Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной армии

Боград Пётр Львович

"От Заполярья до Венгрии"

Издание- Москва,Центрполиграф,2009 год

(сокращённая редакция)

Солдаты Красной Армии.

Поздно вечером 21 июня (в субботу) 1941 года наш уже небольшой эшелон прибыл на станцию Рига. Пока разобрались, что нам предстояло следовать дальше, до Шяуляя, наступила ночь, и мы все уснули. Проснулись рано. Я вышел из вагона - а их уже было только два, - увидел, что мы в тупике и одна за другой мчатся электрички то в одном, то в другом направлении. Время было 4-5 часов утра. В воздухе барражируют два новых истребителя. Все казалось подозрительным. Я спросил железнодорожников, поедем ли мы дальше или нет. Ответа не было.

Я поднял свою команду (36 лейтенантов), и электричкой мы отправились на главный рижский вокзал. Лейтенанты мои разбрелись по вокзалу, так как до отправки поезда на Шяуляй, а дальше на Плунге оставалось еще час-полтора. И здесь мы узнали, что на границе с Германией идут ожесточенные бои. Настроение у всех сразу стало жутким. Вскоре подали состав и мы начали грузиться в вагон. Вдруг слышу, как меня называют по фамилии. Смотрю: какой-то капитан-пехотинец, со знакомым мне по училищу лейтенантом. Капитан сказал мне, что по рекомендации этого лейтенанта отдел кадров округа принял решение оставить меня в Рижском пехотном училище курсовым командиром.

Я ответил, что я не могу выполнить это, поскольку у меня команда лейтенантов и я обязан их довезти до места назначения. «(Но там уже идут бои», - сказал мне представитель Рижского пехотного училища. «Тем более», - ответил я и посмотрел на своих лейтенантов - они молча, но выразительными взглядами одобрили мое решение. Итак, поезд тронулся, и через два-три часа мы уже были в Шяуляе, который, увы, встретил нас очень недружелюбно. Дело в том, что, как только мы стали покидать свой вагон, над железнодорожным узлом появились немецкие бомбардировщики и безнаказанно, как на полигоне, не встречая никакого огневого сопротивления, бомбили узел.

Как мы остались живы, я объяснить не могу. Все мои лейтенанты со своим скарбом были рядом со мной. Я впервые в жизни не в кино, не в газетах увидел немецкие бомбардировщики с черными крестами в желтом обрамлении. Бомбили они беспощадно и закончили пулеметно-пушечным обстрелом площади вокзала. Тогда и даже сейчас я испытывал и испытываю большое недоумение. Где же наши средства противовоздушной обороны, почему наших истребителей нет в воздухе? И много-много других почему. Но время требовало моих действий, и я действовал: Долго искал, но все-таки нашел военного коменданта станции Шяуляй.

На это ушло несколько часов. Когда я, наконец, обратился к коменданту, то оказалось, что он ничего не знает. Единственное, что он мне пообещал, - это то, что через час-полтора к Шяуляю подойдет бронепоезд, идущий в распоряжение командующего 8-й армии генерал"-майора Собежникова и с ним можно будет отправиться в штаб армии. Обстановку на границе он не знал. Мне оставалось только ждать. Однако у меня команда лейтенантов. Разобравшись в обстановке, я вскоре обнаружил недалеко от вокзала помещение штаба ll-гo стрелкового корпуса, который накануне убыл в летние лагеря в районе Каунаса. В штабе корпуса был какой-то сержант, и я договорился с ним о временном размещении в нем моей команды.

Около 16 часов дня на станцию прибыл бронепоезд, с которым я немедленно отправился. Командир бронепоезда - капитан-танкист, убедившись, что я действительно старший лейтенантской команды, - согласился меня взять с собой на двухколесном мотоцикле для поездки на поиски штаба 8-й армии. В это время немецкая авиация стала опять бомбить железнодорожный узел, в том числе бронепоезд. Однако внезапный огонь зенитных пулеметов бронепоездов заставил немцев бомбить менее прицельно.

Мы же с капитаном в промежутках между бомбовыми разрывами на мотоцикле помчались по дороге Шяуляй- Паунче в поисках штаба 8-й армии. Время было где-то между 16 и 17 часами, уже 22 июня. По пути мы неоднократно подвергались налетам авиации, несмотря на то что по этой асфальтовой дороге, кроме нашего мотоцикла, ничего не двигалось. Видимо, все - транспорт и войска - двигались по лесным и полевым дорогам. Проехав на мотоцикле 35-40 километров, мы остановились на опушке леса, где двигалась группа связистов, протягивая кабель.

На наш вопрос: где штаб армии - они, подозрительно посмотрев на нас, ответили, что ничего не знают, что вот уже десять километров они тянут связь в противоположном от нашего движения направлении. Связисты быстро удалились, и мы, сориентировавшись по карте, приняли решение двигаться в сторону фронта по просеке в лесу, где проходил телефонный кабель.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

Вдруг к месту нашего нахождения подошла легковая машина, из нее вышел молодой, высокий, красивый полковник-танкист и также стал спрашивать, где штаб 8-й армии. С начала Великой Отечественной войны соединения и части корпуса в составе 8-й армии Северо-Западного фронта участвовали в приграничном сражении, ведя тяжелые оборонительные бои с превосходяшими силами противника в Шяуляйском укрепленном районе. В дальнейшем в составе армии отходили в направлении Риги и далее на Пярну.

В июле корпус в составе этой же армии Северного фронта успешно вел оборонительные бои на рубеже Пярну-Тарту, отразил несколько попыток противника высадить морской десант на побережье Рижского залива. Противнику удалось 6 августа расколоть войска армии на две группировки. IО-й стрелковый корпус составил основу восточной группировки лицом и рыжей бородкой а-ля д' Артаньян), он хорошо принял меня, приказал забрать у меня пакет с 36 личными делами лейтенантов, подкрепиться в офицерской столовой и ждать офицеров связи от полков, в которые мы имели назначение. Меня, до того уставшего и столько пережившего за эти сутки начала войны, до того сморило, что я приткнулся тут же около дерева и уснул.

Не знаю, сколько я спал, но поднял меня страшный шум на командном пункте и какой-то голос, называвший мою фамилию. Оказалось, что обстановка резко изменилась, противник стал обтекать правый фланг корпуса в сторону Тямьяная, и командир корпуса, во избежание окружения, решил сменить командный пункт. Мне же начальник строевого отдела - какой-то старший лейтенант - приказал от имени командира корпуса в сопровождении нескольких моих лейтенантов отправиться в 204-й стрелковый полк (то есть в полк, куда я назначался еще приказом наркома обороны) и передать приказ командира корпуса: удержать занимаемый рубеж до наступления темноты.

Нас осталось около девяти человек со своими чемоданами - вещи, которые мы получили по окончании училища. Мы быстро их сложили И подожгли. Все наши доспехи очень весело пожирались пламенем. Закончив с вещами, я зарядил наган, и мы, сориентировавшись по солнцу, пошли на запад на звуки боя. Прошли примерно два-три километра, вышли на развилку асфальтовых дорог и здесь на опушке леса обнаружили сваленные в кучу стальные каски. Мы сняли свои офицерские фуражки, разрыли в лесу у перекрестка неглубокую яму, сложили туда свои фуражки, надели каски и пошли дальше.

Примерно спустя еще два часа мы почувствовали запах боя. За это время мы прошли примерно 12-14 километров. И вдруг перед нами как из-под земли вырос старший лейтенант - рыжий, с веснушками и с автоматом ППД в руках. Как потом мы установили, это был командир l -го батальона 204-го стрелкового полка старший лейтенант Сайкин. Его батальон был на правом фланге полка и вел бой с немцами. Когда мы подошли, бой вроде затих. Связи ни с командиром полка, ни с соседями батальон не имел. Я ему передал устный приказ командира корпуса, и мы влились В состав батальона.

Вскоре, спустя примерно час, мы уже отражали атаки немцев. Это было уже около 20 часов дня 23 июня. Как здесь же выяснилось, батальон имел уже большие потери. Почти до самой темноты мы не отходили и отражали атаки немцев. С наступлением сумерек командир батальона, не имея связи и получив данные от своей разведки, что противника перед фронтом нет и что он обходит нас справа, принял решение отходить на Тельшая.

Всего, как я подсчитал, было около 15 автомашин. Когда батальон погрузился, я с комбатом обошел всех и увидел, что нас оставалось не более 100 человек. Комбат приказал мне двигаться в головной заставе впереди батальона на удалении не более одного километра. Стало темнеть, а связи никакой не было - ни радиостанций, ни сигнальных средств. Предварительно на листочке бумаги я с единственной крупномасштабной карты у комбата нанес маршрут движения и по указанию комбата начал движение. Примерно в щшночь, после двух часов движения на перекрестке, где мы должны были повернуть в направлении Шяуляя, нас неожиданно остановил немецкий патруль на мотоцикле, который вначале принял нас за своих.

Их было три человека. Водитель остался на мотоцикле, а двое подошли к кабине, где я сидел. В кузове все бо.йцы после двух дней боя спали крепким сном. у меня не было времени для размышлений, я выхватил наган и в упор сделал два выстрела. Немцы упали, а их водитель с перепуга укатил на мотоцикле. Выскочившие из кузова после стрельбы бойцы схватили немцев: один был убит сразу, второй, не придя в сознание, вскоре скончался. В это время подскочил комбат Сайкин, я ему доложил обстановку, и мы уже по асфальту устремились к городу Тельшая.

В этом коротеньком эпизоде мужество проявил сержант Серков, я запомнил его фамилию. Он первый выскочил из кабины со своим карабином и бросился на немцев, после моих выстрелов. Серков был водителем автомашины. До конца дня 28 июня мы беспрерывно были в боях: в начале под Шяуляем, а затем отходили на Елгаву, Митаву, в сторону города Риги. В этих боях я потерял своих лейтенантов Мальцева и Блинова. В ночь с 28 на 29 июня 1941 года остатки нашего батальона отходили через Ригу. Что там творилось, трудно передать словами. Когда автомашины подходили к перекрестку, нас буквально поливали огнем с чердаков зданий и из окон верхних этажей.

Когда к рассвету мы остановились восточнее Риги, то на наши машины было жалко смотреть: десятки пробоин в бортах, крыльях и лобовых стеклах, и только один бог знает, как нас пули миновали. Разобрались: нас осталось около 30 человек и четыре автомашины, во главе с двумя комбатами - стрелкового и автомобильного батальонов. Со мной осталось еще три лейтенанта из моей бывшей команды. Долго решали вопрос, куда отходить: на города Валку и далее Таллин или на Псков.

Большинство высказалось за Псков, и уже к утру 30 июня мы бьmи в районе Пскова, где в течение двух суток · из отходивших разрозненных подразделений 8-й армии спешно формировался 202-й мотострелковый полк. Командиром полка бьm назначен капитантанкист Котов, командиром 2-го батальона - младший лейтенант Леус и командиром 4-й мотострелковый роты - лейтенант Боград. За эти два дня с политруком роты Колтыпиным сформировали роту трехвзводноro состава. На большее людей не хватало. Плюс автовзвод - 10 автомашин ГАЗ-ААА. Успел из Пскова послать родителям денежный аттестат, по которому они всю войну получали деньги.

До 1 июля 1941 года полк формировался в районе Крестов, что неподалеку от Пскова, около военного аэродрома, поэтому всю ночь над нами летали самолеты - как свои, так и противника. В ночь с 1 на 2 июля полк был переброшен на юг в лес севернее города Опочка. В течение 2 июля пополнялись вооружением, боеприпасами и продовольствием. Впервые с начала войны я поел досыта. У старшины роты появились съестные припасы.

Район Опочки - это большие труднопроходимые леса, болотистые участки, множество ручьев, особенно вблизи старой государственной границы с Латвией. На рассвете 3 июля комаНдир полка собрал всех комбатов и командиров рот на одной грузовой машине, и мы отправились на рекогносцировку участка обороны полка. Моей роте достался район деревни Дымово и мост через реку Синюю, что западнее города Красное. В этом районе люди говаривали: «Город Красный, река Синяя, и люди - темные". Район действительно медвежий угол. Сюда в направлении города Опочки устремился противник. Ему-то навстречу и был брошен 202-й мотострелковый полк.

Рано утром мы уже были в Опочке и воспользовались пока действующей почтой, чтобы бросить письмо родителям. В это время раздались позывные радиостанции «Коминтерн» И голос Левитана, пока еще малоизвестного диктора, сообщил о выступлении Сталина. Это было его первое выступление с начала войны. Мы все замерли и внимательно слушали его речь. Я сейчас думаю так: да, безусловно, Сталин был узурпатором, миллионы людей до, во время и после войны погибли по его личной вине. Но, видимо, хорошо было то, что большинство людей видели в нем вождя, верили ему и его словам, и поэтому миллионы шли на смерть и победили во время войны, хотя это были победы не разума, а человеческого мяса.

Ни Сталин, ни большинство его полководцев нас, людей, не жалели и победы одерживали за счет гибели миллионов. Это я говорю сегодня, спустя почти 50 лет после окончания войны. Если бы меня сейчас обвинили в злопыхательстве, я мог бы привести только из моей жизни десятки примеров в подтверждение вышесказанного. Могу больше сказать: в душе я давно об этом думал, но сказать это в те годы было равносильно самоубийству. Итак, после выступления Сталина, воодушевленные его речью, мы отправились на рекогносцировку и в течение почти всего светлого времени 3 июля выбирали позиции для обороны.

Моей роте досталось по фронту около полутора километров, при наличии в роте примерно 70-75 стрелков. В полк мы вернулись уже в темноте, спали до рассвета, а затем до обеда получили дополнительные боеприпасы и тронулись на автомашинах в свой район обороны. К 6 июля рота заняла оборону севернее деревни Дымово. Передний край проходил по старой государственной границе между СССР и Латвией. На правом фланге позиции упирались в дорогу с твердым покрытием и мост через реку Синюю. В предутренних сумерках 6 июля я в сопровождении красноармейца занялся проверкой боевого охранения, которое находилось впереди переднего края на удалении около 800 метров, рядом с заброшенными строениями у перелеска.

Когда мы вышли на место, то боевого охранения не нашли. Обеспокоенный, я начал осторожно передвигаться по местности, надеясь обнаружить своих подчиненных. Сопровождавший меня солдат обеспечивал прикрытие. Немцы обнаружили меня через несколько минут. Раздались крики по-немецки и по-русски: - Рус, сдавайся! Я сделал вид, что не понимаю по-русски, а тем более по-немецки, и начал отползать к огневым позициям роты. Тут начался перекрестный огонь из стрелкового оружия. Добравшись до своего бойца, я приказал ему открыть огонь.

И только поднял правую руку с наганом, как в нее попала пуля. Несмотря на ранение, оружия я не выпустил, перехватил его в левую руку и тоже начал отстреливаться. Вдвоем мы сумели броском достичь перелеска. Нас окружили, но здесь бьшо легче укрыться от выстрелов приближающихся фашистов. Я уж бьшо решил: все, пришел последний ' день. Но человек способен лишь предполагать. Политрук роты Колтыпин, услышав стрельбу, выслал в помощь стрелковое отделение. Командир роты был спасен от пленения. В расположении роты меня перебинтовали, а к вечеру отправили в медсанроту полка.

Позже стало известно: боевое охранение в составе · стрелкового отделения было захвачено в плен в сонном состоянии. Конечно, это было моим упущением, которое, впрочем, можно объяснить: роту наспех сформировали из числа отходящих солдат и сержантов разных частей, и я их не успел узнать как надо. Всему миру известно, как обходились фашисты с гражданскими евреями. А как бы они поступили с плененным в бою, с оружием в руках, евреем-лейтенантом? И если даже допустить, что удалось пережить плен с лагерями и прочим, то что было бы с освобожденным на своей стороне? Там и там:крест! Огонь в одну точку с разных направлений и называется перекрестным. Вот так я побывал несколько решающих минут в перекрестье прицела судьбы ...

Но в тот июльский рассвет это перекрестье не покинуло меня совсем, а лишь отошло в сторонку, выжидая очередной удобный момент. Может быть, вот это неумолимое перекрестье прицела и называют роком? В том случае, когда приготовленный выстрелвариант не проходит мимо? Я еще сумел пару часов покомандовать ротой, вернулся, уже раненый , к основному составу роты , а противник с ходу, уже огнем артиллерии прорвал наши позиции. Я доложил комбату, младшему лейтенанту Леусу, обстановку и то, что я ранен. Он приказал отправиться на полковой медпункт, а роту сдать политруку Колтыпину.

По дороге в полковой медпункт я попал под бомбежку и едва добрался до медпункта. Меня сразу же бросили в санитарку и повезли в госпиталь в Опочку. Город уже горел, десятки самолетов висели в небе и беспрерывно бомбили все без разбора, в том числе горбольницу, куда меня привезли. Где-то около 17 часов дня нас погрузили на открытую грузовую машину и повезли на станцию Новоржев, где должен был быть армейский госпиталь. Его там не оказалось, и нас разместили в каком -то большом сарае (типа клуни) на соломе, без перевязки. Утром 6 июля нас подняли, привели на вокзал. Подошел какой-то пассажирский поезд, и нас, более ста человек, погрузили в него. Мы тронулись, куда - я не знал, однако к обеду я увидел на подходе большой железнодорожный узел - это была станция Дно, а к ночи нас привезли в Ленинград.

Из Ленинграда, в связи с высокой температурой и сильной отечностью правой руки, меня отправили в город Вологду, где на базе городской больницы развернулся госпиталь, в котором я пролежал до конца августа месяца 1941 года. Писал письма, правда левой рукой, но ни от кого не получил ответа. Однако, когда уже в мирное время я командовал механизированным полком, один из начальников штаба батальона майор Игнатьев (бывший курсант 7-й роты Камышловского пехотного училища, в которой я был старшиной) рассказал мне, как мое письмо читали в училище, а каким подъемом политработники его преподнесли.

В первых числах сентября я прибыл в распоряжение командира запасного командирского полка и стал проситься на фронт вместе с маршевой ротой. Однако там уже было много офицеров, раньше меня выписавшихся из госпиталя. Мне отказали. Почти 20 дней я находился в резерве, и наконец-то нас собрали в группу численностью примерно человек двенадцать и отправили в Москву, в Главное управление кадров, для комплектования новых дивизий. Из Вологды до Москвы в ту пору поезд шел более трех суток. Мы шли вне расписания - раньше пропускали воинские эшелоны. В Москве нас быстро распределили.

Я получил назначение на командира строевой роты в Чернышевские казармы около даниловского рынка. Прибыл туда, а старший по городку сказал, что сегодня можно весь день отдыхать, а к вечеру прибыть в городок. Помню, ходил по Москве и удивлялся. Стены Кремля разрисованы, как много-этажные дома. Над Мавзолеем высится сделанное из полотна четырехэтажное здание. Окна ГУМа и других первых этажей домов заложены мешками с песком. В ГУМе я впервые в жизни купил себе ручные часы и долго их носил, пока в 1944 году нас не снабдили новыми часами со светящимся циферблатом, карманными. По прибытии вечером в казарму нам сообщили, что· мы должны убыть ночью в Солнечногорск на курсы «Выстрел».

И почему-то по ошибке в предписании меня назвали майором. Это было неплохое предзнаменование, так как я , лейтенант, уже через год действительно, в сентябре 1944 года, получил звание майора. На курсы «Выстрел» мы прибыли поздно ночью, утром разобрались, и меня определили в группу по подготовке командиров пулеметных рот. Тогда эта должность считалась выше командира стрелковой роты, и с нее уже назначали на батальон. Там, между прочим, я встретился с лейтенантом железнодорожных войск Володей Волевичем, бывшим секретарем комитета комсомола. Того самого комитета, который в июне тридцать седьмого осудил меня за то, чего я не совершал и о чем никогда не мыслил.

Начал-то травлю против меня он, Володя. Встретились мы - и никакого разговора. Сухо поздоровались - и все. Может быть, мне руки ему подавать и не стоило. Но ему-то я ничего плохого не сделал, а свинья-то была подложена мне ... Интересно, какую судьбу он прошел и как примирился со своей совестью? И как распорядилась судьба с его характером? И как характер повлиял на судьбу? Разве не из слияния, взаимодействия этих двух трудно определимых по содержанию вещей рождается и развивается жизнь каждого из нас? Если судьба - величина неизвестная и потому независимая, то характер - тот наверняка хоть в чем-то подвластен воле его носителя.

Учеба на курсах «Выстрел» шла, несмотря на войну и беспрерывные воздушные тревоги. Вдруг 16 октября нас срочно сняли с занятий, сформировали офицерский батальон под командованием старшего преподавателя полковника Грызлова (бывшего командира стрелкового полка в городе Ростов-на-Дону). Я был назначен командиром крупнокалиберного пулемета, со мною было еще шесть лейтенантов.

В этот день шел снег, и его столько нападало, не менее 20 сантиметров глубиной. Мы были одеты в хромовые сапоги, летнее (хлопчатобумажное) обмундирование и солдатские шинели, на голове у каждого у кого что было, у меня была кожаная меховая кубанка, единственная теплая вещь. Погрузили нас на автомашины и отправили в город Клин. К этому времени обстановка в районе города Клин была, можно сказать, катастрофической (а это ведь в 150- 180 километрах от Москвы).

Немцы прорвали нашу оборону и устремились в двух направлениях: Клин, Москва и Волоколамск, Москва. Резервов ближайших - никаких. И вот, для организации преграды противнику, на Клин был брошен наш офицерский батальон, а также поспешные формирования из числа отходящих разрозненных подразделений. ОФицерский батальон занял оборону по северной и северо-западной окраине Клина. Целую неделю до 24 октября батальон держал свою позицию, несмотря на то что снабжение бьmо очень плохое, не только боеприпасами, но и питанием.

Хорошо, что местные жители не жалели нам картошки и соли. А водку подвозили прямо с городских складов. Это бьmо единственное средство обогреться. Батальон выполнил свою задачу и в ночь на 25 октября 1941 года был снят с фронта и отправлен в Солнечногорск, где уже полным ходом шла погрузка всего состава курсов в эшелон. Kypcы «Выстрел» по приказу Ставки Верховного главнокомандующего эвакуировались на Урал, как нам стало известно уже в ходе движения эшелона.

Эшелон прибыл в город Кыштым Челябинской области накануне празднования 7 Ноября. Недолго я задержался на курсах, и вскоре, во второй половине ноября, небольшая группа курсантов, ввиду плохого поведения, была отправлена на фронт. Причина отправки: мы об материли комиссара нашего отделения полкового комиссара Пешкова. Скажу, что за долгую службу имел дела со многими политработниками, разной степени «сволочности», но такого ни до, ни после этого не видел. Правда, был после войны еще один - член Военного совета При волжского военного округа генерал-лейтенант Ляшко. Даже политработники - его подчиненные не выносили его издевательств. Итак, опять на фронт.

До Свердловска м ы добрались за одну ночь. В Свердловске мы двое суток ждали попутного транспорта на Вологду и далее - на Ленинград. В первую очередь один за другим шли эшелоны на Москву. Хорошо, что в Свердловске жила семья моего хорошего знакомого, курсанта Сапожникова из моей роты. Раньше, до армии, он работал помощником машиниста, жена - тоже железнодорожница из аппарата, и двое детей. Они меня приняли как родного. Помылся, постирался и по-человечески часа три поспал, пока Люся была на работе, а дети в садике. Вскоре пришли мои ребята и сказали, что через час отходит порожняк - санитарный поезд на Ярославль, через Вологду. Пришлось не прощаясь покинуть приютившую меня на несколько часов семью Сапожникова.

Как потом мне стало известно, в это время сам Сапожников, будучи командиром транспортной роты стрелкового полка, попал под артиллерийский обстрел и погиб в лесах в районе Тихвина. Более 20 суток добирaлись мы до Вологды. Это вполне объяснимо: в первую очередь проходили эшелоны с войсками, боевой техникой и боеприпасами, а затем все остальные. По нескольку суток стояли мы на маленьких разъездах, и, если бы не девчонки, медсестры эшелона, мы бы умерли с голода, они нам иногда приносили похлебку из их скудного пайка.

Один такой случай запомнился особенно. По указанию комбата я направился в левофланговую роту. Надо было пройти метров 800. Хорошо протоптанная в глубоком снегу тропа, маскхалат. Вдруг, не дальше как в пятидесяти метрах, слышу финскую речь. И вижу: четверо финнов движутся на лыжах в мою сторону. Я один, силы неравные, пришлось залечь. Когда до них осталось метров тридцать, решил их расстрелять. Все-таки в руках автомат. В качестве личного оружия мне незадолго до этого вручили крайне тяжелый финский автомат «суоми,). До этого Я из него ни разу и не стрелял. И вот, в самый ответственный момент, вместо поражающей очереди раздался лишь громкий щелчок, - пуля застряла в стволе.

Финны услышали загадочный звук и , круто повернув назад, заработали лыжными палками. Я же, то ли чтобы добавить им страху, то ли чтобы снять свой испуг, стал им вдогонку что-то кричать. Потом думал: то ли любящий осечки и заклинивания автомат "суоми", приглашал меня побыть военнопленным в стране своего производства, то ли тот ж перекос пули и звук холостого движения затвора не согласились с желанием всего механизма? Опомнившись, я увидел первую из несостоявшейся очереди пулю, наполовину торчавшую из ствола. Спас меня автомат или нет - пришлось его выбросить.

Но в одиночку больше не ходил и, кроме отечественного автомата, всегда держал за пазухой ватной телогрейки пистолет ТТ. А за пазухой потому, что при сильном морозе смазка в нем застывала, и стрелять он отказывался. Зима 1942 года была крепкой и тяжелой. Все дороги замело снегом, подвоз всех видов снабжения ограничился до минимума. Из полковых складов, расположенных от передовой на расстоянии до десяти километров, солдаты носили на себе промерзший в лед хлеб, пакеты горохового супа-пюре и такой же заледеневшей пшенной каши. Мерзлый хлеб рубили саперными лопатками, потом разжигали костер и грели его. Убитых лошадей мы ели. Было очень тяжело. Не только еды, но и боеприпасов было мало.

Приходилось экономить. Одеты, правда, мы были неплохо. Были валенки, ватные брюки. Я полушубком почти не пользовался, потому что еще у нас было две пары белья - обычное и теплое. Летом нам давали сапоги. На голове - пилотка со звездой. Еще был подшлемник. Это теплая шерстяная шапка, надевавшаяся под шлем. Была еще теплая фуфайка. В ней я ходил до июля. Там все-таки и летом было прохладно. Иногда нам давали водку. На каждый батальон была бочка. Каждому наливали по 100 граммов. За долгую зиму люди отощали, появилось немало дистрофиков. За все это время, более полутора месяцев нахождения в батальоне, я, как и все, ни разу не купалея, а только менял белье. Вшей бывало ужас сколько. Буквально, сбросишь гимнастерку на снег, а она колышется.

Вытряхнешь вшей - и опять надел, опять вперед, в подразделения. В последних числах февраля 1942 года, а к этому времени я уже стал старшим лейтенантом, меня вызвали с вещами на КП дивизии. Я и Мусабиров поняли, что мы расстаемся, и чувствовал ось почему-то, что навсегда, правда, спустя полтора месяца мы снова встретились накоротке в бою, когда я атакой уже своего батальона ликвидировал угрозу окружения батальона Мусабирова. Об этом разговор будет ниже. Поздно вечером я прибыл на КП дивизии, представился командиру, а тот, не давая передышки, приказал отправиться в 326-й Верхнеудинский стрелковый полк.

Уже за полночь на лыжах прибыл в штаб 326-го полка, где еще не спали мой знакомый по 94-му полку начальник штаба майор Антонов и заместитель командира полка майор Володя Костров ( Владимир Петрович - очень толковый штабной офицер, образованный и обходительный). Командир полка - полковой комиссар Юсупов (заменивший в бою раненого командира) , комиссар - старший батальонный комиссар Малофеев. Они оба спали, причем, видимо, не одни, поэтому их не будили, а приказали без доклада отправиться и принять l -й стрелковый батальон 326-го полка, ведшего бой на фронте гидроэлектростанция Свирь-3 - город Лодейное Поле.

Командиры встретили меня вначале очень настороженно, но потом мы воевали дружно, относясь с большим уважением друг к другу. Не помню, на второй или третий день моего командования, незадолго до наступления вечера, раздался телефонный зуммер и телефонист докладывает: - Вас вызывает командир полка. Это было в первый раз за все истекшие сугки. Ни «здрасте», ничего, кроме мата: - Ты чего сидишь там, у тебя финны под носом открьши шлюзы И под этот шум подтягивают танки. Сейчас тебя с твоим батальоном разгромят.

Я ему в ответ: - Шум слышу. Наблюдатели видят движение нескольких десятков одноконных саней по дамбе, у меня их нечем достать. Он опять: - Ты смотри мне, а то вот приеду, в уши нассу и заморожу! Мой ответ лаконичен: - Слушаюсь. Это потом, позже, спустя пару недель, я научился обстреливать финнов дальним пулеметным огнем из закрытых позиций. Причем довольно эффективно. Так я продолжал вести бои больше двух недель, а командира полка и комиссара так и не видел.

Я проспал, видимо, где-то часа три-четыре, а когда проснулся, в центре дома горел небольшой костер и было тепло. А на улице мороз 10- 15 градусов и снегу не меньше метра высоты. Здесь же мне вручили приказ: с наступлением ночи совершить марш протяженностью 40-45 километров и к утру сосредоточиться в районе населенного пункта 10-12 километрами южнее озера Ван-озеро.

Я собрал командиров рот и был поражен докладами командиров о том, что примерно 70-80 процентов личного состава ночью не видят, то есть страдают куриной слепотой. Что делать? Доложить командиру полка, но он все равно прикажет выполнять. И я решил с наступлением темноты построить батальон поротно, в две шеренги. Впереди иметь зрячих солдат и офицеров, вдеть лыжные палки в палки и так двигаться по лыжне. В голове колонны шли я и комиссар, и так мы начали движение. Примерно через два часа после начала марша - а шли мы параллельно накатанной дороге - вдруг из,за поворота появились огни фар автомобиля.

Я продолжил движение, а по колонне пошла команда: командира и комиссара батальона к автомашине командира дивизии. Мы остановили движение и быстро на лыжах спустились к дороге, где стоял автомобиль M-l с командиром дивизии. Я подъехал на лыжах и четко, громко доложил командиру дивизии: кто, куда, с какой задачей двигается. А он мне говорит: - Почему батальон идет палка в палку, ведь это замедляет движение?

- Верно, - доложил я командиру, - но причина в куриной слепоте. Он сам был поражен этому сообщению и сказал, что с прибытием в новый район примет соответствующие меры. Здесь же спросил: - А вы курите?

- Да, товарищ полковник. - А курить есть чего? - Нет, - отвечаю я , - вот уже несколько дней, как наши запасы кончились. А запасы эти составляли сухие листочки какой-то травы, которые находили в стогах сена в нейтральной зоне, и немало людей было ранено в ходе добывания из нейтралки этой травы. - Ладно, - говорит командир дивизии и раскрывает свой портсигар, - берите, сколько унесете.

Я взял две папироски, а комиссар, не стесняясь, хотя и не курил, взял штук десять. Это была хорошая мысль. Распрощавшись, командир дивизии пожелал нам успеха. С большим трудом мы к рассвету добрались к месту сосредоточения и весь день отдыхали. Там предстоял еще один переход, и тоже ночью. Наш полк выводился во второй эшелон в преддверии наступления. Мой батальон сосредоточивалея в 4-5 километрах позади 1 -го батальона 94-го стрелкового полка, то есть того батальона, где я был заместителем командира.

Местность была мне знакома, и мы в течение десяти дней подготовили район. По приказу командира дивизии нам прислали приличное количество куриной печенки , которую в сыром виде ели мои люди, и это их излечило от куриной слепоты. Эпизод этот, конечно, не,столь значителен сам по себе, но симптоматичен. Оглядываясь назад, я признаюсь себе, как часто я оказывался в положении больного куриной слепотой. Что полезно, а что вредно? Ведь все зависит не от непосредственного восприятия, а от последствий того или иного поступка, часто весьма и весьма отдаленного.

И вообще: непонятный нам рок - он добрый или злой все-таки? Правомерно ли оценивать то, что вне нашего разумения, привычными земными плюсами-минусами? Подумал я о том, что скрыто от нас в повседневности завесами незнания, и вспомнил историю из жизни человека, который к небу ближе любого из нас. Имя его известно на земле всем - Моисей. Тот М оисей, которого считают автором Пятикнижия, ядра Ветхого Завета. В юности он встретил человека, известного более всего под именем Хизр. Человека-легенду, которого традиция многих народов относит к бессмертным, равным, к примеру, пророку Илье, вознесенного на небо живым.

Батальон шел по красной карандашной стреле, видимой только на штабных картах, и не было альтернативы приказу: взять кусочек чужой земли или погибнуть. Погибнуть или взять! Невыполнение приказа исключает солдата из списка живых. Перед боем на севере устанавливается загадочная тишина, каждый звук напрягает, зрение ищет скрытую опасность, красота природы проходит мимо восприятия. Солдаты России всегда умели воевать. Но и финны хорошо сражались на своей земле, на своем снегу. Ведь героями становятся по обе стороны фронта. А патриотизм, по сyrи, интернационален.

... Тот финский солдат в районе гидроэлектростанции Свирь-З был героем. Оборона финнов проходила 500 метрами восточнее поселка Свирь-З, на нашем берегу. Там были обустроены несколько огневых точек. Особенно яро велся огонь из двухэтажного продолговатого каменного дома, окрашенного в желтый цвет. На всю жизнь запомнил я эти беспрерывные потоки пулеметного огня. С военной точки зрения выбор огневой позиции был безупречен. Солдат тот был талантливым воином.

По его, пусть во многом интуитивному, расчету советский батальон не должен был выполнить боевую . задачу и весь полечь на искрящемся жарком снегу. . .. Судьба капризна и переменчива, враги становятся друзьями, друзья - врагами. Первое воспринимается с радостью, второе - горько. Разве такое - не парадокс человеческого бытия, один из. многих? Предугадать и то и другое у меня никогда не получалось. Как и в тот момент ... Напрягая мышцы и волю, мы пробивались сквозь снег, шаг за шагом сдвигая линию фронта на запад. Ожесточенного, изматывающего силы человеческого сопротивления не было, сопротивлялась природа. Перебежки , переползания, свист пуль, стоны и крики раненых - все как положено на войне.

Но вдруг - пулеметный огонь, длинными очередями, и - неизвестно откуда. Достаточно одного пулеметчика, чтобы остановить рвущуюся. вперед роту, если этот пулеметчик умеет выбрать огневую позицию и знает свое оружие. Нам «повезло», именно такой и появился перед нами. Атака моего батальона захлебывалась . . . Я в бессилии оглядывал поле боя, пытаясь принять правильное решение. А солдаты зарывались в снег, понимая, что вперед двигаться стало невозможно, а назад - нельзя. Пулеметчик нащупывал цели, появились тяжело раненные и убитые, число их росло. Наконец я определил его местонахождение: второй этаж окрашенного в желтый цвет здания, среди тех самых строений, которыми мы должны овладеть.

Обычным стрелковым оружием с дальней дистанции пулеметчика взять было невозможно. Я попытался представить его себе: возраст, одежду, настроение, мысли . . . Отношение к нему в тот момент было двойственным: «Гад, сволочь, как же до тебя добраться?! Дай только придумать, и я тебя своими руками ... » И тут же «А ведь молодец! Как отлично устроился: один против целого батальона, и держится, не трусит. Патронов, видно, достаточно, готов всех нас зарыть в свою землю».

Я не буду сейчас в деталях описывать тот бой, не в том задача. Выход мы нашли, приказ был выполнен точно и в срок, с минимальными потерями. Но этот эпизод напрямую связан с другим, отстоящим на годы вперед. В этой связи все дело . В середине октября 1982 года начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР Маршал Советского Союза Н.В.Огарков поручил мне встретить и сопровождать финскую военную делегацию, возглавляемую начальником Военной академии Финляндии генералом Сеттеле. Генерал оказался человеком весьма толковым и общительным. Финны ставили задачу познакомиться с опытом работы наших высших военноучебных заведений. Побывали они в Московском высшем общевойсковом командном училище, в военной академии бронетанковых войск, в других вузах. На очереди - поездка в Солнечногорск, на высшие академические курсы «Выстрел».

Переводчик мой опаздывает, и я принимаю решение ехать вместе с генералом Сеттеле в одной машине без посредника. Я немного владел английским, и этого оказалось достаточно для нормального общения. Он рассказывал о своей жизни, о том, что окончил военную академию в Лондоне, а во время Второй мировой был рядовым . .. Я говорил о себе, беседа получалась очень теплой. И вот он задает вопрос: - Почему вы, господин генерал, так правильно называете финские населенные пункты и так подробно знаете местность Финляндии? Я отвечаю, что во время войны с конца сорок первого до середины сорок второго года воевал против финнов. А он, заметно удивленный, говорит, что в те же месяцы воевал против русской армии. Естественно, я его спрашиваю: - В каких же местах?

- В междуречье Ладоги и Онежья, на реке Свирь, - отвечает Сеттеле. Я, не менее удивленный, говорю: - Так я именно там и был, в районе гидростанции города Свирь-З и города Лодейное Поле. - В Свири-З, - сообщает он ошеломляющую новость, - я служил пулеметчиком.

Дело было в конце апреля сорок второго. После безуспешного весеннего наступления l -й батальон 326-го стрелкового Верхне-Удинского полка, которым я командовал, сменил подразделения 94-го стрелкового Осиновского полка и занял оборону. Слева от нас непроходимое Куйдо-болото, справа, в четырех километрах, - высота 98,1. И небо, и земля смотрели на нас холодным неродным прищуром. Продолжала царить зима. Обилие снега, насквозь промерзший грунт, стылый ветер, отсутствие как естественных, так и искусственных укрытий.

Обстановка располагала к унынию, но войска ждали перелома и стремились к празднику. А праздниками нам могли стать только успешные действия на фронте, пусть пока и малозначительные с точки зрения общей стратегии. Грунт ни на сантиметр не поддавался никакому долбежному инструменту. Окопы и прочие огневые позиции сооружались из снега. Разведение огня было запрещено, но холод и сырость грозили уничтожить батальон без единого выстрела. Нарушая приказ, мы занимали нейтральные высотки и на обратных к противнику скатах устраивали небольшие костры. Только так можно было немного согреться и просушить, не снимая, валенки и портянки.

Мой наблюдательный пункт находился на высоком дереве, что стояло у высотки, обозначавшей правый фланг батальонного района обороны. Влезть на НП, как и слезть с него, всякий раз было серьезной проблемоЙ. Но эти гимнастические сложности компенсировались отличными условиями наблюдения. Как-то ко мне наверх вскарабкался мой подчиненный - капитан Родимов, командир пулеметной роты, имевшей 12 станковых пулеметов «максим». Стояло раннее, прозрачное, пронизанное цветными морозными искрами утро. На той стороне оживали позиции противника.

С высоты дерева мы хорошо видели, как из глубины вражеской обороны по узкоколейке к переднему краю движется паровозик, тянущий несколько вагонов. Вот он останавливается, и к составу со всех направлений тянутся солдаты с ведрами и котелками. Мы впервые своими глазами увидели, как «вертушка»-паровозик подвозит на позиции питание. Родимов задумался на минуту и тихонько мне говорит: - Давайте мы их крепко побеспокоим. Предлагаю обстрелять их в это время из станковых пулеметов с закрытых огневых позиций.

Предложение неожиданное, но оригинальное. Через сутки огневые позиции для четырех «максимов. И данные для стрельбы были готовы. Очередной рассвет. Я на дереве-НП со стереотрубой. Все идет по распорядку, финны пунктуальны не хуже немцев. Подходит «вертушка». Я даю команду на открытие залпового огня, по 250 патронов в каждой пулеметной ленте. Наблюдаю результат. Несколько десятков солдат падают недвижимыми в снег, остальные разбегаются и уползают.

Мы повторили опыт еще несколько раз, также по утрам и днем. В ответ финны выпустили не одну сотню артиллерийских снарядов, но безрезультатно, ибо стреляли наугад. Обнаружить с той стороны огневые позиции пулеметов на обратных скатах высоток было невозможно. Да и кто мог даже предположить, что пулеметы стреляют не по классическому варианту, а вслепую, по наводке комбата, находящегося на дереве! Как и говорил капитан Родимов, «побеспокоили» мы противника крепко. «Вертушка» больше днем не появлялась, снабжение переднего края разладил ось.

Я представил командира роты и наводчиков пулеметных расчетов к наградам, а опыт использования пулеметов для стрельбы с закрытых огневых позиций быстро распространился по всей дивизии. Такими вот небольшими праздниками мы украшали будни , но общая стратегическая обстановка не менялась. Я ежедневно обходил передний край обороны батальона. Утром 20 апреля решил побывать на НП командира 2-й стрелковой роты капитана Маслова. Разогревшееся солнце торопило запоздавшую весну, снег оставался · только в тени да в низких местах- углублениях. Кругом - сыро и мокро. Иду по скользкой и водянистой земле, и вдруг рядом с ногой «чиркает» пуля. Естественно, я бросился в обильно перемешанную с белым снегом жижу. Не сразу подумал, что сапоги, как и телогрейка с брюками цвета хаки, делают меня прекрасной мишенью.

Выстрелы следуют один за другим, с равными паузами. Враг не спеша определяет верный прицел. А я пытаюсь все глубже зарыться в противную холодную про мерзшую смесь земли и снега. И наконец, фиксирую двух-трехсекундные интервалы между выстрелами. Выжидаю момент и бросаю тело в сторону: Бросок оказывается спасительным - пули ложатся точно в то место, где я только что лежал. Я вскакиваю и почти мгновенно скрываюсь за скатом небольшой высотки, в мертвой зоне.

После, вспоминая этот случай, я всякий раз снова ощущал себя брошенным на раскаленную сковороду, под которой бушует пламя. Финский снайпер вел огонь из нейтральной зоны и был хорошо замаскирован. Но наш снайпер, омич ефрейтор Ситников, смог его выследить и уничтожить. Я оказался последней мишенью, на которой он так хладнокровно оттачивал мастерство скрытого убийцы. На войне как на войне ... Для победы над врагом используешь все доступные средства, и никто из своих тебя не осудит. Но по-моему, стрельба «изза угла» напоминает снятие скальпов с побежденных и плененных.

Наступление на реке Свирь было намечено на 10 апреля, и глупее ничего нельзя бьшо придумать. Самое главное - набухание рек, озер и болот, а это примерно 60-70 процентов местности в междуозерье Онеги и Ладоги, южнее реки Свирь. Приказ есть приказ. Я пользовался каждой минутой, чтобы натренировать людей на большие переходы на лыжах, так как переход из района Свирь-З в район Ван-озера показал, что люди засиделись на Свири в обороне. Мой батальон был вооружен в это время только автоматами (ППШ). В каждом отделении был еще один ручной пулемет, а в батальоне - пулеметная рота: 12 станковых пулеметов и минометная рота: девять 82-миллиметровых минометов. К тому же в батальоне был еще взвод 45-миллиметровых орудий (3 штуки).

Батальон по тем временам был очень сильным в огневом отношении, однако почти 50 процентов личного состава уже составляли запасники от 40 до 45 лет, и подготовлены они были слабо. Учитывая все это, я днем и ночью проводил занятия по тактике и с каждой ротой - учения с боевой стрельбой. В тот. период я был самым молодым комбатом в дивизии. На одном из занятий , проводимых командиром дивизии, ему понравились мои ответы на вопросы и предлагаемые действия по решению вводной. Он тогда, в конце марта 1942 года, сказал, что вот из таких, мол, командиров надо готовить командиров и начальников штабов полков. Через три месяца это осуществилось.

Наступление началось 10 апреля. В первом эшелоне наступали 94-й и 116-й стрелковые полки нашей дивизии, а наш 326-й полк наступал во втором эшелоне. Мой батальон шел в первом эшелоне полка за l-м батальоном 94-10 стрелкового полка не далее двух километров от него. Так как началась распутица, двигаться было очень трудно. За два часа до начала движения меня вызвал командир полка Юсупов и отдал приказ: - Наступать углом вперед! Понял? - Да, - ответил я.

Здесь же адъютант налил традиционный стакан водки, и командир полка сказал: - Пей и иди. Вот и весь приказ. Я знал, что мне надо делать, а этот приказ командира накануне грозных событий в душе рассмешил меня. Пехота первого эшелона дивизии начала атаку не одновременно после артиллерийской подготовки, так как некоторые роты не успели позавтракать и, как говорят, вместо атаки начали делить сухари. Eстественно, первый бросок сразу же захлебнулся в крови.

После плохо проведенной артиллерийской подготовки почти все финские артиллерийские батареи ожили и открыли огонь по нашим боевым порядкам. Командир полка Юсупов по логике вещей должен был бы остановить мой батальон. Однако он этого не сделал, и батальон настолько приблизился к впереди наступавшим частям, по сути стоящим на месте, что также попал под огонь артиллерии финнов. Спасло положение то, что я хорошо знал этот район, где находились пустые блиндажи, траншеи, и очень быстро рассредоточил батальон по этим укрытиям.

Однако не обошлось без первых жертв и раненых. у меня до сих пор перед глазами лицо солдата, лежащего на носилках: лицо белое как снег. Однако он был в шоке и, несмотря на раздробление костей таза, ранение в живот, он бодро рассказывал, что с ним произошло. Его быстро унесли, однако вряд ли он остался в живых. Когда батальон был укрыт и я стал разбираться, где же впереди наступающие, то оказалось, что две роты 94-го стрелкового полка лежат впереди батальона, в 250-300 метрах. Стало известно, что одна рота выдвинулась на один километр вместе с комбатом Мусабировым и ведет бой на краю болота Куйдоболото в полуокружении.

Выход у нее только один - через непроходимое болото, но это верная смерть. Я доложил командиру полка Юсупову, он ответил: «Жди моих указаний , я доложу командиру дивизии». Вскоре я получил приказ ударить одной ротой в направлении Куйдо-болота, где окружен Мусабиров. Буквально через 15 минут рота старшего лейтенанта Маслова, самая быстроходная, помчалась по лесу на лыжах и буквально через 30 минут, развернувшись с ходу, стрельбой из автоматов атаковала финнов, отбросила их и соединилась с подразделением мусабирова.

Там оказались стрелковая и минометная роты его батальона и 45-миллиметровый взвод орудий на санях с лямками (без лошадей , орудия таскали по снегу расчеты). Воспользовавшись удачной атакой второй роты, я ввел в бой роту капитана Никитина и почти два взвода пулеметной роты, что дало возможность расширить фронт наступления и углубиться на полтора-два километра в глубину обороны финнов, до населенного пункта 31 -й квартал (не дошли 500 метров). Эта весть взбудоражила командира дивизии, и он приказал всем частям атаковать противника.

Однако все попытки в течение последующих четырех-пяти дней успеха не имели. Мы несли потери и продвинуться вперед не смогли. На этом, можно сказать, «весеннее наступление войск 7-й отдельной армии» было окончено! За активные действия моей второй роты командир роты Маслов был награжден орденом Красного Знамени. Я получил звание капитан. Все остановилось, кругом распутица, грязь, бездорожье. Боеприпасы и питание подносили на плечах за 15-20 километров из тыла. На это было задействовано все, что находилось во втором эшелоне.

Я же со своим батальоном оказался на переднем крае и вскоре сменил подразделения 94-го стрелкового полка, перейдя к обороне на фронте протяженностью пять километров. Несколько дней ушло на расстановку огневых средств с учетом местности: леса, болота, озера. За это время мы в батальоне сократили нейтральную полосу между нами и финнами с одного километра до 250-300 метров, занимая каждую ночь небольшие безымянные высотки в нейтральной полосе, а когда финны спохватывались, мы уже были рядом. Устроили завалы в лесу, заминировали открытые танкодоступные участки. Жизнь в обороне была насыщенна.

Когда же определился устойчивый боевой порядок, я, по предложению командира пулеметной роты, организовал стрельбу кочующих пулеметных батарей на большие дальности в полтора-два километра. Это внезапная залповая стрельба пулеметной батареи бьша настолько эффективной, что финны не выдерживали и открывали огонь из артиллерии по нашим боевым порядкам, однако пулеметную батарею поразить не могли, так как безымянные высотки не нанесены на карте и трудно было определить их местоположение, тем более что стрельба шла из закрытых позиций.

Я же с высокого дерева, то есть со своего НП , вел наблюдение за результатами стрельбы. Мы часто стали вести огонь по скоплениям финнов. Результаты бывали значительные - паника и · много раненых. Долгое время - более двух недель - они нащупывали позиции пулеметных батарей, однако им так и не удалось их обнаружить. Очень сильно мы беспокоили финнов. своими снайперами, которые в течение ночи занимали позиции вблизи финнов, маскировались и днем уничтожали противника. Однажды и я попал под огонь финского снайпера, однако Бог меня миловал, остался жив. Так до конца мая месяца батальон оборонялся активно. С 20 мая по 23 июня батальон находился во втором эшелоне 326-го стрелкового полка в лесу южнее реки Яндеба · (район Ван-озера). Личный состав приводился в порядок после весенних боев и занимался боевой подготовкой.

Впервые после тяжелой зимы личный состав батальона, выйдя во второй эшелон, получил возможность хорошо искупаться и пройти через «вошебойку» . Очень мы все завшивели, и подвижное санэпидотделение во главе с ленинградкой Лидочкой Самариной - товарищем старшим лейтенантом медслужбы - очень хорошо поработало. Могу с уверенностью сказать: после этого в батальоне вшей не было, а у меня - до самого конца войны.

В начале июня 1942 года командир полка, к этому времени подполковник 3апирич, приказал мне провести батальонные учения с боевой стрельбой. Учение я провел, видимо, хорошо. А присутствовавший командир дивизии полковник П.В. Гнидин объявил мне, что я скоро буду начальником штаба полка. Я согласился. Однако на второй день батальон был поднят по тревоге и получил задачу сменить подразделения отдельной морской бригады и занять оборону восточнее Куйдо-болота до Ур-озера протяженность семь кило. метров по фронту. Так начался новый этап боев в обороне. Это несколько задержало мое назначение. Сюда, на этот участок, вскоре прибыл ко мне в батальон командующий 7-й отдельной армией генерал- лейтенант Трофименко. Внешне очень красивый человек, спокойный, выдержанный. Ни разу за время нахождения в батальоне не повысил голоса, очень подробно интересовался делами батальона, очень м ного интересовался лично мною. В батальоне мы его угостили обедом из лосятины - накануне лось подорвался на мине. Накануне приезда командующего армии мне наговорили много страшилок о его поведении. Предупредили, что он ходит по переднему краю во весь рост, пулям не кланяемся и не терпит суетливых и трусливых офицеров.

Первым большим испытанием для меня как начальника штаба полка стала операция по захвату высоты Верблюд. Эта высота была господствующей в центре боевого порядка полка. На одном горбу была наша огневая точка, на другом - огневая точка финнов. Расстояние - 70-80 метров. Нашу огневую точку я установил летом 1942 года, когда еще командовал батальоном. И вот командир дивизии решил к празднику 7 Ноября захватить вторую высоту. Атака началась на рассвете 7 ноября, для чего были привлечены l -й батальон полка, рота автоматчиков и подразделения усиления (артиллерия, саперы и т. д.). В течение двадцати минут высота была захвачена, и финны бежали. Однако спустя примерно полтора-два часа финны, опомнившись, накрыли высоту сплошным артиллерийским огнем, причем их артиллерия не умолкала в течение всего дня.

Все наши попытки продвинуться в глубину расположения противника успеха не имели, и мы были вынуждены сидеть в захваченных финских окопах, которые, естественно, бьmи хорошо пристреляны, и поэтому мы несли большие потери. Помогал командовать этим неудачным боем комиссар полка старший батальонный комиссар Кривич. Ночью мы отвели свои подразделения в исходное положение, понеся большие потери. 8 ноября к утру все было подготовлено к началу повторной атаки. После короткой артподготовки 3-й стрелковый батальон по проделанным накануне проходам в заграждениях и минных полях ворвался в траншею противника и захватил северный бугор высоты Верблюд.

Но и в дальнейшем все наши атаки успеха не имели. Наши засели в траншеях и окопах противника, продолжая нести больше потери. Бои продолжались до 12 ноября. Командир батальона управлял боем с соседней высоты. Штаб дивизии во главе с командиром дивизии занял подготовленный полком НП в районе КП оборонявшегося района. Штаб полка вынужден был занять КП на высоте Глаз, что в полутора-двух километрах юго-западнее высоты Верблюд, и наблюдать за боем под острым углом. Командир полка (это был уже не Володя Костров), будучи связанным по рукам и ногам, управление действующими подразделениями бросил, напился пьяным и, по существу, проспал самые критические моменты боя.

Все выпало на одного начштаба полка и его штаб, правда при очень тесной и душевной помощи комиссара полка Кривича. Вмешивались в управление все - от командира дивизии до начальника оперативного отделения штаба дивизии, однако отвечать пришлось начальнику штаба полка (так как с командира спрос был невелик). А расплачивались мы за путаницу и неразбериху жизнями солдат, сержантов и офицеров 3-го стрелкового батальона 116-го стрелкового полка и роты автоматчиков. Потери были большие. 12- 15 ноября шел период ликвидации последствий боя за высоту Верблюд. Хоронили погибших друзей и товарищей, отправляли в тыл раненых, восстанавливали оборонительные сооружения и заграждения.

Особенно прочно укрепили южный горб высоты и подступы К нему. Долго затем еще десятки дней нельзя было высунуть голову в районе этой высоты. Финнам она тоже дорого- стала. Штабы заполняли боевые журналы для истории, а командиры всех степеней проводили поучительные разборы. Особенно мне запомнился разбор, проведенный командиром .дивизии, и высказанные им замечания, довольно-таки бестолковые. Например: - Раненые и убитые уходят с поля боя, бросая котелки и оружие!

Или: - Надо воевать не умением, а числом! На замечание бригадного комиссара Семенова: «Не числом, а умением. - комдив опять: - Я и говорю ... не умением, а числом! На этом и были закончены активные наступательные действия дивизии в районе озер Онежского и Ладожского, южнее реки Свирь.

Однажды мы решили захватить пленного днем. Нам не было ясно, кто перед нами находится. Выбрали участок и стали в тылу тренировать своих разведчиков, как приближаться к противнику ползком. Был конец мая месяца, трава выдалась густой и высокой, и вот две недели разведчики готовились в тылу на подобранном близко к переднему краю месте. Когда все было готово, я прибыл к разведчикам и попросил показать мне, как это будет. Я сел на пригорке, и Голев показал мне направление, где должны были действовать наши разведчики.

Я пошел и стал ждать. Когда прошло примерно минут сорок или пятьдесят, я спросил Голева: в чем дело, почему разведчики тянут и не начинают действовать? Я смотрю на Голева, а его глаза смеются. В это время два парня схватили и обняли меня сзади. Смотрю, да это же Чембаров и Левенок! Так искусно они проползли на открытом участке местности, что я ничего не заметил, даже шевеления травы. Все готово. Все в исходном положени и, утро. Конец мая или начало июня. Ребята пошли, более часа длился период переползания. Вдруг взрыв - все замерли. А через десять минут бегут: Чембаров и Левенок, Кайзер и еще несколько разведчиков и тащат громадного солдата. Прибыли на мой КП в роте.

Я всех срочно, вместе с пленным, отправил на командный пункт полка, а спустя минут 30-40 финны опомнились и открыли вдруг огонь по нашим позициям. Но разведчики были уже вне их досягаемости. Это был очень важный пленный, он дал ценные показания. Пленный был солдатом финской армии, но по национальности швед, ростом примерно 185- 190 сантиметров. Я Bcerдa удивлялся, как могли старший сержант Чембаров, ростом примерно 170 сантиметров, и младший сержант Левенок, ростом менее 160 сантиметров, тащить на себе этого тяжелого шведа больше полукилометра ползком и довольно быстро.

Все мои разведчики были награждены орденами, в том числе и мой помощник по разведке младший лейтенант Голев - орденом Красной Звезды. Я награжден не был. Причина - я начал разведку, но не доложил своему командиру полка, в то время подполковнику Чураеву (или Чугаеву). Он мне этого не простил. Кстати, взрыв в ходе разведки произошел уже на обратном пути при преодолении проволочного и минного заграждения. В результате Левенок получил легкое ранение шеи, но остался в строю. Разведчики наши стали знаменитыми во всей армии.

Отгремел 1942 год, дни этого года вошли в историю страницами, написанными кровью наших людей, и, если бы меня спросили, каким цветом отпечатать тома по истории нашей страны 1942 года, я бы сказал - красным. Новый, 1943 год встретили в землянке командира 2-го стрелкового батальона майора Кондрашова - слушали по радио выступление Михаила Ивановича Калинина, отметили фронтовыми ста граммами. Ночь была безлунная, но стоял крепкий мороз, и м ного-много звезд мерцало. Для меня Новый год принес радость: мне из Бугуруслана (были розыски) прислали впервые после августа 1941 года адрес моих родителей.

Конец февраля и начало марта ушли на обучение войск действиям в условиях Заполярья. Глубокий снежный покров, валунные поля и почти полное бездорожье в каменистых, заросших лесами и кустарником сопках. Днем и ночью мы проводили занятия со всеми подразделениями. Командование полка под прикрытием взвода пешей разведки в первых числах марта вышло на рекогносцировку на южных скатах горы Репотрентури ( целая цепь безымянных высот, заросшая лесом).

В ходе рекогносцировки наметили порядок выхода полка в исходное положение. Для обеспечения его выхода мы оставили взвод пешей разведки на безымянной высоте южнее горы Репотрентури, а сами отправились за полком. Обратное движение наше было обнаружено противником, и мы были накрыты сильным артогнем. Все обошлось благополучно, без потерь. Вернулись к южным скатам горы Пограничной, доложили командиру дивизии полковнику Анфимову, который прои нформировал нас, что разведотряд дивизии ведет бой с противником юго-восточнее горы Репотрентури (разведывательный отряд в составе стрелкового батальона 94-го стрелкового полка).

До утра мы отдыхали. С рассветом командир полка отправился разыскивать подходящие подразделения полка, а я остался на месте и организовал пункт управления. К середине дня подошел батальон капитана Базилева ( l-й стрелковый батальон 116-ro стрелкового полка), и буквально через два часа я получил приказ по телефону лично от начальника штаба дивизии (к этому времени им стал подполковник Аникин) немедленно лично выдвинуть l-й стрелковый батальон в район южных скатов высоты Репотрентури и ударом во фланг с юга отбросить атакующие перед фронтом 94-го стрелкового полка подразделения противника, то есть выйти в район, где мною был оставлен взвод пешей разведки.

Нам предстояло пройти почти 12 километров, уже стало темнеть. Люди, наши замечательные советские солдаты, несмотря на усталость от предыдущего суточного перехода, встали на лыжи и за мной и командиром батальона капитаном Базилевым быстро начали продвигаться на указанный рубеж. Я с одним разведчиком быстро оторвался, чтобы к - моменту подхода батальона разобраться с обстановкой и уточнить взаимодействие с действующим впереди разведотрядом l -го батальона 94-го стрелковоrо полка во главе с заместителем командира полка майором Василием Васильевичем Ефимовым.

С подходом нашего батальона в указанный район усиленный батальон 94-го стрелкового полка был уже окружен. Стало темнеть. Я развернул батальон и на лыжах, без огня артиллерии с юго-восточных скатов горы Репотрентури атаковал взвод противника. Атака была неожиданной для противника. Мы подошли к нему на расстояние 100- 150 метров и открыли шквальный огонь. Продолжая стремительное движение, с криками: «Ура! За Сталина! За Родину!» - бросились на противника. Он начал поспешно отходить, а майор Ефимов стал ракетами освещать бегущего противника. Много немцев мы побили (более 30 человек), а также много оружия захватили. Батальон продолжил выдвижение на указанный рубеж, где находился взвод пешей развещси полка.

К рассвету батальон был выведeн мною в указанный район и занял исходное положение для наступления. Взвод пешей разведки я свернул и организовал разведку на фланге полка. Трое суток длился ожесточенный бой в тяжелых условиях. И только с рассветом четвертых суток подошел наш 2-й батальон, но уже без командира полка подполковника Чугаева, который заблудился с батальоном в тылу, был обнаружен там командующим l9-й армией и отстранен от должности. Больше его я не видел, не знаю, куда он делся.

Еще пять суток длились ожесточенные кровопролитные бои на фланге 19-й армии, где подразделения 116-го стрелкового краснознаменноro Новороссийского полка разгромили до двух батальонов противника и заняли рубеж горы Репотрентури. Этими боями из-за отсутствия командира полка руководил я, за что был награжден орденом Отечественной войны 11 степени, хотя был представлен к ордену Красного Знамени. Получилось это потому, что выход главных сил 19-й армии на фланг немецкой группировки был скомпрометирован и войска армии не смогли перейти в наступление.

Начался период подготовки к окончательному разrpому армейского корпуса 20-й Лапландской армии немцев в Заполярье. В период этих боев я (как многие дни до него и все последующие) не знал, что ноги мои обморожены и будут напоминать о войне в Лапландии всю оставшуюся жизнь. Болезни (как тела, так и души) просачиваются в человека тихо и незаметно. Приходит время, и они, крепко угнездившись, начинают проявлять себя. Но тогда борьба с некоторыми из них уже становится делом труднейшим, а зачастую и напрасным. С наступлением затишья и переходом к обороне на захваченном рубеже был назначен новый командир полка - вначале майор, затем подполковник Ефимов Василий Васильевич. Замполитом полка был майор Анатолий Мальцев.

При закреплении захваченного рубежа мною была организована разведка перед фронтом на флангах, которая каждый день захватывала пленных. В одной из стычек при захвате пленного юго-восточнее горы Липосунтоматунтуры, были тяжело ранены старший сержант Сергей Чембаров и ефрейтор Левенок. Это было в конце марта - начале апреля 1944 года. Больше о них я никогда не слышал. Но за этот бой Чембаров был награжден вторым орденом Красного Знамени. Оборону рубежа мы вели активно. Противник неоднократно предпринимал контратаки под прикрытием боевой авиации, однако его попытки отбросить нас на исходный рубеж за гору Пограничную успехом не увенчалась.

В полосе дивизии в условиях пересеченной местности, удобной для маскировки, получило широкое распространение снайперское движение. Это потребовало от командиров частей и подразделений больше внимания уделять подготовке снайперов. Командиры, политорганы и штабы проделали большую работу по организации снайперского движения. В частях проводились двух-треХдневные сборы, на которых · под руководством опытных офицеров воины тренировались в выборе огневой позиции, маскировке, ведении огня по мишеням.

При тшательном знакомстве с делами, кроме схемы обороны дивизии на карте, других документов в штабе не оказалось, Ни приказа, ни таблицы взаимодействия, ни распоряжений, ни планов боевого обеспечения. Пришлось начинать с нуля. Буквально в течение одной недели мною лично был разработан боевой приказ на оборону, плановая таблица взаимодействия, а затем соответствующие начальники отработали свои документы. Доложил начальнику штаба и командиру, те подписали и отправили все по частям. Буквально через несколько дней после этого в штаб прибыл командующий 19-й армией генерал-лейтенант Козлов и потребовал боевую и планирующую документацию. Командир дивизии и начальник штаба доложили, однако начальник штаба некоторые пункты и разделы объяснить не смог. Тогда командующий потребовал исполнителя, и я пришел в блиндаж комдива.

После моего доклада и некоторых замечаний командующего я понял, что он весьма удовлетворен. Командующий сказал: «Сохранение документов, их оформление и доклад достойны офицера Генерального штаба». При этом он спросил, что я кончал (какую академию)? Я доложил, что кроме пехотного училища (сокращенного срока - полтора года и 1 месяц курсов) - ничего. Правда, один год я служил начальником штаба полка под руководством подполковника Кострова. Этим докладом командующий остался доволен.

Высказал свое одобрение по этому поводу и мой тогдашний близкий товарищ и друг Николай Васильевич Огарков (к этому времени он закончил инженерный факультет Военной академии имени Кутешкова). Дела в последующем пошли хорошо. Командование дивизии стало мне многое доверять и поручать. В начале августа командование и штаб 19-й армии стали нас часто привлекать к занятиям с реальными расчетами по обстановке. Обычно от дивизии участвовали: командир дивизии полковник А.Н.Величко, командующий артиллерией, начальник оперотделения и дивизионный инженер. Когда мы вросли в обстановку, командир дивизии приказал мне совместно с дивизионными инженерами провести рекогносцировку на левом фланге дивизии в направлеюш высоты 200 примерно в 7-8 километрах от горы Тойва на запад.

Эта дорога и высота вывели в последующем в тыл верманской оборонительной линии немцев. Левый фланг упирался в северо-западный берег озера Толванд, протянувшегося с востока на запад на 50 километров и шириной до десяти километров. К нему с севера подходила водная система Верман (переплетение различного размера озер, горных рек и речушек), по которой проходил передний край нашей обороны. В опорных пунктах на горе Тойва, на южном берегу озера, расположился наш отдельный лыжный батальон с задачей прикрытия левого фланга дивизии и в целом 1 9-й армии.

Далее на юг, до лоухского направления, пространство протяженностью в 80- 100 километров (почти по нашей старой государственной границе) прикрывалось пограничными заставами. Нас интересовала высота 220, расположенная в 7-8 километрах от горы Тойва, с которой на большую глубину просматривался противник. Группе под моим началом была поставлена задача: разведать подходы к высоте; проходимость всеми видами боевой техники, в том числе танками ; наличие опорных пунктов противника; условия наблюдения; возможности овладения высотой 220.

В состав групп ы вошел и дивизионный инженер Н.В. Огарков - будущий маршал и начальник Генерального штаба Советской армии. На рассвете 11 августа мы верхом на лошадях отправились на прибрежную базу, где была подготовлена переправа. По пути проверили состояние опорных пунктов во второй полосе обороны. Ночью переправились на весельных лодках на южный берег озера, ширина которого в этом месте достигала восьми километров. При подходе к берегу мы попали под артиллерийский обстрел, но обошлось без потерь. Пришлось нам поработать веслами!

На берегу нас встретили саперы, подчиненные Николаю Васильевичу. 􀀝ри встрече я увидел, что они его не только уважают как начальника, но чисто почеловечески любят. Николаю агаркову тогда шел 27 -й год, выглядел он энергично и даже моложе своих лет. Уточнив маршрут и задачи, мы выслали головной дозор и вышли по проходам в наших минных полях за передний край обороны. Впереди со мной шли Николай Васильевич и командир отдельного лыжного батальона майор Н иколай Колчин. (Тому исполнился 21 год. Вот какие юные офицеры делали победу в Великой войне!)

Высланный вперед дозор доложил: на нужной нам высотке пехотное отделение противника оборудует окопы. Мы решили обойти их с флангов и взять в мен. Но нас они тоже каким-то образом обнаружили. Шли молча, бесшумно и, как мы быстро ни старались, однако потратили на эти 7-8 километров около трех часов. Шли по каменистой, мшистой почве, а то и по заросшему болоту. Местность резко пересеченная. По сигналу головного дозора мы поднялись на высоту 200, и нашему взору открылся. рубеж нашей обороны.

Первое, что мы увидели, были только что покинутые, еще «теплые» окопы немецких солдат. - Чую по запаху серы, - объяснил комбат Колчин. Серу немцы применяли для борьбы со вшами и чесоткой, которые им изрядно досаждали. Армия цивилизованного европейского государства постоянно страдала от последствий нездорового образа существования. А в наших советских окопах таковое было редкостью. Интересное противоречие . . . С вершины высоты открылся красивейший вид: растянутым эллипсом блистало зеркало озера Толванд, далее ярко зеленели хвойные леса с вкраплениями многочисленных небольших озер.

За час мы выполнили поставленные задачи. Без помех мы осмотрели местность, уточнили карты, наметили маршруты для выдвижения войск. День бьm светел и тих, все кругом отлично просматривалось до десяти километров, в том числе передний край противника севернее озера Толванд. Задача выполнена, мы возвращаемся. Материалы разведки были использованы при нанесении войсками 19-й армии вспомогательного удара в обход с юга немецкой группировки на кандалакшском направлении. Мы возвращались в расположение лыжного батальона, который тогда прикрывал левый фланг дивизии и армии. Тут я вспомнил, что сегодня, 12 августа, день моего рождения. Мне исполнилось 24 года!

И я решил: если все пройдет благополучно, то в расположении лыжного батальона сообщу, что сегодня мой день рождения. Вернулись мы к закату солнца. И тут командир батальона Колчин заявляет: - Товарищ подполковник! Разрешите поздравить вас с днем рождения, а всех нас - с благополучным возвращением. Приглашаю на обед и ужин сразу. Оказалось, Николай Огарков, ранее узнав о дате моего рождения от начальника отдела кадров дивизии, скрытно от меня сообщил комбату.

Событие мы отметили по-братски. Надо сказать, такие вылазки редко проходят без потерь. И видимо, от большого нервного напряжения нас и водка не брала. На двоих с Николаем мы опустошили восьмисотграммовую фляжку. В жизни я ни до того, ни после столько не пил! А в день моего пятидесятилетия в дивизию прибьm приказ министра обороны о моем назначении заместителем командующего войсками Приволжского военного округа по вузам и вневойсковой подготовке.

По возвращении на командный пункт дивизии мы нанесли данные разведки на карту и доложили комдиву, а затем начальнику штаба армии. Началась подготовка наступательной операции. Для нанесения вспомогательного удара на левом фланге армии была создана оперативная группа в составе стрелкового, артиллерийского, танкового полков и отдельного лыжного батальона. Группу возглавил начальник штаба дивизии, в нее вошли я и Николай Огарков, так как оба хорошо изучили это направление.

Шел уже третий день армейской наступательной операции, и мы были близки к завершению окружения алакурттской группировки противника. Мы с Николаем движемся в составе оперативной группы по дороге Алакуртти-Вуориярви. Дорога была заминирована противником, саперы дивизии хорошо поработали, но убрать все мины за короткий срок невозможно. А справа-слева непроходимое болото и валунные поля. Наступило время доклада ·комдиву, который с главными силами дивизии наступал южнее Алакуртти. Радист развернул новенькую радиостанцию А-7а, я прилег рядом и хотел было вытянуть уставшие ноги.

Тут раздался почти истерический крик Огаркова: - Лежи! Не двигайся!!! Мина! Естественно, я замер. Подошел Николай и показывает: в двух-трех сантиметрах от моей ноги торчат из земли металлические усики. - Шпринг-мина!

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

"Последний солдат третьего рейха"

Еще мгновение - и вся наша группа из семи офицеров и шести солдат, стоявших рядом с радиостанцией, погибнет. Достаточно тронуть усики, и мина выпрыгнет на высоту полметра и взорвется. В радиусе до 15 метров разлетится множество осколков.

Нет уже с нами Николая Васильевича, но я продолжаю благодарить его за бесценный подарок. Подарок, сделанный не только мне, но и другим , и себе ... Замечу, что из нас только Николай заметил мину. Ведь профессия военного инженера - одна из наисложнейших военных профессиЙ. Что такое военный инженер? Если предельно кратко, его боевая задача, с одной стороны, создать оптимальные условия для развертывания и наступления своих частей и подразделений, с другой - не допустить прорыва противника через боевые порядки своих войск.

Держать в голове все детали непрерывно меняющейся фронтовой обстановки и действовать днем и ночью, чтобы изменить ее в соответствии с боевой задачей. «Сапер ошибается только один раз!. - фраза крылатая. Военный инженер - тот же сапер. Вот она - главная деталь боевой жизни Николая Васильевича Огаркова. Буквально через пару недель после описанного случая со шпринг-миной со мной произошел еще один случай, который я также трактую как счастливый перст судьбы, указавший, что я должен выжить в этой войне. Хотя я подозреваю, что каждый фронтовик может рассказатр о чем-то подобном - именно потому и может рассказать, что судьба бьша к нему добра и он остался в живых в ситуации, в которой, казалось, у него не бьшо шансов.

На рассвете в конце сентября 1944 года части дивизии продолжали наступление вдоль дорог, ведущих к государственной границе СССР-Финляндия. Я по радио запрашивал обстановку в частях. В это время подходит ко мне майор, заместитель начальника отдела Смерш дивизии, и предлагает: - Давай, пойдем вместе со мной, очень спешу попасть в Лампелен ...

А в этом местечке с 1941 года располагался лагерь наших военнопленных солдат. Естественно, я согласился с предложением представителя Смерша, но попросил подождать десяток минут, чтобы закончить радиопереговоры. А передвижения вне боевых позиций в тех условиях проходили таким образом: впереди один-два танка, а по следам гусениц в две шеренги идет пехота. Так мы спасались от противопехотных мин, которые уничтожались танками. Пока я закан. чивал разговор по радио, майор нетерпеливо сказал: - Ну, я пошел, догоняй ...

Буквально несколько минут мне понадобилось, чтобы собрать связистов для сопровождения, как вдруг мы слышим сильный взрыв. Я только устремился со связистами по следам танка, как вижу: навстречу нам несут убитого майора. Он не дождался пехотного сопровождения, залез на броню головного танка. А тот напоролся на противотанковую мину. Ударной волной майора сбросило на землю, где его ожидали противопехотные мины. Легкие и тяжелые ранения от их разрыва получили несколько солдат и сержантов. Обстановка позволяла мне отложить радиопереговоры с частями дивизии, и тогда я разделил бы судьбу невезучего майора.

Жалко его было в тот момент .. . И тем не менее и тогда, как и сейчас, я вспомнил случай, когда он, исполняя приговор военного трибунала, на глазах специально построенных представителей рот части лично расстрелял осужденного на смерть солдата ... Командование армии принимало энергичные меры для того, чтобы затянуть петлю и разгромить вражескую группировку. Но, к большому сожалению, завершающий удар не состоялся. Более того, к утру 13 сентября был оставлен район Кайрала и по приказу командующего фронтом генерала армии К.А. Мерецкова советские войска отошли к северу, освободив дорогу Алакуртги-Куолоярви, которой и воспользовался противник для отвода своих частей.

Немецкое командование использовало представившуюся возможность и до конца сентября отвело свои войска из района Алакуртти в западном направлении. Преследование немецких частей вели наши усиленные передовые отряды, нанося огневые удары в основном артиллерией, танками и минометами. В начале октября войска 19-й армии вышли на государственную границу с Финляндией и закрепились на рубеже река Нарускайока - озеро Онкамоярви. Считаю необходимым несколько подробнее остановиться на анализе действий в данной операции частей 122-й стрелковой дивизии, поскольку я имел непосредственное отношение к планированию и реализации плана наступления дивизии и в немалой степени ответственен за итоги боевой работы дивизии.

Управление на направлении боевых действий главных сил дивизии осуществлялось с командного пункта дивизии, который двигался за 595-м стрелковым полком во главе с командиром дивизии, а на южном направлении управление осуществлял ось оперативной группой штаба во главе с начальником штаба дивизии. Между группами управления на первом этапе поддерживал ась устойчивая телефонная связь, в последующем - по радио.

К исходу 12 сентября на главном направлении действий 19-й армии войска выполнили задачу первого этапа. Группировка войск 122-й стрелковой дивизии на вспомогательном направлении армии подошла к развилке дорог юго-восточнее Алакуртти, отрезав пути отхода противника на Вуориярви. Как уже говорил ось выше, к исходу 12 сентября все было подготовлено к дальнейшим действиям частей 19-й армии по завершению окружения и уничтожению противника. Войска продолжали преследовать отходящие части противника. Однако неожиданно наступление фактически бьшо приостановлено.

Частям 19-й армии ставил ась достаточно пассивная задача преcледования врага лишь огневыми средствами. Тем не менее сама объе.ктивная обстановка заставляла входить в непосредственное соприкосновение с отходящим противником. В течение 13 и 14 сентября авангард дивизии 715-го стрелкового полка то и дело завязывал бои с арьергардными подразделениями противника. Наступление дивизии осуществлялось по единственной доpoгe Алакуртти-Вуориярви. Движение вне дороги бьшо исключено из-за непроходимых лесов, насыщенных минными полями, а также завалами.

Полк успешно выполнил поставленную задачу, преодолевая минные заграждения и завалы под огневым воздействием противника и восстанавливая по ходу дорогу и мосты. К исходу 15 сентября полк захватил Вуориярви. Действующий впереди передовой отряд в составе 3-го стрелкового батальона майора Колегова устремился в направлении Лампела. В дальнейшем совместными усилиями всей дивизии наступали в направлении Вуориярви.

Боевой порядок был своеобразный - растянутый в глубину "кишкой". Впереди на танках шел отдельный лыжный батальон, за ним - 715-й стрелковый полк, затем - штаб дивизии и остальные полки. Время от времени части развертывались в стороны от дороги для ведения боя. Противник отходил, огрызаясь, и мы непрерывно несли большие потери как от его огня, так и от мин. Все было заминировано, буквально ступить негде было. Мы, как и весь личный состав, продвигались в пешем строю, имея при себе коротковолновую радиостанцию А-7а.

Она позволяла иногда с возвышенностей обмениваться разговорами с передовым пунктом управления армии на расстоянии 40-50 километров. Бои имели затяжной характер, так как противник старался вывести части своего корпуса на территорию Финляндии , поэтому он планомерно отходил от рубежа к рубежу, а мы были вынуждены эти промежуточные рубежи прорывать. Маневр в тех условиях (болота, каменистые поля , лесные массивы, многочисленные озера и мелкие реки) был крайне ограничен. Однако сейчас можно с уверенностью сказать, что и умения порою не хватало.

Колегов на танках со своей пехотой мчится вслед за противником по одной колее, с колеи сойти боится, как бы не подорваться на минах. А вслед - растянутая в кишку почти вся дивизия. Затем упремся в рубеж, развернемся, атакуем и - опять преследуем. Каждый бой на рубежах занимал двое-трое, а иногда ДО пяти сугок. На одном таком рубеже, куда вышли наши танки с ОЛБ, был убит пулей в сердце выглянувший из командирского люка танка Коля Колегов - наш дорогой и всеми любимый комбат лыжного. Шел ему в ту пору 23-й год, был он в звании майора.

Не обходил ось и без курьезов, когда батальон 596-го стрелкового полка, посланный в тыл противнику, всю ночь двигался и перед самым рассветом командир доложил по радио: «Вижу больше двух десятков палаток, многие освещаются - видимо, вышел на крупный немецкий штаб» . Я почему-то интуитивно дал команду коменданту погасить свет на командном пункте. А командир батальона, посланный в тыл противника, докладывает, что свет в палатках погас. Вот туг-то мы сообразили, что батальон вышел на наш дивизионный командный пункт. А что могло быть?!

К 17 сентября противник под воздействием нашего огня и обходных маневров передового отряда отошел на заранее подготовленный рубеж в район высоты Маугинайнен, где встретил организованным огнем наш 3-й батальон 715-го стрелкового полка. Передовой отряд был вынужден остановиться и завязать огневой бой. Командир дивизии приказал обойти противника слева разведротой, а справа l-м стрелковым батальоном 715-й стрелкового полка. В течение ночи на 17 сентября был совершен маневр, а с рассветом 3-й батальон атаковал противника с фронта, ворвался в первую траншею и, отразив несколько контратак, захватил урочище и высоту Маугинайнен.

Противник, понеся значительньiе потери, поспешно по лесным тропам начал отходить на Лампела, оставив на поле боя только убитыми более 50 человек. Было уничтожено 3 орудия, 5 пулеметов, захвачены 6 аВтомашин, 2 автобуса, 5 мотоциклов, 6 велосипедов, 1 О пулеметов, 2000 снарядов, 500 тысяч штук патронов, 50 тысяч гранат, 32 фаустпатронов, 237-миллиметровых орудия И 4 склада с продовольствием и боеприпасами. для развития успеха с утра 1 7 сентября в бой в направлении Лампела был введен 596-й стрелковый полк (командир - подполковник Данилов), который, энергично· уничтожая мелкие группы противника, уже к исходу дня овладел Лампела.

В дальнейшем, развивая наступление в направлении озера Апа-Ярви, умело маневрируя и обходя очаги сопротивления противника, к исходу 19 сентября по бездорожью он вышел в район озер Апа-Ярви, Турус-Ярви. На этом рубеже полк встретил организованную оборону противника. Попытки с ходу прорвать этот. рубеж были отражены противником. Полк по приказу командира дивизии временно перешел к обороне. В ходе этих боев проявили героизм и мужество солдаты, сержанты и офицеры 596-го полка. Так, в ходе атаки немецкого дзота совершил бессмертный подвиг разведчик полка ефрейтор Владимир Дмитренко.

Он закрыл своим телом амбразуру дзота и обеспечил захват опорного пункта противника. Дивизионная газета « Героический поход» (редактор Захар Махонько) на следующий день оповестила об этом героическом подвиге весь личный состав дивизии. 596-й стрелковый полк, находясь в обороне в районе озера Апа-Ярви, беспрерывно вел разведку в западном и юго-западном направлениях.

На рассвете 25 сентября разведка установила начало отхода противника. Полк немедленно стал преследовать противника и, достигнув безымянного озера на границе с Финляндией, по приказу командира дивизии был остановлен и занял круговую оборону. 420-й краснознаменный стрелковый полк (командир майор Чернышев Василий Дмитриевич) с рассветом 25 сентября был введен в бой в направлении Онкамо. Преодолевая минные заграждения и завалы, уничтожая отдельные опорные пункты противника, в 10.00 27 сентября полк вышел к государственной границе с Финляндией. Преследуя отходящего противника, полк к исходу дня овладел крупным населенным пунктом Онкамо (продвинувшись на 12 километров в глубь территории Финляндии), где был остановлен приказом командира дивизии. В этом районе полк закрепился и организовал разведку. 715-й стрелковый полк к концу сентября вышел в район горы Саллотунтури, где закрепился и приступил к инженерному оборудованию района.

Вернулся я из штаба корпуса в середине дня 2 января с выпиской из корпусного плана погрузки. Начало погрузки было назначено на утро 4 января. Все закрутил ось: рекогносцировка станций погрузки (их было три), маршрутов выдвижения к ним и т. д. Все было сделано очень тщательно, и дивизия организованно приступ ила к выполнению задачи. Я со своим отделением, отделением разведки, связи, дивизионным инженером и начальником химической службы размещались в одном/вагоне. Двигались мы быстро, и все понимали, что приближаемся к линии фронта. В это время шли тяжелые бои в окруженном Будапеште, в районе города Секешфехервар и далее по рубежу озера Балатон, южнее озера Балатон, западнее города Капошвар и реки Драва. На станции Арад (Румыния) произошло событие, о котором нельзя не упомянуть.

Во время стоянки эшелона на станции солдатами, как потом мы об этом узнали , была обнаружена на железнодорожной платформе бочка со спиртом. Весть эта быстро разошлась по эшелону, и многие пошли с котелками за спиртом. Не постеснялись пойти туда и начальник 8-го отделения майор Косырев и начальник химслужбы майор Уркин. Последний попробовал жидкость на язык и дал авторитетное заключение о том , что спирт хорош , можно его пить. Бросились туда и ординарцы. Но когда я и Николай Огарков узнали, что происходит, мы своим ординарцам запретили ходить за спиртом. Все те, кто употреблял спирт, а это оказался спирт метиловый, тяжело отравились, а некоторые погибли. Первым скончался майор Косырев (бывший директор пивзавода в городе Донецке), затем «тихоня» Петя Зайцев (майор, начальник разведки дивизии), заместитель начальника связи (капитан) и др.

Некоторые ослепли . . . Всего у нас пострадало 42 человека. По прибытии в район разгрузки юго-западнее Будапешта главные виновники происшедшего безобразия - начальник эшелона и начальник химической службы майор Гуркин - были отданы под суд. Первый получил 10 лет, второй 8 лет с отбыванием наказания на фронте при исполнении служебных обязанностей. После разгрузки части дивизии получили приказ сосредоточиться в районе населенного пункта Кишкухлацзаза, а затем совершить марш, переправиться через реку Дунай в районе Аунафельтвар и сосредоточиться в районе Шерегельеш, что в 12- 15 километрах юго-восточнее города Секешфехервар.

Самым трудным участком этого маршрута был участок с переправой по разрушенному железнодорожному мосту в районе Аунафельтвар. Начальником переправы был лично начальник инженерной службы фронта генерал-полковник Котляр. Мимо него пройти было невозможно - он стоял на левом берегу Дуная и, несмотря на беспрерывную бомбежку, пропускал войска, которые буквально бегом проходили по мосту. В ходе этого перехода пострадал командующий артиллерией дивизии полковник. Сенченко, у которого за недисциплинированное поведение генерал-полковник Котляр отобрал «виллис».

16 января 1945 года противник на фронте озеро Балатон, город Секешфехервар нанес контрудар силами пяти танковых дивизий (как потом стало известно) с большим количеством артиллерии при поддержке авиации с целью прорыва к реке- Дунай и организации коридора для деблокирования Будапешта. Во второй половине 18 января, получив приказ, мы стали вьщвигать дивизию на рубеж канала Шарвиз, западнее Шерегельеш и южнее города Секешфехервар.

В авангарде шел 420-й краснознаменный стрелковый полк, и по приказу командира дивизии я с небольшой группой офицеров шел с ним. Когда уже стало темнеть, мы подошли к каналу и стали развертывать полк по восточному его берегу. Справа от него развертывался 596-й стрелковый полк (командир полка подполковник Данилов), слева одним батальоном прикрывал левый фланг дивизии 715-й стрелковый полк. Главные силы полка находились за левым флангом дивизии. Артиллерийский полк (двухдивизионного состава) развернулся за боевыми порядками 420-го краснознаменного стрелкового полка.

В ночь на 20 января два стрелковых полка дивизии заняли оборону. Я по указаниям командира дивизии записал в блокнот задачу командиру 420-го краснознаменного стрелковоro полка и приказал ему расписаться. Затем я отошел от кан ал а примерно на 800 - 1000 метров на юго-восток, где у дороги находился артельный дом, и стал оборудовать нп. Примерно через один час прибыли командир дивизии, командующий артиллерией и дивизионный инженер, и я стал докладывать обстановку. Здесь же к домику прибыл один подполковник, представивший документы старшего офицера оперативного управления штаба 3-го Украинского фронта.

Таким образом, противотанковый полк фронта в эту же ночь был убран с полосы обороны нашей 122-й стрелковой дивизии на другое направление. Между тем танковые дивизии противника прорвали оборону стрелкового корпуса генерала П.В. Гнедина, действовавшего на рубеже город Секешфехервар, озеро Балатон, и с рассветом танки устремились на поспешно занятые нашей дивизией позиции. Части дивизии, используя лишь штатное противотанковое вооружение, стояли насмерть и до полудня отбивали танковые атаки. Были и критические моменты у нас, когда кончились боеприпасы в артиллерийском полку, но каким-то чудом их подвезли, и лично начальник штаба артиллерии дивизии подполковник Котов развез их по огневым позициям.

После полудня создал ась угроза прорыва на правом фланге дивизии, где оборонялся 596-й стрелковый полк подполковника Паши Данилова. Ситуация складывалась критическая. Участок прорыва - неубранное кукурузное поле, для немецких танков раздолье, полная свобода маневра. Без противодействия танки могли бы за несколько часов уничтожить обороняющиеся стрелковые полки и создать угрозу всему фронту. Спасительное решение созрело у одного человека - дивизионного инженера Н.Агаркова, только накануне ставшего подполковником. У наблюдательного пункта стоял всемирно знаменитый военный грузовик - полуторка. Несколько четких комаНд, и солдаты саперного батальона с комбатом майором Кладовым загрузили в кузов несколько десятков противотанковых мин, устроились рядом с ними, а Огарков сел в кабину. Полуторка устремилась к участку прорыва. Мины бросали по определенной схеме на поле, не маскируя - их хорошо скрывали заросли кукурузы.

· Лихорадочная, скоротечная работа делалась на расстоянии прямой наводки танковых орудий и пулеметов противника. Н. Огарков со своей группой возвращается на НП дивизии, и тут танки один з а другим начинают подрываться. Используя растерянность немцев, комдив выдвигает на прямую наводку гаубичную артиллерийскую батарею, ибо ничего у него больше в резерве нет. Эффект получился ошеломляющий - многообещающая атака противника на правом фланге дивизии захлебнулась. Все это произошло на моих глазах. И поскольку я тогда исполнял обязанности начальника штаба дивизии, начал докладывать по радио о кардинальном изменении обстановки комкору генерал-майору П.А. Артюшенко.

В то время мы уже не кодировали радиопереroворы, а общались в эфире открытым текстом. Но помехи мешали настроиться. Дивизионная· радиостанция РСБ-Ф размещал ась на базе автомобиля, и я со связистами находился внутри. Пытаясь наладить устойчивую связь, я бросил взгляд в окошко станции и увидел метрах в трехстах от НП более десятка движущихся немецких танков. Выскочив наружу, я дал команду свернуть станцию. В тот момент командир дивизии и Н. Огарков заняли места в командирском «виллисе». Комдив дал мне рукой знак «за мной», И «виллис» погнал на восток.

Я сел в кабину станции, и машина устремилась по дороге, ведущей в лес, окружающий наблюдательный пункт. По лесной дороге не разгонишься, а тут еще вдруг опустился густой туман. По обеим сторонам дороги, следом за мной, ведя огонь с ходу, шли немецкие танки. То, что сопровождают меня именно они, я понял по выстрелам справа и слева. Внезапно впереди показался небольшой овраг, уходящий от дороги в стороны. По грунтовке я преодолел его легко, а танки в тумане замешкались.

Через 5 минут гонки я прибыл в назначенное место, где меня ждали комдив, Огарков и комендант штаба дивизии старшина Харьков Павел Васильевич. А перед ними на столе - жареный гусь с картошкой! Запах, разлетевшийся по всему лесу, просто потянул за собой и заставил забыть об отступлении, о близости прорвавшихся немецких танков, о прочей суете жизни. Тут я вспомнил, что мы целый день ничего не ели. И Николай улыбается так весело, будто мы не на войне, а на пикиике встретились. Но приступить к трапезе не удалось, так как подъехал адъютант комдива старший лейтенант Лосев и доложил: - Танки противника в двухстах метрах!

Это бьmи те танки, которые шли параллельно нам вдоль дороги, но которые из-за тумана нас не рассмотрели, да и мы их плохо видели. Пришлось срочно сворачивать стол и снова уходить на восток. Вот такая забавная ретирада случилась с нами в победном сорок пятом . . . Под угрозой быть отрезанным от своих частей командир дивизии принял решение КП отвести в Шерегельеш. Отход КП, к сожалению, из-за отсутствия должных средств передвижения был организован поспешно, однако все через один-два часа целыми и невредимыми собрались в Шерегельеш.

Здесь мы стали разбираться с обстановкой. 420-й, 596-й полки, штаб и один дивизион артполка также отошли к западной окраине Шерегельеш; с 715-м стрелковым полком и приданным ему артдивизионом связи не было, отсутствовала связь и с командиром корпуса. Нап.равленная в тыл колонна раненых была разгромлена, а некоторые легкораненые, вернувшись в медсанбат, доложили, что танки противника находятся где-то юго-восточнее Шерегельеш. К 24.00 9 января вернувшаяся разведка с флангов доложила, что противник обходит нас с севера по южному берегу озера Веленца и что дорога на юг от Шерегельеш перерезана танками противника.

Все эти данные показывали, что мы находимся в полуокружении и что единственная дорога свободна в направлении города Адонь на западном берегу реки Дунай. Командир дивизии в этой сложной обстановке принимает решение на ночной выход из окружения и занятие к рассвету рубежа обороны по западной окраине города Адонь. Первыми начал отход батальон 420-го краснознаменного стрелкового полка, за ним тылы дивизии, затем КП дивизии и, в арьергарде, 546-й стрелковый ·полк. К утру 20 января части дивизии закрепились на указанном рубеже.

К исходу 26 января дивизия сосредоточилась в указанном районе и с утра 27 января с ходу, двумя полками - 420-м и 715-м - нанесла удар в указанном направлении. 3авязались тяжелые кровопролитные бои с участием большого количества танков, особенно со стороны противника. По указанию командира дивизии мне пришлось в эти дни быть в боевых порядках 420-го краснознаменного стрелкового полка. Бои шли буквально за каждую высотку, рощицу, господский двор, хуторок, а их было много в этой части Венгрии.

Противник упорно сопротивлялся и нес большие потери; подбитыми танками и бронетранспортерами были усеяны поля между Шартегардтом и Або. И все же к концу января мы захватили Лбо и вышли опять к известному каналу Шарвиз восточнее населенного пункта Шалонье. В ночь на 1 февраля, несмотря на усталость, мы форсировали канал и с утра завязали бой за Шалонье. Командный пункт штаба дивизии я разместил на западной окраине Або; НП во главе с командиром дивизии находился на безымянной высоте западнее канала Шарвиз.

Соседом справа была 36-я гвардейская стрелковая дивизия и кавалерийский полк, с которыми мы установили связь и регулярно информировали друг друга. Весь февраль месяц шли упорные, кровопролитные бои с переменным успехом. Населенный пункт Шалонье неоднократно переходил из рук в руки, много было и курьезного в эти дни. Поля за Шалонье в любую сторону были усеяны подбитыми танками. Наш 715-й стрелковый полк, развивая наступление, захватил населенный пункт Чёс в 3-4 километрах западнее Шалонье. Туда же вышли части дивизии генерала Обыденкина. Противник предпринял очередную контратаку и окружил танками Чёс. Несколько дней находились в окружении эти части, затем командир дивизии отправил в Чёс дивизионного инженера Агаркова с группой офицеров разобраться и установить пути и время выхода частей из окружения.

К концу февраля все было восстановлено, а затем к 1 марта 1945 года дивизия была выведена во второй эшелон 26-й армии в районе населенного пункта Шаркерестур, где получила пополнение и приводила в порядок свои части. 1 3 февраля город Будапешт был полностью освобожден. 4-5 марта дивизия получила новую задачу - сосредоточиться в районе южнее озера Балатон и поступить в распоряжение командующего 57-й армией. 5 марта я возглавил рекогносцировочную группу, отправленную штабом дивизии на обследование нового района. Со мной был дивизионный инженер Н .В. Огарков, помощник начальника связи дивизии, топограф и небольшие группки офицеров от полков во главе с заместителями командиров полков.

5-6 марта мы провели рекогносцировку, а в ночь на 7 марта нас вызвали на фронтовой телефонный КП и передали распоряжение командира дивизии: 7 марта прибыть со всей группой в город Печ. Получена новая задача, и части дивизии начали погрузку. Мы сразу же собрались и на машинах отправились на Печ. Расстояние - примерно 1 50 километров. Вся моя группа прибыла в Печ к середине дня 8 марта, быстро нашла командира дивизии и от него узнала о новой задаче.

В начале марта фашистские войска предприняли очередную попытку разгрома войск 3-го Украинского фронта. С этой целью ими были предприняты два удара: главный - юго-западнее Будапешта в районе озера Балатон (Балатонская операция) ; второй - группой армий «ф» под командованием генерала Вейхса (8- 10 дивизий) из района Дольни, Михоляц на Печ и из Осиека на Берименд. Все это происходило на границах Венгрии и Югославии на южном берегу реки Драва . . Наша дивизия получила задачу с ходу, ударом в направлении Драва-Собольч разгромить переправившиеся подразделения немецкой армии и отбросить их за реку Драва.

Обстановка сложилась так, что части дивизии были вынуждены вступать в бой последовательно по мере разгрузки в районе Печа. Бой начал l -й батальон 715-го стрелкового полка, затем правее развернулся 596-й стрелковый полк (под командованием подполковника Данилова, самого любимого мною командира полка). Противник оказывал упорное сопротивление, цеплялся за каждый дом, каждое строение. Населенный пункт Драва-Собольч растянут узкой полосой (ширина не более одного километра) с юга на север примерно три - три с половиной километра. Приходилось буквально выкуривать противника из каждого дома и подвала. Мы несли немалые потери.

КП дивизии мы развернули в 150-200 метрах на безымянной высоте севернее Драва-Собольч , зарылись в землю и разместили всю аппаратуру. Во время ввода в бой 59-го стрелкового полка и батальона 16-й пехотной дивизии болгарской армии я, по заданию командира дивизии, осуществлял согласование их действий с нашей дивизией. С этой целью я пробрался на НП командира полка. Ввели в бой полк и батальон болгарской армии и по пахоте стали продвигаться вслед за их боевым порядком.

К утру 9 марта после 40-километрового марша я со штабом дивизии прибыл в населенный пункт Городище, в нескольких километрах северо-восточнее Драва-Собольч. Части дивизии вводились в бой с марша, так как фашисты развивали успех по реке Драва, на стыке границ Венгрии и Югославии, где оборонялись отдельные части югославской и болгарской армий. Итак, 9 марта, день. Во второй его половине на командный пункт дивизии прибыл генерал-лейтенант, начальник штаба одной из армий Югославии, в сопровождении полковника из штаба 3 - го Украинского фронта. Они попросили выделить один стрелковый полк для закрытия бреши в обороне близ города Берименд.

Я был согласен - боевая обстановка. того требовала. Но пока не было связи с комдивом. И я решил доложить о ситуации командованию корпуса. Комкор генерал-майор Артюшенко согласился с предложением. И только что подошедший 420-й краснознаменный стрелковый полк с ходу был направлен в район города Берименд. Бойцы полка, совместно с югославской партизанской бригадой, отбросили противника к реке Драва. Вместе с немцами бежали и подразделения власовцев. Но в районе Драва-Собольч немцы сумели создать крепкую оборону. Атаки нашего 715 -го стрелкового полка бьmи безуспешны. Завершив длительный марш, к середине 9 марта подошел 596-й стрелковый полк под командованием подполковника Данилова.

К утру 11 марта полк Данилова вместе с 715-м стрелковым полком получил задачу овладеть городком Драва-Собольч и отбросить противника за реку. Координировать действия обоих полков было приказано мне. Ранним утром, изучая местность с наблюдательного пункта подполковника Данилова, я убедился, что выполнить задачу будет непросто. Чтобы добраться до наблюдательного пункта, пришлось под беспорядочным обстрелом полтора километра бежать от укрытия к укрытию. А земля мягкая, словно устланная нескончаемой периной.

Я еще подумал во время перебежек: «Надо же, земля пухом». Ассоциации от такой мысли, понятно, возникали не из разряда приятных. Но предчувствия обманывают нечасто, если только-их услышать и правильно понять. Видимо, будущее существует реально, чему немало гипотез, в том числе научных. А если так, оно связано с настоящим, с неуловимым быстротекущим мгновением, в коем мы и обитаем. А где связь - там и действие. Или влияние ... Решив с командирами полков вопросы взаимодействия, мы получили от комдива добро на начало атаки. И после короткой артподготовки батальоны двинулись вперед.

Прошло менее часа. Левофланговый батальон ворвался в городок, но был остановлен. Правый батальон залег на дороге западнее Драва-Собольч. Мы решили перенести н п ближе к переднему краю. Помню, я спросил Данилова: - А как у тебя там, что-нибудь подготовлено? Он ответил, невозмутимо улыбнувшись: - Ладно, там на месте разберемся, пошли! "Пошли"-то мы ползком или перебежками, используя канавы и высокую сухую траву. Было бы удивительно, если бы противник нас,не обнаружил. Преодолев около 500 метров, мы с Даниловым оказались на голом поле под пулеметным огнем и взялись за саперные лопатки. Надежда была хотя бы на ячейки для стрельбы лежа. В группе нас было человек десять, и пулеметный огонь по нас становился прицельным.

Деваться некуда. Впереди - открытая со всех сторон местность, насквозь простреливаемая ружейно-пулеметным огнем. Назад нельзя - залегшие батальоны, неправильно поняв маневр, могут последовать примеру командиров. Даже на маленький окопчик необходимо время. Даже когда вгрызаешься в грунт, лежа на нем. Противник не стал ждать, пока мы окопаемся. Все ближе разрывались его артснаряды. Я лежал рядом с Даниловым, где-то в трех метрах. Он вдруг поднял голову, улыбнулся мне, как всегда спокойно и обаятельно, резко приподнялся и крикнул: - Давай вперед несколько метров, там уже связисты окопались по пояс!

Это было решение истинного командира полка! В момент броска разорвался наш с ним снаряд. Наш - то есть нам предназначенный то ли судьбой, то ли роком. Да и есть ли между ними разница? Или они в такие секунды сливаются воедино? Сознание померкло, меня швырнуло на Данилова. Очнувшись, увидел, что его нога выше колена раздроблена, кости и мясо спеклись в жуткой смеси. Лицо командира полка от шока и потери крови побелело, как гипсовая маска. На мне - ни царапины. Вот и «земля пухом􀂺. Я имел предчувствие, да не о себе ... Артогонь немцев не прекращался. С замполитом полка майором Сердобинцевым мы втащили Данилова в окоп связистов, наложили жгут. Затем связисты вынесли командира из боя и отправили в медсанбат.

Каким-то чудом это удалось. Командование полком я взял на себя. Дорогого моего друга Данилова с тех пор я больше не видел и не знаю, что с ним произошло потом. К вечеру мы ворвались в Драва-Собольч и соединились С подразделениями 715-го. Боевые будни продолжились ... Командир дивизии приказал мне возглавить полк до прихода начальника штаба полка, а на следующий день я вернулся на НП дивизии. это было мое первое вступление во временное командование 596-м стрелковым полком.

После ввода в бой левее нас 87-й стрелковой дивизии под командованием полковника Куляко и ввода в бой на правом фланге нашей дивизии 16-й пехотной дивизии l -й Болгарской армии, нами был захвачен населенный пункт Драва."Собольч и прилегающий правее его на удалении 3-4 километров хутор Драва-Пилконе. Взаимодействие с болгарскими частями пришлось организовывать мне и дивизионному инженеру Агapкову. 11 марта в течение суток противник на направлении нашего цаступления сумел сосредоточить столько сил, что бьш в состоянии сорвать нам выполнение боевой задачи.

Комдив генерал Величко доложил обстановку комкору генералу Артюшенко. Выслушав доклад, командир корпуса сообщил, что завтра, с утра 12-го, на правом фланге нашей дивизии будет введена болгарская 16-я пехотная дивизия. Задача 122-й: обеспечить выход 16-й на указанный рубеж и организовать взаимодействие с двумя нашими полками. Атака - по общему сигналу. Оставались считаные часы.Генерал Величко приказал мне и подполковнику Огаркову встретить болгарскую дивизию и с ходу лично нам обоим вывести ее на указанный рубеж. При встрече с комдивом 16-й пехотной дивизии полковником Ганевым и командирами его частей мы тотчас поняли, что болгары впервые в такой обстановке, не имеют нужного опыта. Короче, они без малейшего понятия, как прямо с марша начать боевые действия. Прав был наш комдив, предложив им опекунство. Мы с Николаем разделились и к рассвету все-таки смогли создать боевой порядок дивизии. И после артиллерийской подготовки части болгарской дивизии перешли в наступление одновременно с нашими полками.

К исходу 18 марта дивизия, преодолев упорное сопротивление противника, вышла непосредственно к реке Драва, продолжая вести огневой бой. Мелкие подразделения немцев еще держались за отдельные участки сокрушенного плацдарма. Я понимал, что успешно справился с задачей, выполняя разом три должности: комдива, начальника штаба дивизии и начальника оперативного отделения. Но ночью с 18-е на 19-е . . . Раздался телефонный звонок. Поднимаю трубку: у аппарата комаНдИР корпуса генерал Артюшенко. Я его с трудом понимаю, так невнятно он говорит.

Наконец до меня доходит: генерал требует усилить левый фланг дивизии, на границе с соседом, 84-й стрелковой дивизией. Почему-то комкор решил, что именно там немцы сосредоточили большие силы для контратаки. Но я-то, находясь на переднем крае, знаю реальную обстановку и докладываю, что на левом фланге дивизии все спокойно, наши войска держат берег до уреза воды, что я только что говорил с командиром полка подполковником Чернышевым ... Командир корпуса отреагировал грубо, оскорбительным тоном: - Ничего вы не знаете! Немцы сейчас прорвутся, а вас я расстреляю!

Он всегда относился ко мне с уважением. И сейчас по его крику я понял: генерал нетрезв. Тогда меняю тактику общения и докладываю, что, к сожалению, резервов у меня нет и усилить левый фланг не могу. Тут комкор совсем рассвирепел и приказывает направить на «опасный» участок весь ДОП. А что такое ДОП? ЭТО дивизионный обменный пункт со складами продовольствия, горюче-смазочных материалов, вещевого и военно-технического имущества. Кроме того, мы держали там загон с коровами, быками и овцами для снабжения подразделений свежнм мясом. Охраняло это хозяйство всего лишь отделение солдат.

К утру был захвачен центр города. Части вышли к западной окраине , где немцы стали оказывать ожесточенное сопротивление по рубежу реки (названия не помню) , особенно из района мукомольного завода и мясокомбината. Командир дивизии, я и небольшая группа связистов вышли к железнодорожной линии на северо-западной окраине города и залегли, попав под сильный обстрел прямой наводкой артиллерии , танков и самоходок.

В расположенном рядом с железной дорогой доме с подвалом мы организовали пункт управления, откуда руководили действиями частей по очистке города от немцев. Пока я налаживал связь с частями, командир дивизии с дивизионным инженером, используя складки местности и закрытые участки, отправились к мясокомбинату, где шел особенно упорный бой. С уста новлен ием связи я получил задачу от командира дивизии срочно прибыть в левофланговый полк, где в районе мукомольного завода шел бой.

С прибытием на место я выбрал участок на крыше завода, где со всех сторон были уложены бетонные плиты, установил стереотрубу, организовал связь с командиром дивизии, и сразу же дело пошло веселее, так как, управляя боем с этих двух пунктов, нам было легко увязы атьь взаимодействие частей в ходе самого боя и наблюдать его результаты. К ночи город был полностью очищен от противника, и с рассветом части дивизии стремительно стали продвигаться в направлении стыка трех границ: Венгрии, Югославии и Австрии. 4 апреля мы подошли к границе с Югославией, а это означало, что вся Венгрия была очищена от немецких войск.

К 9 апреля мы получили задачу: оставив прикрытие на достигнутом рубеже, всеми частями переправиться через реку Мур в 10- 15 километрах восточнее деревни Одранцы. l-я Болгарская армия развивала наступление на левом крьше 3-го Украинского фронта в направлении: Гановиц, Марибор в междуречье рек Ярава и Мур. В связи с медленным продвижением войск армии командующий 57-й армией принял решение ввести нашу дивизию в бой в общем направлении на Марибор. Местность в междуречье всхолмленная, изобилует большим количеством садов и виноградников. Много старинных подвалов с большими бочками яблочного вина - сидра (бочки емкостью в десятки тысяч литров).

С утра 9 апреля дивизия, переправившись через реку Мур, с ходу атаковала противника и вклинилась в его оборону на глубину 3-4 километров. Правый фланг упирался в реку Мур, слева наступали болгарские части. Однако дальнейшее наступление было приостановлено возросшим сопротивлением противника и опасностью образовавшегося разрыва между нашим левым флангом и болгарскими частями. С утра 10 апреля командованием дивизии принимается решение: ввести в бой 420-й полк из-за левого фланга (на левом фланге наступал 596-й стрелковый полк), обойти противника и выйти на его тылы. Глyбина охвата составляла примерно 12- 1 5 километров. Для доведения приказа командиру 420-го краснозцаменноro стрелкового полка и контроля за его испол нением командир дивизии приказал мне с тремя офицepaми и радиостанцией отправиться в 420-й полк.

Быстро развернув полк, мы после десятиминутного артиллерийского налета атаковали подразделения прикрытия и быстро стали продвигаться на левом фланге, встречая незначительное сопротивление отходящих мелких групп противника. К исходу 1О апреля мы захватили населенный пункт (к стыду моему, название его забыл) . Организовав прикрытие, мы в течение ночи подтянули весь полк. Дальнейшее продвижение было остановлено сильным артиллерийским и минометным огнем и огнем из стрелкового оружия.

Выход полка почти на тылы противника заставил его в течение ночи 11 апреля отойти перед фронтом 715-го и 596-го- стрелковых полков, однако он продолжал упорно удерживать большую высоту у самой реки Мур, которая господствовала над всей округой междуречья. К утру 11 апреля в полк прибьш командир дивизии со всем составом НП дивизии. Я быстро выбрал место, а дивизионный инженер распорядился открыть НП с площадками, траншеями и ходами сообщения для выхода на обратные скаты, где проходила дорога, а дальше стояла небольшая церковь. Ниже находилась усадьба попа.

Когда я вышел из домика, то услышал в подвале плач. Я спустился туда и увидел старшего лейтенанта Лосева, адъютанта командира дивизии, который был смертельно ранен и буквально на моих глазах скончался. Плакали навзрыд шофер командира дивизии и связисты. На душе стало тяжело: ранены мои дорогие боевые друзья и убит любимец управления дивизии скромный Лосев. В это время шел ожесточенный бой, особенно на участке 596-го стрелкового полка, в командование которым вступил из резерва армии один подполковник, фамилию не помню.

Я сразу стал возвращаться на НП, а связисты доложили, что с КП выехал начальник штаба дивизии полковник Г.С. Безрукавый и заместитель командира дивизии полковник Сидоренко. Начало смеркаться, и, так как ИП находился под беспрерывным обстрелом, полковник Сидоренко сменил свое укрытие в рядом расположенном доме, куда я направился. За 15-20 шагов от дома буквально передо мной раздался взрыв, и я упал. Мне показалось, что я весь изрешечен осколками, и примерно около минуты не мог сообразить, что случилось. Затем я стал осторожно двигать руками и ногами и понял, что осколки меня миновали, правда, гимнастерка была продырявлена сбоку в нескольких местах.

Собравшись на новом ИП, мы приняли решение отразить контратаки пехоты и танков противника, а с рассветом 13- 14 апреля силами 596-го стрелкового полка нанести удар в направлении реки Мур на север и отрезать подразделение противника, обороняющееся перед фронтом 715-го стрелкового полка и частично перед фронтом 546-го стрелкового полка. Для оказания практической помощи в выполнении принятого решения меня направили в 596-й стрелковый полк, а начальника штаба дивизии - в его бывший 420-й стрелковый полк.

Находясь в 596-м стрелковом полку, я неоднократно встречался со знавшим меня начальником политотдела корпуса, тогда полковником Григорием Наумовичем Шинкаренко (ныне генерал-майор в запасе, проживающий в Москве). В течение 13, 14, а затем и 15 апреля с переменным успехом шли упорные кровопролитные бои, так как на этом участке местности между реками Ярава и Мур противник оборонял важное направление, прикрывавшее город Марибор. Это был один из кратчайших путей для соединения с английскими войсками, продвигавшимися из Северной Италии. Кроме того, развитие нашего наступления на Марибор угрожало отрезать югославскую группировку фашистов.

Помню, как на ИП корпуса, находившемся рядом с ИП нашей дивизии, прибыли командующий 57-й армией генерал-полковник Шарохин и начальник политотдела тыла армии генерал-майор Цинев (после войны генерал-полковник Цинев - первый заместитель председателя КГБ СССР) и поставили задачу найти добровольцев, чтобы водрузить флаг на вершине высоты, где перед фронтом 715 -го стрелкового полка засел противник и господствует над окружающей местностью. Было обещано наградить орденом Красного Знамени всех, кто останется в живых, а в случае смерти - посмертно орденом Ленина.

Таких смельчаков в дивизии было немало, и солдат 715-го стрелкового полка - фамилию уже не помню - получил-таки за этот подвиг орден Красного Знамени. В ходе боев в междуречье мы узнали о захвате нашими войсками Вены и об успешных боевых действиях наших войск на берлинском направлении. В двадцатых числах апреля дивизия получила задачу сдать участок войскам l-й Болгарской армии, переправиться на северный берег реки Мур и перейти к обороне на участке протяженностью 20-25 · километров, фронтом на юг, вдоль реки Мур. В ходе выполнения этой задачи противник атаковал части болгарской армии и несколько потеснил их (примерно на 5-6 километров), однако принятыми мерами немцы бьши остановлены, и части болгарской армии также перешли к обороне в междуречье Дравы и Мур.

К этому времени к нам в дивизию был назначен новый дивизионный инженер, майор (фамилию не помню). С первой встречи я понял, кого мы потеряли. Николай Огарков был большой друг, человек с большой буквы, взаимоотношения у нас сложились самые теплые и братские. Все делили и радость и горе - все, все. Не скрою, из-за молодости, может быть, ершистости, а порой и невоспитанности своей я иногда допускал несправедливость к товарищам. Но хорошо помню, что это было не по злобе, а скорее из-за недостаточной воспитанности и культуры. Но так сильно я почувствовал горечь расставания только тогда, когда вместо него прибыл другой - я бы сказал, распущенный, неумный, безграмотный офицер, который никого ни в чем не обижал, но и ничего не делал, только много пил и развратничал.

Душа болела, я очень грустил, но вместе с тем попытался найти Н.В. Где он? Как он? В каком госпитале? Об этом я узнавал через начсандива, полковника медицинской службы · Яши ТемникОва. Встретились мы с Н.В. уже потом, после войны - осенью 1945 года в Москве. И казалось - больше никогда не расстанемся, но жизнь сложила все по-своему, не виделись мы после войны более 20 лет. Заняв оборону по реке Мур и расположив штаб дивизии в сан пункте Одранцы (Югославия), мы срочно приступили к инженерному оборудованию местности. В конце апреля вышел из строя новый командир 596-го стрелкового полка, и исполнявший обязанности командира дивизии отправил меня временно командовать полком.

Я командовал полком где-то с 24-26 апреля до 5 мая, пока не вернулся из госпиталя командир дивизии генерал-майор А.Н . Величко. Командуя полком, я несколько раз встречался с представителями частей 1 -й Болгарской армии. Согласовывали взаимодействие на стыках, затем представляли дивизию на согласование взаимодействия в штабе корпуса. Не обошлось без традиционного болгарского хлебосольства.

Чувствуя приближение конца войны, солдаты венгерской армии стали сдаваться в плен. Вначале мелкими группами по 2-3 человека, а затем и целыми подразделениями. Помню, я находился на КП командира l-го стрелкового батальона, и мне доложили, что сержант и солдат венгерской дивизии "Сент-Ласло" сдались в плен. Я приказал направить их ко мне. По прибытии, после короткого допроса; с разрешения командира дивизии, я их отправил за линию фронта с условием привести все подразделение, обговорив направление и время перехода линии фронта ими.

Буквально на следующую ночь около 20 солдат и сержантов пришли вместе с ранее сдавшимися венгерскими солдатами. 5-6 мая возвратился в госпиталь после второго ранения командир дивизии генерал-майор А. Н.Величко. Сразу дело пошло веселее. Первое, что он мне приказал, было немедленно сдать полк начальнику штаба полка и возвратиться к исполнению своих прямых обязанностей - начальника оперативного отделения штаба дивизии. Дело в том, что начальник штаба полковник Безрукавый Григорий Семенович был замечательным человеком и хорошим командиром, а штабную работу, к сожалению, не знал и к тому же не любил. Поэтому командир дивизии и приказал быть мне на своем месте. Сам же командир дивизии, как бывший оперативник, хорошо знал штабную работу и ценил ее.

Началась кропотливая работа. Надо было опять оформлять все боевые документы, на что уходило немало времени. На нашем участке фронта наступило затишье, только иногда раздавались пулеметные или автоматные очереди. Артиллерия сторон совсем молчала. у нас в душе тоже творилось такое, что и словами трудно выразить. Как-то нутром чувствовалось приближение конца великой битвы.

6 мая, помню, меня пригласили вечером посмотреть новый кинофильм "В 6 часов вечера после войны". Приглашал подполковник медицинской службы Блюдз Леон Абрамович - наш ведущий хирург и его бессменная ассистентка - медсестра, старший лейтенант медицинской службы Антонина Сергеевна Смирнова. Фильм нас очень увлек, мы сидели и всеми клеточками чувствовали притягательную силу 6 часов вечера после войны. После кино мы долго мечтали, но как-то было странно и страшно было еще об этом думать всерьез, не верилось, что дело идет к концу.

На рассвете 7 мая дивизия получила боевую задачу: сдать участок обороны частям l -й Болгарской армии, совершить марш и сосредоточиться в районе южнее города Грац в готовности к наступлению. Район сосредоточения частей после сдачи - южнее и юго-восточнее окраины города Мурски-Собота к утру 8 мая. Все шло по плану: в течение 7-го и к утру 8 мая части дивизии, сдав свои участки, сосредоточились в указанном районе и готовились к маршу в направлении города Грац.

Мною был оформлен приказ на марш, и к концу дня он был доведен до всех командиров частей. Этим приказом 420-й краснознаменный стрелковый полк был назначен в авангард, а 596-й и 715-й стрелковые полки двигались по двум параллельным маршрутам до Сенотарда. Пишу эти строки и вспоминаю, как воспринималось на слух наименование населенного пункта в предгорьях Австрийских Альп. Многие считали, что вот, мол, куда забрались, к местам, где Суворов водил своих чудо-богатырей. Однако название такое же, но место суворовского Сен-Готарда в Швейцарских Альпах.

Полки начали вьщвижение по плану с наступлени - ем темноты, где-то примерно в 20- 21 час. Командир дивизии приказал мне организовать связь и управление по радиосигнальной таблице, а сам ушел отдыхать с тем, чтобы в 4.00 9 мая начать движение со всем штабом дивизии. Накануне вечером болгарские офицеры, части которых пришли на смену частей дивизии, стали говорить, что по радио передают: «Разбой конец» . Мы не особенно верили этим сообщениям, однако в душе заронили искру надежды .

Командир корпуса во второй половине дня 7 мая прибыл на СП дивизии, не найдя командира дивизии и начальника штаба, которые находились в частях, вызвал меня и сказал: «Я поехал на рыбалку, буду находиться (указал мне район). Если меня будут срочно спрашивать, пришли офицера» . Вначале я всему этому не придавал значения, и только 8-го я понял , что, коль командир корпуса решил заняться рыбалкой, значит, других забот у него сейчас нет - дело идет к развязке.

Организовав управление, я расположился с оперативным отделением в каком-то общественном здании, вошел в связь и ждал докладов. После 22 часов, или около этого, я приказал радисту нет-нет да настраиваться на Москву - а вдруг что-нибудь передадут. 00.00 часов 9 мая. В установленное время начали поступать сигналы от командиров частей о прохождении исходного pyбежа. Все пошло по плану. Сейчас уже точно не помню, но я все время находился у радиостанции, и вдруг где-то в районе одного или двух часов ночи (забыл) мы услышали позывные Москвы. Все, кто был со мною рядом, будто замерли. Вдруг голос Левитана, сообщающий о том, что сейчас будет передано важное сообщение, и спустя несколько м инут началось ...

Трудно передать, что творилось... На улице поднялась стрельба из автоматов, ракетниц, стоял такой грохот, какого я не слышал за всю войну. Люди обнимались и целовались, не зная друг друга, но ощущая какое-то неведомое, неизбывное ликoвaниe и облегчение, не веря себе. Многие плакали Всю ночь продолжалось всеобщее ликование. Думаю, в эти часы мы были уязвимы, как никогда. Но никто уже не верил в то, что может погибнуть после объявления Победы.