самый говоривший на немецком языке военнопленный из Киева, которого я когда-то включил в состав рабочей партии, набранной в лагере под Дубно. Пока он под моим надзором участвовал в строительстве укреплений, мы с ним долго, по-дружески обсуждали, в чем состоит сходство и различие в жизни русских и немцев. Благодаря счастливейшему совпадению именно в тот момент он находился на станции и сразу же узнал меня, несмотря на мою густую бороду и запачканную одежду. Когда Иван по81 дошел к вагону, он развернулся и что-то долго объяснял собравшимся, после чего сказал мне, чтобы я спускался вниз и не боялся, никто меня не тронет.

Иван рассказал всем, что, когда он был в плену, я обращался с ним очень хорошо и теперь он намерен отплатить мне за это той же монетой. И настроение толпы сразу же изменилось в мою пользу. Конечно, мне, как и в прошлый раз, пришлось пожертвовать часами и всеми личными вещами, но на этот раз все вели себя весьма вежливо, а некоторые, демонстрируя свое дружелюбие, даже пожимали мне руку. Меня накормили, напоили и дали сигарету. Мы с Иваном сели на платформу и стали рассказывать друг другу о себе. Я поведал ему о том, что со мной произошло с момента нашей последней встречи, а потом выслушал рассказ Ивана. Как оказалось, тот, кто сменил меня на посту бригадира, оказался очень жестоким человеком, и вся бригада вспоминала о временах моего бригадирства как о самом благополучном периоде своей жизни в плену.

Если бы его, а не меня нашли в вагоне, жестко заметил Иван, его судьба сложилась бы совсем по-другому. В самый разгар повествования Ивана о его приключениях во время русского наступления нас прервали. Ему и подчиненным приказали вернуться в казарму, а меня оставили на попечение угрюмого, коротко остриженного грузина, которому, похоже, не было никакого дела до несколько раз повторенного приказания Ивана обращаться со мной хорошо и проследить, чтобы никто не причинил мне вреда. Как только Иван ушел, вокруг меня немедленно начала собираться настроенная ко мне самым враждебным образом толпа. Так падальщики собираются вокруг животного- подранка. Они начали издеваться надо мной и выкрикивать оскорбления, сначала очень тихо, а потом все громче, пока, наконец, их вожак не обратился ко всем с вопросом: «Ну и что мы будем делать с этим фрицем?» На такие вопросы следует давать определенный ответ. И здесь все зависит от тона, которым он задается. В данном случае толпа с готовностью выдала этот ответ.

«Пристрелить его и дело с концом!» — немедленно последовало предложение. Его тут же подхватили, раздалось еще несколько голосов: «Пристрелить его! Пристрелить фрица! Прикончить его!» Неожиданно мне на помощь пришел грузин-охранник. Очевидно, это была очень противоречивая натура. Когда его товарищ Иван просил позаботиться обо мне, он повел себя так, будто ему не было до меня никакого дела. Но как только кто-то высказал желание убить меня, грузин тут же пришел мне на помощь. Он немедленно грубо растолкал агитаторов, сопровождая свои действия словами на незнакомом, резко звучащем языке.

Потом грузин отвел меня к домику, расположенному рядом со зданием станции, где передал двоим гражданским, которым поручил присматривать за мной, пока меня не заберут. Ближе к вечеру прискакал верхом на лошади некий молодой человек, который спросил обо мне. Затем он отправился в путь по городским улицам, а я то шагом, то бегом еледовал за ним. Казалось, его не очень беспокоило, успеваю ли я за ним: он ни разу не оглянулся, чтобы убедиться в том, что я не отстал по дороге. Возможно, он полагался на мое чувство самосохранения, на то, что я хорошо понимаю, что для меня будет лучше держаться к нему поближе. Наконец, всадник остановился у деревенского домика неподалеку от опушки леса, в котором проживал вместе со своими четырьмя товарищами. Позже я узнал, что все они были партизанами и меня приставили к ним в качестве прислуги. Мои обязанности состояли в том, чтобы содержать в чистоте дом, чистить картошку и обувь его обитателей, ухаживать за лошадьми и убирать в конюшне. В первый вечер я чувствовали себя довольно неуютно, так как не понимал своего положения, но утром вернулся один из обитателей домика, который участвовал в облаве на отставших немецких солдат. Он говорил по-немецки и, наконец, объяснил мне то, что от меня требовалось.

Этот человек говорил на моем языке безукоризненно, настолько четко, что, заговори я с ним даже в Германии, сразу же понял бы, что передо мной иностранец. Для каждой местности характерны свои интонации или собственные выражения, и только те, кто получает знание языка извне, могут достичь в нем абсолютной чистоты. Я так и не узнал, где этот человек сумел освоить мой язык практически в совершенстве. Он был немногословен, но я до сих пор думаю, что его готовили к работе в качестве шпиона. Уточнив круг моих обязанностей, он предупредил меня, чтобы я даже не пытался пробовать бежать, так как шансов на успех у меня все равно нет. После этого он практически со мной не разговаривал. Было бы излишне упоминать, что я решил последовать этому совету: я чувствовал, что, не отдохнув и не восстановив свою физическую форму, я не способен подвергать себя таким испытаниям.

Мне пришлось провести в домике у леса не больше недели. За это время я прекрасно справлялся со своими обязанностями, и мои хозяева были довольны моей работой. Я питался с ними за одним столом. В наш рацион входили молоко, мясные консервы, картофель и хлеб. Кроме того, я теперь не испытывал недостатка в сигаретах, в основном немецких. Русским они казались слишком слабыми, и теперь, после того как я попробовал махорку, меня это уже не удивляло. Мне отдали все запасы трофейных сигарет Salems, очень популярной марки немецкого табака, и я практически не расставался с этими роскошными сигаретами.

Теперь, когда я регулярно питался и был избавлен от нервных перегрузок, почувствовал, что даже за это короткое время начинаю восстанавливаться и набирать вес. В четыре часа утра на восьмой день моего пребывания в том домике на чердак, где я спал, поднялся тот из партизан, кто говорил на немецком языке, и разбудил меня. — Теперь вам придется отправиться в лагерь военнопленных, — объявил он. — Мы хотели бы, чтобы вы оставались с нами и дальше, но сегодня получили приказ передать вас туда. Сегодня здесь пройдет колонна подвод, на которой вы отправитесь в Молодечно. Там, в лагере, уже много немцев, так что вам больше не придется пребывать в одиночестве.

— Я не чувствовал себя здесь одиноким, — вежливо ответил я. — И только благодаря превратностям войны мы встретились как враги. Он вручил мне большой заплечный мешок, полный припасов: хлеб, копченое мясо, лук, чеснок, бутылка молока, полфунта махорки (с газетой) и несколько пачек сигарет. Потом мы отправились к дороге, где дождались прихода подвод. Меня передали под наблюдение пожилого сержанта, которому поручили срочно доставить меня в лагерь под Молодечно. Старика предупредили, чтобы он даже не думал что-нибудь стянуть из моего рюкзака, так как его я получил за отличную работу.

Колонна подвод неторопливо двигалась по дороге; до Молодечно было примерно тридцать километров, но было ясно, что этот путь займет у нас несколько часов. Сержант, спокойный и довольно дружелюбный старый солдат, занял место на первой подводе. Я сидел на второй повозке. Дальше за нами следовали еще телеги, которыми управляли юноши в форме, примерно шестнадцати—семнадцати лет. Эти парнишки доставляли мне некоторое беспокойство: они были настроены явно враждебно и, не останавливаясь, выкрикивали: «Гитлер капут, фриц!» За несколько километров до места назначения мы остановились в деревне, чтобы напоить и накормить лошадей. Я сидел, не слезая со своего места, и размышлял о том, какое обращение уготовано мне в лагере. Сержант соскочил с телеги и скрылся в одном из домов. Война успела оставить свои уродливые следы и в этом маленьком мирке: многие хаты были посечены осколками, некоторые сожжены

Между двумя разрушенными домами располагался пруд. Молодежь отвела туда лошадей, кинула им охапки сена и снова принялась за меня, жестами показывая на разрушения вокруг и подстрекая друг друга к новым оскорблениям. Они требовали от меня ответов на свои язвительные вопросы, которые я не очень хорошо понимал, так как тогда еще недостаточно хорошо знал русский язык. Из одного из домов вышла женщина средних лет. Увидев то, что происходит, она подошла ко мне и вдруг плюнула мне в лицо. Она начала громко кричать, швырять в меня камнями с расстояния всего в несколько шагов. К счастью, она швыряла их не очень метко, и в меня попал только один камень, который, скользнув вдоль плеча, не причинил мне вреда. Это еще больше разозлило женщину, и, резко развернувшись, она обратилась с длинной речью к моим юным охранникам.

Я не понял многих из слов, которые она произнесла, но общий смысл был понятен: немцы сожгли ее дом, поэтому всех пленных следует расстреливать и не следует зря переводить еду на этих мерзавцев. Юнцов не потребовалось долго упрашивать. Всплеска ярости, который нашел выход в речи женщины, оказалось достаточно для того, чтобы заставить их приступить к тому, что они, по-видимому, начали вынашивать в своих головах, едва увидели меня. Она долго и сердито что-то говорила шепотом одному из них, после чего тот приказал мне слезть с телеги и идти за ним. К тому времени я был уже довольно сильно напуган: молодые, люди казались почти невменяемыми, а женщина неутомимо и уверенно шла к своей цели. К тому же сержант куда-то исчез. Следовало ли мне исполнять этот приказ? Пока я колебался, увидел, как один из молодых людей, шаря рукой сзади на поясе, пытается вытащить пистолет, чтобы пристрелить меня на месте. Я медленно скользнул с телеги на землю.

Женщина повела меня в сторону одного из разрушенных домов недалеко от пруда. Я решил, что этот дом когда-то принадлежал ей и теперь она решила совершить акт мести на месте преступления. Они поставили меня возле одной из уцелевших стен. Женщина продолжала издеваться надо мной и осыпать меня бранью. Потом она ударила меня по лицу. Наконец, молодой человек с удовольствием приготовился отнять у меня жизнь. «Пан капут», — прокричал он и быстро прицелился в меня из пистолета. Я молча стоял перед ними, пытаясь сказать что-то в знак протеста, но не мог вымолвить ни слова. Во рту пересохло. У меня было странное ощущение раздвоенности, будто я одновременно являлся прямым участником той сцены, но в то же время с чувством холодного ужаса наблюдал за ней со стороны.

Казалось, что после того, как прогремит выстрел, я все еще останусь там же и смогу увидеть, как мое тело рухнет на землю, а потом его будет пинать ногами по ребрам эта мегера, которую, наверное, любил муж и которая здесь, в этой деревне, дала жизнь своим детям. А другая жизнь, которая ни для кого не имела значения, вот-вот должна была прерваться. Просто еще один фриц найдет свою смерть на Востоке. И этим актом, довольно тривиальным среди прочих несчастий нашего времени, возможно, удастся утихомирить эту женщину, а юноша, попробовав крови, станет мужчиной. В тот самый момент, когда юнец нажал на спусковой крючок, позади него возник сержант, который быстро подбежал к нему и ударил по рукоятке пистолета.

Несколько пуль ударило в стену примерно на два метра выше моей головы, осыпав меня дождем штукатурки. Сержант отобрал у юноши, выглядевшего пристыженным, оружие и, напомнив о приказе, запрещавшем расстрел немецких военнопленных, отправил его обратно к лошадям. Женщина обрушила на сержанта весь свой словарный запас, а потом, увидев, что тот никак на это не реагирует, продолжая ругаться, отправилась восвояси. Я весь дрожал, почувствовав огромное облегчение от того, что все так закончилось. Потом я неуверенно подошел к сержанту, чтобы поблагодарить этого человека, спасшего мне жизнь. Он отмахнулся от моих слов благодарности и сам начал извиняться.

— Оставив вас, я нарушил свои обязанности, — заявил он. — Я пообещал благополучно доставить вас в Молодечно и не должен был упускать вас из виду. Этим молокососам нельзя доверять. Оставшуюся часть путешествия мы проделали рядом, на головной подводе. По дороге он все рассказывал мне, как я выглядел, стоя у разрушенной стены. Мои волосы стояли дыбом, лицо было цвета мела, глаза вылезли из орбит. Наверное, это было подлинное описание того, как должен выглядеть человек перед расстрелом, потому что оно полностью совпадало с тем, что я нашел когда-то в иллюстрации испанского художника к книге, где была описана казнь жителей Мадрида французской расстрельной командой. Через час мы прибыли к месту назначения. Я вежливо попрощался с сержантом и обменялся взглядами с его юными подчиненными, прежде чем прошел через ворота к месту, которому было суждено стать моим новым домом. Сначала мне пришлось пройти допрос у коменданта, который задавал мне стандартные вопросы о моей части и о том, как я попал в плен.

Потом со мной более подробно переговорили несколько женщин в солдатской форме, охранявших лагерь. Эти женщины сильно отличались в лучшую сторону от той русской дамы, которую мне довелось встретить до них. Они дали мне большой пакет красной смородины, несколько немецких сигарет и объяснили, что война уже почти закончилась, а я вскоре отправлюсь домой.

— Кем ты работал? — спросили они. Когда выяснилось, что я был водителем, женщины поинтересовались, приходилось ли мне водить русские машины. — Да, — ответил я, думая про себя, что лучше будет не упоминать, при каких обстоятельствах это происходило в последний раз.

— Тогда если захочешь, то уже с завтрашнего дня сможешь приступить к работе, — добавили они. — Хорошо, — ответил я, преодолевая в себе нежелание работать, поскольку знал, что работающие лучше питаются, — я очень хотел бы работать.

Две девушки подхватили свои винтовки и провели меня мимо казарм охраны в лагерную часть. Все это было мне уже знакомо. На территории лагеря в апатичной бездеятельности лежали или сидели примерно три тысячи человек. Я сразу же обошел территорию, пытаясь обнаружить хоть кого-то из знакомых, но так никого и не нашел. Ночь мы провели на голой земле внутри большой, почти превратившейся в лохмотья палатки. К утру стало так холодно, что нам пришлось отказаться от попыток уснуть и начать двигаться, чтобы согреться. Без теплой одежды мы могли спастись от холода только расхаживая по палатке взад-вперед до самого рассвета. Наверное, примерно так же жили первобытные люди.

Пока мы так двигались, содрогаясь от холода, мои товарищи не прекращали недовольно ворчать, но я заставил их замолчать, рассказав о том, каким счастливым себя чувствовал. Потом я рассказал им о моих похождениях, о том, как мне удалось избежать смерти, о том, что считаю прошедший день самым ужасным в своей жизни, которую я и так не считаю бедной на события. Наверное, ни один из солнцепоклонников не приветствовал солнце так горячо, как мы тем утром. Уже первое его тепло снова вселило в нас надежду на то, что нам удастся все это пережить.

Вскоре пришли русские офицеры, чтобы посчитать количество умерших за ночь. Стало известно, что в ту ночь погибли несколько пленных, но я не могу с уверенностью сказать, умерли они от переохлаждения или от ран. Нам нечего было делать и нечего было есть, поэтому мы просто сели погреться на солнце, утешая себя мыслью о том, что удалось выжить. Примерно в два часа меня вызвали к коменданту лагеря. Ефрейтор, просмотревший данные по заключенным, спросил меня, правда ли то, что я по профессии водитель, и не хочу ли я поработать. Не задумываясь, я ответил утвердительно на оба вопроса, после чего одна из девушек в форме проводила меня на кухню, где меня накормили. Даже если бы я не был водителем и не был намерен работать на русских, мне все равно пришлось бы дважды повторить тогда «да»: ведь я теперь достаточно знал, как работает эта система и к чему может привести попытка противодействовать ей. Сейчас мне повезло, и я размышлял об этом на сытый желудок.

Аэродром, на который меня направили, находился примерно в двух километрах от лагеря. Меня передали в распоряжение женщины-доктора, к которой я был прикреплен в качестве шофера и мальчика на посылках. Она и ее свита из санитарок и медсестер подвели меня к машине и заставили совершить пробную поездку. Когда экзамен был пройден, доктор сказала мне, что ее авиационная часть, развернутая на этом аэродроме, через три дня собирается перебазироваться. На эти три дня меня прикомандировали к данной части с задачей помочь доктору подготовиться к переезду. Вечером меня накормили тем же, чем питались сами русские: три куска черствого хлеба (сухаря), примерно сто граммов американской ветчины, кусочек лимона, сахар и чай. После этого я отправился спать в машину, пребывая в состоянии близком к блаженству.

Мне оставалось только мечтать, чтобы перебазирование части вдруг по неожиданным причинам было отложено на несколько недель, что открыло бы мне длинную череду дней, когда мне дважды в день предлагают хлеб, ветчину и чай. Эти приятные картины самым вульгарным образом прервали крики: «Газы! Газы!» Я спрыгнул с постели и понял, что уже стемнело и по аэродрому наносится воздушный налет. Все бежали через летное поле к лесу. Я поспешил за остальными, принюхиваясь и размышляя про себя, действительно ли нас подвергли удару бомбами с отравляющим газом. В ночном небе мелькали силуэты многочисленных самолетов: по-видимому, немецкая авиация бросила крупные силы против Молодечно.

Как выяснилось, предупреждение о газовой атаке оказалось ложным. Точнее, это было недоразумение: уже после того, как я благополучно добежал до леса, в два баллона с газом, оставленные на опушке леса, попала бомба, в результате чего они с оглушительным грохотом взорвались. Тот бытовой газ был практически безвреден на открытом воздухе, и я так и не смог понять, почему русские подняли из- за этого суету. Пока продолжался налет, я про себя рассудил, что буду прятаться отдельно от остальных, не навлекая на себя гнев обитателей аэродрома. Около трех часов ночи в небе снова все стихло, и мы вернулись на свои места. Зенитчикам удалось сбить один немецкий самолет, который, объятый пламенем, по спирали направился к земле, а затем уткнулся носом в шоссе.

Напрасно я пытался разглядеть в небе купол парашюта: наверное, пилот не смог открыть кабину или просто потерял сознание, но когда на следующее утро оттаскивали сбитый самолет, от него мало что осталось. Три дня пролетели слишком быстро. Я провел их, совершая поездки с аэродрома в город и обратно, выполняя самые разнообразные задания. Иногда доктор ехала вместе со мной, например, когда нужно было забрать лекарства или медицинское оборудование для ее части. Но менее важные поездки я, как правило, совершал один. Наконец, после того, как личный состав части собрали и отправили к новому месту дислокации, меня передали в руки военной милиции. Там мне сказали, что, поскольку в настоящее время потребности в моих услугах больше нет, мне придется вернуться в лагерь. После нескольких дней безделья и скудного пайка пришел приказ об отправке всего нашего лагеря в большой лагерь для военнопленных, расположенный в лесу под Минском.

В этом заключалась злая шутка фортуны, поскольку минский лагерь строили немцы и вплоть до недавнего времени он предназначался специально для русских военнопленных. Переезд в Минск стал для нас ужасным испытанием. Мы шли пешком по дороге под строгим наблюдением конвоя. К тому времени, когда мы дошли до места, уже стемнело. Большинство из нас было полностью измотано, а некоторые остались умирать на обочинах дороги. За нами присматривали итальянцы, которые выполняли роль шакалов при своих русских хозяевах. Они избивали нас прикладами винтовок и отняли у пленных последние личные вещи, которые те сумели утаить от лагерной охраны. Потом на наших глазах итальянцы продавали наши пожитки местным жителям. Итальянцы расстреливали тех пленных, кто пытался протестовать, а такой жестокости не допускали по отношению к нам даже русские охранники в Молодечно.

Поскольку мы все равно не смогли бы никак отомстить итальянцам за свои обиды, я решил, что будет самым лучшим держаться в середине колонны, ведь больше всего от внимания этих молодчиков, которых не случайно называют «худшими союзниками в Европе», страдали те из нас, кто шел по краям. Так мы добрели до Минска. Лагерь располагался примерно в пятнадцати километрах от города. Испытав во время перехода на собственной шее цену братства по оружию с союзниками, мы с ужасом узнали, что охрана заключенных и здесь была возложена на итальянцев. Несмотря на поздний час, нам пришлось полностью пройти стандартную процедуру проверки и регистрации перед размещением: у каждого из нас снова спрашивали имя, звание, номер части и задавали многие другие вопросы.

Меня поселили в бараке номер тридцать, так и оставшемся свинарником, к тому же расположенном рядом с казармой итальянцев. Итальянцы были вооружены и могли свободно передвигаться по территории лагеря, а то, что мы открыто демонстрировали им свое презрение и насмешки, отнюдь не сделало этих людей настроенными лучше по отношению к нам. Наибольшую, по сравнению с остальными, жестокость демонстрировал крупный мужчина с характерными для итальянцев черными волосами и ухватками босса. Он напоминал мне головореза- гиганта из ранних фильмов с участием Чаплина. И действовал этот человек очень похоже, в той же манере садиста. Но в реальной жизни его садистские выходки вовсе не вызывали у нас взрывов жизнерадостного смеха. Для того чтобы заслужить одобрение у русских, он не давал проходу ни одному немцу, оказавшемуся на его пути. Мы, обитатели барака номер тридцать, по крайней мере, могли следить за его перемещениями и всегда знали, когда он направлялся к нам. Стоило произнести заветное слово «Бенито», и территория барака тут же пустела, поскольку все его обитатели быстро бежали оттуда через заднюю дверь.

К чести Бенито следует заметить, что он был ответственным за кухню, и весь мой предыдущий опыт знатока скудной и неаппетитной еды говорил о том, что в данном случае никто не мог бы пожаловаться на то, что из наших пайков воруют. Конечно, у этого человека была масса недостатков, но мы все прощали их ему за то, что, пока он наблюдал за кухней, он защищал и наши интересы. И это было правдой, потому что, как только итальянцев репатриировали, качество нашей пищи ухудшилось и ее стало заметно меньше. При Бенито в нашем так называемом супе все-таки иногда попадались кусочки свинины, горячо приветствуемая нами добавка к обычной горячей воде, а пекарня работала с полной нагрузкой, обеспечивая каждому пленному его законный фунт (пятьсот с лишним граммов) хлеба.

Позже производительность труда там упала либо намеренно, либо просто от расхлябанности в работе персонала, и наши хлебные пайки были урезаны. Выпечка хлеба продолжала падать, пока, наконец, на тридцать человек не стало приходиться по шесть—восемь фунтов хлеба в день. Неблагодарная задача дележа хлеба лежала на унтер-офицерах, и все мы с ностальгией вспоминали «старые добрые дни», когда Бенито был с нами. Одно из моих самых ярких воспоминаний того времени относится к снабжению водой, точнее, его отсутствию. Как я помню, воды постоянно не хватало, и нам приходилось даже воровать ее. Между бараками номер тридцать и тридцать один располагался колодец с отличной питьевой водой, но она предназначалась для лагерного начальства, поэтому военнопленным запрещалось пользоваться колодцем. Для того чтобы набрать воды, нам приходилось, подвергая себя риску, ползти по специально прорытому подкопу под ограждением из колючей проволоки, проявляя чудеса изворотливости.

Мне пришлось проделать такое путешествие несколько раз, пока однажды меня не поймал и не избил до потери сознания караульный, который вдруг оказался у меня над головой как раз в тот момент, когда я только успел наполнить свою флягу. Для того чтобы добыть воду, приходилось сначала спуститься на глубину около двух метров, а потом вылезти на поверхность. Поэтому, возвращаясь назад в барак, прижимая к себе флягу с драгоценной жидкостью, ты сознавал, что владеешь сокровищем, цена которого удваивалась после того, как ты видел, что к вам направляется разъяренный часовой. А ведь еще нужно было проскользнуть сквозь дыру в заборе, затем проникнуть в дверь барака, где обычно удавалось скрываться достаточное время, пока ярость охранника несколько поутихнет.

Однажды в партии вновь прибывших военнопленных я увидел Вальтера, своего бывшего товарища по бегству из первого плена. Он был настолько тяжело ранен, что я сразу понял, что здесь, без должного лечения и ухода, ему ни за что не удастся поправиться. Когда Вальтер умер, мы похоронили его на специально для этого отведенном участке территории лагеря, где уже лежали сотни других жертв, погибших от ранений, тифа и дизентерии. Я считаю, что не важно, где человек умирает, но смерть в изгнании или в плену несет в себе особенно острый дух трагедии. В случае с Вальтером эта трагедия тяжело ударила и по мне, поскольку мы разделили с ним столько опасностей и надежд.

27 июля 1944 года примерно полторы тысячи пленных, в том числе и меня, перевели из Минска в Смоленск. Нас отвели на станцию, где посадили в пульмановские вагоны из расчета по сто человек в большой вагон и по пятьдесят — в маленький. По пути больных отделяли от здоровых, чтобы избежать эпидемий дизентерии и тифа. Путешествие я начал как здоровый человек, а закончил его уже в другой категории. В поезде нам давали сухари и американскую тушенку, но совсем не давали воды. После трех дней такого путешествия все мы буквально умирали от жажды, но на все наши просьбы принести воды охрана отвечала решительным отказом. Они коротко заявили, что это запрещено. Возможно, та вода, что мы везли с собой, не годилась для питья, а качество воды в местных колодцах тоже вызывало сомнения, но если целью этого была забота о нашем здоровье, то все это имело прямо противоположные результаты.

По прибытии в Смоленск нас построили у здания станции и повели через весь город. Жители, воспользовавшись случаем, кидали в нас камнями и комками грязи, плевались и покрывали нас самой отборной бранью, на какую были способны. Я уже успел привыкнуть к такому обращению, но в голове всегда продолжала биться опасливая мысль о том, как бы эта толпа не бросилась на нашу колонну и не завязала потасовку с целью отбить нас у конвоя и линчевать на месте. Но настоящая катастрофа произошла, когда мы покинули город. Мы остановились у большого пруда с дождевой водой, и большинство из нас, не в силах сдержаться, тут же бросилась к воде. Мы поглощали воду в огромных количествах, не в силах утолить накопившуюся жажду. Только наполнив наши организмы водой, мы заметили, что посередине пруда плавали трупы людей и лошадей. Уже на следующий день многие из нас страдали жесточайшей формой дизентерии.

Когда мы подошли к лагерю, все были настолько грязными, что женщина-доктор запретила нам входить на территорию, пока пленные не искупаются в реке Днепр. Охранники, которым хотелось поскорее избавиться от нас и отдохнуть, начали с ней спорить, но врач была непреклонна. Мы побрели к реке и неохотно окунулись в ледяную воду. Когда все снова стали собираться на берегу, выяснилось, что несколько человек успели утонуть. Их гибель была вызвана, возможно, сердечным приступом, который может наступить от купания в очень холодной воде после долгого утомительного перехода под палящим солнцем. Я был слишком измотан, чтобы почувствовать хоть что- то, похожее на жалость к погибшим товарищам, более того, я скорее даже завидовал им.

Изначально миноксидил использовали в качестве лекарства при язве желудка. Позже он начал назначаться пациентам с повышенным артериальным давлением для расширения сосудов. На сегодняшний день его используют мужчины для активного роста волос. Сейчас купить миноксидил для бороды можно в виде спрея, мази или лосьона.

В состав этого средства входит: миноксидил, дистилированая вода, этиловый спирт. После длительного ежедневного применения улучшается рост волосяных фолликулов, кроме того, при приеме происходит постоянная их стимуляция. Нормализуется питательный процесс волосяных фолликулов, увеличивая микроциркукляцию в подкожном слое. Также благодаря ему замедляется естественный процесс облысения.

Наносить миноксидил следует на чистую сухую кожу лица по 2 раза в сутки примерно по 1 миллилитру. После нанесения препарата руки необходимо тщательно и как следует помыть.

Для удобства пользования флакон миноксидила комплектуется разными насадками: пульверизатором, удлиненной головкой, которая распыляет средство, и специальным дозатором с резиновым наконечником для втирания его в кожу. Некоторые производители добавляют еще измерительную пипетку со шкалой.

Значительный эффект наблюдается уже после нескольких месяцев применения препарата. Чтобы после использования средства ваши волосы и борода не потеряли густоту, миноксидил следует принимать в течение 9–10 месяцев.

Не рекомендуется использовать миноксидил людям с недостатком железа и витаминов в организме, а также с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Не следует применять средство, если у вас поврежденная или имеющая раздражение кожа на лице.

Как только вы обнаружите какие-либо побочные эффекты после приема миноксидила, например, зуд, покраснение кожи в области применения или жжение глаз, немедленно прекратите прием. Иногда у мужчин наблюдается появление перхоти, тахикардия, понижается давление, некоторые начинают набирать вес. В этих случаях также немедленно следует прекратить использования средства.

Если на какой-либо из компонентов препарата у вас аллергия, то это средство вам применять категорически запрещено. Перед тем как начать использовать миноксидил, обязательно проконсультируйтесь с врачом.

Наши бараки были больше похожи на развалины. Меня и мою группу разместили во втором бараке, где от крыши осталась лишь половина, а деревянных полов, на которых мы могли бы спать, не было совсем. Холодная земля — это было все, что могли предложить для ночлега солдатам армии, которая несла ответственность за все эти разрушения, поэтому ночью мы легли как можно ближе друг к другу, как сардины в банке. Мы пытались восполнить запасы энергии собственных организмов за счет тепла товарищей. В кромешной темноте неосвещенного барака люди наступали друг на друга в попытках (как правило, безуспешных) вовремя добежать до уборной. В течение первых нескольких дней русские были не в состоянии обеспечить быт огромного количества пленных, собранных в покинутых развалинах.

Здесь речь идет не о жестокости, а, скорее, о недостаточной организованности. Было бы глупо ожидать, что нас накормят, когда мы сразу же заметили, что на огромной территории лагеря не было даже намека на печь или кухню. Как любят повторять родители нерадивым детям: «Все будет в свое время». А пока наше чувство голода пытались утолить так называемым «рыбным супом», который доставляли откуда-то из города. На самом деле это была слегка подсоленная подогретая вода, сдобренная запахом подгнившей рыбы. Такое «питание» вызвало в лагере новую вспышку дизентерии.

Я сам болел так тяжело, что едва держался на ногах от слабости. И выглядел не менее ужасно, чем себя чувствовал, поскольку болел той разновидностью болезни, что сопровождалась обильными выделениями темной крови, в которой был перепачкан с головы до ног. Мои внутренности подвергались жесточайшим приступам каждые пятнадцать— двадцать минут, причем у меня не всегда доставало времени и сил на то, чтобы добраться до нужного в таких случаях места. И таких, как я, были сотни. Мы стали огромным стадом бледных, истощенных человеческих существ, жавшихся по углам и вонявших, как куча навоза. В таком плачевном состоянии я лежал около своего барака на третий день после прибытия в лагерь.

Неизвестно, по каким причинам наш третий барак почему-то считался местом проведения постоянных медицинских проверок. Поэтому неудивительно, что примерно к пяти часам вечера там появилась женщина- врач. Увидев меня и моих товарищей по несчастью, она подошла к нам и спросила, не больны ли мы, а если да, то чем. Еле дыша, мы постарались вежливо рассказать ей о нашей болезни. Врач посмотрела на нас более внимательно, проверила наш пульс, а потом посмотрела на нас с пониманием и даже с симпатией.

— Сегодня же вы отправитесь в госпиталь, — объявила она. — Путь туда будет довольно трудным, поскольку придется пройти около шести километров, но вы должны его преодолеть. Вечером я пришлю кого-нибудь, чтобы он проводил вас туда. Доктор записала наши данные и ушла, заставив нас пережить двойственные чувства: с одной стороны, мы испытывали облегчение, что попадем в госпиталь, а с другой стороны, все пугались, что до него придется добираться так далеко. Примерно через два часа появился старик русский, на плече которого висело какое-то древнее ружье. Очевидно, оружие было ровесником своего хозяина. Это был наш конвойный. Построившись гуськом за ним, мы медленно побрели к месту назначения.

Наша процессия медленно проковыляла мимо охраны и начала долгий путь к городу. Точнее, нам предстояло пройти через город к пригороду, который назывался Водонапорная башня. Так же назывался и сам госпиталь. Старик демонстрировал по отношению к нам бесконечные терпение и доброту. Как только он видел, что мы устали и не можем дальше идти, он отдавал команду на отдых, и мы сидели, восстанавливая силы, пока снова могли продолжить путь. Но каждый раз, когда нам по пути попадался ручей, он был тверд, как камень, не давая нам броситься к нему и напиться холодной воды.

— Для того, кто попробует этой воды, — приговаривал он, — это будет конец. Но я не позволю вам этого. И если вы побежите к воде, я просто пристрелю вас для вашего же блага. Один из членов нашей группы, по-видимому будучи не в силах больше выносить муки жажды, отказался повиноваться нашему сторожу. Он на карачках подполз к ручью и, устроившись на животе, принялся жадно пить. Все мы подумали, что сейчас старик, наконец, проявит свое великодушие и пристрелит ослушника, но нам так и не довелось проверить, правду ли он нам сказал. Как только дед начал угрожающе поднимать свое оружие, бедняга уже успел умереть: болезнь доконала его раньше.

Нам пришлось оставить его там, где он лежал. Как бы нам этого ни хотелось, ни у кого в нашей группе не было сил, чтобы нести мертвого товарища. Нам было достаточно того, что приходилось тащить самих себя к месту нашего паломничества, Водонапорной башне. Когда на небе уже засияли луна и звезды, мы все еще продолжали упрямо брести вперед, уповая на то, что у нас хватит сил добраться до цели. Наш страж подбадривал нас рассказами о тех ужасных временах, которые пришлось когда-то испытать ему самому, когда он во время войны 1914 года оказался в немецком плену. Он считал, что с тех пор времена очень изменились к лучшему. Ему самому пришлось поработать в крестьянском хозяйстве в Нижней Баварии. Хозяин так хорошо относился к нему, что наш старик решил отплатить той же монетой и нам. И поскольку его собственная история закончилась удачно, старик был уверен в счастливом конце и для нас. Когда мы уже подходили к госпиталю, старик сторож заявил, что будет молиться за то, чтобы мы вылечились и набрались сил.

Так, чуть позже полуночи, под добрые пожелания и старомодные рассуждения на тему морали, на последнем издыхании мы все-таки добрались до места. Из тридцати девяти человек, отправившихся в тот короткий, но долгий поход, двенадцати так и не довелось добраться до цели: они остались лежать у обочины дороги. Большая часть территории расположенного на возвышенности госпиталя была предназначена для лечения раненых и больных бойцов Красной армии. К ней примыкали еще шесть зданий, которые использовались как госпиталь для немецких военнопленных, а также тех, кого русские называли «заключенными облегченного режима». По прибытии нами занялся обслуживающий персонал, так как доктор появлялся только в период с восьми до десяти утра. Но в нашем случае он мог одновременно заняться сразу всеми пациентами. Он сам был военнопленным, но, похоже, этот человек умудрился давно позабыть, что ему приходится лечить своих соотечественников.

Наверное, однажды свернув с верной дороги, любой человек со временем с головой погружается в пучину греха. Этот доктор обращался с нами гораздо хуже, чем его самые жестокие русские коллеги. Забыв обо всех заповедях своей профессии, он думал только о собственном благополучии. Пользуясь своим положением, он отнимал у пациентов последнее. Обручальные кольца, обувь, одежда, украшения — все, что этот «доктор » отнимал, он выменивал у местных жителей на масло, яйца, сало, молоко, муку и другие продукты. Мы все относились к этому человеку с ужасом, понимая, что он достиг самого дна нравственного падения.

После медицинского осмотра нас определили в разные палаты, предназначенные для больных дизентерией. В первых трех палатах лежали те, кто был не слишком серьезно болен, у кого еще были некоторые надежды на выздоровление. В этих палатах имелась такая роскошь, как нары. В четвертой и пятой палатах, предназначенных для тех, кто должен был вот-вот умереть, не было вообще никакой мебели, только солома на полу. Иногда случались чудеса, и те из обитателей четвертой палаты, кто по всем признакам должен был умереть, переводились в третью палату. Но с пациентами пятой палаты такого не случилось ни разу, и больные оттуда могли отправиться только в одно место — в могилу на кладбище. Меня вместе с моим товарищем по походу в госпиталь, по имени Ханс, сразу же определили в четвертую палату.

Здесь обязанности наместника Бога на земле исполнял старый санитар по фамилии Вальдман. Он был родом из Дрездена и, на наше счастье, сам однажды едва оправившись от болезни, относился к своим обязанностям очень добросовестно. В самых ужасных условиях он, как мог, старался вырвать своих пациентов из лап смерти, на которую нас обрекало то, что нас поместили в четвертую палату. Наша палата пропахла запахом экскрементов и хлорной извести. Как и я, все пациенты здесь наряду с диареей мучились кровотечением. Наша болезнь и царившие в помещении запахи делали чудом то, что кому-то из нас удавалось переварить хоть какую-то пищу.

К тому же никто особо и не собирался нас кормить. Недостаток продуктов в лагерях военнопленных в России в то время был настолько острым, что никто не собирался напрасно тратить еду на тех, кто все равно вот-вот должен был умереть. В первый же день нашего появления в госпитале доктор заявил: — Больные дизентерией могут выбирать: или лечение натощак в течение трех дней, что может их вылечить, если у них еще осталось достаточно сил, либо еду, но без всякого лечения. Те, кто выберет еду, примут глупое решение, и мы даже не станем тратить на них лекарства.

Я лежал рядом с Хансом, и мы шепотом стали держать совет, кдкой из этих жестоких вариантов нам следует принять. Все вокруг послушались совета доктора и выбрали лечение, но Ханс склонялся к тому, чтобы потребовать себе еду. — Мы должны что-то есть, — горячо шептал он мне. — Это очень важно. Потом, когда мы немного окрепнем, тогда и примем окончательное решение, следует ли нам принять более радикальный курс лечения.

Я возражал, но Ханс все бормотал: — Что-нибудь поесть, мы должны что-нибудь поесть. И тогда я решил послушаться его совета. — Мы двое выбираем еду, — заявил я доктору. Он смерил нас сердитым взглядом.

— Давать вам еду — значит, попросту терять время, засранцы (так на профессиональном жаргоне называли больных дизентерией), — прорычал он. — Она тут же выйдет из вас, нигде не задерживаясь. Подумайте хорошенько. Как ни странно, это возражение укрепило меня в мысли, что мы приняли верное решение, и, как ни старался спорить с нами доктор, я все больше уверялся в мысли, что мы должны есть. Мы продолжали настаивать на своем, пока, наконец, он не сдался, пожав плечами. Это должно было означать, что, если уж мы сами выбрали для себя путь к могиле, он не будет больше пытаться этому помешать.

Мы ели только хлеб и все те кусочки твердой пищи, которые нам удавалось выловить в супе. Остальное мы отдавали товарищам. На следующее утро, когда доктор делал обход палаты, он демонстративно не удостоил нас вниманием. Когда он осматривал моего соседа, санитар принес и поставил у меня в ногах поднос. На подносе стояло примерно десять бутылочек с лекарством, предназначенным для пациентов, которые выбрали лечение без питания. Некоторые бутылочки были уже пустыми, другие еще даже не открывали. Когда доктор отвернулся от меня и направился на другой конец палаты, чтобы начать осмотр, я быстро схватил одну такую бутылочку и спрятал ее рядом с собой под солому. Никто не заметил моего жеста, и санитар так и унес поднос, даже не поняв, что одной из бутылочек не хватало. Перед уходом доктор красивым жестом руки указал на нас и приказал санитару:

— Этих двух засранцев можно переводить в пятую палату. Все равно они долго не протянут. Еще через час нас перевели на новое место. При этом мне удалось тайком захватить с собой украденный пузырек с лекарством. Когда я рассказал о своем успехе Хансу, он очень обрадовался. Лекарство представляло собой касторовое масло, довольно жесткое средство для больных в нашем состоянии, но иногда очень эффективное. Со слов доктора мы знали назначенную дозу лекарства. Каждый день поздно вечером или рано утром, когда было слишком темно и никто не мог нас видеть, мы с упорством религиозных фанатиков отпивали из пузырька примерно по одной такой дозе.

А днем старый Вальдман, который относился к нам с симпатией, приносил нам изрядное количество твердой пищи. То есть мы имели возможность испытать на себе обе методики лечения. Доктор предпочитал не тратить времени на осмотр больных пятой палаты. В редких случаях, когда кто- то из пациентов демонстрировал явные признаки улучшения своего состояния, обслуживающий персонал своим распоряжением переводил его в четвертую палату.

Мы с Хансом пролежали в пятой палате три дня. Больные вокруг нас умирали один за другим, но постепенно стало ясно, что сами мы чувствуем себя скорее лучше, чем хуже. — У вас самый лучший аппетит во всем лагере, — шутливо похвалил нас Вальдман на четвертый день, — и я еще увижу, как вас переведут в другую палату. В тот же день нас, как повысивших свои шансы на выживание, снова перевели в четвертую палату.

Это был очень важный момент, потому что к тому времени наша бутылочка опустела. На этот раз Ханс добровольно согласился ступить на путь воровства. Нашу встречу с доктором трудно было назвать сердечной: он попросту продолжал нас игнорировать. По его мнению, мы должны были уже умереть, и он относился к нам как к мертвецам. И снова поднос санитара занял свое место, и теперь уже Ханс сумел воспользоваться моментом и подменить пуотой пузырек на полный. Вот таким жульническим путем нам и удалось выжить. Мы пролежали в четвертой палате примерно две недели, и когда содержимое второй бутылочки подошло к концу, мы поняли, что можем обходиться без лекарств. Нас тщательно вымыли и отправили во вторую палату, где мы сразу же сумели оценить роскошь деревянных нар и одеяла, которое выдавалось каждому больному.

Еще через три недели мы почувствовали себя здоровыми, хотя и ослабевшими, как котята. И снова я осознал, что смерть прошла совсем рядом со мной. Всех выздоровевших переводили для окончательного восстановления в большое застекленное здание здесь же, на территории госпиталя. Там нас держали еще десять дней, до тех пор, пока мы не восстановим свои силы настолько, чтобы приносить хоть какую-то пользу тем, у кого оказались в плену. Здесь кормили лучше, чем в лагере, и нас не заставляли работать. Целый день мы валялись на солнце на большом стогу сена перед больничным корпусом и поздравляли себя с тем, что нам удалось побороть одну из самых страшных болезней того времени. Я не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу украденной касторки: нам это лекарство было необходимо не меньше, чем другим, а запасов его в госпитале было достаточно, чтобы хватило на всех.

Однажды утром к нам с Хансом, мирно дремавшим на солнышке на соломе, подошел санитар, которого звали Браун. — Как вы? — спросил он. — Нормально. Как видите, мы живы, а в наше время это уже кое-что значит. Питание вполне сносное, когда оно есть. Если бы его было побольше, да еще нам давали бы покурить, то вообще было бы не на что жаловаться. Я намеренно заговорил о куреве, и Браун тут же вручил нам с Хансом по одной самодельной русской сигарете, которые мы тут же раскурили. Он устроился рядом, и какое- то время все молча выпускали клубы дыма.

— Не хотите немного поработать? — спросил он наконец. — А значит ли это, что нас будут лучше кормить? — в один голос переспросили мы с Хансом. Браун кивнул:

— Конечно, ваши пайки увеличат. Кроме того, вам будут давать табак. — Тогда хорошо, — согласился я. — Мы готовы работать, что бы от нас ни потребовали. Нет уже больше сил бездельничать.

— От вас не потребуется ничего нового: нужно будет рыть ямы под уборные. Но не беспокойтесь, — подбодрил 102 он нас, — время не ограничено, так что, думаю, вы справитесь. Этим не очень благородным трудом мы занимались несколько дней. Все это врещ нам давали дополнительный паек хлеба и другие продукты, что очень помогло нам окончательно выздороветь. Ханс был старше меня, он все еще чувствовал себя довольно слабым, но мы копали наши колодцы очень медленно, как это делают настоящие прирожденные землекопы. Задолго до завершения работ Браун выдал нам дополнительный хлебный паек и табак, за что я буду благодарен ему всю оставшуюся жизнь.

Следующим моим заданием стало выкапывание картофеля. Сначала русский лейтенант взял меня и четверых моих товарищей, чтобы испытать в деле. Ханс в этой работе не участвовал, он решил, что еще недостаточно оправился после болезни. Нас ежедневно привозили для работ на картофельное поле, при этом во время обеда нам разрешалось брать и готовить картошку для себя. Кроме того, по возвращении в лагерь каждый имел право принести с собой по пакету картошки. Свой пакет я отдал Хансу, который начал страдать от рецидива болезни, в то время как я вновь почувствовал себя здоровым человеком.

Ханс установил для себя целый ритуал по завариванию некоего подобия чая, в состав которого входила кора березы, ромашка и какие-то еще неведомые мне ингредиенты. Я предупредил друга, что, возможно, он подвергает свой организм опасности этими неизвестными травами, но тому, похоже, сбор и приготовление травяной смеси доставляли не меньшее удовольствие, чем питье этого «чая». Как-то по возвращении с работы я не застал своего товарища на его обычном посту у ворот лагеря, где он меня ежедневно встречал.

Мне сказали, что Ханса забрали в госпиталь с диагнозом перитонит и плеврит. При этом во всем обвинили его экзотический напиток, который уже успел стать знаменитым на весь лагерь. Я сделал все, чтобы пораньше посетить своего товарища в госпитале, не забыв прихватить с собой несколько вареных картофелин. Но Ханс практически ничего не ел. Все, чего ему хотелось, — это пить, но врачи категорически запретили давать ему воду. Тем не менее он умудрялся выменивать у других больных хлеб, который ему выдавали трижды в день, на воду. Конец был предсказуемым, и он наступил через несколько дней. Ко мне в землянку, где я спал, явился Браун, который сообщил, что Ханс просит, чтобы я навестил его в госпитале. Была половина четвертого утра, один из тех холодных мрачных часов, когда умирает много людей.

Увидев меня, Ханс с усилием вложил мне в руку старый, напоминающий лохмотья узелок. — Возьми эти фотографии моей жены и передай ей привет от меня, — тихо попросил он. Я пообещал, что обязательно сделаю это, и продолжал сидеть рядом с другом, рука которого сжимала мою, до тех пор, пока она не побелела и не стала холодной. Ресницы Ханса перестали вздрагивать, дыхание остановилось. Оказалось, что его организм, сумевший одолеть дизентерию, лишь ненадолго отсрочил смерть, которая все же настигла его, и очень скоро.

На рассвете мы вместе с другим моим другом похоронили Ханса у территории лагеря. Его могила находилась за колючей проволокой, и, что показалось мне символичным (поскольку отведенное под кладбище место располагалось к северу от лагеря), мы положили друга головой на запад. Несколько минут мы постояли над могилой, облокотившись на наши лопаты. К тому времени я уже достаточно привык к страданиям вокруг. Единственный человек, которого мне было искренне жаль, — это жена Ханса, которую я никогда не видел. Долгое время мне пришлось возиться с трупами. Работа на картофельных полях закончилась, и моим следующим местом назначения стал морг. Казалось бы, такая работа должна была вызывать во мне ужас, но на деле этого не произошло. Вид множества мертвецов вскоре заставил меня привыкнуть к ним. Что-то подобное испытывает каждый могильщик.

Ежедневно из госпиталя в морг поступало в среднем по пятнадцать трупов, а нашей с моим помощником задачей было своевременное освобождение от них больничных палат с тем, чтрбы обеспечить достаточную площадь для вновь прибывающих из лагеря пациентов. На самодельных носилках мы отвозили тела в морг, где складывали их в штабеля. Там они находились, пока для покойников рыли братскую могилу. Морг располагался в подвальном помещении. Там же хранились запасы картофеля, свеклы и моркови. И мы бессовестно пользовались этим, компенсируя себе столь неприятный труд. Эта прибавка к ежедневному рациону была очень важна для нас, особенно в зимнее время, когда ежедневные пайки резко урезались. По вечерам мы собирались в группы и раздраженно высказывали друг другу свое недовольство. Одной из основных тем для разговоров было бессовестное поведение доктора Зоммера. Младший медперсонал прекрасно знал о всех его махинациях.

Иногда кто-то из них участвовал в наших разговорах. Но однажды один из санитаров предал меня и написал на меня донос. Как-то, рассуждая о его недостойном поведении, я с жаром воскликнул, что долгом каждого из нас было сделать так, чтобы об этом узнали в Германии, чтобы по возвращении доктор был наказан. Весь гнев доктора обрушился на мою голову. Он приказал запереть меня в подвале и не давать еды и питья. К счастью, об этом узнал один из русских охранников, который доложил о произошедшем своему командиру — майору. Тот вызвал меня к себе и стал расспрашивать, что я натворил. Майор не говорил на немецком языке, а я тогда еще русский знал очень слабо. Я всегда понимал речь собеседника, но сам еще не умел четко выражать свои мысли. И все же в тот раз мне удалось найти верные слова, чтобы выразить свой гнев.

Когда я рассказал о том, что случилось, послали за доктором, и теперь мы, не сдерживаясь, осыпали друг друга бранью, а русский майор сидел между нами, подобно сфинксу. Когда мы устали кричать, и наши голоса превратились в хрип, русский офицер так и не сумел вынести по-настоящему справедливый вердикт. Однако он потребовал, чтобы меня освободили и впредь обращались со мной по-хорошему. Доктор с угодливыми поклонами принял приговор, но все же тогда ему удалось выйти сухим из воды.

Через три дня стало ясно, что же майор решил на самом деле. Планировалось направить в другой лагерь, находящийся у города Горький (Нижний Новгород), сто пятьдесят пленных. Всех их построили перед майором для осмотра и получения последних распоряжений. Неожиданно майор повернулся к доктору, который стоял позади него, и спокойно распорядился: — Доктор Зоммер, думаю, что будет лучше, если и вы отправитесь с ними. Когда ошеломленный врач бегом отправился собирать вещи, из глоток построившихся военнопленных вырвался единодушный вопль одобрения. Неужели действительно удалось избавиться от того, кто отравлял всем нам жизнь? Никто не мог даже поверить в это.

Но вот доктор вернулся с объемистым чемоданом в одной руке и рюкзаком, который он держал за лямки, в другой. Майор спокойно посмотрел на него, потом подозвал к себе двух охранников и что-то вполголоса приказал им. Мы с удовольствием наблюдали, как охранники приказали доктору раздеться до рубашки и заставили его облачиться в старый замызганный китель, форменные брюки и пару поношенных сапог вместо теплой удобной одежды, которую он отобрал у своих пациентов. Потом охранники бесцеремонно втолкнули доктора в строй, лишив багажа, который он намеревался захватить с собой. Конвойные тут же принялись распаковывать имущество Зоммера. Когда, наконец, чемодан и рюкзак были открыты, там обнаружилась хорошая одежда и белье, наручные часы и целая груда колец, цепочек и медальонов — все то, что доктор, мародерствуя, забирал с трупов своих больных. И это еще с учетом того, что многие вещи доктор успел обменять у местных жителей. Конвойные с видимым удовольствием реквизировали все это имущество. Их бывший владелец уже успел получить несколько прощальных пинков, и когда колонна отправившихся в другой лагерь военнопленных покидала территорию лагеря, еще долго слышались жалобные протестующие вопли доктора, адресованные майору. На мой взгляд, вся эта разыгравшаяся на наших глазах сцена была слишком мягким наказанием для такого человека. Я бы поступил с ним совсем по-другому.

После отсылки доктора уход за военнопленными значительно улучшился. Новый врач, выходец из Нижней Силезии, был очень внимательным и порядочным человеком. Когда он приступил к своим обязанностям, смертность среди пациентов сразу же уменьшилась на треть. Браун, который пользовался всеобщим уважением, стал старшим фельдшером, ему подчинялся весь младший медицинский персонал. С помощью этих двоих людей нам удалось почувствовать, что жизнь снова становится вполне сносной. Даже приближение самых суровых зимних месяцев не заставило нас впасть в отчаяние. Теперь все свое время мы посвящали тому, чтобы пережить зиму. Дважды в день «бригада» (так это называлось) отправлялась примерно за два-три километра в лес на заготовку дров. Из-за холода часть партии едва могла передвигаться.

В сапогах зияли дыры, и для того, чтобы удержать тепло и защитить ноги от ужасных морозов, приходилось обматывать их войлоком. Вскоре половина состава «бригады » отмораживала ноги, руки, носы и уши. Многие теряли пальцы на руках и ногах. Мне повезло в том, что я сумел раздобыть себе пару приличной обуви, которую пришлось снять с одного из моих подопечных мертвецов. Конечно, холод донимал и меня, но я переносил его лучше многих своих товарищей. Ежедневные походы в лес позволили самым жестоким русским конвоирам проявить свою изобретательность. Каждого, кто падал, били прикладами винтовок, пока он либо поднимался, либо так и оставался лежать в снегу. В последнем случае ему приходилось мерзнуть, пока, наконец, к вечеру санитарам не позволялось забрать его и попытаться вылечить. Я помню, как такое произошло с одним уроженцем Нижней Баварии, который к тому моменту уже успел лишиться почти всех пальцев на ногах и поэтому не поспевал за колонной.

К сумеркам, когда пришли санитары, его лицо стало серо-синего цвета, и он умер почти сразу же после того, как его доставили в госпиталь. Поскольку я был здоров, то относительно легко перенес все доставшиеся на мою долю удары судьбы. К тому же мне иногда удавалось улизнуть из-под бдительных взоров конвоиров в ближайшую деревню, где я проводил время с гораздо большим комфортом, чем если бы я честно собирал коряги в лесу. Может быть, то, что немецкие военнопленные умудрялись выклянчить себе еду, покажется странным, но в деревнях под Смоленском в то время было много приезжих, некоторые из них почти не пострадали во время войны и поэтому были довольно мирно настроены по отношению к нам, немцам.

Рано или поздно такие откровенные набеги на близлежащие населенные пункты раскрывались, но все мы были голодны как волки и справедливо полагали, что в таких случаях стоило рискнуть. К счастью, меня самого поймали в тот момент, когда конвойный был без оружия. Я пробирался в свой барак, пряча под шинелью кое-что из еды, когда из-за угла вдруг показался караульный, который, конечно, заметил меня. Я изо всех сил старался принять невинный вид, но либо мое подозрительное поведение воришки, либо сверток в руке вызвали у солдата подозрение. В лагере при госпитале, где мы все еще числились выздоравливающими, конвойным не разрешалось носить оружие в зоне, где жили пленные. Солдат долго допрашивал меня о том, где мне удалось раздобыть еду, а затем неожиданно, без всяких комментариев, развернулся и зашагал прочь.

На следующий день в ожидании того, что за мной будет организовано специальное наблюдение, я работал особенно старательно и принес назад в лагерь огромную кучу дров. Конвойному это понравилось, и я подумал, что он не стал докладывать о моем поведении своему начальству. Он подозвал меня. — Расскажи мне еще раз, — потребовал он, — что именно ты просил там, в деревне?

— Что-нибудь, что поможет мне выжить, — ответил я. — Но мне дали только картошку, хлеб и табак. — А у этих людей много табака?

— Очень много, — заверил я его, — иначе как бы мне удалось выпросить у них хоть немного? — Ты прав, — признал конвоир. — Если я разрешу тебе и дальше ходить по деревням, ты согласен купить для меня табак?

Когда на следующий день наша партия снова отправилась в лес, он дал мне немного денег и сам проследил, чтобы я смог беспрепятственно скрыться от наблюдения охраны. Я вернулся уже ближе к вечеру и принес ему мешочек с двумя свертками табака. Солдат грелся у огня, а пленные работали в зарослях вокруг. Я показал ему табак, несколько кусочков черствого хлеба, маленький пакет картошки и, чем я особенно гордился, немного лука и чеснока.

— Оставь еду себе, — разрешил конвоир. — И вот еще, возьми, здесь немного табака для тебя. Если тебе еще понадобится отлучиться, достаточно будет только попросить об этом меня. Так я стал неофициальным агентом по снабжению охранников. Красная армия держала своих солдат в такой суровой узде, по существу запирая их в лагере вместе с пленными, что повсюду, где отношения между охраной и заключенными не были очень напряженными, возникали примеры такого вот странного тайного сговора. Впрочем, такое случалось и там, где охрана относилась к пленным строго. В тот вечер, когда я открыл для себя новый вид деятельности, в моем подвале собрались на «праздник» мои товарищи. Мы все так старательно курили махорку, что вскоре из-за плотного дыма едва могли видеть лица друг друга.

Мы все больше привыкали к этим тайным рейдам по окрестностям. Дисциплина ослабла, но ловили нас редко. Моим частым отлучкам потворствовал всего один охранник, но попадался я редко, поэтому почти не было случаев, чтобы я получал стандартное наказание за это в виде десяти ударов палкой по спине. Краюха хлеба и немного картошки настолько перевешивали страх наказания, что вскоре администрация лагеря сочла его слишком легким. И после этого нас стали наказывать лишением еды на три дня — теперь игра едва ли стоила свеч.

Нужно было срочно искать новые способы прокормиться, и я стал инициатором новой авантюры, а именно кражи картофеля. Поля с остатками картофеля обычно охранялись, но это не останавливало ни пленных немцев, ни местных жителей от воровства. В девять часов вечера, пользуясь относительно свободным режимом (ведь мы жили в лагере при госпитале), двое или трое из нас отправлялись на промысел. С заранее заготовленными мешками мы рыскали по картофельным полям, расположенным на удалении до двух километров, и при удачном дне каждый приносил обратно по тридцать—тридцать пять килограммов картошки, чего хватало на несколько дней.

Иногда удача отворачивалась от нас. Один из моих соседей по бараку, уроженец Гамбурга, оглох из-за плохого обращения, когда еще находился в другом лагере. Он очень переживал из-за своего недостатка, и однажды вечером, когда мы отказались брать его с собой воровать картошку, он заявил, что чуть позже сам выйдет на промысел и добудет картошку только для себя. В тот вечер мы вернулись с хорошим уловом и предложили поделиться с ним едой, но гордость заставила нашего товарища настоять на своем. Я предложил ему отправиться вместе, но он в резкой форме отказался от моей помощи. К полуночи он все еще не вернулся, не было его на месте и в час ночи. В два часа, как обычно, состоялась поверка, на которой капитану было доложено об отсутствии одного из пленных. В три часа поднялся настоящий переполох. В лагерь прибежала вооруженная винтовкой женщина, которая стала требовать коменданта.

— На поле был кто-то из ваших, — взволнованно сообщила она, — и я застрелила его. — Вы пытались его как-то предупредить? — спросил кто-то. — Я кричала ему три раза, — ответила женщина, — но он не обращал на это внимания и продолжал идти на меня. Поэтому я выстрелила. Было слишком темно, чтобы понять, кто это был, русский или немец. Я слышала, как он упал, а потом он долго стонал, но я побоялась подойти к нему, опасаясь ловушки. Когда он затих, я подошла осмотреть тело.

Только тогда я поняла, что это был пленный. Он истек кровью. И теперь я пришла, чтобы извиниться за его смерть, хотя он и не имел права ходить туда. На место происшествия отправились шестеро с носилками, которые вскоре принесли тело нашего товарища в лагерь, где его и похоронили. Было ясно, что тот случай не может остаться безнаказанным. Но пока лагерное начальство приняло новые меры по ужесточению внутреннего распорядка, мы успели еще дважды наведаться на поля. В первый раз нам вообще повезло, и мы-не видели там охраны. Во время второго похода мы увидели все ту же женщину, сидящую на посту и наблюдавшую за окрестностями через дыру в стоге сена, где она нашла себе укрытие.

Женщина спокойно спала на своем соломенном ложе, оглашая окрестности мерным храпом. Я решил подшутить над сторожем. Мы тихонько вынули затвор из ее ружья, набрали нашу обычную норму картофеля, а потом, перед уходом, положили затвор на некотором расстоянии от женщины, прямо в поле. Охранники постоянно, впрочем без особого успеха, пытались узнать, где же мы прячем картошку, таинственным образом исчезавшую с поля.

Мое собственное хранилище так никто и не нашел: я оборудовал овощной склад там, где никому и в голову не пришло бы устраивать обыск. Свою картошку я высыпал за мертвые тела в морге. Если охране удавалось застать нас за процессом варки картошки, они либо выбрасывали консервные банки, служившие нам посудой, в окно, либо просто затаптывали огонь, а потом то же самое проделывали с картошкой. Иногда, если конвоир был не в настроении, поимка на месте преступления наказывалась несколькими днями заключения в подвале одного из зданий рядом с госпиталем для русских. Но многие охранники пожилого возраста были настроены очень благодушно. Они намеренно отворачивались, увидев костер с варившейся на нем картошкой, не желая подводить нас.

Иногда мы могли себе позволить разнообразить свой рацион за счет добычи, на которую мы охотились у русского госпиталя. Правда, такая удача выпадала редко, так как в районе госпитальных корпусов не было жилых построек. Я говорю о кошках и собаках, которых порой нам удавалось выследить и поймать. Мне было жаль бедных животных, к тому же эту еду вряд ли можно было назвать деликатесом, но мы вынуждены были употреблять в пищу все, что давало нам лишние калории. Во время долгой зимы жизнь в лагере стала очень тяжелой, и я давно попросился бы, чтобы меня вернули в основной лагерь под Смоленском, если бы не подозревал, что там пленным живется еще хуже. Как только мы немного окрепли, нашей партии приказали освободить барак, где мы жили, и переселиться в пустынное, темное, неотапливаемое помещение прямо над подвалом, где располагался морг. Вернувшись из ежедневного похода в лес за дровами для кухни, мы отдыхали, растянувшись на копнах соломы, и пытались согреться. Для того чтобы покончить с таким житьем, я при первой же возможности постарался записаться в группу из пяти человек, которых направляли работать в совхоз. До места было чуть больше двадцати километров, и нас отвезли туда на санях, запряженных лошадью. Нас очень хорошо приняли на ферме. Порученная нам работа заключалась в разгребании снега, который замел все вокруг. Нас поселили в удобном домике и хорошо кормили.

Как мы ни пытались растянуть наше пребывание на ферме, через две недели оно закончилось. Когда нас везли обратно через занесенные снегом поля, я ощущал какое-то неприятное чувство внизу желудка, подобно тому что испытывает школьник, которому снова предстоит вернуться на занятия после каникул. И на этот раз это чувство оправдалось. Для меня жизнь в лагере при госпитале стала невыносимой. Режим дня ужесточился, увеличилось количество конвоиров. К тому же наши новые сторожа были, по-видимому, специально отобраны за их злобный, агрессивный характер. Во время первого же моего похода в лес они выбрали меня объектом для своих нападок и устроили показательное избиение.

В ту ночь я поделился своими мыслями с Максом, австрийцем из Штирии, с которым мы вместе были на ферме. Мы решили, что было бы лучше дать себя пристрелить, чем пассивно продолжать наблюдать за тем, что происходит вокруг нас. Мы дошли до той точки, когда оставалось только выбирать между попыткой вырваться на свободу и самоубийством. Мы приняли решение и теперь быстро соображали, как воплотить его в жизнь. Наш третий товарищ отказался присоединиться к нам. Он попросил время на раздумье, но мы решили не дожидаться его решения. По вновь принятому правилу у каждого выхода из помещения дежурил конвоир, выход в уборную разрешался только без верхней одежды и без головных уборов. Нам удалось обойти этот запрет очень просто: мы выбросили свои кителя, шинели и шапки в окно. Потом с самым невинным видом прошли мимо охраны в рубашках и брюках. Повернув за угол, мы подобрали свои вещи и со всех ног бросились наутек.

Охрана самой территории лагеря все еще была очень плохо организована, и нам без труда удалось проскочить через ограду. Теперь нужно было до наступления дня постараться оказаться на как можно большем расстоянии от лагеря, и мы бежали изо всех сил, стремясь максимально использовать темное время суток. В любом случае нам нельзя было останавливаться: для этого было слишком холодно. По утрам, как правило, в лагере перекличек не устраивали, и вряд ли наше отсутствие будет обнаружено до наступления вечера, разве что кому-то из администрации понадобится именно кто-то из нас. До того как о нашем побеге станет известно, я рассчитывал сесть на какой-нибудь поезд, следовавший в западном направлении, а потом менять поезда, спрыгивая с них между станциями.

Но по воле рока именно в то утро во время построения меня назначили старшим рабочей команды и окликнули по имени. Все произошло по несчастному для меня стечению обстоятельств, так как тот, вместо кого меня хотели назначить руководить работами, накануне вечером неожиданно заболел. Меня несколько раз окликнули по списку. Как мне потом рассказали, когда я не отозвался, в воздухе повисла звенящая тишина. Каждый стоял и терпеливо ждал, что же теперь предпримет охрана. Те собрались вокруг переводчика, который затем приказал выйти из строя того, кто знал, куда я мог направиться. В тот раз обязанности переводчика исполнял немец из Силезии, который бегло разговаривал по-русски и по-польски. Именно его мы с Максом пытались сманить вместе с нами в побег.

Он же переводил для нас на ферме. Мы понимали, что его знание русского языка может оказаться бесценным. Сами мы с Максом могли лишь поддерживать разговор с местными крестьянами, в то время как тот человек мог сойти за настоящего русского. Как только охрана перешла к угрозам, он предал нас без малейших колебаний. Он попросил проверить наличие в строю Макса, и когда открылось и его отсутствие, переводчик без зазрения совести рассказал все то, что мы обсуждали прошлой ночью: как еще на ферме мы начали вынашивать планы побега, как собирали информацию о географии окружающей местности и т. д.

Русские немедленно сели кто верхом, кто на сани, и началась погоня. Предателю из Силезии было мало того, что он просто предал и рассказал о возможном маршруте нашего движения; этот иуда решил лично поучаствовать в охоте. На земле лежал полуметровый слой снега, что сильно затрудняло нам движение. К тому же, по понятным причинам, мы старались держаться подальше от дорог. Мы успели очень удачно разжиться хлебом в одной из деревень, и наш трудный путь казался нам немного легче оттого, что в карманах лежали драгоценные куски, когда свора охотников нас настигла. Близился вечер, но мы не собирались останавливаться для того, чтобы поесть, раньше полуночи. Иногда на ходу мы по нескольку раз откусывали хлеб, чтобы заглушить чувство голода.

Сначала тремя предупредительными выстрелами нам приказали остановиться. Но мы все равно продолжали идти вперед, впав в ступор от отчаяния. Погоня приблизилась, стрелки рассредоточились и начали стрелять в нас, открыв огонь слева направо. Пули ложились очень близко, и нам пришлось упасть лицом в снег, который разрывался фонтанчиками вокруг. Один из верховых взял нас на прицел винтовки. Нас окружили со всех сторон; нигде поблизости, до самого горизонта, не было ни местечка, которое мы могли бы использовать как укрытие. Мы смирились с неизбежным, с теми ужасными последствиями для нас, которые оно принесет, и сдались на милость победителей. На обратном пути охранники били нас по голове. Мы брели связанные позади саней. Я был слишком расстроен, чтобы обращать внимание на удары. Но настоящий прием ждал нас в лагере. Тут было все, кроме красного ковра. Сначала нам пришлось выдержать допрос нашего капитана, который отвечал перед русскими за поведение пленных из его команды.

Он поносил нас последними словами, но я слишком хорошо знал этого человека, чтобы не понимать, что все это — всего лишь игра, чтобы доставить удовольствие русским. Если бы мы беседовали с ним наедине, он наверняка поздравил бы нас с хорошим замыслом и выразил бы свои сожаления по поводу того, что план не увенчался успехом. Как бы то ни было, вряд ли наш поступок мог расцениваться как дезертирство с поля боя. И хотя он не причинял нам физической боли, русские конвоиры явно находились под впечатлением от того, как он с нами обращался, и я уже начал подумывать о том, что, может быть, нашему капитану поручат самому выбрать для нас наказание. Наверное, он этого и добивался, но у него ничего не получилось. Как только мы вышли от него, началось настоящее представление. Нас отвели в домик охраны и приказали раздеться до пояса. Потом нас прогнали между шестью русскими конвоирами, вооруженными кочергами, палками и самодельными кнутами. Я бежал первым, и меня осыпали ударами со всех сторон.

Было похоже, что эти люди собирались забить нас до смерти. Пропустив несколько смертоносных ударов по лицу и жизненно важным органам, я упал, как куль, на другом конце комнаты, но они пинали меня ногами до тех пор, пока я снова не встал. Потом, после того как и Макс получил свою порцию, нас заставили пробежать сквозь строй теперь уже в противоположном направлении. На этом наказание для австрийца закончилось. Но меня, как старшего по званию и вдохновителя побега, ждал еще один «раунд», ничуть не более милосердный. Меня поставили внутрь круга и осыпали ударами до тех пор, пока все мое тело не стало от кровоподтеков багровым, красным, зеленым и синим. Уже в самом конце, в качестве финального аккорда, самый крупный из моих мучителей, который держал в руке кочергу, нанес мне удар по левой руке, от которого кость сломалась с громким хрустом.

Затем меня грубо вышвырнули из комнаты, и, стараясь преодолеть боль, я пополз, как побитая собака, к своей конуре. Я решил, что наказание на этом закончилось, но это было не так. Меня поставили в небольшой душевой, по колени в холодной воде, где мне предстояло простоять всю ночь. В отчаянии я пытался выбраться наружу, хотя и сознавал, что за это последует еще более суровое наказание. Но стены были скользкими, а окошко слишком маленьким, к тому же оно располагалось слишком высоко. Утром меня — замерзшего, покрытого рубцами, не способного от боли пошевелиться — выволокли оттуда. Меня осмотрел доктор, который наложил на сломанную руку шину. После этого мне дали отлежаться три дня, пока все мои раны, за исключением руки, более или менее не зажили.

Последним пунктом наказания стал специально созданный для нас особо суровый режим. Нас с Максом отправляли в лес за дровами по три раза днем и по три раза ночью. Мою сломанную руку в расчет не принимали, поэтому Макс, которому удалось избежать «водолечения» и «последнего аккорда», предназначенных для «зачинщика», что позволило ему пребывать в лучшей форме, укладывал для меня дрова и вообще помогал мне делать то, что сам я был делать не в состоянии. Такое трудовое расписание было назначено для нас в течение трех дней и ночей, но в последнюю ночь поляк, который наблюдал за нами, пожалел меня и по собственной инициативе отменил последнюю ходку в лес.

К тому времени мой организм находился в крайней степени истощения, к тому же доктор распорядился, чтобы я не занимался заготовкой дров до тех пор, пока рука не заживет. Но русские игнорировали его мнение и продолжали посылать меня на лесозаготовки. — Если не можешь работать, стой рядом и замерзай, — говорил здоровяк, который сломал мне руку. — За то, что ты сделал, мне следовало сломать тебе и вторую руку. От этих ежедневных издевательств меня спас наш капитан, который заявил, что хотя я и не могу работать, но вполне способен выполнять обязанности старшего команды, которая трудилась на спиртовом заводе, расположенном между городом и госпиталем. Здесь в течение двух месяцев я руководил бригадой из двадцати пяти человек и контролировал разгрузку брикетов торфа из грузовиков.

Однажды рухнули все мои надежды на то, что мне удастся еще какое-то время продержаться в лагере при госпитале: он просто перестал существовать. Здоровых отправили обратно в основной лагерь под Смоленск, а больных поместили в госпиталь в Смоленск. Благодаря последнему наказанию, которому меня подвергли, мне удалось оказаться во второй партии, и я провел целый месяц без забот и тревог в госпитале. Питание, несмотря на то что его было мало, было лучшим из того, что мне довелось попробовать с тех самых пор, как я попал в плен.

Моим главным занятием в госпитале были размышления. Провалившаяся попытка побега подорвала мою стойкость. Мое тело и душа подверглись суровым испытаниям, и мне потребовались все запасы гибкости и оптимизма, чтобы смотреть на будущее без боязни предаться самому глубокому отчаянию. В 1944 и 1945 годах в лагерях для военнопленных в России отсутствовал четкий порядок. Я знаю об этом по собственному опыту и рассказам других пленных. Все это можно выразить одними словами: однообразие и невзгоды. Самыми главными лишениями для пленных были отсутствие тепла в бараках и постоянная нехватка еды. Люди, которых направляли в госпиталь лечиться от тифа, дизентерии или воспаления легких, в самом госпитале получали обморожения, лишаясь пальцев ног, а иногда и всей стопы.

Одновременно их организму приходилось сражаться и с самим очень тяжелым заболеванием. Очередным врагом больных становился и младший медицинский персонал, представители которого вели себя как гиены. Делая вид, что занимаются измерением температуры у больных, они умудрялись незаметно воровать у них еду и все мало-мальски ценные вещи.

Мне повезло. Я сумел сохранить тепло и не имел ничего, что представляло хоть какую-то ценность. Но сцены, свидетелем которых мне приходилось быть, сделали бы сумасшедшим самого невозмутимого здоровяка. Самыми худшими обидчиками больных были так называемые «лагерные полицаи», немцы, которым русские поручали выполнение самой грязной работы. Вооруженные дубинками, которые они использовали как средство поддержания дисциплины, потерявшие остатки понятий о чести, совести и человечности негодяи при любом случае пускали свое оружие в ход против безответных пленных.

Однажды пациенту, лежавшему на соседней койке, проломили дубинкой голову только за то, что он отказался отдать свои часы. Мы были слишком слабы, чтобы заступиться за него, а полицейские, которые пользовались льготами в получении медикаментов и питания, были сильны, как тигры. На следующее утро после ночи агонии жертва нападения умерла, но расследование администрацией госпиталя так и не было проведено. Однако позднее для самой лагерной полиции настали трудные времена. А в марте—апреле 1945 года, когда русские оказались в состоянии направить в лагеря для военнопленных достаточно своих людей, эта организация была распущена, и полицейские отправились на работы наравне с остальными. Чаша весов качнулась в другую сторону.

Не прошло и нескольких дней, как многие из них стали числиться пропавшими без вести или совершившими побег. Их бывшие жертвы, кому удалось выжить, сумели организовать достойный прием своим палачам. Некоторых сразу же подвергли казни, а тела затем сбрасывали в воду или закапывали в землю. Правосудие иногда бывает суровым, но все хорошо понимали чувства большинства пленных, которые те испытывали к этим выродкам-оборотням. В лагерях, где мне довелось побывать в тот период, средний уровень смертности среди пленных по разным причинам составлял от сорока до семидесяти человек в день. Лагеря были рассчитаны в среднем на три тысячи человек, но обычные партии новых пленных по нескольку сот человек продолжали исправно прибывать и после того, когда, казалось бы, лагеря уже были переполнены.

Из-за переполненности, подобно пожарам в лесу, тут же возникали эпидемии. В схватках с болезнями доктора-немцы делали все, что могли, но русские практически не давали им лекарств и медицинского оборудования. Самые честные из них очень скоро оказывались во власти глубокого отчаяния. После нескольких дней и ночей тяжких трудов отсутствие лекарств сводило все их усилия на нет. Устав наблюдать за такими итогами своей работы, за тем, как медленно погибали те, кого они с таким трудом спасали, доктора через некоторое время предпочитали исчезать, отказываясь от выполнения своих обязанностей. Но через некоторое время они все равно возвращались в больничные палаты и делали все, что могли, чтобы максимально облегчить жизнь пациентов хотя бы кустарными средствами и добрым советом.

До марта 1945 года никто не вел учета смертности в лагерях для военнопленных. Жизнь в России тоже была слишком тяжелой, чтобы власти могли позволить себе такую роскошь, как я подозреваю, даже в отношении собственных солдат. Трупы пленных просто выносили за территорию лагеря и хоронили в общих могилах. Целые команды пленных копали ямы, способные вместить примерно по три сотни тел. Специальная команда с телегой, но без лошади назначалась для того, чтобы вывозить трупы из лагеря к могиле. Там их закапывали без всяких церемоний. Отсутствие учета не позволяло русским предоставить достоверную информацию даже родственникам тех пленных, кого не смогли отыскать.

Ежемесячно очередная партия выздоровевших и выздоравливающих отправлялась из госпиталя обратно в лагерь. В составе очередной такой большой группы из примерно ста пятидесяти человек оказался и я. Нам пришлось несколько часов просидеть перед лагерной оградой, прежде чем охрана снизошла до того, что позволила нам войти. Затем последовал медицинский осмотр, где каждая человеческая особь либо поступала в одну из многочисленных рабочих бригад, либо отбраковывалась из-за дистрофии, полученной в результате недоедания (о чем почему-то делалась запись «ОК»). Дистрофия означала, что человек совершенно не годен к работам, слово же «годен» вовсе не было эквивалентно американскому выражению «О’кей». Однако «годный» человек тоже был истощен. Я так и не смог определить точное значение такой пометки. По поводу меня было принято решение, что я не смогу работать, пока не получу достаточного питания и не окрепну, поэтому меня и определили в категорию «ОК». Причиной была не столько болезнь, которую мне недавно довелось перенести, а избиение конвоирами в госпитальном бараке. Та экзекуция сильно сказалась на моем организме: я до сих пор сплевывал кровью.

Прошло почти четыре месяца, пока меня не перевели из бараков с пациентами категории «ОК» в третью рабочую бригаду. Официально рабочий день длился летом восемь, а зимой — шесть часов. Но русские, в некоторых случаях очень пунктуальные, если им было это на руку, с легкостью нарушали любые правила. Нас отправляли в город в составе «бригады» численностью примерно двести человек под охраной шести конвоиров, и никто не вел учета нашего рабочего времени. Работа была тяжелой: мы строили здания, перетаскивали тяжелые камни, мешали цемент. А то, что нам предлагалось в качестве еды, было практически несъедобно.

Те, кто был постарше и поопытнее, стали продавать или выменивать инструменты и материалы на еду. Когда пропажу обнаруживали, они жаловались с самым покаянным выражением на лице: — Инструмент отняли местные гражданские рабочие. Что я мог поделать? Я всего лишь пленный, и если бы я попытался возразить, меня бы избили. Эти истории звучали настолько правдоподобно, что какое- то время в них верили. Но правда открывается всегда. Охранник поймал одного из пленных на месте преступления во время продажи инструмента. В качестве наказания его сначала сильно избили, а потом направили в лагерь под арест. Кроме всего прочего, процедура наказания включала в себя значительное урезание пайка виновного на три дня.

Но несмотря на это, подобные «бартерные сделки» продолжали совершаться как ни в чем не бывало. Работая на строительных лесах, я часто замечал, как мои коллеги украдкой тащили куда-то охапки железных прутьев, банки или ведра с белилами, цемент и гвозди. Учитывая дефицит стройматериалов, им не составляло труда найти покупателя на все это среди гражданского населения. Оплата производилась продуктами, табаком или деньгами. Наблюдая за всем этим сверху, пребывая в полной безопасности, как бог с Олимпа, я мог от души оценить весь комизм ситуации. Мне вдруг снова, до зуда в пятках, захотелось на свободу. Вскоре я и сам принял участие в этих махинациях, но с гораздо более важными целями, чем сиюминутная выгода.

В течение восьми дней я торговал деревом и всем, что попадет под руку, и собрал достаточно денег, которые пригодились бы мне в моем предприятии. На следующее утро, не сказав никому ни слова, я просто ушел с рабочего места и отправился через весь город на железнодорожный вокзал. Пленные тогда работали поблизости, поэтому мое присутствие здесь не могло вызвать ничьих подозрений, если только я не стану в открытую садиться в поезд. Я спрятался за сараем на запасных путях, откуда наблюдал за тем, что происходит на вокзале, при этом сам оставаясь незамеченным. Очень быстро я узнал, что один из товарных поездов направляется на запад, в сторону Бреста.

Когда по царящей вокруг суматохе я определил, что состав вот-вот отправится, я скользнул между вагонами и подготовил себе укрытие, закрепив толстую доску между корпусом и пружинами одного из вагонов. Здесь я мог пролежать сколько угодно долго, не боясь, что меня обнаружат, как в прошлый раз. Паровоз несколько раз трогался с места и снова останавливался, но, наконец, мы двинулись в путь. Поезд «двинулся » в том смысле, что он начал движение, а я — в том, что упал со своей доски на землю. В отчаянном броске между колесами мне удалось вернуться на свое место. И тут я вдруг увидел сапоги железнодорожной охраны по обоим краям платформы, которые оставались все дальше позади по мере того, как мой поезд отходил от здания вокзала. Мне было холодно и неудобно, а моя «плацкарта» была очень ненадежной, но главной моей заботой было узнать, куда же все- таки движется поезд и я вместе с ним.

Мы успели совершить уже так много крутых поворотов, что я не мог быть уверенным в том, что меня не привезут в Сибирь. Я вздохнул с облегчением, когда понял, что мы доехали до станции Орша. Во время войны, в окончание которой я все еще не мог поверить, эта станция была крупным железнодорожным узлом, центром отдыха и переформирования войск. Мы простояли там примерно два часа, и все это время я лежал на спине и вспоминал, какой была Орша при немецкой оккупации. Затем мы с характерной для товарных поездов медленной скоростью двинулись дальше; состав несколько раз останавливался без видимых причин, и каждый раз я думал, не была ли вызвана очередная неожиданная остановка начавшимися поисками пленного, пропавшего в Смоленске.

После наступления темноты остановки сделались еще более частыми. Опасаясь простыть насмерть или оглохнуть из-за шума колес, я на четвереньках прополз в вагон, где и заснул, удобно устроившись на бревнах, которые оказались внутри. На этот раз я сам проснулся на рассвете, не дожидаясь ярких огней станции, и снова вернулся в свое убежище между вагонами. Когда состав подходил к Бресту, мной вдруг овладела нерешительность. Наступил критический момент. Если мне удастся миновать охрану и попасть в Польшу, то мои шансы вернуться в Германию значительно возрастут. Меры безопасности в Польше станут не такими строгими, к тому же здесь многие не любили русских.

Возможно, эти люди помогли бы мне. В таком городе, как Варшава, мне наверняка удалось бы избавиться от цепкой хватки Красной армии. Интересно, поедет ли поезд дальше? Или будет лучше, если я покину вагон, прежде чем состав дойдет до станции? Никто не мог подсказать мне, как быть дальше. Так и не сумев прийти к определенному мнению, я все же решил, положившись на случай, идти до конца и остался в поезде. Когда мы остановились, я понял, что пока все шло в мою пользу: поезд двигался в сторону границы. Об этом свидетельствовал и тщательный осмотр вагонов. Русские солдаты ходили надо мной то туда, то сюда.

Они перекрикивались друг с другом, тыкали штыками и обстукивали все подозрительные места, но так и не заметили моего убежища. Когда они ушли, я закрыл глаза и вздохнул с облегчением, не в силах поверить в свою удачу. Один гудок, толчок поезда, короткий перегон — и мы будем в Польше. Но моим мечтам снова не суждено было осуществиться. Позади солдат, проверявших вагоны, шел сержант, должно быть, командир подразделения, контролировавшего движение через границу. Мое сердце застучало все глуше и глуше. Делал ли кто-нибудь до меня попытку спрятаться под вагоном между колесами и намерен ли сержант лично продолжить поиски? Когда он подозвал своих подчиненных, мне показалось, что русский назвал мою фамилию.

Возможно, было получено распоряжение, что больше не один поезд не переедет границу, пока меня не отыщут? В моей голове проносились фантастические версии, одна глупее другой. Сержант вел собаку, и это означало мою погибель. Я вдруг почувствовал, как какое-то существо рыщет туда- сюда по всему вагону. Вот оно почуяло какой-то запах под собой, взяло след и залаяло. Собака рванула назад к хозяину и стала бегать вокруг него, громко подвывая. Сержант обошел вагон сбоку; собака бежала рядом, заходясь в яростном лае. Она на своем языке словно давала понять хозяину: «Смотри! Здесь, под вагоном, чужак!» — Эй, кто там? Выходи! — взревел сержант на русском языке с просторечным выговором, который я к тому времени уже хорошо понимал. Бледный и растерянный, я выполз из своего убежища и посмотрел на собаку с такой ненавистью, что, если бы чувство можно было превратить в отраву, животное издохло бы на месте.

Меня отвели в караульное помещение и спросили, откуда я взялся. Мое отсутствие на месте, конечно, уже не осталось незамеченным, и, солгав, я ровным счетом ничего не смог бы добиться. Поэтому я признался: «Смоленск». Меня отправили вымыть лицо и руки, которые были черными, как у негра. Потом меня отвели в камеру. Меня покормили, никто не бил меня, не издевался и даже особо не ругал. Лишь один солдат обозвал меня «хитрым чертом», что я воспринял, скорее, как комплимент. Было похоже, что моя поимка привела весь караул в хорошее настроение. Но отношение конвоира, который прибыл из Смоленска, чтобы забрать меня и отвезти обратно, было совсем другим. Причина была понятна: ведь я подвел его коллег. Когда мы возвращались в лагерь на поезде, он по любому поводу награждал меня ударом приклада.

То же самое продолжалось примерно каждые сто метров, когда он сопровождал меня пешком примерно пять километров от станции до территории лагеря. А там меня уже ждали комендант и его люди. В караульном помещении, куда меня доставил конвоир, меня избивали до тех пор, пока все мое тело не покрылось кровоподтеками, а одежда не превратилась в лохмотья. Затем пинками меня отправили в камеру, где я пролежал три дня, каждую минуту ожидая продолжения издевательств. Но приговор, который огласил мне угрюмый ефрейтор, оказался неожиданно мягким: трое суток apecfa. При этом мне только один раз в эти три дня полагалась миска супа, в оставшееся время мой дневной рацион состоял из полуфунта черствого хлеба и кружки воды. Должно быть, жизнь стала постепенно налаживаться, мрачно пошутил я про себя. Ведь в военные дни так обычно и кормили в лагерях для военнопленных.

Когда меня выпустили, мне снова понадобилось какое- то время, чтобы мой организм восстановился, и я смог считаться заключенным третьей рабочей группы. Какое-то время я пролежал в госпитале, а потом провел несколько дней «периода дистрофии» в бараках для заключенных категории «ОК». Затем я получил первое назначение на работу на городской кирпичный завод. Меня зачислили в команду штрафников, личный состав которой делился на две категории: тех, кто носил синий крест, и других, отмеченных красным крестом. Синий крест, который красовался и на мне, обозначал то, что пленный совершил попытку побега.

Обладатели знака красного креста стояли несколько выше на лагерной социальной лестнице: таких людей просто поймали на воровстве либо начальство подозревало их в планировании побега. Считалось, что за хорошее поведение из этой группы, подлежавшей строгому надзору со стороны охраны, могут перевести в обычную рабочую бригаду. Наверное, мне не повезло, потому что вместо этого я снова угодил в барак к больным дистрофией. Барак поражал разнообразием типов своих обитателей. Многие действительно были истощены, но было много и таких, кто самым беззастенчивым образом мастерски симулировал свое состояние.

Как бы противореча нормальной практике русской системы, где было не принято ничего делать для тех, кто не был способен приносить пользу, наша пища была несколько лучше, чем та, которой кормили в обычных бараках. Но цель этого была вполне понятна: укрепить силы тех, чье состояние не соответствовало принятым нормам, и как можно скорее вернуть их в рабочий процесс. Но большинство пациентов вовсе не желало выздоравливать. Они искали любые способы избежать того, что их снова вернут на работы. Поэтому при малейшей возможности они были готовы за пару рублей продать свой дополнительный паек.

Это было самое начало их коммерческой деятельности. Однако вскоре обитатели барака для дистрофиков со всей энергией приступили к поиску путей, позволявших избежать физического труда. В лагере открылось подобие биржи. Любая вещь там имела свою цену. А цены на хлеб, табак и сахар устанавливались ежедневно. Ценообразование было сложным: все оценивалось не только в рублях, но и в других товарах, поэтому часто возникающие противоречия в стоимости на отдельные предметы торговли помогали самым умным проворачивать многоступенчатые операции, в результате которых они всегда обеспечивали себе прибыль. Например, дневная порция сахара, около восьмидесяти пяти граммов, стоила две чайные ложки махорки, которую, в свою очередь, можно было обменять на хлеб совсем по другой цене, чем если бы речь шла о порции сахара.

Люди из рабочих бригад, проживавшие на одной территории с обитателями бараков для дистрофиков, имели возможность покупать сигареты, табак и хлеб в магазинах Смоленска. Некоторые из них обнаружили в себе не меньшие способности к бизнесу, чем их товарищи из бараков «ОК». Они организовали собственные торговые точки, где продавали товары из города после возвращения с работ по вечерам. Иногда им удавалось получать огромные прибыли за счет значительной разницы в цене, которую они устанавливали сами. Например, фунт хлеба, который стоил в городе три рубля двадцать копеек, они порой умудрялись сбывать по пять-шесть рублей, особенно в дни, когда в лагере были перебои с хлебом. Торговля в лагере, разумеется, категорически запрещалась русскими. Наступил день, когда мыльный пузырь торговли лопнул и импровизированный рынок закрылся.

Ничего не подозревающие «коммерсанты» попали в руки офицера охраны, который в самый разгар базарной торговли конфисковал у них товар и бесплатно распределил его среди других обитателей лагеря. Один из наших товарищей, который демонстрировал особенно сильные способности к большому бизнесу и считался на рынке настолько преуспевающим дельцом, что должен был вскоре превратиться в «лагерного Рокфеллера», был приговорен к двум неделям тяжелых работ и одиночному заключению. Лагерное начальство шутило, что это должно было помочь ему в дальнейшем усовершенствовании системы торговли. После этого наши «лагерные евреи», как мы их называли, решили свернуть свои спекулятивные операции и залечь на дно.

Но самые упрямые обитатели «корпуса дистрофиков» продолжали продавать свои пайки и изыскивать для себя то, от чего отказывались другие военнопленные, чем и питались. Они собирали картофельные очистки, гнилые капустные листья и прочие отходы. От поедания всего этого на их лицах и конечностях появлялись язвы. Бедняги выглядели настолько ужасно, что на них было просто жалко смотреть. Мы называли таких завсегдатаев помоек «двуногими свиньями ». Они продавали свои пайки не для того, чтобы получить взамен табак или другие «предметы роскоши». Их единственной целью было постоянно поддерживать себя в состоянии, которое гарантировало им то, что их не привлекут к работам. В то время как большинство из нас стремилось выздороветь или сохранить здоровье, эти люди хвастались друг перед другом размером своих болячек. Я искренне презирал этот сброд, однако существует поговорка, что самый тупой крестьянин собирает самый крупный картофель. К нашему изумлению и досаде, наступил день, когда всех этих симулянтов собрали и отправили обратно на родину как негодных к принудительному труду.

Всем остальным тогда показалось, что справедливости просто не существует. Что же оставалось делать нам, оставшимся? В отчаянии или из желания поскорее вернуться к своим семьям многие хорошие работники тоже вскоре предпочли превратиться в «двуногих свиней». Если таким был путь домой, они решили воспользоваться им. Они отказывались есть нормальную пищу, питались мусором и очень скоро сами превратились в дистрофиков. Однако к этому времени русские сумели докопаться до причины произошедшего с их предшественниками и подстраховаться от повторения подобного в будущем. Новых «свиней» без колебаний сразу же отправили из лагеря, но не по домам, а в Сибирь. Каждый получил пятилетний срок заключения, что должно было послужить уроком для следующих поколений пленных, решивших избрать для возвращения домой путь обмана, а не добросовестного труда. И эта судьба постигла немало хороших людей.

Как оказалось, справедливость все-таки существовала, она не умерла, а просто ненадолго задремала. В качестве меры по борьбе с дистрофией часть ослабленных пленных была отправлена в лагерный колхоз, расположенный у деревни Лубки. Предполагалось, что там они будут задействованы на самых легких работах. Доктора рекомендовали, чтобы эти люди работали в щадящем режиме максимум по шесть часов в день, однако на самом деле им пришлось тяжело трудиться по двенадцать—четырнадцать часов ежедневно. Тех, кто пытался сопротивляться, избивали. В результате несколько человек решились на побег, но это совсем не воодушевило тех из нас, кто остался, поскольку мы не понаслышке знали, что ни один из побегов не был успешным.

Я очень боялся, что и меня отправят в Лубки, и начал планировать третью попытку бегства. Но так случилось, что мне вернули третью рабочую категорию и направили в другой лагерный колхоз, в деревню Цибульники, примерно в пятнадцати километрах от Смоленска. Здесь, как выяснилось, условия жизни были совсем другими. Меня и двух моих товарищей поселили в крестьянской семье, члены которой относились к нам как к лучшим друзьям. Глава семьи отсутствовал. Как вскоре выяснилось, он отбывал двухлетний срок наказания в Сибири. Его жене пришлось самой растить троих детей. Достаточно было посмотреть на них, и сразу становилось понятно, что все они страдали от жесточайшего голода и нищеты. Женщину звали Маша. Она была еще довольно молода, но выглядела постаревшей и усталой. Мы провели с ней много времени в беседах. Мне было действительно интересно все, что она рассказывала, а она нуждалась в том, что кому-то можно было доверить свою историю.

Так я узнал, что деревянный дом, где они жили, принадлежал семье. Когда я выразил свое удивление этим фактом, Маша пояснила, что власти не интересовались деревянными строениями. Но если бы кто-то решил построить дом из камня, такое жилище сразу же становилось государственной собственностью и человек, построивший его, превращался просто в нанимателя, которому государство позволяло проживать в этом доме. Летними вечерами, после того как работа в колхозе заканчивалась, я часто помогал Маше в саду.

Было видно, что она очень нуждалась в умелых мужских руках для работы по дому, и именно эту работу я делал с удовольствием, отчасти оттого, что чувствовал себя в неоплатном долгу перед этими людьми, отчасти оттого, что считал это настоящим мужским делом. Канализация явно была самым слабым звеном в быту русских людей. Ее практически не существовало. А пока из жердей и досок я соорудил укромное убежище, где можно было бы посидеть даже в самую плохую погоду. На возведение этого импровизированного сооружения мне хватило двух дней. Членам семьи так понравилась уборная, что они стали даже приглашать соседей, чтобы те посмотрели на нее, и вскоре по всей деревне уже разговаривали о «немецком клозете». Это сооружение привело к четкому разделению местных жителей на «сторонников прогресса» и «реакционеров» в зависимости от того, кто как относился к только что возведенному сравнительно комфортабельному строению.

Когда настало время сева, Маша со всей страстью славянской женщины принялась жаловаться на судьбу. Она рыдала, схватив меня за шинель, горестно вопрошая: — Где мне взять картошку и зерно для посева? У меня нет денег ни гроша. Я не могу пойти работать в колхоз, потому что некому будет присмотреть за моими детьми. Как же нам жить, пока отец, наконец, не вернется домой? Он, конечно, не виноват. Во всех наших бедах виновата эта проклятая война. Мы не выживем, если я не посажу хоть немного ржи и картошки. Но где их взять?

Двое моих товарищей никак не отреагировали на этот взрыв горя, который, конечно, предназначался мне. Наверное, женская интуиция подсказывала Маше, что у меня доброе сердце. Наконец, она добилась своего: я начал тайком собирать картошку и зерно, которых хватило бы для того, чтобы посадить на двух узеньких полосках земли примерно по пятьдесят метров длиной каждая. Я доставлял картошку в дом совершенно открыто в небольшом ведре, поэтому никому и в голову не могло прийти, что с ней было что-то не так. Зерно я носил сначала в карманах шинели и брюк, а после удачного опыта с доставкой картошки я стал носить в том же ведре и зерно.

Для того чтобы обеспечить семенами маленькое хозяйство Маши, мне было достаточно сделать три ходки. В колхозе никто не хватился пропажи, Маша была счастлива. Она благодарила меня за помощь, а я был рад, что ее настроение хоть немного улучшилось. По вечерам в деревне нас ждало новое развлечение. В соседний дом приходил мужчина с аккордеоном, и там же собиралось все население, чтобы попеть и потанцевать. Это был испытанный способ забыть обо всех неприятностях, все мы искренне веселились, совершенно обходясь без спиртного. Мне нравилось участвовать в русских танцах, но за неимением достаточной практики и гибкости я, наверное, танцевал примерно так же, как многочисленные старики и старухи, которые, не уступая молодому поколению, совершали отчаянные прыжки и повороты под музыку. Подобные события давали нам, пленникам, так необходимое всем нам временное облегчение, заставляя забыть о тяжелой жизни. Ведь мы давно уже успели забыть о том, что значит отдыхать и веселиться в компании женщин и детей.

Но по утрам всем приходилось снова окунаться в реальную жизнь. Мы видели, как те девушки и молодые женщины, что еще вчера вечером были нашими партнершами по танцам, тянули плуг, как тягловые животные. Обливаясь потом, они тянули его за собой, а отец семейства, если только он не был занят на работах в колхозе, руководил ими. Когда я впервые увидел эту дикую картину, то лишь печально покачал головой и побежал искать, кому бы пожаловаться на это. Я нашел председателя колхоза, который стоял невдалеке.

— Что случилось? — спросил он. — Случилось? — переспросил я. — Случилось то, что я родился в крестьянской семье, но никогда не видел, чтобы людей впрягали в плуг, как волов. — Ты скоро привыкнешь, — засмеялся председатель. — Когда вернешься домой, тебе самому придется впрягаться в плуг. Он намекал на лошадей, которых русские реквизировали повсюду в Германии, в чем позже нам пришлось убедиться на собственном опыте. Председатель отвечал за то, как жили люди в его колхозе, а мы его интересовали постольку, поскольку были лишь временными работниками. За тем, в каких условиях мы жили в Цибульниках, наблюдал лейтенант-еврей, который был вежливым и добрым человеком.

Он следил, чтобы нас не заставляли работать до изнеможения, чтобы нас вовремя и полноценно кормили.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

Мне довелось хорошо узнать лейтенанта, поскольку все мы трое, проживавшие в доме Маши, часто ездили с ним в соседний совхоз за семенным картофелем для нашего колхоза. Если колхоз является коллективным хозяйством, которое принадлежит всем жителям деревни и где каждый из них должен проработать определенное количество часов, помимо труда на собственном участке, то совхоз представляет собой хозяйство, принадлежащее государству. Там работники трудятся полный рабочий день. Насколько я смог понять, предполагалось, что колхоз является промежуточным звеном на пути в совхоз, но деревенские жители никак не могли смириться даже с этим первым шагом. Им было жалко каждую минуту, которую они могли бы посвятить работе на собственном участке. На обратном пути из совхоза нам часто удавалось использовать доверчивую натуру нашего лейтенанта.

Соблазн был слишком велик, чтобы можно было отказаться от него. Во время последнего дневного рейса, который иногда проходил уже в сумерках, когда на дороге никого не было, а до дома было уже недалеко, нам удавалось сбросить один мешок из кузова машины на дорогу. После разгрузки грузовика, когда нам разрешалось отправиться домой, мы делали небольшой крюк и возвращались с внушительным довеском к тому, чем нас кормили дома. И Маша готовила нам ужин, который мы поедали без малейших зазрений совести. Однажды утром, когда у нас только что закончился перерыв в работе, мы увидели подъехавший грузовик, из которого вышел офицер в кожаном плаще. Лейтенант построил нас, а вновь прибывший принялся расхаживать перед нами, внимательно разглядывая каждого. В свою очередь, все мы уставились на него и пытались угадать, что нас ждет на этот раз. Из того, как вел себя лейтенант, мы поняли, что этот человек был важным начальником.

Наконец, он повернулся к нам и объявил: — Мне нужно двадцать человек для работы в моем колхозе, и я сам буду отбирать этих людей. Было ясно, что главным критерием будет физическое состояние человека. Мне повезло, и я оказался вторым в числе отобранных. Когда перед начальником стояли все двадцать отобранных им людей, он громким голосом объявил: — Мне не нужны лентяи. Те, кто не хотят ехать со мной, могут остаться. С теми, кто поедет, будут обращаться хорошо, если они будут хорошо трудиться. Хотите поехать со мной на работу?

Он смотрел нам прямо в глаза. Было видно, что наш будущий начальник обладал немалой властью и был настолько уверенным в себе человеком, что ему вовсе не было необходимости демонстрировать свою власть. — Да, — ответили мы в один голос, невольно поддавшись его обаянию. Мы чувствовали себя достаточно хорошо и здесь, но этот человек излучал доверие.

— Хорошо, — заметил он, как бы признавая нашу сделку. — Вам нужно будет взять с собой личные вещи и матрасы. У меня вас будут хорошо кормить. Я знаю, что, когда немца хорошо кормят, он и работает хорошо. Я быстро попрощался с Машей, которая вряд ли плакала больше, когда ее мужа увозили в Сибирь, и впрыгнул в грузовик, где уже сидели мои товарищи. Нас отвезли примерно на восемь километров в направлении на Смоленск.

Место, куда мы приехали, оказалось хозяйством, принадлежащим НКВД, а человек, который нас отбирал, был его директором и имел звание майора. По прибытии он лично проверил, что всех нас устроили достаточно удобно. Нас поселили в здании бывшей бани, где мы устроили себе кровати из досок. Мы радовались, как дети, приводя в порядок этот домик, расположенный в глубине сада. Всегда приятно, когда к тебе относятся по-человечески. Следующим днем было воскресенье. Нам выдали хлеб, картошку и молоко, и мы приготовили себе еду в немецком армейском котле, что сделало эту пищу особенно вкусной для нас.

Мои товарищи были типичными скромными немецкими солдатами. Эрнст, которого мы выбрали поваром, очень гордился этой работой. Если какое-то непродолжительное время мы испытывали перебои с продуктами, он Демонстрировал чудеса изобретательности, проявив себя непревзойденным «организатором и импровизатором». Он говорил на живописном тюрингском диалекте и, если был в хорошем настроении, радовал нас типичными для этой местности песенками, такими как Unser Gas de hat zwa Hema («У нашей козы два рога»). В прежней гражданской жизни Эрнст был помощником мясника и, как мы подозревали, пользовался большим успехом у женской части клиентов. Когда он женился, его жена пыталась бдительно контролировать его жизнь, чтобы не дать ему завести флирт на стороне, но у нее не всегда это получалось. Живописные рассказы о его приключениях, большая часть которых, я уверен, была выдумана, всегда вызывали у нас взрыв безудержного хохота.

Бывший портной из Нижней Баварии Отто обладал совсем не таким характером. Скромный, как девица, невинный, как ангел, он становился пунцовым от смущения, когда начинались споры вокруг «темы номер 1», то есть о женщинах. А поскольку разговоры на эту тему были довольно частыми, Отто краснел постоянно, за что его немилосердно поддразнивали. Альбрехт обладал разнообразными талантами. Дома у него осталась процветающая плотницкая мастерская, и при наличии инструментов он мог творить в этой области настоящие чудеса. В нашей бригаде он исполнял обязанности ремонтника. Он умудрялся поддерживать в рабочем состоянии нашу обувь, которая была настолько изношена, что должна была годиться только на свалку. Будучи настоящим мастером, Альбрехт не мог удовлетвориться только однообразным монотонным трудом.

Он предпочитал решать сложные задачи и находил для них самые изящные решения. Но любовью его жизни была музыка, и нам казалось, он мог бы сыграть на любом инструменте, который попадет в его руки. Вилли, напротив, был готов заниматься чем угодно. Он был надежным, как камень, импровизатором. Нам нужны полки? Сковородки и кастрюли? Несколько стульев для дома? Вилли было достаточно только подумать, и вскоре все было готово. Человек, который сочетал бы в себе энергию и умение приспосабливаться Вилли, мастерство Альбрехта и искусство попрошайничать Эрнста, был бы способен завоевать мир! Увидев, как строят одну из огромных русских печей, ту самую, на широкой верхушке которой можно было с комфортом спать, Вилли загорелся идеей построить такую же. Он строил свою печь для женщины, работавшей в колхозе.

Готовое изделие, по крайней мере, с виду ничем не уступало тому, что было построено русским мастером. И все же, хорошо зная Вилли, я не стал бы платить за его детище те же деньги. Одного из наших бригадиров звали Хейнрих. Он был родом из Бад-Тёльца (к югу от Мюнхена), где, как он утверждал, пользовался репутацией завзятого сердцееда. Стремление к сексу превратилось у него в хобби, которое отнимало все время и не оставляло рабочих часов для чего-то другого. Если нам вдруг требовалось срочно его разыскать, мы неизменно находили его в женской компании. К нашему удивлению, в том колхозе было довольно много симпатичных девушек. Они прибыли туда как «осужденные », термин, который в России пользуется для определения лиц, совершивших многочисленные проступки, очень часто вполне безобидные. В июне 1945 года для таких людей была объявлена амнистия, но некоторые решили добровольно остаться в колхозе, а не возвращаться домой. Будучи сами бывшими заключенными, эти люди были нам чем-то близки, и многие, в особенности Хейнрих, всёгда были готовы этим воспользоваться.

Герман и Фриц из Швабии по праву пользовались репутацией настоящих обжор. Они могли поглощать огромные количества даже самой непритязательной пищи. Например, когда не было картошки, мы готовили еду из травы и крапивы. Эти двое могли сесть у восьмилитрового ведра и дважды в день с аппетитом есть оттуда эту зеленую субстанцию. Когда картошка снова вернулась в меню, они вновь стали поглощать и ее в таких же количествах. К осени в колхоз доставили несколько реквизированных в Германии лошадей, но они прожили в изгнании еще меньше нас, людей. Им не подходил корм, а холодный русский ветер, продувающий конюшни насквозь стал для них фатальным.

Но по злому капризу судьбы именно мы, военнопленные, получили больше всех выгоды от смерти несчастных животных. Фриц и Герман наедались до такого состояния, что мы, остальные, начинали заключать пари, у кого из них первым лопнет брюхо. Самым смешным в этом состязании обжорства была разительная разница между его участниками: Герман становился все толще и толще, и вскоре он догнал по комплекции Вилли. Фриц же оставался тощим, как глист. — Тебе нужно побольше есть, Фриц, — подбадривали мы его, — а то тебя совсем не станет видно.

— Я стараюсь, — отвечал он серьезно во время коротких пауз между пережевыванием пищи, — но Герман берет себе больше, и это нечестно. — Мне нужно поддерживать свой организм, — резко возражал Герман. — Не тратьте драгоценное время на разговоры, вы двое! — выкрикивал Эрнст. — Назад, к корыту! Так в довольно приятном времяпрепровождении проходили месяцы. Нам нравилась наша жизнь, а директор часто заявлял нам, что доволен нашей работой. В ответ он, в свою очередь, старался держать слово и хорошо нас кормить.

По местным меркам, наш колхоз был процветающим хозяйством, его прекрасно снабжали. Здесь было тринадцать лошадей, пятьдесят коров, восемьдесят овец и стадо свиней, за которыми присматривала пожилая женщина по имени Евгения. Всю свою жизнь она провела среди свиней. Она очень любила своих питомцев, что выражалось и в ее неряшливом внешнем виде, и в том, что она часто ела их корм в дополнение к обычному хлебу с кашей. Евгения часто сидела у свинарника и вела долгие разговоры со своими подопечными. Завидев приближающегося мужчину, эта женщина сердито кричала:

— Уходи! Знаю я вас, мужчин. Всем вам нужно одно и то же, но от меня вы этого не получите. К счастью, более привлекательные колхозные дамы не были такими неприступными. После работы я много времени провел с Хейнрихом, которому удалось добиться своей цели: он стал самым популярным для женского населения мужчиной в колхозе. Помимо других, менее серьезных вещей, мне удалось значительно продвинуться в знании русского языка. Это знание очень мне пригодилось в дальнейшем. Когда наступила зима, директор вызвал меня к себе. — У меня для вас особое задание, — заявил он.

— Вы знаете, что лес вокруг принадлежит колхозу. Но окрестным жителям нечем топить печи, и они рубят наш лес. Все это незаконно. И вы будете выполнять работу лесника и не позволите им делать это. У каждого пойманного следует отбирать топор, а самого виновного приводите ко мне для наказания. Я выбрал для этой работы вас, потому что вы показались мне человеком, заслуживающим доверия. Вместе мы должны спасти лес, иначе, проснувшись однажды утром, мы вдруг обнаружим, что вокруг совсем не осталось деревьев. А что это за лес без деревьев?

На первых порах я систематически выходил патрулировать лес и препроводил несколько пойманных правонарушителей в кабинет к директору, не обращая внимания на их протесты. Тот обращался к ним с яростной речью о порче государственного имущества, антиобщественном поведении и необходимости соблюдать законы. Но он и сам нарушал закон, не сообщая обо всех этих нарушениях наверх, как должен был поступать. После потока ужасающих угроз директор отпускал нарушителей по домам, удовлетворившись конфискаций орудий преступлений в виде топоров.

Это само по себе было тяжелым наказанием. Кроме того, такое наказание приносило пользу колхозу, где постоянно ощущался недостаток инструментов. Но через какое-то время мой характер стал меня подводить. Пойманные женщины рыдали и сквозь слезы бормотали о маленьких детях, которые мерзли в неотапливаемых избах. Я знал, что они говорят правду. Поэтому вместо того, чтобы задерживать бедняжек, я отпускал их по домам, а иногда, когда был особенно склонен поддаваться жалости, даже помогал им поскорее нарубить и собрать дрова, чтобы их не успели заметить жители колхоза. Природа создала меня таким, что я совсем не подходил на роль полицейского или судьи на игровом поле. Мне были слишком симпатичны эти «преступники» и «браконьеры», а их искренняя благодарность за то, что я хоть как-то помогал им в их бедственном положении, заставляла меня все больше пренебрегать своими обязанностями.

Наконец, меня снова вызвал к себе директор. — Как могло получиться, — начал он допрос, — что количество пойманных при рубке леса так резко сократилось? Я хорошо знаю от местных жителей, что лес так и продолжают вырубать, просто вы больше не ловите нарушителей. Как такое может быть? На вашем посту слишком холодно, чтобы спать, но, если бы вы следили за происходящим, вы обязательно что-нибудь увидели бы. Как вы все это можете объяснить?

Я ответил: — Я не буду прибегать к отговоркам, а скажу вам правду. Эти женщины с их рассказами о замерзающих в холодных домах детях ранят мне сердце. Я просто не могу арестовывать их. Как мне возвращаться с холода и ветра в теплый дом, зная, что у этих людей нет места, где они могли бы согреться? Я человек, а не зверь.

— От вас никакой пользы, — констатировал директор. — Думаю, что своим поведением вы еще больше поощряете этих людей. Нужно убрать охрану, и, может быть, кражи прекратятся сами по себе.

Тем самым он как бы искал себе оправдания за то, что не делал то, что должен был делать по закону. Подозреваю, что и он сочувствовал бедным крестьянам. Я был рад встретить в качестве примера такой доброты сотрудника зловещего НКВД в чине майора. Время, которое я провел в тех двух колхозах, было лучшим периодом моей жизни в плену. И половиной этого времени я обязан директору-майору. Как когда-то при других обстоятельствах генерал Дрешер, этот человек сумел заслужить мое самое глубокое уважение. Это был один из лучших людей, встретившихся на моем жизненном пути. Он всегда вел честную игру, был открытым и трудолюбивым человеком и отдавал окружающим все, чего мог для них добиться.

Под его руководством наши повседневные работы — сев и сбор урожая, заготовка дров, строительство свинарников и коровников —> начинали доставлять настоящее удовольствие. Человек всегда счастлив, когда он ближе к своему естественному состоянию, а здесь мы никогда не чувствовали себя пленниками и рабами. Мы были полезными членами общества, мы помогали производить продовольствие, чтобы прокормить себя и других. Может, кому-то нужно шампанское и пуховые перины. Я же чувствовал себя по-настоящему счастливым в той почти примитивной жизни в колхозе.

Моя сельская идиллия закончилась с той неожиданностью, к которой я, солдат и военнопленный, уже давно привык. Не предупредив и не объяснив причины, вас просто вдруг выдергивают из ежедневного распорядка и пешком или на машине отправляют в неизвестность. С нами это произошло так: нас всех вызвали с работ на картофельном поле, приказали собрать вещи и отправили назад во все тот же лагерь под Смоленском. Здесь продолжались работы по восстановлению города, но в последнее время среди контингента военнопленных вдруг вспыхнула эпидемия тифа, в связи с чем нас изолировали от остальных.

После этого мне приказали отправиться в местечко под названием Вадино, где я должен был возглавить «лесную бригаду» численностью сорок человек, которая работала там уже некоторое время. В лагере собрали для бригады кое-какие вещи, которые я должен был захватить с собой. В семь часов меня отвезли из лагеря на станцию, где я погрузил все в товарный вагон. Свирепого вида охранник лишь лениво наблюдал за тем, как я работал. Мне сразу не понравился этот парень, и, к сожалению, моя неприязнь к нему оказалась оправданной.

«К сожалению» — потому что его назначили одним из двух русских охранников, наблюдавших за работой бригады в лесу. Он вызывал чувство брезгливости своей привычкой сплевывать каждую минуту. Позже я узнал, что он был болен туберкулезом. В вагоне была печка для обогрева, у которой грелись мы с охранником. Даже одной ночи в подобной компании было бы достаточно, но, когда имеешь дело с русскими железными дорогами, все возможно. Чтобы преодолеть около ста километров до Вадина, нам потребовалось три дня и три ночи. В первый же день печка в вагоне вышла из строя. Все пленные, размещенные в Вадине, были истощены. У большинства были обморожены ноги и руки, а также лица. Из основного лагеря сюда присылали достаточное количество продуктов, но двое охранников привыкли доставлять себе удовольствие за счет военнопленных.

Они отбирали себе все самое лучшее из пайков заключенных. Когда мне об этом рассказали и я сам убедился в этом, я прямо спросил конвоиров, не забыли ли они о том, что продукты были предназначены для военнопленных, а им следует обходиться своими пайками. Те принялись громко браниться, но ничего не смогли мне возразить. — Очень хорошо, — спокойно договорил я. — Впредь я не позволю вам забирать себе еду из наших пайков. Это идет вразрез с рекомендациями лагерных врачей. Я мог себе позволить так себя вести. Мы были оторванным мирком, за которым лагерная администрация могла наблюдать лишь издали, а меня официально назначили старшим над этими людьми. Однако реальная власть была в руках двух вороватых охранников. Они были вооружены и прекрасно сознавали, что ни у кого не будет никаких вопросов, если я вдруг таинственным образом исчезну.

В то же время за ними было много грешков, что позволяло мне заключить с ними своего рода соглашение. Мое поведение с самого начала настроило охрану против меня. Ведь все мои предшественники предпочитали следовать самым простым путем; вместе с охранниками они распивали водку в караульном помещении. Зато другие военнопленные были довольны тем, что я не принял эту форму взятки. Каждый из них по отдельности подходил ко мне и рассказывал о многочисленных скандалах, которые успели здесь произойти. Самым осведомленным оказался повар, который рассказал, что водку покупали на деньги, вырученные от продажи казенного имущества. Наши продукты хранились в отдельном строении. Ключ от этого склада был у повара, однако по первому же требованию конвоиров он был вынужден открывать его.

Конвоиры забирали со склада все, что хотели, давая повару обманные обещания, что все вернут на место сразу же, как только получат собственные пайки. Было бы излишним говорить, что они и не думали выполнять свои обещания. Когда мне рассказали об этом, я сразу же забрал ключ себе. Каждое утро я лично выдавал повару продукты на день. Никому ни под каким предлогом не разрешалось входить на продуктовый склад без моего разрешения и в мое отсутствие. Конвоирам новые порядки явно не понравились, но они не осмеливались просить у меня ключ или требовать, чтобы я выдал им что-нибудь из продуктов. Они попробовали решить проблему по-другому. Как они заявили, недавно вышел приказ, согласно которому им полагались специальные пайки, куда входили жареная рыба, картофельное пюре, кофе и белый хлеб. Нам такие продукты выдавались в ограниченном количестве. Они предназначались для той категории заключенных, у которой были обнаружены болезни желудка или зубов.

В обход меня охранники потребовали от повара, чтобы он обеспечивал их этими продуктами, иначе ему придется отправиться на лесоповал. — Я сбегаю за ключом, — отговорился повар и побежал за мной. — Мы не можем делиться с вами своими продуктами, — снова заявил я. — Я не могу нарушать указания врачей лагеря.— По новому приказу нам полагается специальный паек, — настаивала охрана.

Это была явная ложь. Но я притворился, что верю в нее. — Тогда, наверное, дополнительные продукты для вас скоро поступят. Мои оппоненты начали выходить из себя. Они повернулись к повару, почувствовав, что с ним будет справиться легче.

— Вот он будет готовить для нас, иначе тебе будет плохо. — Уверен, что он с удовольствием сделает это. Вы только дайте ему продукты, и он приготовит для вас все, что пожелаете. Но я не позволю ему забрать ни одного грамма продуктов с нашего склада.

Коля, тот, что был болен туберкулезом, пообещал пристрелить меня, но я успел уже изучить его и не испугался. Благодаря директору колхоза НКВД я чувствовал себя здоровым и был в хорошей физической форме. И у меня не было ни малейшего желания пресмыкаться перед этими мерзавцами. В их присутствии я повернулся к повару и приказал:

— С этого момента приказываю тебе готовить только то, что скажу я. И не смей выполнять больше ничьих распоряжений, кроме моих. Если бы Коля и его напарник, помимо вороватости, обладали еще и смелостью, они пристрелили бы меня на месте, а потом заставили бы повара подтвердить сочиненную ими историю о том, что я попытался напасть на них. Но они, помимо всего прочего, были еще и изрядными тугодумами. А мои предшественники были такими уступчивыми, что конвоиры пришли в изумление от моей дерзости. Я продолжал наступать, заявив, что по возвращении в Смоленск должен буду обо всем доложить дежурному офицеру и доктору, после чего охранники тут же испугались и пошли на попятную.

После некоторых раздумий они решили атаковать на другом участке, и наша следующая битва разыгралась по поводу «нормы выработки». Потерпев поражение на одном направлении, эта парочка мошенников решила, что сможет заработать себе средства на жизнь, продавая нашу продукцию на сторону. Они объявили, что военнопленные работают недостаточно старательно. Объявлялось, что дневная норма будет составлять по четыре кубических метра древесины на человека, а тех, кто не будет с ней справляться, перестанут кормить. Тем самым эти плуты хотели добиться от нас переработки — с тем чтобы перепродавать излишки заготовленной древесины. Но я точно знал, что дневная норма выработки зависела от толщины снежного покрова.

— Дневная норма составляет четыре кубометра только летом, — стал протестовать я. — Зимой же норма составляет два с половиной кубометра в хорошую погоду и только один кубометр, в случае если толщина снежного покрова превышает полметра. Сейчас глубина снега более метра, что гораздо больше нормы, к тому же стоят морозы больше тридцати градусов. Кроме того, вы, наверное, забыли, что вопросы питания здесь решаю я. И снова охранникам пришлось отступить, как только обнаружилось, что они блефуют. Но взгляды, которые они бросали на меня, не сулили ничего хорошего. Моя моральная победа была временной, и стоило мне лишь на время потерять бдительность, как эти люди поспешили этим воспользоваться. Когда пришло время отправиться в лагерь за продуктами, они взяли вместо меня в Смоленск другого человека, который не знал русского языка и, следовательно, не мог ни о чем рассказать лагерному начальству, как собирался сделать я.

Когда Коля вернулся из Смоленска с продуктами для пленных, все спали после тяжелого рабочего дня в лесу. Он прибыл примерно в полночь с пьяными воплями. С помощью дубины он выгнал заключенных из барака и заставил их бежать на станцию и забрать оттуда продукты. Станция находилась примерно в двух километрах, но, поскольку Коля не позволил людям обуться, осыпая самых медленных ударами, большинство побежало на станцию в носках или даже босиком. Я спал в маленькой комнатке рядом с кухней, где мы жили вместе с поваром и санитаром. Коля постарался не разбудить меня, и когда я все-таки проснулся, то, узнав о его пьяной выходке, едва накинув китель и сапоги, со всех ног бросился в сторону станции. Однако команда несчастных уже успела отбежать довольно далеко.

Они почти прибыли на место, когда я их догнал. Не обращая внимания на Колю, я скомандовал всем немедленно остановиться. Тем, на ком не было обуви, я приказал немедленно возвращаться в лагерь. Сам Коля был настолько пьян, что не сразу понял, что происходит, и часть людей успела благополучно убежать обратно. Увидев это, Коля пришел в ярость. Он бросился на меня, потрясая дубиной и громким голосом выкрикивая ругательства. Но той снежной ночью я, в отличие от него, был абсолютно трезв и спокоен, как тот огурец в поговорке. Я увернулся от удара и сам впечатал свой кулак в лицо конвоира. От звука моего удара вдоль сосен по лесу прокатилось эхо. Дубина отлетела в сторону, а сам Коля упал на спину и замер, неуклюже растянувшись вдоль дороги, ведущей на лесосеку. По его щеке поползла струйка крови. Был ли я первым немцем, который после окончания войны ударил русского? Если нет, то что стало с моими предшественниками?

Один из пленников крикнул мне: — Скорее беги на станцию. Он убьет тебя, когда придет в себя. — Уходите и оставьте нас вдвоем, — ответил я. — Начинайте разгрузку, я скоро приду.

Мои товарищи исчезли в лесной тишине. Коля лежал лицом вверх, на его лице отражался лунный свет, а я раздумывал, не стоило ли мне просто убить его. Второй охранник в это время находился в Вадине, где он регулярно посещал знакомых женщин, поэтому у меня было достаточно времени на побег. Но каковы были бы мои шансы на успех и что меня ждет, если меня поймают? По крайней мере, ответ на второй вопрос был очевиден. Инстинктивно я почувствовал, что с моей стороны лучшим поведением будет держаться нагло и делать упор на моей моральной правоте, не забывая о том, что при первой же возможности пристрелить меня охрана воспользуется этим шансом.

Не успел я принять решение, как Коля зашевелился и сделал попытку встать на ноги. Я шагнул в его сторону, чтобы помочь ему, но как только он увидел меня, то вскочил на ноги и бросился по дороге назад в лагерь, где осталось его оружие. Я направился в другую сторону, на станцию, где как ни в чем не бывало помог своим товарищам разгружать продукты. Те пленные, которых я отправил в лагерь обуваться, тоже вернулись на станцию. Они рассказали мне, что Коля молча пронесся мимо них с диким выражением глаз. Все считали, что я должен быть настороже. Мы взяли на время сани с лошадью и отправились обратно в лагерь. Двое моих товарищей шли впереди, чтобы вовремя предупредить меня об опасности. Но все было спокойно: должно быть, Коля решил сначала выспаться. Мы спокойно разгрузили продукты на складе и снова отправились спать. Весь остаток ночи я так и не смог заснуть, но мое беспокойство было напрасным. Утром охранники так и не появились, и я вместе с бригадой отправился в лес, на участок, где мы обычно работали. Когда мы вернулись, оба конвоира стояли около кухни.

Изо всех сил стараясь быть невозмутимым, я направился к ним и поздоровался: — Добрый вечер. Они ответили вежливо, даже несколько застенчиво. Из этого следовало, что мне пока не следовало ждать никаких неприятностей. Я мог чувствовать себя в безопасности, пока не повернусь к ним спиной, но им не удастся застать меня врасплох. Это открытие вдохновило меня предпринять против конвоиров кое-что еще. Я начал рассчитывать количество древесины, которая была заготовлена при мне, и сравнивать эти данные с тем количеством, что заготавливалось до моего прибытия.

Я распорядился, чтобы каждый из моих людей ставил на обработанном им бревне свое имя. Это позволило мне точно подсчитывать объем нашей работы. Потом я сообщил охранникам, которые все еще вели себя подозрительно покладисто, что проведу в лесу целый день, чтобы сверить данные наших записей с данными приемки. Они ответили, что в этом нет необходимости, к тому же в лесу выпал глубокий снег. Одним словом, им совсем не хотелось, чтобы я этим занимался. Я взял себе помощника, чтобы можно было закончить работу за один день. Готовые бревна лежали на участках леса, где наша работа была давно закончена. По дороге в лес нам встретилось несколько волков и диких кабанов, которые старательно рыли снег под деревьями в поисках пищи.

Голод, что делал их особенно свирепыми, в случае если бы нам пришлось вступить с ними в схватку, в то же время удерживал их от неспровоцированного нападения. У нас с собой был топор для того, чтобы обрубать сучья на бревнах перед тем, как их пометить, и лопата, чтобы разгребать снег. Вооруженные этими инструментами, мы смело шли на животных, пока они медленно не отступали перед нами, исчезая в заснеженном лесу. Готовую древесину сильно занесло снегом, и мы, несмотря на то что работали споро и упорно, не успели закончить работу до сумерек.

В тот вечер случилось так, что я остался в комнате один. Повар все еще возился на кухне, а медик делал свой ежевечерний обход, пытаясь помочь обмороженным. В комнату прокрался Коля. — Давай все забудем, — предложил он. — Оставь эти угрозы сообщить обо всем в главный лагерь. Мы здесь одни, без офицеров. Почему бы не перестать ссориться и не пожить мирно?

— Я готов согласиться, — ответил я. — Хорошо! — поспешно воскликнул конвоир. Но я не закончил: — Я готов согласиться, но с одним условием: еда пленных предназначена только для пленных. А вы занимаетесь своими прямыми обязанностями, которые, как мне сказал в лагере полковник, заключаются в том, чтобы не дать нам совершить побег. Ответственность за работу и общее руководство остается за мной.

— Хорошо, — согласился Коля. — Если ты не будешь доставлять нам хлопот, мы согласны не трогать тебя. Но если что-то пойдет не так, если вы не будете выполнять норму, то нас тоже накажут. А сейчас пойдем и выпьем. — Нет, спасибо, — многозначительно ответил я. — Мне нужно закончить расчеты.

Несколько дней мы строго придерживались этого соглашения, и все было хорошо. Я даже перестал обращать внимание на охранников. Потом вдруг ко мне снова зашел Коля. — У нас кончились продукты, и нам нечего есть. Как солдат, ты должен знать, что такое часто бывает. Это временно. Но в эти холодные долгие дни так хочется есть! — Да, это действительно так, — согласился я. — Мне очень жаль вас. Почему бы вам не пойти в лес и не застрелить дикого кабана? Это позволит вам продержаться какое-то время.

— И это все, что ты можешь предложить? — Я не вижу другого выхода. Я не могу поделиться с вами продуктами со своего склада, даже временно. — Но прежде я никогда не стрелял диких кабанов. Я даже не знаю, смогу ли я сделать это. — Тогда дай мне свою винтовку, и я сделаю это за тебя, — предложил я. Но мое предложение напугало его еще больше, чем перспектива самому выйти на охоту. Он вцепился в свою винтовку, будто примерз к ней, и позвал своего напарника Ивана. Посовещавшись шепотом, они решили последовать моему совету.

Взяв с собой еще двух пленных, мы отправились на охоту. Теперь, когда мы специально искали диких зверей, я не видел ни одного. Я вспоминал о том, сколько их бродило вокруг, когда в руках у меня был один топор. У Коли был один шанс, но он не сумел им воспользоваться. Старый матерый кабан неожиданно появился перед нами, примерно в ста метрах. Он спокойно переходил заснеженную дорогу. Охваченный азартом охотника, Коля выстрелил слишком поспешно. Он легко ранил зверя, который, завизжав, стремительно скрылся в кустах. Остаток дня мы пробродили между деревьями, не встретив больше ни единого живого существа, после чего несолоно хлебавши вернулись в лагерь. День охоты совпал с постной пятницей, но это вовсе не заставило меня преисполниться христианским состраданием по отношению к Коле и Ивану. Я сказал им, что небольшое воздержание пойдет им только на пользу, но в ответ они с руганью отправились в ближайшую деревню, где, как я подозревал, вскоре попытались украсть себе что- нибудь из еды.

В субботу ярко светило солнце. В лесу все еще лежал снег, но его верхний слой уже начал подтаивать. Дома я встал бы на лыжи и провел весь день скользя по сверкающему белому ковру, когда время застывает на стыке двух сезонов: под ногами все еще лежит зима, но в воздухе уже ощущается весна. В тот день я отменил обычные работы в лесу. Мы очистили от снега трехметровые бревна и возвели недалеко от нашего барака настоящую баню, где приступили к весеннему омовению. Во второй половине дня мы впервые воспользовались этой баней, затем я отправил на кухню помощников, которые должны были помочь приготовить дополнительные порции картофельной похлебки, нашего главного блюда на Пасху. Охранников нигде не было видно.

Позже несколько человек отправились на прогулку в лес. Мы вспоминали о доме, о том, как там жили. В жизни пленника Пасха и Рождество становятся предметом самых теплых воспоминаний и самых смелых мечтаний. К тому же они являются своего рода временными вехами: пережив очередной такой праздник, каждый задается мыслью: попадем ли мы домой к следующей Пасхе? Ведь ходят слухи, что это вот-вот должно случиться. Некоторые признаки очевидно говорят о том же. При этом менее оптимистичные умозаключения просто отбрасываются в сторону.

Так мы прогуливались, пока вдруг не заметили спереди сани, груженные бревнами. Они направлялись через лес к ближайшей деревне, что сразу же пробудило в нас подозрения. Мы попытались догнать их, но опоздали. Вернувшись по следам обратно, мы обнаружили, что были украдены бревна с нашего участка. Это означало, что при проверке может обнаружиться, что мы недовыполнили норму, и тогда всех нас обязательно накажут, например урежут нормы продуктов. Это было первое подтверждение моих подозрений о том, что плоды нашего труда регулярно разворовываются. Не нужно было быть мыслителем, чтобы догадаться, кто мог стоять за всем этим.

Этот случай омрачил всем нам воскресенье Пасхи. Начиная с того дня я организовал постоянную охрану готовой продукции. Наблюдатели размещались скрытно, так как я горел надеждой добыть новые улики против расхитителей, которых рассчитывал поймать за руку. Картофельная похлебка в тот день совсем не обрадовала нас. Мы все искренне надеялись на то, что наше положение должно улучшиться, но, как оказалось, та Пасха была последней, которую я встречал в почетном качестве военнопленного, попавшего в советский рай. Очень скоро мне предстояло превратиться в преступника.

Через несколько дней примерно в полдень конвоиры подошли к нашему сторожу, который охранял заготовленный лес, и сообщили ему, что он может отправляться на обед. Как только он появился в лагере и рассказал мне об этом, я сразу же заподозрил подвох и тут же сорвался с места и побежал в лес. Когда я добрался до опушки, где были складированы заготовленные бревна, то увидел Колю, который о чем-то торговался с местным крестьянином. Потом Коля с удовольствием получил от крестьянина пачку денег, которые спрятал в карман. Его «клиент» забрался в сани, уже загруженные лесом. Тут мне пришлось спрятаться за деревом, для того чтобы избежать встречи с охранниками, которые направлялись обратно в лагерь. Сани уехали, но мне удалось догнать их, срезав дорогу, которая петляла между деревьями в лесу. Когда крестьянские сани повернули за поворот, я остановил его на дороге взмахом руки.

— Привет! — прокричал я. Он сразу же узнал меня, наверное вспомнив, что я много раз был у них в деревне, и остановился.

— Откуда вы взяли эти бревна? — спросил я. — Купил у ваших охранников. — За сколько? — Сто пятьдесят рублей и четверть водки. Мы продолжали смотреть друг на друга. Он знал, что этот лес заготавливали военнопленные, что конвоиры не имели права продавать его. Но он знал и то, как трудно мне будет помешать такой сделке. Мы сверлили друг друга взглядами, как два борца на арене, которые никак не решались начать схватку.

— Хорошо, — отступил я в сторону, решив про себя, что запомню этот случай и воспользуюсь им, когда настанет удобный момент. На следующий день я отправился в деревню и обошел там все дома в поисках улик. Не менее чем у семнадцати крестьянских домов я обнаружил бревна с отметками товарищей из моей бригады. Я тщательно переписал количество бревен и прикинул про себя примерный объем проданного на сторону леса. Всего у крестьянских изб было сложено примерно пятьдесят один кубический метр таких бревен. Пока я выполнял мою работу, несколько человек спросили у меня, что я делаю, но я просто улыбался им, ничего не отвечая. Встревоженные крестьяне стали мне рассказывать, что расплатились за лес яйцами, маслом, копченым мясом, курами или водкой. Они были явно напуганы: ведь нелегальная покупка леса считалась серьезным преступлением.

В случае если их признают виновными в этом, этих людей ждут тюрьма или лагеря. Причем один из таких лагерей находился всего в пяти километрах. Это место пользовалось в округе зловещей славой. Вернувшись вечером в лагерь, я рассказал новости товарищам, и мы сели кружком, чтобы тщательно обсудить положение, в котором оказались. Неожиданно в помещение, покачиваясь, вошел пьяный Коля с полупустой бутылкой водки в руке. Громко отрыгивая, он уселся за стол и начал рассказывать нам о своем походе в село Вадино. Этот человек был настолько одурманен алкоголем, что не замечал возникшую вокруг него атмосферу враждебности. А может быть, он все прекрасно сознавал, просто не придавал этому значения.

Указывая на меня дрожащим пальцем, Коля продолжал: — Почему бы тебе не отправиться туда вместе со мной? Там женщины, красивые женщины. Они так и ждут мужчину вроде тебя. У них там настоящие концерты: все поют, танцуют и тому подобное — Не ходи с ним, — прошептал мне повар, который сидел рядом со мной. — Он явно что-то затевает. — Не беспокойся, — прошептал я в ответ. — Когда он пьян, он никуда не попадет из винтовки, так что сейчас он не очень опасен. Я рискну.

Рука об руку, как лучшие приятели, мы с Колей отправились в то странное путешествие по лесной дороге. Утром я был в другой деревне, а не в Вадине. По-видимому, Коля предпочитал развлекаться подальше от мест преступления. Мы вошли в избу, откуда доносились дикие крики, свидетельствующие о том, что типичная разнузданная русская гулянка была в самом разгаре. Но как только мы ступили за порог, в доме воцарилась тишина. Мое появление стало для всех сюрпризом, люди просто не знали, как себя вести со мной. Коля, который тут же пустился в пляс с почти опустошенной бутылкой в обнимку, вряд ли мог быть здесь полезен, поэтому я сразу же попытался растопить лед, обратившись ко всем по-русски.

Обстановка сразу же разрядилась, каждый вокруг стал предлагать мне водку и разнообразные закуски. Этот инцидент прекрасно характеризует русский характер: здесь инстинктивно очень сторонятся чужаков. Но стоит завоевать доверие этих людей, как все стараются быть с тобой добрыми и щедрыми. Танцы происходили под аккомпанемент старого немецкого граммофона. Я оказался рядом с темноволосой голубоглазой девушкой, которая, стараясь перекричать царивший вокруг шум, рассказывала мне, что после войны побывала в Германии и ей там очень понравилось.

— Лучше вам не говорить этого по-русски, — предупредил я ее. — Даже здесь, на вечеринке. У вас могут быть неприятности. Вы говорите по-немецки? Как оказалось, она знала мой язык, и какое-то время мы с удовольствием и открыто беседовали о достоинствах моей родины, пока люди вокруг не начали смотреть на нас с подозрением. — Будет лучше, если здесь мы будем просто танцевать, чтобы не выделяться из толпы, — сказала девушка. — Я хотела бы сказать вам что-то очень важное. Я неловко топтался рядом с ней, толкая окружающих и получая тычки в ответ, пока она продолжала говорить. — Всю эту водку принесли двое ваших охранников, а в подвале стоит еще десятилитровая бутыль. Вы знаете, откуда они ее взяли? — Нет, не знаю, — солгал я, почувствовав, что начинаю задыхаться от волнения.

— Вы можете сохранить в тайне то, что я вам скажу? — Да, обещаю, можете мне верить. — Каждый из них выручил по пятьсот рублей от продажи леса, заготовленного вашими людьми. Чтобы, обнаружив это, вы не попытались помешать им или сообщить об этом в Смоленск, они намерены завести вас в лес и застрелить. Они уже хвастали этим. Они решили вывести вас из игры, а начальству доложить, что вы пропали. Но они постараются сделать это тайно, чтобы избежать скандала. Поэтому будьте очень осторожны, старайтесь никогда не оставаться с ними наедине. Особенно это касается этой ночи: если хотите встретить следующий день своего рождения, не возвращайтесь обратно вместе с ними.

— Спасибо, что рассказали мне об этом. А теперь мы можем присесть? Я уже очень долго не танцевал, и от всех этих пируэтов у меня кружится голова. Я вывел ее из круга, держа ладонь ее руки в своей. — Но посоветуйте, как я могу вернуться сегодня в лагерь без них?

— Вы могли бы выйти пораньше, — предложила она. — А другого выхода нет? Мне здесь очень нравится. — Может быть, я смогу что-нибудь придумать, — посмотрела она на меня широко раскрытыми синими глазами. — Это было бы чудесно, — сказал я. В конце вечеринки я потихоньку ускользнул от взглядов охранников и, как настоящий кавалер, проводил девушку домой. Но, поступив так, я (как не должен поступать настоящий кавалер) остался у нее на ночь. Это был самый надежный способ избежать внезапной смерти.

За час до рассвета я поспешил назад в лагерь. Все прошло хорошо, и я, как настоящий гуляка, на цыпочках прокрался мимо домика охраны. Доносившийся оттуда мерный громкий храп говорил о том, что оба конвоира спали и, скорее всего, проспят так еще несколько часов. Я принял рапорт ночного дежурного и разбудил повара. Пока он готовил для меня утренний суп, я вкратце посвятил его в то, что случилось, и в то, что мне удалось узнать, не раскрывая свой источник. Я хотел, чтобы в случае, если со мной произойдет плохое, кто-то знал, что это не было несчастным случаем. Может быть, это поможет мне вырваться из угла, куда меня загоняли мои предполагаемые убийцы.

Первую половину дня я, как обычно, провел в лесу со своими людьми и руководил работой. Когда в полдень я вернулся в лагерь, наши охранники только просыпались. Оба жаловались на сильнейшую головную боль, громко стонали и сожалели о том, что было выпито слишком много. — А ты будто и не был вчера на вечеринке, — сказал мне Иван с завистью. — Наверное, ты рано ушел оттуда? — Да, примерно в двенадцать часов, — ответил я нейтральным тоном.

— Мы искали тебя, когда собирались уходить, но тебя там уже не было. Наверное, мы ушли позже, чем ты. — Да, наверное, — согласился я. — Я не очень хорошо помню.

Всеми силами я старался убедить эту парочку, что и не подозреваю об их планах. Медленно я направился к себе в комнатку и тут же быстро выглянул оттуда. Вскоре Иван оделся и вышел. Я видел, как он скрылся в лесу сразу же после того, как мои товарищи вернулись оттуда на обед. Наверное, несмотря на похмелье, ему нужно было успеть совершить очередную сделку. Я немедленно отправился следом более короткой дорогой и вышел ему навстречу еще до того, как подошли сани очередного покупателя. Притворяясь, будто наша встреча произошла случайно, я выдавил из себя несколько общих фраз о работе, а потом как бы невзначай напомнил ему, что каждый вечер подсчитываю, сколько мы успели сделать за день. Было видно, что эта новость была ему очень неприятна, но я притворился, будто ничего не заметил.

— Пропало примерно пятьдесят кубометров древесины, — продолжал я. — Мне придется самому караулить ее, иначе, когда придут вагоны, нам будет нечем их загрузить. — Тогда вам придется работать по воскресеньям, — заявил конвоир. От этого заявления я вышел из себя и зло сказал ему: — Ну уж нет. Я не стану заставлять своих людей валить лес только для того, чтобы вы, пьяные жулики, могли и дальше продолжать продавать его и пить водку. Он отскочил от меня, будто я его ударил.

— Почему бы нам вместе не пойти вон в ту деревню? — предложил я. — Мы можем проверить там все бревна, и вы увидите, что на них стоят даты и имена моих товарищей. Я вчера уже был там. Теперь я знаю все о ваших проделках. Он, конечно, отказался. Не обращая внимания на мой гнев, он развернулся и быстро отправился обратно в лагерь. Иван был моложе Коли, но обладал более твердым характером и, на мой взгляд, был гораздо опаснее своего напарника. Сейчас он усиленно размышлял и, возможно, пытался набраться храбрости. Я был настороже, когда шел рядом с ним по дороге, не спуская глаз с винтовки на его плече. Я старался держаться как можно ближе к нему, но вокруг были деревья, и у него всегда была возможность заставить меня идти по другую сторону от дерева, а самому воспользоваться выигранными в результате секундами. От напряжения у меня пересохло в горле.

Момент настал, когда мы были на полдороге до дома. Иван быстро нырнул за куст и обернулся в мою сторону, сдергивая винтовку с плеча. Я мгновенно бросился на него, правой рукой оттолкнул ствол в сторону, а левой нанес ему апперкот в челюсть, вложив в удар все силы. Когда он опрокинулся, как бык, получивший смертельный удар шпагой матадора, я схватил винтовку. Иван встал на колени, сплевывая кровь. Я почувствовал сильнейшее желание забить его до смерти. Почему я должен жалеть человека, который только что пытался меня убить? Кровь ударила мне в голо155 ву; из страха самому не совершить убийство я развернулся и побежал в лагерь. На бегу я чувствовал боль в суставах руки.

Коля лежал в караульном помещении. Когда я вошел туда, он испуганно подскочил, но я успокоил его, вернув винтовку. — Твой друг только что пытался меня убить, — сказал я. — Вот его оружие. После этого я вышел, хлопнув за собой дверью. Через несколько минут Коля сам появился в моей комнате. Он держался вежливо, но было видно, что он нервничает. — Где Иван? — спросил он. — Что ты с ним сделал? — Он скоро придет, — ответил я. — А пока я на твоем месте сделал бы все, чтобы вернуть меня в главный лагерь. Я не намерен оставаться здесь, чтобы банда воришек подстрелила меня. А еще я намерен срочно обо всем доложить полковнику.

— Нам нужно договориться, — проговорил Коля умоляющим тоном. — Мы с Иваном не хотели причинять тебе вред.Мне приходилось часто встречать людей, которые не слишком ладили с правдой. Но эти двое, похоже, просто погрязли в самой разнузданной лжи. — Уходи из моей комнаты, — закричал я, потеряв терпение, — и чтобы твоей ноги здесь никогда не было! А то я сам сейчас начну говорить, подобно вам, что не собираюсь причинить ничего плохого, а дальше сам увидишь. Он послушно зашагал прочь, а потом я видел, как он звал Ивана, только что появившегося на территории лагеря. В отличие от Коли, всеми силами пытавшегося меня успокоить, Иван был вне себя от гнева. С громким топаньем он вошел в мою комнату и обрушил на меня поток проклятий:

— Я с тобой разберусь, несчастный фашистский фриц. Как ты посмел ударить солдата Красной армии? Если ты думаешь, что тебе позволят отправиться обратно в Смоленск и там рассказывать свои небылицы полковнику, после чего все мы трое попадем за решетку, то ты очень ошибаешься. Ночь в кроличьей норе тебя охладит. Выходи. — Иди и возьми меня. Пару секунд мы смотрели друг на друга, после чего он повернулся и ушел. «Кроличьей норой» мы называли небольшой подвал в форме квадрата со сторонами примерно один метр. В нем невозможно было даже стоять во весь рост. Заключенному в нору приходилось сидеть скрючившись. Эта камера предназначалась для наказания, а морозные ночи не добавляли удовольствия от нахождения в ней. В половине двенадцатого конвоиры прислали за мной ночного дежурного.

— Почему такая спешка? — спросил я. — Скажи им, пусть подождут до утра. Он вышел, но тут же появился и сказал, что мои стражи продолжают требовать меня к себе. На этот раз я пошел с ним. Как только я вошел в караульное помещение, Коля попытался закрыть за мной дверь на засов. Я быстро отступил назад, чтобы не дать ему сделать это, и спросил, чем вызвана вся эта секретность.

— Сейчас узнаешь, — проговорил Иван и взмахнул винтовкой, целясь мне в голову. Я резко наклонился, чтобы уйти от удара, и тут оба конвоира бросились на меня. Я схватил с койки вторую винтовку и с силой ткнул прикладом Колю в район желудка. Он скорчился от боли и упал. И тут я получил оглушающий удар прикладом винтовки, которую Иван опустил мне на плечо. Я пошатнулся, почти потеряв равновесие. После того как мне удалось прийти в себя, я развернулся, и моя винтовка с характерным свистом врезалась Ивану в голову.

Он с хрипом упал поверх Коли, которого вырвало прямо на пол чем-то зеленым. Оттолкнувшись от спины товарища, Иван все же сумел подняться на ноги, и тогда я нанес ему второй удар прямо по макушке, после которого он уже окончательно рухнул на пол. Коля уставился на меня налитыми кровью глазами, но после того, как я пригрозил ему новым ударом, он с дрожью упал в собственную блевотину. Если бы я тогда не вышел из себя, то, конечно, не посмел бы зайти так далеко. Ведь все, что мне было нужно, — это не дать этим двоим убить себя. Я ничего бы не выиграл, если бы убил или тяжело покалечил в драке кого-то из них. Как поступят теперь в НКВД после того; как старый крестьянин, стоявший в ту ночь на ночном дежурстве и конечно же видевший все это с первой до последней минуты через окно, расскажет им правду?

Я стоял весь в крови, в порванной в клочья рубашке, а у меня в ногах лежали два представителя Красной армии, один из которых выплевывал собственные внутренности, а второй, скорее всего, мертвый. Мне в голову снова пришла мысль, что я должен спрятать в одежде пистолет Ивана и попытаться бежать. Но я тут же понял, что такая попытка станет для меня смертным приговором. Настоящие преступники лежали сейчас на полу у меня в ногах. Почему я должен что-то предпринимать? Ведь я не виновен ни в каких преступлениях. Конечно, тот факт, что я защищался, ничем мне не поможет во время судебного разбирательства, но если мне удастся вернуться в Смоленск, то конвоиры, наверное, предпочтут хранить молчание, это было бы в их собственных интересах. Я собрал все оружие и вышел из домика. На улице я увидел не только дежурного, но и всех своих товарищей по плену. За дракой следили все, кто был в лагере.

Я предупредил товарищей, что мы не должны предпринимать ничего такого, что в дальнейшем смогут расценить как попытку мятежа, и отправил всех спать. Оказавшись в своей комнате, я забаррикадировал дверь, прислонил винтовки охраны к стене, а пистолет Ивана сунул под подушку. — Ну и вид у тебя! — вскричал повар, глаза которого чуть не вылезли из орбит, когда он обнаружил, что я принес с собой оружие. — Ты подведешь нас всех под расстрел, но мы все равно гордимся тобой. Русским следовало показать, что у некоторых из нас еще сохранилась воля к борьбе. Санитар выразил свое восхищение более практичным способом. Спрыгнув с койки, он промыл мои раны водой, а потом смазал их йодом и залепил пластырем.

Наверное, драка все-таки длилась дольше, чем мне показалось с первого взгляда. Вряд ли я бы оказался в столь плачевном состоянии всего за несколько секунд. Выкуренная в спокойной обстановке сигарета помогла мне упорядочить мысли. Я посчитал, что было бы правильно отправить нашего медика оказать помощь русским. Он вернулся через полчаса и сообщил мне радостную весть о том, что ни один из этой парочки серьезно не пострадал. Я осторожно поинтересовался, не вынашивают ли они планы мести. Нет, последовал ответ, оба заняты своим здоровьем.

На следующий день я, опасаясь карательных мер, оставил людей в расположении, выделив им день на приведение в порядок одежды. Но конвоиры тихо отлеживались у себя в помещении. Вечером я отправился к ним в комнату. Оба злобно покосились в мою сторону. — Что вы теперь намерены делать? — спросил я. — Мне следует отправиться в главный лагерь и доложить обо всем полковнику. Оба молча лежали на своих койках. Наконец Коля ответил: — Нам всем будет от этого только хуже. Лучше будет, если ты останешься здесь.

Больше не было сказано ни слова. Мы все молчаливо признали, что оказались в патовой ситуации. Я вернул им оружие, а они прекратили воровать у нас лес. Через неделю мне позволили съездить в Смоленск за продуктами, взяв с меня торжественное обещание, что я ни о чем не стану докладывать их начальству. Но тут в дело вмешался случай. Во время драки я повредил ногу и испытывал от этого сильные боли. В главном лагере я обнаружил там опухоль и обратился к врачу, который направил меня в госпиталь, где я пролежал семнадцать дней, после чего уже не возвращался в Вади но. Моя частная война с чахоточным Колей и его союзником убийцей Иваном закончилась.

В день, когда меня должны были выписать из госпиталя, к моей койке подошел какой-то очень неприятный с виду офицер в сопровождении свиты подчиненных. Его лицо было похоже одновременно на голый череп и на обезьянью морду. Офицера звали капитан Рошков. В отрывисто-грубой манере он обвинил меня в том, что я сам себе нанес раны с целью не возвращаться в Вадино. И как злостного саботажника, который к тому же неоднократно совершал попытки к бегству, меня передают в руки НКВД, представителем которого он, капитан Рошков, и является.

Обвинения выглядели откровенно абсурдными, и я сразу же стал подозревать, что за ними наверняка стоит либо Коля, либо, что более вероятно, Иван. Но за все время моего заключения ни на одном из допросов я так и не увидел ни одного из них, поэтому здесь я так до сих пор и не пришел к определенному выводу. Возможно, здесь сыграло роль мое нежелание говорить правду о происхождении моих ран, и мои объяснения показались доктору в госпитале неубедительными и подозрительными, и он написал об этом рапорт. К тому же -я вел себя недостаточно осмотрительно, намекая в разговорах на то, что если бы открылась правда о происхождении моих ран, то никто и не подумал бы отправлять меня обратно в лесной лагерь. Разумеется, я говорил об этом не с представителями администрации, а с другими пациентами, но в лагере было полно осведомителей.

Без долгих размышлений подчиненные из «свиты» капитана отправили меня в камеру на территории госпиталя. Я посчитал благоразумным держать язык на замке и не говорить ничего такого, что может быть использовано для того, чтобы обвинить меня в совершении преступления. Надзирателем был немец, который вел себя чересчур дружелюбно, чтобы я поверил, что это дружелюбие было искренним. Полагаю, что НКВД достаточно хорошо платило этому человеку за его услуги. Причем оплачивались именно услуги агента-провокатора, а не тюремщика. Его методом было постоянно осыпать бранью как русских вообще, так и НКВД в частности. Наверное, он рассчитывал, что соотечественники-немцы тут же присоединятся к нему и станут так же проклинать русских и их карательное ведомство. И скорее всего, находились наивные простаки, которые доверялись этому чудовищу, чтобы вскоре, представ перед судом НКВД, убедиться в том, что там располагают полными записями всех этих откровенных разговоров.

Я сразу же прямо сказал этому человеку, что считаю его мерзавцем за то, что он выполняет подобную работу, после чего не сказал ему ни слова. Он пытался довольно специфическим способом оправдаться, заявив мне, что эта работа позволяет ему пользоваться доверием у русских, которых он не хотел бы подводить, чем привел меня в полное бешенство, и я с трудом удержался от того, чтобы сделать несколько неосторожных замечаний. Однако в моем случае умение держать свои эмоции в руках мне не помогло. Как оказалось, один из моих сокамерников служил вместе со мной во время войны и знал мой послужной список. И он, не теряя времени, попытался спасти собственную шкуру, рассказав в НКВД, что я служил в 12-й танковой дивизии, которая, как мне кажется, вызывала откровенную ненависть русских за то, что всегда упорно сражалась против Красной армии.

После окончания войны русские взяли на вооружение систему, позволяющую мстить конкретным частям и соединениям бывшего противника под прикрытием якобы совершенных их солдатами жестокостей. Я не знаю, какие из этих актов жестокости имели место на самом деле, а какие являлись лишь плодом воображения, однако я твердо могу поручиться за то, что моя дивизия не совершала ничего из того, что ей приписывалось. Но это никак не отразилось на моем положении. Как вдруг оказалось, поскольку я проходил службу в рядах дивизии, запятнавшей себя совершением преступлений, то автоматически сам становился преступником.

Меня держали в камере десять дней. Потом, как я полагаю, надзиратель доложил по команде, что получение от меня информации добровольным путем не представляется возможным, и меня вернули в основной лагерь в Смоленск. Поскольку я находился под следствием и ранее обвинялся в попытках совершить побег, мне не позволялось покидать территорию лагеря в составе рабочих бригад или под иным предлогом. Такие же ограничения в передвижении были установлены еще для двух офицеров, против которых уже были тщательно собраны нужные следствию улики.

Я валялся вместе с ними на соломе за длинным зданием лагерного барака. Один из офицеров был гауптманом (капитаном) родом из Мюнстера, второй — лейтенантом из Вюртемберга. Мы обсуждали свое безрадостное будущее и гадали, кого же из нас первым направят в так называемый heldenbunker (бункер героев). Это здание называлось так потому, что его обитатели обычно принадлежали к первоклассным воинским формированиям и отказывались клеветать на них. Третий рейх прекратил свое существование, но мы все еще хранили верность своему поруганному отечеству. «Бункер героев» располагался за территорией лагеря. Это был перевалочный пункт между лагерем и тюрьмой, и каждый, кто попадал туда, рано или поздно получал тюремный срок. А иногда приговор был еще более суровым.

Первым дорога туда выпала лейтенанту. Однажды утром его имя громко выкрикнули, после чего, посмотрев друг на друга, мы дружно прошептали «heldenbunker». Через час пришли за мной. Мы быстро попрощались с гауптманом, пожав друг другу руки. Каждый знал, что очень скоро и он должен будет присоединиться к нам в том зловещем месте. Наше новое узилище было темным, холодным и грязным. Там стояло такое зловоние, что первые несколько часов пребывания мне хотелось кричать от отчаяния. Каждый сидел в одиночной камере, но перегородки между ними были сделаны из деревянных досок, и мы могли разговаривать, даже не повышая голоса. Мы пытались поддержать друг друга и самих себя, рассказывали своим товарищам свои истории. В соседней от меня камере сидел Эмиль, известный боксер. Ему удавалось отвлечь наши мысли о настоящем и ближайшем будущем увлекательными историями о его поединках в Англии, Америке, Италии, Венгрии, Швеции и других странах. Камеру с другой стороны занимал бывший командир подводной лодки, который был тонким знатоком богатейшего репертуара морских легенд. Перед рассказами этих двух людей мои собственные воспоминания о горных походах и катаниях на лыжах выглядели довольно бледно.

Ведь бои на ринге или приключения на море гораздо легче описать, чем величественное безмолвие гор во время восхождений. Нам никак не удавалось вовлечь в наши разговоры лейтенанта. Тот казался подавленным, как будто уже чувствовал петлю вокруг своей шеи. Всего неделей раньше на берегу Днепра были повешены семь немецких офицеров, а моему соседу инкриминировали те же преступления. Во время допроса капитан Рошков постоянно заявлял, что если лейтенант не признает свою вину, то обязательно будет повешен. Его вынуждали сознаться, хотя это признание вовсе не гарантировало, что лейтенанту сохранят жизнь. Ужасное преступление, совершенное этим офицером, состояло в том, что, будучи интендантом, он отнимал у населения скот и картофель. Полагаю, что если ко всем подходить с этой точки зрения, то любой солдат во все времена являлся преступником. В предвидении своей скорой смерти лейтенант целыми днями плакал и стонал, доходя до состояния истерии.

Мы делали все, что могли, чтобы остановить его, но ответом на любые наши слова всегда была одна и та же фраза: «Они повесят меня». После каждого допроса он в мельчайших подробностях рассказывал нам о вопросах, которые ему задавали, о том, что делалось для того, чтобы добиться от него нужных ответов. В конце концов, он оказался полностью во власти страха и отчаяния. Его стойкость была сломлена, и он сам решил свою судьбу. Лейтенанта привели обратно в камеру, где он, дрожа от стыда, провел свою последнюю ночь, после чего его отправили отбывать двадцатипятилетний срок наказания в Сибири.

Эмиля обвиняли в тех же преступлениях, однако здесь палачи допустили ошибку, согласившись провезти его по деревням, которые он якобы ограбил. Ни в одной из них никто не смог даже опознать этого офицера; капитан Рошков был в ярости. А в последнем селе его не только узнали, но и стали громко хвалить за доброе отношение к местным жителям. И несмотря на суровые окрики конвоя, «обворованные » крестьяне дружно провожали Эмиля назад со словами одобрения и похлопываниями по плечу. Не помогла даже зловещая репутация НКВД и явное неодобрение его сотрудников. Благодаря этому в один из вечеров нас всех ждал приятный сюрприз: Эмиля возвращали из бункера обратно в лагерь. Прошло немного времени, и камеры бункера заполнились новыми узниками. В тот самый день, когда мы одновременно лишились Эмиля и лейтенанта, к нам в компанию прибыли два пожилых человека, один из которых, как я помню, работал почтальоном в Восточной Пруссии. Обоих обвиняли в том, что они вынесли в карманах пальто картошку с колхозного поля, где они работали, чтобы позже приготовить ее у себя в бараке.

Ни один из них не служил в армии, оба были гражданскими, которых солдаты русской армии схватили в собственных домах и отправили на восток как бесплатную рабочую силу, или попросту рабов. Как они вспоминали, тысячи таких здоровых мужчин, не имевших никакого отношения к армии, были отправлены в Россию в лагеря для военнопленных. Иногда случалось, что в таких лагерях отец встречался с сыном, а брат находил родного брата. Почтальон рассказал нам о том, как один из его друзей таким образом нашел в смоленском лагере своего единственного сына. Но у таких историй о воссоединении семей редко был счастливый конец: смертность среди гражданских лиц была чрезвычайно высока. Те двое несчастных получили в качестве наказания семь и восемь лет заключения, но почтальон умер у себя в камере в ночь накануне отправки. Ему досталась камера, которую прежде занимал Эмиль. Почтальон умирал, прислонившись к деревянной перегородке, и я слышал, как он испустил дух.

Командира подводной лодки обвиняли в том, что в 1943 году он потопил в Балтийском море три гражданских судна. Я подозреваю, что его все-таки повесили, хотя никогда так и не узнал ничего определенного о судьбе этого человека, как и об участи, постигшей светловолосого Гауптмана из Мюнстера, который торжественно заверял, что ни в чем и никогда не сознается. Меня тогда слишком волновала моя собственная судьба. Первый раз меня вызвали на допрос посреди ночи. Я с отвращением дышал зловонным воздухом камеры, когда меня вытащили оттуда и отправили в здание местного отделения НКВД в нашем лагере. В кабинете я увидел капитана Рошкова в компании еще одного капитана и лейтенанта. Около двери стояли двое часовых.

Здание, в котором размещалось отделение НКВД, было отгорожено от территории лагеря. Окна были закрыты плотными ставнями. Меня втолкнули внутрь, где на меня тут же посыпался поток брани. Затем какое-то время на меня не обращали внимания: все трое сотрудников органов начали о чем-то совещаться между собой, склонившись над ворохом разложенных перед ними на столе бумаг. Все курили и явно были чем-то очень довольны. Неясное бормотание сопровождалось громовым хохотом. Наконец, второй капитан, большой, сильный на вид мужчина, заявил: «Не беспокойся. Скоро мы усмирим его».

Потом они снова переключили внимание на меня, и начался перекрестный допрос. Все вопросы задавались на русском языке, который я к тому времени знал уже неплохо. Один за другим они засыпали меня вопросами, а я с готовностью на них отвечал, но, как мне показалось, эти ответы совсем не удовлетворяли русских. Теперь все сосредоточились на новом обвинении, а именно на моей принадлежности к 12-й танковой дивизии. При этом делались предположения, что я был там чем-то вроде фуражира или даже полицейского. Я был исполнен решимости не сказать ни одного слова, которое могло бы расцениваться как мое признание в чем-то, жестко отвергать все предъявляемые мне обвинения. Через пару часов мои судьи, ни на шаг не продвинувшись вперед и ничего не добившись, начали терять терпение, постепенно впадая в ярость. Когда один метод допроса оказался неэффективным, они, наконец, отказались от него, решив попробовать следующий.

Все трое поднялись с места и начали швыряться в меня различными предметами, которые, отскакивая от меня, падали на пол. Тогда троица поднимала их и вновь пускала в ход. Потом они тесно обступили меня и принялись бить. Эти люди остервенело работали кулаками, пока я не упал на пол. Один из них методично наносил мне удары по корпусу тяжелой связкой ключей, другой решил не затруднять себя хитроумными выдумками. Он просто пинал мое тело тяжелыми сапогами, подкованными гвоздями. Досталось и лицу, и почкам, и ногам. Я лежал, пытаясь угадать, куда будет направлен следующий удар.

Потом на какое-то время установилась пауза, в течение которое я продолжал лежать без движения. Однако тут же поступил приказ подниматься. Я попытался встать, но тут же рухнул обратно после мощного удара ногой в область живота, не в силах даже пошевелиться. Меня грубо поставили на ноги. При этом кровь, что текла у меня из носа, с лица, с головы, попала на их мундиры, что очень расстроило русских. С руганью они пинками отправили меня в очередной нокаут, швырнув мое тело в угол, а сами спокойно принялись курить и очищать свою одежду. Через некоторое время меня снова били почти до потери сознания. Затем меня швырнули под ноги часовых, которые, подхватив мое тело, поволокли обратно в уже давно привычное зловоние бункера.

Поскольку воды, которую нам давали, едва хватало для питья, у меня не было возможности даже промыть раны. Кровь высохла и запеклась, и в таком неприглядном виде мне пришлось валяться в постоянном ожидании продолжения. Оно последовало через четыре дня. Мне пришлось убедиться, что мой предыдущий допрос лишь открывал серию из шести сеансов, каждый из которых проходил по одной и той же схеме: сначала устные запугивания, затем — жестокие избиения, продолжавшиеся до тех пор, пока узник не оказывался во власти спасительного беспамятства. Я так и не понял, была ли эта садистская система разработана лично генералиссимусом Сталиным и его кремлевским окружением, или они жили в благополучном неведении относительно тех методов, что применяла их полиция для получения нужных результатов.

На шестом допросе мои инквизиторы особенно постарались. Они жестоко избивали меня резиновыми и деревянными дубинками и обещали продолжать колотить меня до тех пор, пока я не признаюсь. Но, в конце концов, в поединке воли я оказался победителем. Избитого, почти потерявшего сознание, не имевшего сил даже для того, чтобы встать, но не сдавшегося, меня отволокли обратно. Мое признание означало бы для меня двадцать пять лет в Сибири, что было равносильно осуждению на медленную неизбежную смерть, потому что никто не смог бы прожить в тех краях четверть века (кроме самих русских, естественно). Тогда я подумал, а сейчас я еще больше уверен в этом, что будет лучше просто позволить им забить себя до смерти во время допросов.

Те победные циничные усмешки, с которыми они зачитывали приговор людям, у которых нужные признания были вырваны под пытками и которые, как знал каждый из нас, ни в чем не были виноваты, жертвы запоминали на всю жизнь. Поэтому самые сильные из нас преисполнялись еще большей решимостью не доставлять нашим мучителям такого удовольствия. Как можно было продолжать жить, потеряв не только свободу и надежду, но еще и чувство самоуважения? Последнее, что мне запомнилось по бункеру, был очередной мой молодой сосед в возрасте восемнадцати лет. Он получил пять лет заключения в Сибири за «преступление», которое заключалось в том, что он осмелился посыпать свой хлеб солью. Интересно, существует ли еще где-либо, в той или иной степени в цивилизованном мире, порядок, когда подобное «преступление» влечет за собой подобное наказание?

Теоретическая база, которую подвели под это «дело», заключалась в том, что соль способна вызывать водянку, довольно распространенное заболевание в любом лагере. Следовательно, употребление соли можно было приравнять к акту членовредительства или симуляции. Разумеется, в нашем мире имели место случаи настоящего саботажа и краж во время работ, и такие случаи, несомненно, должны были пресекаться и наказываться. Но случай с тем мальчишкой был совсем не единичен, и вскоре мне пришлось убедиться в этом: сотни немцев были осуждены на пять лет лагерей за «намеренное причинение вреда своему здоровью », заключавшееся в том, что виновный обменял свои полфунта хлеба на табак.

Таким образом можно было легко сфабриковать обвинение против любого заключенного, который был чем-то неудобен или просто не нравился лагерному начальству. Следующим шагом для меня была отправка в городскую тюрьму Смоленска, заключенным которой мне пришлось стать. Вечером в наш бункер в распоряжение все того же мерзавца Рошкова прибыли трое охранников, вооруженных самозарядными карабинами. Когда я смотрел на это отвратительное бледное лицо, черные взлохмаченные волосы, маленькие, как у змеи, карие глазки, глубоко сидящие в квадратном черепе, мне мыслилось: «Наверное, даже смерть не выглядит настолько омерзительно». Если бы у меня было достаточно сил для того, чтобы обезоружить одного из конвоиров, я сделал бы это только для того, чтобы пристрелить негодяя Рошкова, несмотря на предсказуемые для меня последствия.

Меня провели под конвоем по улицам города, как будто я был самым опасным бандитом: двое охранников шли в пяти шагах справа и слева, еще один — в десяти шагах сзади, все с оружием на изготовку. Местные жители разглядывали меня с ужасом и любопытством, звали своих знакомых, чтобы и те успели насладиться этим «головорезом ». Даже машины съезжали на обочину и останавливались, пропуская нашу процессию. Ко мне никогда прежде не относились с таким безграничным почтением, и я постарался достойно сыграть свою роль.

После того как я посмотрел на какого-то маленького мальчика, тот с плачем бросился к матери. Преимущество в наличии столь внушительной охраны заключалось в том, что никто не осмеливался подойти ко мне поближе и разразиться оскорблениями, как не раз бывало прежде. Наконец показались высокие железные ворота тюрьмы. После того, что со мной сделали Рошков и его коллеги, я выглядел так, что, казалось, там мне теперь самое место. Ворота лениво распахнулись и снова сомкнулись за мной с грохотом огромных замков. Перед тем как я попал внутрь здания, меня тщательно обыскали с головы до ног, заставив раздеться догола. Охрана сдала меня с рук на руки, напоследок одарив меня злобным взглядом. «Здесь тебе и место, проклятый фриц», — сказал на прощание один из охранников.

В тюрьме царила какая-то непонятная мне атмосфера. Сначала я даже подумал, что здесь кроется какая-то ловушка. Надзиратели встретили меня дружелюбно, в несколько шутливой манере. Они заставили меня рассказать свою историю, о том, как и за что я попал туда, после чего, пока они делали соответствующие записи, мне дали сигарету и оставили в покое. Потом один из тюремщиков повел меня через двор, вокруг кирпичных зданий, к новому корпусу, который получил здесь название «американского» за то, что внешним видом напоминал небоскреб.

Поскольку мой сопровождающий вел себя довольно дружелюбно, я осмелился спросить у него, правду ли говорят, что три из четырех вновь построенных в России зданий являются тюрьмами. В ответ он только рассмеялся, а потом заметил, что, с его точки зрения, чем больше будет тюрем, тем лучше. Мы поднялись на третий этаж и подошли к камере номер 68, моему новому дому. Дверь распахнулась, и я оказался почти в полной темноте. В «бункере героев» я уже успел привыкнуть, что меня содержали в одиночной камере. Поэтому я даже слегка вздрогнул от испуга, когда увидел перед собой силуэт худого высокого мужчины.

— Вы немец? — спросила меня «тень» на немецком языке. Как только я ответил утвердительно, он засыпал меня вопросами, на которые я начал настороженно отвечать. Как меня зовут? В каком я звании? Из какого я лагеря? За что я здесь? Есть ли у меня табак? На последний вопрос я тоже ответил утвердительно, после чего мы присели на дощатые нары и в русской манере скрутили себе самокрутки из махорки и газеты.

— Но спичек у меня нет, — извиняющимся тоном признался я. — Ничего страшного, — ответил сосед, — сейчас мы это исправим. Из своей куртки он извлек немного ватина, который свернул в плотную полоску длиной примерно двадцать сантиметров. Потом он продемонстрировал мне нечто такое, чего я раньше никогда не видел. Это была квадратная дощечка размером примерно полметра, прикрепленная к стене в камере. От нее «тень» приподняла, как рычаг, какую-то деревянную планку, под которой начала перекатывать туда-сюда полоску ватина, и та вскоре задымилась.

Следующим шагом было вынуть ее оттуда и подуть на нее. Вскоре материал разгорелся, и мы прикурили наши импровизированные сигареты. — Что ж, «тень», — проговорил я, — теперь при свете огонька сигареты я вижу, что у вас есть лицо, что вы — живой человек. Расскажите мне что-нибудь о себе. Мой сокамерник рассказал, что он, как и я, военнопленный. Как инженер, он получил хорошую работу в городской электросети Смоленска. Обращение с ним было самым уважительным. Все шло прекрасно до тех пор, пока однажды его не бросили в эту тюрьму за то, в какой воинской части он служил во время войны. Он провел в камере номер 68 уже примерно месяц в ожидании приговора. Очевидно, как предполагал мой сосед, в борьбе за его судьбу сошлись всемогущий НКВД и главный энергетик города. Он смотрел на все с философским спокойствием и, похоже, утешал себя мыслью, что если его повесят, то городу придется расплачиваться за это перебоями в электричестве.

Тюремный распорядок не был особенно строгим, ведь, в конце концов, нас еще не признали преступниками. За содержанием камеры присматривали не тюремщики-мужчины, а надзирательницы-женщины, которые часто давали нам через отверстие для получения еды что-то сверх нормы, например горсть махорки или лишнюю порцию супа. Каждый день нас выводили во двор, где мы в течение десяти минут делали зарядку. Это позволяло нам лишний раз любоваться дневным небом. Через неделю к нам в камеру подселили еще одного товарища по несчастью. Наш коллега, которому довелось попасть в черный список по принадлежности к определенной воинской части, был выходцем из Восточной Пруссии. К тому времени мы с инженером успели исчерпать все темы для разговоров, поэтому были очень рады новому соседу.

Его рассказы очень помогли мне пережить те два дня, что оставались мне до вынесения приговора. В первую очередь мы пришли в восхищение от изобретенной нашим новым соседом игры в «рыбную ловлю». Камера прямо под нами была полна заключенными-русскими, родственники которых обычно подкармливали их домашними продуктами. Когда у нас кончалась махорка, мы начинали коммерцию с обитателями нижнего этажа. В ход шли полоски ткани из одеял, из которых вязалась веревка. Эту веревку мы опускали через решетку в окне вниз, к окну камеры ниже этажом. К ней мы крепили кусочки хлеба или рыбы, а иногда даже сахара, чтобы получить взамен вожделенный табак. Мы не знали в лицо и никогда не пытались заговорить с нашими товарищами по несчастью снизу и партнерами по «товарообмену».

Все связи сводились к этой веревке, перекинутой в окно, и стуку по полу камеры. Если нам казалось, что нам за нашу еду предлагали слишком мало махорки, мы начинали яростно колотить по полу, а затем снова опускали веревку вниз за доплатой. И снова на горизонте возник капитан Рошков. Для встречи с ним меня отправили в камеру для допросов. Там мне пришлось прочитать документ, составленный на русском языке. Это поставило меня в довольно затруднительное положение, поскольку хотя я мог говорить на этом языке, но совершенно не умел читать, поэтому мне пришлось воспринимать на веру все то, что он зачитывал мне оттуда.

Капитан заверил меня, что с меня сняли обвинение в принадлежности к воинской части из черного списка. Все, что мне теперь инкриминировали, было обвинение в «намеренном членовредительстве». А за это должно было полагаться лишь незначительное наказание. Однако, продолжал капитан, если я откажусь подписать принесенные им документы, мне предъявят гораздо более серьезные обвинения. — Какие, например? — спросил я.

— Лучше подписывай, — настаивал капитан, — это не твое дело — задавать вопросы. — И все-таки, какие, например? — повторил я. — Ну, например, нанесение побоев военнослужащим Красной армии. Я стал колебаться. Значит, он знает, что произошло в Вадине? Или просто догадывается? А может быть, он просто хочет сам придумать для меня подходящую статью? Так же как ему удалось выпустить из меня кровь, которая в тот раз запачкала ему мундир на первом допросе.

Он увидел мои колебания и снова попытался надавить на меня. — Я дам тебе тридцать секунд на раздумья. И если на этом документе не появится твоя подпись, с тобой все будет кончено. Ты понимаешь? Капут.

— Вы можете дать слово, что здесь ничего не говорится о 12-й танковой дивизии? — Я уже сказал тебе. Ничего.

— Как я могу вам верить? — У тебя нет выбора. И я уже сказал тебе, — вдруг закричал он, — перестань задавать вопросы! Ты что, сомневаешься в моих словах?

— Я теперь во всем сомневаюсь, — ответил я, — черное или белое, правильно или неправильно. Давайте ручку. Презирая себя за свою слабость, я все подписал. В отличие от многих немцев, живших при нацистском режиме, я никогда не имел ничего против евреев. Но Рошков был именно тем евреем, из-за которых, в конце концов, и начались преследования его народа по расовому признаку. Его черты лица все еще продолжают являться ко мне в ночных кошмарах. Но я ненавидел его не за расовую принадлежность. Я всегда считал необходимым отдать дань уважения тем врачам-евреям, которые часто делали все возможное, чтобы помочь нам, немцам. Позже, отбывая наказание, мне снова и снова приходилось встречать таких людей, и я не чувствую к ним ничего, кроме уважения и благодарности.

Что касается Рошкова, то дай бог ему навсегда переусердствовать со слабительным! В день, когда я должен был предстать перед трибуналом для военных преступников, меня посадили в один из тех пресловутых закрытых вагонов, которые мы называли меж172 ду собой «зеленая Минна», и вместе с еще семью заключенными и восемью охранниками куда-то повезли. Меры предосторожности поражали своей строгостью. Каково же было наше удивление, когда мы с облегчением обнаружили, что весь путь был не более полукилометра. Вместе со мной перевозили еще двух немцев; остальные были русские мужчины и женщины, все гражданские. Один из них успел поведать мне свою историю. Он был женат, имел троих детей и работал плотником в колхозе. Того, что ему удавалось ежемесячно зарабатывать, по его словам, не хватало даже для того, чтобы купить достаточно хлеба, чтобы семья не голодала. Ночью его поймал и сдал в милицию ночной сторож на картофельном поле, откуда он пытался вынести ведро картошки. В тот же день я узнал конец той истории: восемь лет в Сибири.

Когда я оказался в суде, выяснилось, что я совершенно напрасно полагал себя каким-то самым опасным преступником из всех присутствующих. Мой случай вовсе не был чем-то исключительным, как можно было предположить исходя из количества охраны. К тому же сама атмосфера в суде была далеко от взволнованной драмы. Сами офицеры, засевшие в суде, имевшие незначительные воинские звания, казались какими-то нерешительными, иногда они откровенно не знали, как поступить.

Эти офицеры на скамейке напротив явно испытывали сложности с моим делом. Один из них сказал, что лежавшие перед ним документы ничего не доказывают. Второй заметил, что там есть моя подпись, однако мои слова, приведенные выше, вовсе не являются признанием в преступлении. Наконец, третий признался, что ничего не понимает в моем деле от начала и до конца. Они зевали и почесывали головы. Когда председатель начал задавать мне вопросы, мне было довольно сложно отвечать на них, так как иногда я имел лишь весьма приблизительное представление о том, что он имеет в виду. Я попытался воспользоваться случаем и рассказать, как со мной обращались на допросах, однако мне тут же приказали замолчать. Суд удалился на десять минут. По возвращении в зал суда председатель тут же объявил приговор.

— Десять лет, — громко проговорил он. — Вы можете обратиться с апелляцией в течение семидесяти двух часов. Следующий! Десять лет в Сибири! Я все еще не мог понять, в чем же меня обвиняют, да и сам суд, казалось, не мог разобраться с моим делом. Может быть, они просто положили в шляпу листочки с цифрами от одного до двадцати пяти и мне досталась цифра десять?

— Я буду жаловаться, — сумел проговорить я. Мои плечи поникли, ноги подкашивались. Все на той же «зеленой Минне» меня отвезли обратно в камеру номер 68, где тем же вечером капитан Рошков нанес мне последний визит. Когда дверь в камеру распахнулась и в проеме возникла его безобразная фигура, я чуть не подпрыгнул на своей койке. Мы тут же обменялись откровенно ненавидящими взглядами. — Ваша жалоба отклонена, — объявил он, и дверь за ним с лязгом закрылась.

Теперь я стал настоящим преступником: ведь мою апелляцию отклонили. Из «американского» корпуса меня перевели в блок, где содержались уголовные преступники. Число моих сокамерников выросло с двух до сорока трех. Первую ночь я провел в 15-й камере, где все прошло довольно спокойно. Однако утром нас всех вывели оттуда и распределили по другим камерам. Поэтому мое настоящее знакомство с тюремной жизнью началось в камере номер 10. Я тщательно пересчитал число своих сокамерников, которых оказалось сто пять человек. В 15-й камере со мной сидели трое моих соотечественников, здесь же не оказалось ни одного.

Мне пришлось жить в небольшом сообществе русских мужчин, разместившемся на площади примерно пятнадцать на двадцать метров. Большую часть времени обитатели камеры проводили лежа на полу или на дощатых нарах. Из 15-й камеры сюда пере174 вели восемь человек, считая меня. Как только за конвоиром захлопнулась дверь, нам сразу же пришлось предстать перед бандитами, которым, похоже, было суждено сыграть значительную роль в моей жизни заключенного. Никому не позволили даже шагнуть вперед, пока нас не обыскали представители уголовной верхушки нашей камеры. Они сразу же отняли у нас сигареты, табак, еду, а также все из одежды, что пришлось им по вкусу. Те, кто вошел в камеру в добротном пальто или брюках, незаношенной обуви, сразу же лишились этого добра. Никакие протесты или мольбы во внимание не принимались.

Лучше всего было сразу же, без всякого сопротивления отдать то, что от них требовали. В редких случаях кто-то пытался защитить свое имущество. Тогда вещи отнимались насильно, а сам их незадачливый хозяин становился объектом постоянных нападок и издевательств. Жаловаться надзирателям не имело смысла, так как они были заодно с бандитами. Я даже чувствовал к нашим надзирателям что-то вроде сочувствия, так как они не далеко ушли от нас. Их снабжали настолько скудно, что бедняги были вынуждены выпрашивать еду и сигареты у заключенных, а это означало, что они напрямую зависели от бандитов, которые обеспечивали им дополнительные пайки.

Такие абсурдные взаимоотношения процветали еще и потому, что в России родственникам заключенных было позволено передавать в тюрьму еду, молоко, табак и другие ценные для узников вещи. Посылки доставлялись на особый пост, где две женщины-надзирательницы занимались рассылкой их по камерам. Когда стали осматривать меня, старший из уголовников спросил меня, не немец ли я. Услышав мой ответ, он сразу же указал мне на место на нарах рядом с собой, знаком указав какому-то русскому заключенному освободить место. — Теперь это твое место, — объявил он мне громким голосом, чтобы вся камера могла его слышать. — Не позволяй никому из этих подонков пытаться отнять его у тебя.

После того как он произнес эту фразу, этот главарь уголовников оскалил зубы и обвел всех вокруг угрожающим взглядом, словно высматривая тех, кто осмелится ослушаться его. Это был мужчина небольшого роста, но крепкого телосложения; от него исходила какая-то скрытая мощь, будто от «карманного линкора» (обладая водоизмещением тяжелого крейсера, «карманные линкоры» германских ВМС («Дойчланд» (позже «Лютцов»), «Адмирал Шеер», «Адмирал граф Шпее») имели мощное артиллерийское вооружение — 6 280-мм орудий главного калибра, которые обычно были характерны для боевых кораблей другого уровня. Конечно же никто не посмел принять вызов.

Закончив дела со всеми вновь прибывшими, глава бандитов стремительно бросил тело на нары, расположенные на верхнем ярусе, в дальнем от двери углу. Отсюда он мог постоянно наблюдать за всеми обитателями камеры и гасить на месте малейшие признаки бунта. Он подозвал меня к себе, угостил сигаретой и приказал подробно рассказать свою историю. Когда я закончил свой рассказ, он начал расспрашивать меня о доме, о том, где я работал до войны, как жили в Германии в мирное время. Его интерес был самым искренним, что тогда откровенно поразило меня.

Потом я понял, что полученная информация укрепляла его власть, которую всегда дает знание. Как оказалось, какое-то время, ближе к концу войны, он успел послужить на территории Германии в составе советского флота, но потом кто-то или что-то заставило его принять решение дезертировать. За оставление части без разрешения его судили, и теперь он отбывал свое наказание. На меня произвела очень большое впечатление одна фраза, которую обронил главарь. Он спросил у меня о моем приговоре, и, когда я назвал цифру десять лет, он уверенно заявил: «Меньше чем через пять лет ты будешь дома». Я спросил, почему он так думает, но он не стал никак пояснять свое утверждение, ограничившись лишь тем, что снова уверенно повторил: «Ты пробудешь в заключении меньше пяти лет и вернешься домой живым».

Это заявление одновременно и сбивало с толку, и внушало надежду. С этой непонятной надеждой я и прибыл тогда в Сибирь. По мере того как я стал больше узнавать об уголовниках, чувство уверенности, вызванное тем пророчеством, крепло. Эти люди были на удивление хорошо информированы. Повсеместно бытовало мнение, что разветвленные преступные организации имеют друзей даже в самых высших сферах советского руководства. Возможно, это и не соответствовало действительности, но сами лидеры уголовников предпочитали поддерживать такую веру, поскольку это способствовало росту их авторитета. Однако абсолютно точным является то, что у них были собственные таинственные каналы получения информации, а в тюрьмах и лагерях они жили и питались гораздо лучше, чем большая часть не принадлежавших к этому кругу их соотечественников, осужденных за нарушение закона.

Благодаря отношению главаря уголовников я стал пользоваться в 10-й камере привилегированным положением, всегда получая свою долю добычи. Это выглядело так. Кто бы ни получал посылку с води, «счастливцу» позволялось подойти к двери в камеру и расписаться в ее получении в целости и сохранности. После этого, не смея даже дотронуться до содержимого, он нес ее к уголовникам и просил главаря взять оттуда то, что тот пожелает. Во всяком случае, такой порядок действий считался общепринятым и был самым безопасным. Если заключенный предпочитал сам открывать посылку и отдавал что-то оттуда главарю, а тот счел этот дар недостаточным, в отношении «нарушителя» тут же принимались карательные меры.

Его избивали и отнимали у него все содержимое посылки. Если несчастный пытался бежать к двери и жаловаться, он подвергался за это еще более жестоким побоям. Надзиратели никогда не вмешивались в подобные происшествия. Сам главарь очень редко касался кого-то даже пальцем, вся грязная работа делалась его подчиненными. В нашей камере примерно по пять—десять человек каждый день получали из дома посылки, поэтому дела у главаря уголовников шли хорошо. Однако он оставлял себе только небольшую часть подношений, а остальное предпочитал раздавать членам своей шайки, а также фаворитам. Через несколько дней в камере был уже примерно десяток немецких пленных, и все мы были непременными членами этого списка.

— Им пришлось голодать годами, — пояснял свое отношение к нам главарь, — и они ничего не получают из дома. Если кто-то из них попросит у вас закурить и получит отказ, я буду отдавать им ваш паек, и тогда вам самим придется выпрашивать милостыню. Такая угроза была очень действенной, и мы никогда не испытывали недостатка в куреве. Сам тюремный паек был таким: утром нам выдавали кружку горячей воды, примерно сто граммов сахара и фунт хлеба. Днем каждый получал полтарелки капустного супа, еще миску того же супа нам выдавали вечером. Тот суп можно было есть без ложки: если там и попадалось что-то из гущи, то это был случайно оказавшийся в вашей тарелке капустный лист.

Некоторым из заключенных разрешалось на время покидать стены тюрьмы, выполняя различные работы за ее пределами, и я решил присоединиться к ним. Все же это было лучше, чем сидеть целый день в четырех стенах и дышать спертым воздухом в компании еще сотни человек. В камере было очень мало места, окна открывали только в определенные часы. На работы набирали по утрам во время короткой физической зарядки. Но вербовщик предпочитал брать только заключенных, которые получили небольшие сроки, и мои десять лет автоматически ставили меня вне этого списка. Узнав об этом правиле, я обратился со своей проблемой к главарю уголовников.

— Я могу попасть на работы? — спросил я у него. Он ответил: — Здесь есть работа для кузнецов, маляров, разносчиков еды, плотников, портных, ну и некоторых других. И ты, конечно, можешь на нее рассчитывать. Я упомянул о своем сроке, но он отмахнулся от этого довода и сказал мне: — Завтра утром подойди к ответственному за работы, я замолвлю за тебя словечко. На следующий день наш вербовщик в первую очередь стал выкрикивать сапожников:

— Есть ли здесь сапожники? — Да, — ответил кто-то, — но я хочу хоть несколько лет отдохнуть от этой паршивой работы, так что занимайся ею сам. Говорившего поддержал дружный рев голосов, после чего тот, кто выкликал на работы, сердито прокричал:

— Но я могу заставить вас работать! — Это вряд ли, — отозвался упрямый сапожник, — я здесь на пересылке, а по закону те, кто ждет этапа, не работают. И снова раздался дружный смех. Было похоже, что в тот день все дружно решили бойкотировать работы. Безнадежным тоном вербовщик начал выкрикивать кузнецов. В ответ отозвался парень из Померании, которому так же, как и мне, изрядно надоело сидеть и ничего не делать.

— Кто ты по национальности? — Немец. — Это невозможно. Начальник не разрешит мне брать немцев.

Потом стали набирать трех маляров. Я и еще двое моих соотечественников тут же вызвались на эти работы: — Мы все маляры, трое лучших маляров во всей Германии. — Мне не хотелось бы связываться с вами, — признался вербовщик, — мне нужно будет сначала получить разрешение у начальника, и только потом я смогу использовать вас даже на внутренних работах.

В этот момент в нашу сторону направился главарь уголовников. Он начал что-то выговаривать вербовщику недовольным тоном. Вербовщик слушал его неохотно, потом снова обратился к толпе: — Маляры! Мне нужны маляры-русские.

Но русские заключенные явно не были настроены на работу. В недвусмысленных выражениях они давали вербовщику советы, как именно он должен был поступить с собой и своей работой. В результате немцев отвели к начальнику тюрьмы, который спросил у каждого о сроке заключения по приговору, причинах, по которым человек был осужден, а потом, наконец, дал согласие на то, чтобы нас направляли на работу внутри территории тюрьмы. Вернувшись в камеру, я горячо поблагодарил нашего главного уголовника, но он только отмахнулся от моих слов, будто он сам был начальником тюрьмы и наша отправка на работы была для него пустяковым делом.

Большинство русских уголовников питали отвращение к любым работам, предпочитая лежать и спать в душной камере или резаться в карты. Очень часто все помещение камеры занимало несколько небольших групп, собравшихся вокруг четырех-пяти игроков. И так целый день. Настоящие карты иметь не разрешалось, поэтому колоды карт рисовали. Процедура была очень простой. Между собой склеивались с помощью хлеба и воды два газетных листа, затем их тщательно разглаживали.

Из обуви извлекали клей, который сжигали. Полученная черная сажа смешивалась с сахаром и водой до состояния густой кашицы. Именно этим составом на карты и наносились нужные символы. Единственным отличием от нормальной колоды было то, что здесь все масти карт были черного цвета. Игры велись в высшей степени азартно. Вряд ли обстановка была бы намного более напряженной, если бы участники были миллионерами и поставили на кон все свое состояние. Здесь не переходили из рук в руки мешки с золотом, богатые поместья или экзотические красотки, но для игроков поставленное на кон имело не меньшее значение: ботинки, сапоги, рубашки, шапки, куртки, штаны.

Иногда мне приходилось видеть человека, на котором не было совсем ничего надето, кроме позаимствованных у кого-то трусов или заношенной рубашки без рукавов. Игроки могли заранее проиграть свой хлебный паек за несколько дней вперед. Но каким бы отчаянным ни было положение игрока, карточные долги всегда выплачивались полностью и своевременно. Даже аристократы прошлого вряд ли могли бы стать примером для этих картежников в исполнении этикета, предусматривающего обязательный расчет по долгам. Обмануть партнера по игре, не выплатив долг, считалось в тюремном сообществе одним из худших преступлений. Сам я не был азартным игроком в карты и поэтому был рад любому случаю, позволявшему отвлечься от подобной атмосферы.

Моя работа маляра позволяла мне перемещаться по всей территории тюрьмы, и за свою помощь лидер уголовников вскоре возложил на меня обязанности почтальона. Он передавал мне записки для своих друзей и коллег в других корпусах, которые я должен был доставить до адресата. Это поставило меня в довольно опасное положение, поскольку, если меня поймают, мне грозило за это одиночное заключение. Но и в этом случае, как заверил меня один из уголовников, мой наниматель сумел бы компенсировать такое наказание едой и табаком, которые мне передавались бы через... надзирателей, поскольку я пострадал бы, выполняя его поручения. К счастью, меня не поймали. Сама работа тоже меня радовала, мой старший ценил меня как хорошего мастера. Я не только получил свободу внутри тюремных стен на время рабочего дня: как занятому трудом, мне увеличили паек.

Я стал получать больше супа и каши, а также ежедневно дополнительно полфунта хлеба. Раз в три дня мне выдавали лишнюю порцию табака. Часть этого табака мне удавалось передавать своему старому приятелю-инженеру, который все еще томился в «американском» корпусе. Как-то раз во время работы я стал свидетелем того, как в тюрьму попал маленький мальчик школьного возраста. Я красил забор возле главного входа, когда его втолкнули внутрь. Все еще со школьным ранцем на плечах, он со слезами рассказывал охране свою историю. Он возвращался домой из школы через магазин, где украл буханку хлеба. Его тут же поймали с поличным и дали срок — три года заключения. Я был поражен возрастом осужденного, а также тем фактом, что в России пойманные на месте преступления отправлялись прямиком в тюрьму без соблюдения всяких формальностей типа суда.

Через несколько дней мне довелось столкнуться с юными преступниками более тесно. На первом этаже третьего корпуса содержались женщины, а на втором — работающие преступники и малолетние. Когда тюремное начальство решило, что мне можно доверять, меня перевели в этот корпус, где камеры в дневное время не запирались. С другой стороны по коридору располагалось примерно сто пятьдесят заключенных в возрасте от семи до восемнадцати лет. Их приговоры варьировали от трех до пятнадцати лет. Мне никогда прежде не доводилось встречать столь плохо управляемую толпу. Во времена, когда еда становилась особенно скверной, молодежь могла объявить «забастовку». Сначала все они выплескивали свою еду прямо в коридор, затем начинали выкидывать туда же миски, рвать одеяла и выбрасывать клочья через окна, не забывая при этом выкрикивать оскорбления по поводу плохой еды в адрес тюремного начальства.

Надзиратели пытались их успокоить, но все попытки были безуспешными, пока начальник не приказывал пожарной бригаде окатить бунтующих юнцов из шлангов через двери и окна. Ничто другое, кроме холодной воды, просто не могло их успокоить. Моя карьера маляра продвигалась вполне успешно, и мне стали позволять выходить за территорию тюрьмы для выполнения частных заказов. Охрана водила меня к своим друзьям и знакомым или тем, кто давал им за это взятки. Мне пришлось покрасить в городе несколько частных домов. Наградой для меня была предоставленная возможность отвлечься от тюремного быта, а также хорошее питание, которым меня обеспечивали клиенты, чтобы поощрить мое рвение к труду. Теперь, когда я был общепризнанным преступником, я стал жить лучше, чем жил когда-то в качестве военнопленного.

Эта увлекательная жизнь закончилась неожиданно, но я не сетовал на судьбу, так как давно привык к таким резким переменам. Я решил просто смириться с этим фактом и подготовить себя к новым испытаниям. Однажды вечером явился надзиратель и приказал всем нам выйти из камер. Нас поместили в пересыльный блок, откуда обычно отправляли в лагеря, расположенные на территории Дальнего Востока. В нашей камере номер 32 было триста пятьдесят заключенных, в том числе пятнадцать немцев. Главарь уголовников здесь тоже был настроен в пользу немцев, но все равно жить в этой камере было очень тяжело, так как кормили здесь плохо. Для того чтобы обеспечить себе дополнительное питание, нужно было срочно искать работу. Я принял то единственное, что мне предложили, а именно должность санитара. Мне сразу стали выдавать дополнительный паек.

Но сами обязанности санитара были омерзительными. Я должен был выносить отходы жизнедеятельности людей как с нашего этажа, так и из женских камер, расположенных выше. В качестве инструмента мне выдали длинную палку и емкость в виде бочонка. Через пару дней заболел мой напарник, по- видимому не в силах вынести эти запахи, и я стал искать ему замену, обратившись с призывом к немцам, которых приглашал в добровольцы. — Тут нужны только люди с сильным желудком, — честно предупреждал я.

— Я возьмусь, — вызвался истощенный берлинец. Я посмотрел на него с ног до головы. — Ты можешь рассчитывать на эту работу, если уверен, что сможешь спуститься вниз с женского этажа со своим грузом по оледеневшим железным ступеням во время зимы. Ты сам понимаешь, что случится, если ты поскользнешься. — У меня все получится, вот увидишь, дай мне только попробовать.

Я дал ему попытку, и в тот же вечер мы сделали наш обход вдвоем. Он так беспокоился по поводу лестницы, по которой было довольно тяжело идти даже в нормальной обуви, что не был готов к несчастью, которое все же постигло его. Он нес наполненный до краев бак, когда вдруг потерял опору и опрокинул на лестницу весь груз экскрементов. Никогда еще мне не приходилось видеть человека таким несчастным. Сбежались охранники, которые поливали его руганью, а он сидел чуть не плача, почти не обращая на них внимания, и несло от него, как от канализации. После этого берлинец стал моим полноправным напарником по кличке «господин навозник».

Команда санитаров была единственными людьми, которым разрешалось входить в женский барак, и я уже успел обзавестись несколькими новыми знакомыми среди его обитательниц из тех, с кем мы раньше проживали по соседству. Легко себе представить, что вскоре мы стали очень популярными среди дам, и нас везде принимали очень радушно — буквально с распростертыми объятиями. Но надзирательницы вскоре узнали, что после выполнения работы мы задерживаемся на полчасика в одной из камер, и начали проявлять свое любопытство по этому поводу.

Тогда мы стали ставить одну из женщин на пост, откуда она должна была следить за приближением надзирательницы и предупреждать нас об этом. После появления охранницы нам приходилось возвращаться от легкого флирта к нашим емкостям с отходами. Как долго бы мы ни находились в камере, нас удавалось застать лишь за честным выполнением процедуры по переливанию отходов из емкости в камере в нашу бочку.

Конечно, главная надзирательница что-то подозревала, но ей так и не удалось поймать нас на месте преступления. Мы пробыли в пересыльном блоке примерно месяц, после чего от охраны мы узнали, что наш первый эшелон должен был вот-вот отправиться. О том, что я включен в список, я узнал внезапно, когда меня вдруг оторвали от выполнения повседневных обязанностей. От камеры к камере сновали офицеры, выкрикивая заключенных по именам. Тем, кого называли, командовали собираться. Нас собрали во дворе в ветреную, ослепительно снежную погоду, выдали пайки на дорогу и стали группами собирать в грузовики. Паек состоял из фунта хлеба на каждый день путешествия, небольшого количества рыбы и сахара. Еще до того, как нас погрузили в машину, один из уголовников лишил нас нашего сахара, и на этот раз меня не было в списке тех, кому этот сахар предназначался.

Улицы Смоленска были белы и неприветливы, но было искренне жаль, что я покидаю этот город. Мне пришлось пережить здесь много плохого, но кто знал, что ждет впереди? Страшнее всего был сам страх перед неизвестностью. Говорят, что путешествия расширяют ваш кругозор. Вряд ли мои поездки по России способствовали этому, потому что тюрьмы похожи друг на друга как две капли воды, а колючая проволока выглядит одинаково во всем мире. Из вагонов поездов, которые проносили меня мимо замечательных видов природы, было невозможно насладиться ни одним из них. С другой стороны, перемещения больших масс людей предполагают новые знакомства и новые истории, которые, впрочем, представляют собой все те же вариации на одну и ту же тему о том, каким счастливым было прошлое и какие бедствия принесло с собой настоящее. И конечно, никто из путешественников не стал бы настаивать на включение в список «Гранд тур XX века» посещение внутренней тюрьмы знаменитой Лубянки.

Эта тюрьма, звезда советской пенитенциарной системы, представляет собой современное русское общество в миниатюре: там горстка людей повелевает жизнями многих. Те из иностранцев, которым довелось выжить и вернуться домой, на Запад, смело могут создавать особый клуб ветеранов лубянской тюрьмы, где могли бы рассказать своим соотечественникам о том, какие страдания им довелось пережить, да и вообще поведать земному шару о существовании на его поверхности этого отвратительного пятна.