Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Журнаков Александр Матвеевич

"Сапёр ошибается один раз"

Издание- Москва,Яуза-Эксмо, 2012 год

(сокращённая редакция)

Немцы знали, конечно, что мы Днепр будем форсировать, но не знали, на каком участке. Наше командование очень умно поступило. Построили настоящую переправу, а по соседству ложную.

Нашему батальону досталась ложная переправа, которая шумит, гремит, на себя внимание обращает. Рядом, в 10—15 километрах, настоящая — понтоны, паромы, артиллерийская поддержка. Мы имитировали на нашей переправе оживленное движение.

Самое страшное — разведка боем, когда вызываешь огонь на себя, а в это время другие засекают огневые точки противника. На переправе то же самое — делаешь вид, что ты переправляешься, а на самом деле только отвлекаешь врага.

— Вы макеты танков, машин делали? — Нет, там макетов не было.

— Шум чем производили? — Саперные лодки делали, плоты, паромы сколачивали, имитацию пристани делали. Понтонной переправы не делали, потому что ее делают, когда наметился успех.

Добровольцы высадились на плацдарм километра полтора шириной и метров 800 в глубину, дальше их не пустили. На нас немцы стали стягивать силы, а там, в месте настоящей переправы, они ослабили оборону, и наши стали давать им шороху потихонечку.

Потери на основной переправе мы сделали меньше, но те, кто обеспечивал ложную переправу, были практически обреченные люди. Когда десант на тот берег высадили, то 12 человек представили к званию Героя Советского Союза.

Потом, недели через две после высадки, я узнавал — осталось в живых только двое из представленных. Потом к нам поступили понтоны МдПА-3 и НЛП, и войска стали переправлять по мосту, наведенному на них.

Сверху по течению натянули трос с бонами, потому что для разрушения переправ немцы пускали плавучие мины. Один раз переправляли артиллерию, смотрю — сверху по течению мина плывет. Был У меня сержант Бетин, хорошо стрелял из карабина.

Я говорю: «Сержант Бетин, видишь плавучку справа по борту? Сумеешь выстрелом ее подорвать?» Артиллеристы взяли багры, чтобы ее оттолкнуть, если расстрелять не удастся. Не помню, сколько выстрелов Бетин сделал, но подорвал ее.

Высадились на правый берег, артиллеристы нас поблагодарили, развернули свои пушки и тут же в бой вступили. Обратным рейсом мы на левый берег должны были раненых забрать. Пока собирали раненых, я вышел на берег немножко поразмяться. Ходил-ходил, да и вспомнил, что мне цыганка нагадала.

В детстве, я еще в школу не ходил, как-то цыгане в нашу деревню пришли. Бабы прибежали, а я стою в сторонке босиком, штаны на веревочке. Старуха у костра сидит: — Мальчик, принеси-ка мне хвороста, я тебе погадаю.

— Я пошел, сучьев набрал, а самому страшно. — Ну, давай руку! Проживешь ты 20 лет!

Со временем забылось это, а тут вдруг я и вспомнил. Днепр начали форсировать 23 сентября, а я родился 7 ноября. Думаю, 20 лет мои заканчиваются, скоро погибну. И смотри-ка — накликал, задели мне мякоть правой руки штыком или ножом.

Отбивались от немцев, которые хотели нас сбить с плацдарма. Я стрелял из своего пистолета ТТ и как-то не заметил немца, но мой солдат его стукнул прикладом, и он скапустился. Я даже не почувствовал в горячке, как что-то руку обожгло. Когда сели обратно плыть, то один боец заметил: «Командир, у вас кровь!».

Я смотрю — точно, и рука сразу заболела. Перетянули, перевязали — кость целая, рука двигается. В одну ночь я пять раз артиллерию и один раз десантников на лодках НЛП переправлял. Это мне запомнилось, так было один раз. В ту ночь я чуть не попал под трибунал.

Возвращаемся после четвертого или пятого рейса, паром наш весь разбит, норовит вертикально встать. Идем порожняком, и несет нас вниз по течению прямо к немцам. Был у меня командир отделения младший сержант Семен Крахмал, бывший рыбак.

Он говорит: «Командир, дай конец. Я поплыву и ногами отмель нащупаю ». Намотал на руку тросик, бросился в воду и поплыл. Нас сносит вниз, а он доплыл до отмели, нащупал ее ногами и стал нас подтягивать к себе. Подтянул, нам немножко удалось поправить направление движения. Подходим к берегу своему, я вижу, что паром разбит, его надо чинить.

Может, метров 100 до берега не дошли, я говорю своим славянам, чтобы спустились еще метров на 100 вниз по течению, вытаскивали паром на берег и приступали к ремонту. Я же пойду в штаб, доложу командованию, заодно и поесть пришлю.

Вышел я на берег и напоролся прямо на начальника артиллерии дивизии, которой мы были приданы. Майор, фамилии не помню: — Где мой расчет?

— Переправили, на том берегу. — Давай, грузи следующий!

— Не могу. — Почему не можешь?!

— Паром разбит. Он мне пистолет в лоб: — Если через 5 минут расчет не будет погружен, застрелю, как собаку!

Обстановка такая, что убьет он меня и никто даже не увидит и не услышит. Он, конечно, разгоряченный, там его людей убивают, снаряды рвутся, мины, с воздуха бомбят.

Я ответил «есть», спустился вниз, нашел своих ребят. Приказал им устраиваться в низинке и чиниться, а сам пошел в штаб. Прибежал в штаб, а там никого нет, все в ротах.

Один замполит, партийный работник, больше 60 лет ему, сам из Краснодара. Когда Краснодар оставили наши войска, он в армию пошел, а семью немцы зверски замучили за отца-комиссара. Лежит на земляной лежанке, накрыт шинелью — малярией заболел.

— Кто там? — Такой-то.

— Что случилось? Давай рассказывай! — Так-то и так-то.

— Эх ты, мальчишка! В бутылку лезешь, ведь ты приказ не выполнил. Соображать надо! А, думаю, черт с ним, все равно только 20 лет проживу.

Пошел к ребятам помогать чиниться, а замполит отправился успокаивать начальника артиллерии. Починили паром, поели, немножко подремали и опять давай готовиться к следующему вечеру.

— Днем не переправлялись? — Как придется. В любом случае днем технику не переправляли — все равно подобьют. Немцы нас и бомбили, и обстреливали, а когда соседи пошли вперед, то немцы прекратили нас атаковать.

К нам стали силы подбрасывать, а мы, саперы, дальше не пошли. Утром рано я вышел на берег Днепра, смотрю по карте — Дериевка, большая деревня. Старшина саперной роты сидит на берегу и смотрит.

— Старшина, ты на что сейчас смотришь? — Ти бачив, сейчас дядьку пройшов? Це мий тату. Вот ведь какая война была. Дальше судьба его была такая — он заехал в Дериевку, и они встретились.

Я уже после войны на встрече ветеранской узнал, что потом этот солдат был ранен, демобилизовался и дома работал председателем колхоза. Потом, дней через десять, когда мы оборону укрепили на правом берегу и пошли дальше, на нашем участке навели большой понтонный мост.

Очень удобное место было на том берегу: в низине можно высадиться, а после шел крутой подъем — прямого огня не будет. Когда пуле путь бугор преграждает, то у нее поражающая способность уменьшается. Когда я из госпиталя в июле 1944-го выписался и возвращался на фронт, я к этому месту переправы подошел специально погулять.

Вышел на берег, как ни поднимешь горсть песка — в ней 2 — 4 осколка. Я не знаю, что это за ужас был! Одно было хорошо — рыбы много немцы наглушили. Кушать-то надо было что-то! Как-то приехал из штаба бригады проверяющий, старший лейтенант, посмотреть, как дела идут у нас.

Наступление уже успешно развивалось, он ходит, смотрит по сторонам. Я его пригласил поесть с нами. Спирт был, мы по полстаканчика выпили, и повар нам жареную щуку положил. «О, ты живешь! Почему нам не пришлешь, прислал бы корзину к нам в штаб». Какой там, было бы время!

— После форсирования Днепра как у вас дальше война складывалась? — Мы форсировали Днепр южнее Кременчуга, дальше были страшные бои за него на правобережье. Там нас здорово потрепали. Все то же самое делали: разминирование, проделывание проходов, аэродром полевой однажды пришлось готовить, строить дороги, мосты.

На минном поле, не под огнем, в тылу, под аэродром готовили участок. Он был заминирован, а надо было там полевой аэродром построить. После обследования расставил людей, они работают, и вдруг сигнал флажком. Я подхожу: — Что такое?

— Смотри, я еще таких мин не видывал. Не знаю, как дальше. — Ну-ка, отойди подальше! — Давай сам изучать. Черт его знает, я сам таких не видывал.

Пальцами осторожно расковырял, нет ли там сюрприза — не один пот с меня сошел. Потом понял, что безобидная такая мина, только мы ее не знали. Я обрадовался, открыл крышку и стал подниматься. Поднялся на колени, оперся на эту мину, и крышка захлопнулась.

Крышка стукнула по чеке, а чека не выскочила. Я смотрю на нее — чуть-чуть держится. Он взорвался, и я остался жив. Я встал и не знаю, живой я или мертвый. Кровь, может, переменилась вся.

— Если в 1943 год возвращаться: вас готовили для действий в подвижных отрядах заграждения?

— ПОЗ? Как же, бросали нас, как шведов. В феврале 44-го мы строили мост. Представьте себе, Днепр делает крутой поворот, по правому берегу укрепились немцы, 10 общевойсковых и две механизированных дивизии.

Наши форсировали реку и держали там оборону с расчетом потом пройти вдоль берега. Командование поступило, как в Сталинграде: танковая армия Кравченко и войска Конева прорвались и окружили эту немецкую группировку.

Гитлер приказал им не сдаваться. Мы были у Конева, на южном участке в 53-й армии, которой была придана наша 27-я бригада. Где-то в стороне была Цыбулевка, где стояла армия Ротмистрова и готовилась к прорыву. Эту армию перебросили по рокаде, по бездорожью от Цыбулевки в другое место. На рокаде была речушка, через которую я и строил мост, чтобы они могли незаметно пройти.

Задание было построить мост с расчетом на нагрузку в 45 тонн, понятно, что для танков. Я тогда не знал, для каких танков мы мост строим. Уже почти закончили, поставил указатели, дорогу почти сделали. Приезжает связной и передает приказ срочно явиться в штаб. Я стариков оставил, взял молодежь с собой.

Пришли в населенный пункт, я приказал подкрепиться и пошел в штаб. Доложил, что мост готов. — Хорошо, доставай карту! — достал карту. — Комбата Николаева знаешь?

— Знаю. — Видишь квадрат такой-то?

— Вижу. — Видишь дефиле? — Дефиле то было узким проходом.

С одной стороны скалы, с другой — озеро, не пройти танкам. — Твоя задача закрыть этот проход, не дать немецким танкам выйти из окружения.

Представьте себе такую картину — только я за дверь взялся, он мне: — Вернись-ка! — Положил мне руку на плечо, прижал к себе и говорит: — Ну, мой мальчик, надеюсь, ты меня не подведешь?!

Приказ есть приказ, я на ногах еле стою, так устал. Машина с минами уже стоит, ждет. Такое же задание получил мой друг Федя Соколов. Идем мы, а туда уже наши танки прорвались — Кравченко от Ватутина и наши из 5-й гвардейской ТА.

Гитлер послал армию Манштейна для деблокирования, где было до 600 единиц бронетехники. Из окружения немцы стали выходить, а Манштейн им навстречу. Мы туда и идем. Федя, друг, и говорит: — Саш, куда мы идем? Справа и слева стреляют, спереди и сзади тоже стреляют.

— Давай пойдем. Может, и найдем чего. — Федя от меня отделился, на свой участок пошел. Я был в районе сел Оситняжка и Листвянка. Мы идем, машина у нас сломалась — скаты лопнули. Мины тащим на себе, а каждая весит 5 килограммов.

Каждый взял по две штуки через плечо, а часть мин осталась. Навстречу едет повозка пароконная, и солдат при ней нашего батальона, но не мой. — Куда?

— Ой, там немцы! — Ты-то куда? Где командир?

— Убит и остальные убиты! — Ну-ка стой!

— Нет, у меня свой командир. — Мы его остановили, я ему сделал внушение хорошее, куда ехать. Я мог его просто пристрелить. Мы еле тащим мины, а он удирает в тыл. Сразу завернули, погрузили остатки мин.

— Как тогда мины ставили, под Листвянкой? — Ставили в беспорядке, прямо под гусеницы бросали. Танки как шли на прорыв? Проход узкий — впереди «фердинанды» шли, сзади пехота и остальная техника. Там целая рота Клепикова у нас погибла.

Длинный такой проход. Немцы едва не соединились, еще полтора-два километра, и они бы вырвались, все эти дивизии. Идем мы дальше, и меня по щеке чиркнуло, я упал. От страха или от удара. Прибежали, перевязали лицо, отлежался. Сестра говорит, что все в порядке, только царапина. Это утром было; встал и снова пошел.

А уже вечером меня по-настоящему шарахнуло в левую руку. Тоже упал. Когда через пол года я со своими встретился, они мне рассказали, что поволокли меня уже хоронить, а я оказался живой, теплый.

Крови много потерял, рукав весь пропитался, лицо перевязано. Притащили в лазарет, смотрят — вроде дышит. Укол сделали — я глаза открыл, потом рассказывали. С ложечки накормили, потом в полевой госпиталь в селе Елизаветградка отправили.

Госпиталь был в немецкой конюшне, на полу была настлана солома. Там лежали тяжелораненые. Кто полегче — лежали на постланных поверх яслей жердях. Людей было набито, как червей. Лежу, пускаю пузыри.

Захотел в туалет, «утку» закричал. Подходит девчонка молоденькая, я на нее: «Что ты ,... такая, что тебе надо?» Она заревела, убежала. Пришел санитар пожилой: «Чего ты? Она же свое дело делает. Ты тут не командуй, ты ей не командир и не парень. Чего кричишь?» Ладно, я понял.

Приносят на носилках капитана знакомого, автоматчиками командовал. Нога у него на штанине болтается, болванкой перебита. Его на перевязку хотят нести, он еще живой. Лежу, голову из соломы высунул и смотрю. Проходит мимо сестра, он зовет: — Сестра!

— Что, дорогой? — Подойди ко мне.

— Что? — Наклонись ко мне. — Она наклонилась. — Еще ниже. — Сам рукой ее так схватил и поцеловал. — Что вы, что вы, что вы!

— Ну вот, теперь и умирать можно! — Сейчас санитара пришлю. — И убежала. Пока бегала, с носилками пришли, а он уже мертвый. Представь, я здесь же лежу, а в проходе такая история.

Я ползком выполз из сарая, в туалет хочу. Куда деваться? Вижу, вроде штабель дров. Я нисколько не вру. Оперся рукой, чтобы привстать, а под рукой что-то скользкое.

Посмотрел, а это трупы штабелями лежат, голые, без белья. Рядом выкопана яма, куда их складывают, один ряд головами туда, другой ряд сюда, и зарывают. Это братская могила называлась. Я соображал еще плохо. Видят, что рана серьезная, — ее перебинтовали и увезли меня в Знаменку, на станцию Кучеровка.

Лежим там на полу, окна выбиты. Утром я уже в бреду, температура поднялась. Кто-то говорит: — Больной, вставайте! Снидать пора. — Я открыл глаза, там нянечка. — Сашко! Что воны з тобой зробылы? — Это была Шурка Коваленко, мы у нее на квартире останавливались, когда отступали.

Она дружила с Федей Соколовым, он был старше меня, красавец парень. А я что, пацаненок был! Шура взяла и тряпочкой мне глаза, рот обтерла, чего-то ложечкой подала. Я глаза закрыл опять. После обеда прибежали человек пять женщин.

Шура рассказала им, что такие-то в госпитале лежат. Когда мы под Кировкой стояли в обороне, шли бои. В огородах у них оставались неразорвавшиеся снаряды, мины, гранаты. Они боялись в свои дома заходить. Мы им огороды разминировали, а они нам горилки поднесли — приспособились. Им понравилось, что мы быстро все сделали.

Женщины принесли мне курятины, яйца, самогон, вспомнили меня. Я говорю: «Не хочу!» А мне кругом: «Бери, командир, съедим!» Здоровые мужики, соображали. Оставили, все съели. В Знаменке оказалось, что на месте мое ранение не вылечить, и отправили меня в Харьков, а в Харькове началась гангрена руки.

Повезли меня дальше, и оказался я 18 февраля в Грузии, в Тбилиси. Помыли меня, и попал я на операционный стол. Лежу в чем мать родила, рядом уже одному операцию делают: осколок из груди удаляют под наркозом. Ничего не слышит, но организм сопротивляется, а рядом я лежу.

Рука у меня вся до плеча посинела и опухла, вздулась, и слышу, говорят — ампутация. Я услышал и закричал, что не дам руку резать. — Как не дашь? Об этом врач знает лечащий.

Сулико ее звали, век не забуду. — Не хочу безруким быть!

— Умрешь ведь, бичо! — Бичо — это мальчик по- грузински. — Я лучше умру! Там чего-то пошептались и, чтобы не воевать со мной, стали расспрашивать всякую чепуху. Куда впадает Волга? Попросили считать до ста, и в это время наложили маску — наркоз.

Просыпаюсь через несколько часов — в гипсе вся рука, и в нем палка, часть груди тоже в гипсе. Это называлось «самолет». Полтора месяца я в этом гипсе лежал. Врач прочистила рану и сделала надрезы, чтобы не было заражения и кровь зараженная выходила. Нервы и сухожилия были перебиты, а кость сохранилась. Лежу, под гипсом постоянно что-то чешется и шевелится, вонища ужасная, тяжело лежать.

— Чего там шевелится? — говорю врачу на обходе. — Это черви. — Как черви?! Уберите их!

— Они тебе помогают. — Чем помогают? — Они гной едят, — успокоили, понимаете ли. Потом, когда гипс снимали, то на теле к нему с внутренней стороны волосы приросли.

Боль страшная, я матерюсь. Медсестры, девушки-грузинки, непривычные — побежали к комиссару госпиталя жаловаться, что больной не дает гипс снимать. Пришел комиссар госпиталя майор Сарджвеладзе и говорит: — Ты чего тут воюешь? Ты тут не командир, ты тут больной.

— Так больно же! — Я знаю, что больно, я бы на твоем месте тоже говорил, что больно. Они девушки молоденькие, а ты тут всех святых перебрал!

— Так терпения никакого нет! — Что же теперь делать? — Спирту или коньяку дайте! Ночью укол сделали, коньяку налили и сняли гипс вместе с волосами. А волосы у меня были светлые, не подстригли, их не видно. Сделали лангетку и еще месяца полтора-два я проходил с косынкой.

Лечебная физкультура была — пальцы разрабатывать, сначала кончики, потом несколько фаланг. Делали ее фельдшеры или врачи, которые пальцы массировали. Часами ведь, часами! Почему они мне симпатизировали, потому что я по-грузински быстро научился говорить.

Они любят, когда с ними по-грузински говорят. Такой народ. Потом на фронт приехал, так руку под портупеей держал. Больно, если оттянешь. Заросло сейчас, но на турнике до сих пор подтягиваться не могу. А тогда любил подтягиваться.

Стал я уже ходячий, а в палате нас лежало 13 человек. Вонища страшная такая — у всех раны гниют. Стал выходить на улицу, ходить по окрестностям. Отошел немного, увидел розарий, проволокой огороженный. Я просунул руку и нарвал немножко роз.

Принес в палату — запах стал свежим, понравилось. Я так дня три ходил, и меня сторож поймал. Я говорю: «Слушай, дорогой, я из госпиталя. Там уж больно плохо пахнет в палате, мне цветы нужны на тумбочку поставить». Он говорит: «Ты из госпиталя? Так бы сразу и сказал. Я тебе и сам дам. Ладно, больше так не ходи. Я тебе каждое утро буду класть букет роз».

С тех пор я каждое утро прихожу, забираю розы и в палату на каждую тумбочку ставлю. Даже врачам ставил. Вот они, грузины, какие! Еще там меня поймали как дезертира. Познакомился с капитаном, фамилию уже сейчас забыл. Я к нему ходил в гости, в форме без погон. Сходил, обратно возвращаюсь — патруль, сержант и два автоматчика.

— Ваши документы? — Какие документы? Я из госпиталя!

— Мы ничего не знаем. — Я офицер!

— Какой вы офицер, ни документов, ни знаков различия нет. Вы для нас не офицер. Старший их пришел. — Капитан, уйми своих!

— В чем дело? — Видишь, я из госпиталя. Ходил своего товарища навестить.

— Не врешь? Ну ладно, — говорит сержанту. — Отведи его туда-то. Если он оттуда, то его там примут. А если нет, то веди сюда.

Сторож-грузин меня обругал за то, что я ушел. Патруль видит такое дело и ушел. Видите, какие грузины?! Выписался из госпиталя, документы получил о том, что к военной службе не годен в мирное время, в военное время ограниченно годен по 2-й степени.

— Как вам удалось после признания ограниченно годным вернуться обратно на фронт? — Это длинная история. Я попал в свой родной батальон, я по газетам о нем знал. Поехал домой, а попал в батальон.

— А почему не домой? Не навоевались, что ли? — Мне дома что делать? Дурак я был, молодой, соскучился по своим. Доехал я до Харькова хорошо, кое-как питался. Я знал, что наши войска где-то в Молдавии воюют.

В эшелоны, идущие в сторону фронта, меня не пускали. Но повезло. На какой-то станции подходит эшелон, выскакивают оттуда люди поразмяться, может, купить чего — вижу, бежит капитан Терехов. Мы с ним вместе учились на спецподготовке. — Сашка, ты откуда?

— Так и так. — Ты куда? — Я еду своих искать.

— Что, никто в вагон не сажает? Пошли! Приходим в офицерский вагон. — Товарищи офицеры, это мой однокашник. Ему с нами по пути, прошу любить и жаловать. — По дороге Терехов рассказывал, как они Севастополь брали, Сапун- гору. Время быстро прошло, тут и самогон, и все такое. До города Фалешты доехали, в Молдавии, им надо было севернее, а мне нет, распрощались.

К коменданту зашел, он подсказал, в каком поселке стояла наша бригада. Пришел я в штаб бригады, документы показываю. — Зачем ты приехал? — Не шумите, пожалуйста, я к себе.

— Нечего там делать, там все войска укомплектованы. Ну ладно, пойдешь в резерв. Зайди в спец- часть. Зашел туда, там спросили мое звание, награды. Говорю, что нет никаких наград.

— Как никаких? Есть. У тебя орден Красной Звезды, и ты представлен к ордену Отечественной войны. — Не может быть, это ошибка.

— У нас ошибок не бывает. — А где мой орден? — В части, в батальоне. — Мне сказали, где батальон стоит.

— Ну, сейчас иди в резерв. Прихожу в резерв ночевать, а там полковник Розанов.— Опять ты ко мне? Ну, отдыхай, посидишь тут пока на пшенной каше.

— Товарищ полковник, разрешите мне три дня отпуска. — А зачем? — Да где-то в батальоне мой орден, надо получить. Он видит, что рука у меня на привязи.

— Ну, раз такое дело, то пожалуйста, тут не далеко. Но учти, сутки опоздания — сутки ареста. Двое суток — двое суток ареста. Трое суток — трибунал. — Есть! — поворачиваюсь и отправляюсь пешком по указателю «Береза», это был наш батальон.

Маленькая дощечка со словом «Береза» на перекрестке, и стрелка указывает направление. Пришел в деревню, смотрю — идет группа офицеров. Я по одной стороне улицы, они по другой. Оглянулся — наши, и среди них начальник штаба батальона Шамрай.

— Журнаков, ты откуда? Мы тебя потеряли! — А я даже письма из госпиталя не писал. — Ну, хорошо, сейчас мне некогда, получу документы в штабе, поедем вместе. Приезжает на «виллисе»: — Садись! — Привез в батальон.

— О, да как ты? Жив-здоров, — разговорились. На другой день вручают мне орден перед строем. Комбат тот же еще, многие солдаты меня помнят, а некоторые новые. Комбат обещал перевести из резерва в батальон.

Мне 20 лет, мальчишке, да подвыпивши, товарищей встретил! Понимаете, какое у меня было настроение! Документы отправили, а там Ясско-Кишиневская операция началась, потом пошли Румыния, Бухарест, потом Венгрия, Будапешт, форсирование Дуная. — Как вы с незажившей рукой в Румынии и Венгрии воевали?

Источник: Драбкин А.В. "Сапёр ошибается один раз". Издание- Москва,Яуза-Эксмо, 2012 год

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"