Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Портянский Андрей Яковлевич

"Моя война"

Издание — Хайфа, 2005 год

(сокращённая редакция)

...Раннее утро 22 июня 1941 года. Точнее, утро еще не наступило. Была ночь. И только-только начал брезжить рассвет. Мы еще спим сладким сном после трудного вчерашнего многокилометрового похода (мы шли уже более недели). Спим прямо на земле под открытым небом, подстелив солдатскую шинель (ею же умудрялись и укрыться). Под головой - мягкая шерсть ранца.

Сквозь сон слышу гул приближающихся самолетов. Но это никакой тревоги не вызывает. Потом, вдруг, свист бомб и взрывы, взрывы, взрывы... Вскакиваю, как ошалелый. Кругом стоны, ужасные, раздирающие душу стоны раненых солдат. И дикое ржание лошадей. Они с вечера были привязаны к стойлу.

А сейчас мечутся, поднимаются на дыбы, пытаются оторваться. Некоторые из них уже мертвы. Есть разорванные на куски. Много лошадей уже оторвались и убегают от обрушившегося на них ужаса. Несметное число поваленных смертельным огнем солдат нашего 117-го стрелкового полка 23 стрелковой дивизии. Число убитых при этой бомбежке красноармейцев не только я, но и история не знает, и, наверное, не узнает. Но их было много, очень много...

Война... Еще мало понятное, но уже страшное слово. Неужели немцы? Кто-то увидел кресты на крыльях самолетов, и сомнений нет - немцы! Не успели опомниться, как над нами вновь черная туча немецких самолетов и сыплющиеся из них бомбы. Впервые в жизни увидел несущиеся вниз к земле бомбы. А внизу находились мы, пока еще живые. Страшный незабываемый ужас охватил меня. Я бросился на землю. И опять взрывы, и снова смерть рядом. Чье-то разорванное тело, оторванная нога, развороченный живот... Боже, за что? Почему? Что делать?

Самолеты улетают. Подымаюсь. Подхожу к раненому, он просит помощи. Начинаю его бинтовать. И вдруг его голова резко падает вниз. Подхватываю. Прижимаю к себе. И следует последний вздох. Солдат мертв. Осторожно кладу его голову на землю. Руки дрожат. Впервые в жизни я видел проклятущую смерть рядом. Не могу прийти в себя. И вдруг слышу строгий приказ: «Строиться!». И пока еще огромная масса солдат почти бегом уходит с места недавних страшных событий. Куда идем и зачем?.. Оказывается, в 47 километрах от нашего ночного расположения находится город Каунас (Литва). Мы должны как можно быстрее преодолеть это расстояние, занять за городом оборону и там встретить врага. Идем быстро, над нами то и дело появляются немецкие истребители и беспощадно расстреливают нас. Снова жертвы, снова убитые и раненые. Возникают первые недоуменные вопросы: «А где же наши самолеты?», «Почему в нашем небе безнаказанно хозяйничают немецкие стервятники?». Но вопросы эти остаются без ответа...

После каждого такого налета поднимаемся с земли, раненых укладываем на повозки и - вперед, на запад... К полудню нам навстречу стали попадаться гражданские лица: женщины с детьми, старики и старушки со скромными узлами. Перепуганные лица. Эти люди согнуты не столько от тяжести узлов, сколько от ужаса пережитого. Они рассказали нам, что бегут с разгромленных немцами пограничных застав, а их мужья и сыновья уже убиты.

Немецкие самолеты снова над нами. По команде «Воздух!» бежим на обочину дороги, падаем на землю. Пытаемся сбить самолеты выстрелами из карабинов. Естественно, тщетно. На дороге остаются очумевшие женщины с детьми, немощные старики. Их расстреливают немецкие самолеты, летящие низко над землей. Дорога усеяна трупами. Много убитых и раненых мирных людей. А стервятники снова и снова над нами.

Память сохранила страшный эпизод: немецкий летчик низко пролетающего самолета, злорадно улыбаясь, расстреливал находящихся на дороге из... пистолета. К утру следующего дня вошли в Каунас. Запомнилась река, большой железнодорожный мост и прилегающая к нему огромная площадь. По бокам площади стоят красивые костелы. Спокойно проходим город и за его окраиной занимаем оборону: роем окопы в человеческий рост, строим деревянные блиндажи, маскируем установленные пушки, пулеметы. Мы ждем немцев. В полдень сзади нас из города стали доноситься выстрелы, одиночные и часто повторяющиеся. Командир полка посылает разведку (я служил тогда в штабной роте связи и был свидетелем этого и последующих событий). Через некоторое время разведчики докладывают командиру полка, что в городе из окон домов, и особенно из тех самых красивых костелов, стреляют по нашим войскам.

Следует приказ: «Оставить занятые позиции и выходить из города!». Движемся по узким улочкам города. Из окон домов бьют по нашим рядам. Опять потери. Убивают помощника командира роты (если правильно запомнил, его фамилия Сименута). Он находился внутри кабины радиостанции «6 АК» (автомобильная, коротковолновая). Собираем раненых, убитых оставляем. Доходим до края улицы, которая упирается в площадь перед железнодорожным мостом. Из стоящего справа костела пулеметная очередь косит наших ребят. Останавливаемся. По приказу командира полка к углу улицы подкатывают 76-миллиметровую пушку, и лично он прямой наводкой выпускает несколько снарядов по костелу. Пулемет умолкает, мы бежим через площадь к мосту и выходим из города. На сей раз, идем на восток. Полная растерянность в штабе полка. Пробуем наладить связь с соседями, другими полками нашей дивизии. Но никто не отвечает.

Наступает ночь. Мы где-то в лесу. Сидим на земле. Справа и слева слышен гул движущихся танков, машин, мотоциклов. Разведка докладывает, что это поток немецких войск на колесах движется на восток. Кто-то говорит о том, как могли немцы так вероломно поступить. Ведь совсем недавно был подписан акт о ненападении (я тогда высказал мысль, что теперь нам надо спать одетыми... Уже тогда, в 1939 году я не верил в искренность дружбы с фашистами). Еще вчера эшелоны с нашей пшеницей и нефтью торопились на Запад, в Германию. И вдруг - война!?!

Кто-то сказал, что немцы напали на нас потому, что решили помочь Молотову «построить» социализм, такой как в Германии. Действительно, незадолго до нападения Германии, Сталин освободил Молотова от должности председателя Совета Министров. А еще раньше Молотов был в Германии, встречался с Риббентропом. Трудно поверить в такую версию, но она прозвучала. Наш политрук утверждал, что это только мы отступаем. На всех других фронтах Красная Армия остановила немцев и уже бьет их на территории Германии. Но и в это верилось с трудом.

Наконец, пришел рассвет, мы поднимаемся с земли и движемся на восток. Рядом командир полка, его штаб. Рядом товарищи по роте. Передвигаемся молча. Дает знать о себе голод. Нет сил передвигать ноги. Неожиданно узнаем, что мы в окружении. Нужно прорваться и вывести обоз, на телегах которого сотни раненых. Возглавил атаку лично командир нашей 23-й стрелковой дивизии генерал-майор Павлов. Он собрал разрозненные остатки дивизии и повел нас в атаку. Он шел в полный свой высокий рост, одетый в генеральскую форму с пистолетом в руке, звал нас в бой. Как оказалось, небольшая группа немецких войск расстреливала нас из автоматов. А потом, испугавшись нашего неумолимого натиска, оставила свои позиции, и нам удалось выйти из своего первого окружения (их потом будет очень много...). В этом первом бою был смертельно ранен наш командир дивизии. Это случилось на третий день войны - 25 июня 1941 года. Вместе с другими солдатами выносим тело нашего генерала и у какого-то неизвестного мне населенного пункта хороним его. А потом, уже в хаосе, совсем не «повзводно» движемся на восток.

Снова ночь. Перед нами какая-то быстрая река (кажется, Неман). Кем-то организована переправа: поперек реки натянут трос. Нужно раздеться. Вещи и карабин держать в одной руке (а у нас - связистов - еще и телефоны, и катушки с кабелем), другой - держаться за трос и идти в воду. Выпив порцию щедро налитого в котелок спирта, вместе с другими «храбро» шагнул в холодную воду. Под ногами большие скользкие камни.

Быстрое течение сбивает с ног. Крепко держусь левой рукой за трос, в правой - одежда, карабин, телефон. Остановиться нельзя, ибо сзади торопят другие. Вдруг, уже знакомый рев немецких самолетов. Рев приближается, самолеты уже над нами, и слышится свист бомб. Держусь за трос и гнусь к воде. Падаю, теряю карабин, телефон и что-то из одежды. Взрывы, взрывы. Вода кипит, опять крики раненых солдат. Самолеты улетают, и, не помню как, оказываюсь на противоположном берегу. Но, увы, вода унесла мои карабин, телефон и брюки. В правой руке только одна гимнастерка. Бегаю без брюк между солдатами и спрашиваю, нет ли у кого-нибудь лишних брюк. Только к утру кто-то поделился своими запасами. А потом началось необъяснимое... Разрозненные, никем не руководимые части не только 23-й дивизии, но и всей 11-й Армии, сами, как могли, начали хаотическое бегство на восток. К такому выводу я пришел не потому, что нам кто-то об этом сказал. Увы, я был лишь солдат, которому никогда и ничего не говорили (тем более, правду...). Но если рядом со мной по лесам и болотам бежали такие же солдаты других дивизий, но той же 11-й Армии, нетрудно было догадаться, что это было настоящее бегство целой армии.

Что происходило в других местах, с другими частями Красной Армии, мы не знали. Но мы бежали. Другое слово просто не подходит. Бежали, не зная, куда и зачем. Испуганные, растерянные, некормленые, усталые мы двигались на восток. Мы не знали, где мы, как называются эти места. Мы не знали, куда ведут эти лесные тропинки, и что нас ждет. Когда какая-то бегущая впереди группа солдат, устав, бросалась на землю, все делали то же. Вначале нам никто не мешал «передохнуть». А в последующие дни над нами появлялся самолет-разведчик («рама» - с двумя фюзеляжами). Тут же немецкая артиллерия начинала забрасывать нас снарядами. Мы быстро поднимались, наспех обувались, заматывая измученные ноги «непослушными» обмотками, и снова бегом вперед...

Иногда, на коротких привалах невольно кто-то спрашивал, где наши самолеты, танки, что происходит с нами. И, если это слышали командиры, нередко спрашивающего расстреливали, обвинив в паникерстве. Так длилось много дней и недель. Память не сохранила их количество, никто их не считал (да, и до этого ли было!). Нас никто не вел, никто не руководил движением этой массы. Никто ничего не объяснял, не успокаивал. Мы были брошены на произвол судьбы. И брели на восток. Вместе с нами бежало и время, и никто не знал, какое сегодня число и даже какой месяц...

На нашем пути неоднократно оказывались немецкие, по-видимому, небольшие заслоны. Пишу «небольшие» потому, что бегущая солдатская толпа, на минутку остановившись и сообразив, что мы опять окружены, «легко» справлялась с заслоном. Мгновенно начинали стрелять все (даже те, кто не видел противника). Впереди раздавались взрывы гранат. Когда путь наш был свободен, мы снова бежали вперед. Увы, я не могу перечислить названия мест, где были организованы эти заслоны. Но их было много. И каждый раз мы прорывали их ценой жизни наших солдат.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Мы еще не чувствовали, что нас стало меньше. Но все чаще я видел, что исчезали одноротники и однополчане. Все чаще рядом оказывались совершенно незнакомые красноармейцы. Исчез Гриша Замуэльсон, с которым я познакомился во время призыва в армию. Все прошедшие почти два года мы были вместе. Были друзьями. Делились всеми своими радостями и бедами. Позже, при совершенно случайных обстоятельствах, я узнал, что он погиб...

Мимо нашего внимания не прошло и исчезновение с гимнастерок наших командиров опознавательных знаков. Затем мы увидели, что многие из них одеты в гражданскую одежду. Нас уже давно никто не кормил. Когда на нашем пути, на опушке леса оказывалась какая-то избушка, мы буквально набрасывались на нее и забирали все, что можно было есть и пить. Часто хозяева не возражали и даже сами доставали еду и отдавали ее нам. Но случалось и другое... И тогда: несколько выстрелов в потолок - и еда наша!..

А если нам «везло», и на нашем пути оказывался крохотный магазин, мы набивали карманы и ранцы всем, что попадалось. Мешок муки - и все в муке. А потом, бредя, непрерывно жевали эту муку. Слюны не хватало, чтобы ее смочить, она застревала в горле. Но какая была вкусная! А когда в бочке оказывалась селедка - ранцы и карманы были набиты селедкой. После того, как съедали ее (вместе с косточками и даже с головой), страшно мучила жажда. Пили воду из болот, ручьев и даже иногда - сохранившуюся жидкость в следах копыт крупных животных.

...Здесь я хочу сделать небольшое отступление. Я записывал свои воспоминания на протяжении многих десятков лет. Писал кратко, редко, с большими перерывами, прятал записи от посторонних глаз. Но писал. Не менее двух раз в году, обязательно 9 мая и 22 июня, я без особых подробностей рассказывал о пережитом своим близким. Поэтому все, что видел, слышал и пережил в эту лихую годину, никогда не забывал. Эти воспоминания долгие годы мучили меня во сне. Ночью, во сне, я постоянно четко видел эти ужасные события.

Поэтому все, что уже написал и о чем хочу написать, хорошо помню. События эти оставили очень глубокий след в моем сердце и памяти. При этом не исключаю, что многое не знал, многие детали забыты. Не сохранились в моей памяти наименования мест, где происходило пережитое. И потому сейчас, когда многие сведения можно получить из Интернета, я решил воспользоваться современной техникой с целью найти какие-либо официальные документы о тех первых днях Великой Отечественной. Обратился к специалистам, назвал данные полка, дивизии, армии, в которой служил в те трудные дни. Просил поискать что-нибудь о военных событиях первых дней войны на Северо-Западном фронте, участником которых, как маленькая пылинка, был и я.

Мы продолжали блуждать в лесу. И единственный ориентир наш - Восток. Это был долгий путь неизвестно куда и зачем. Я повторяюсь. Но эта неизвестность была тогда постоянным спутником нашего существования. Было очень обидно за нашу армию (в нашем сознании всегда непобедимую). За наше непонятное будущее. Никто не думал о смерти, хотя она все эти дни была рядом. Уже тысячи таких же, как мы, были убиты, еще больше ранены. Но пока живешь, о смерти не думаешь. Так устроен человек. Особенно, когда ты еще так молод. Но вот, что будет завтра - эта мысль нас не покидала. Мы молча шли, еле передвигая ноги. Ничего ни у кого не спрашивали. Мы уже видели, какие были «ответы» на естественные вопросы: что с нами, где наши самолеты, танки, почему мы отступаем, даже не видя врага.

Я понимаю, такая воинская единица, как армия - это огромное многотысячное воинское соединение. Как правило, оно располагается на огромной территории. Возможно, какие-либо подразделения нашей 11-й Армии были найдены и спасены. Возможно, солдаты этих подразделений были накормлены, заново вооружены и даже воевали. Но там, где волею судьбы оказался наш полк и наша дивизия, не произошло никаких серьезных изменений. А я пишу только о том, что сам видел, слышал, переживал.

Не зная, что нас «ищут», мы продолжали свое бегство на восток... Неожиданно над нами появились немецкие самолеты, из которых начали разбрасывать листовки. Каж¬дого, кто осмеливался поднять и читать листовку, тут же расстреливали, если это замечали. Но все же мы знали их содержание: «Солдаты, убивайте командиров и комиссаров и сдавайтесь в плен!». Или: «Убивайте коммунистов, жидов и комиссаров и сдавайтесь в плен!». Еще были листовки такого содержания: «Бери хворостину и гони жидов в Палестину!», «Сдавайтесь в плен! Мы сохраним вам жизнь!» и еще много призывов подобного рода. В последующие дни появление самолетов с листовками стало обычным. Иногда они появлялись по несколько раз в день. Но я не видел и не знал случая, чтобы кто-то откликнулся на эти призывы.

Через некоторое время к границам леса, внутри которого бродили тысячи обездоленных и брошенных солдат, подъезжал автомобиль, и через усилитель на ломанном русском языке звучали такие же призывы: «Убивайте комиссаров, жидов и коммунистов, сдавайтесь в плен. Немецкое командование гарантирует вам жизнь, работу, свободу!». И эти призывы, звучащие ежедневно и неоднократно, долгое время оставались безответными.

Но время шло. С каждым днем движение массы солдат на восток становилось медленнее, труднее и тяжелее. Угнетало не только отсутствие еды и воды, угнетало моральное состояние. Нами все также никто не руководил, не ставил задач, не говорил о перспективе. Все также никто не заботился о раненых, не хоронил убитых. Было какое-то бездумное состояние обреченности. И к моему великому удивлению пришел день, когда призывы о сдаче в плен подействовали. То один, то другой солдат бросал оружие и молча шел в сторону звучащего призыва. Вслед уходящему раздавались выстрелы, и солдат падал на родную землю лицом к врагу. Так было неоднократно. Но потом в спину уходящему уже никто не стрелял, и он скрывался за ветвями деревьев... Я не видел массового желания сдаться врагу, но такие случаи были.

Запомнились и другие удручающие эпизоды тех дней. Сидим на пригорке. Один солдат затянул какую-то скорбную песню и заплакал. Плакал громко, навзрыд. Подскакивает другой (уверен, комиссар, ибо они отличались в те дни особой жестокостью) и с криком: «Паникер!» разряжает пистолет в голову несчастного солдата... Другой случай: кто-то громко кричит: «Братцы, хочу есть! У кого есть хотя бы корка хлеба? Умру сейчас!». Молчание. Он повторяет свою просьбу. Делает это громко, очень громко. Матерится. И его тоже расстреливают... От этого становилось еще страшней и печальнее.

Бывало и другое, когда кто-то, а иногда и группа солдат громко вслух высказывали свое недоумение, почему мы не наступаем на немцев. Они кричали: «Ведь вот они здесь, рядом!» (мы действительно временами слышали скрежет гусениц танков, движение автомашин, мотоциклов). Отчаявшиеся бойцы предлагали напасть на немцев, отобрать еду, накормить солдат. Таких «смелых» уводили куда-то, и больше мы их не видели...

Не помню, когда это было, но до нас дошли слухи, что где-то недалеко город Холм (первый за долгое время ориентир!). Предстоит бой, так как мы снова в окружении. Не могу описать подробности, но после очередного боя и огромных потерь мы прорвались сквозь вражеские заграждения. Пробежав несколько десятков километров, мы оказались в заранее подготовленных окопах. Окопы во весь рост, много замаскированных пушек, пулеметов, дзоты. Услышали про еще один ориентир; где-то рядом озеро Красное. А главное: нас накормили! Подкатили полевую кухню и раздали горячий суп из перловки и перловую кашу. Вкусно было невероятно! Давали добавку!.. В окопах появились командиры разных рангов.

Объяснили ситуацию: ждем наступления немецких войск. Нужно выстоять, не допустить прорыва обороны. Прошло «спокойных» пару дней, и немцы пошли в наступление. Это было ранним утром. Начался артиллерийский обстрел. На наши окопы обрушили тысячи снарядов. Некоторые из них разрывались рядом. Спасала глубина окопов. Потом немцы пошли в атаку. Вместе с другими стрелял в наступающих из карабина и я. Бросал гранаты. Рядом стрекотал пулемет. Вокруг раздавались выстрелы наших пушек. Первую атаку мы отбили. Но немцы продолжали наступать. По несколько раз в день они обрушивали на нас страшный огонь из пушек, пулеметов, автоматов. Мы отражали атаки, так как к нам в окопы постоянно прибывали новые солдаты. При первом же разговоре становилось понятно, что это наши же ребята, прошедшие такой же изнурительный путь от западной границы. Солдат прибывало много. Даже не у каждого было оружие. Они получали его после того, как кого-то из нас убивали. Так продолжалось несколько дней. Но затем нем¬цы направили на наши укрепления самолеты. Они сбрасывали бомбы и через некоторое время возвращались, и на наши головы снова и снова сыпались «небесные подарки».

А потом пошли танки. Противостоять им мы могли только гранатами и горючей смесью. Досталось несколько таких бутылок и мне. Бросали все, что было. Но эти железные чудовища продолжали приближаться. Нервы не выдержали. Мы опять побежали. Бежали врассыпную. Бежали. Останавливались. Падали на землю. Отстреливались, пока были патроны. Но нас преследовали. Не только немецкие солдаты, но и танки. Пули, снаряды догоняли нас. Многие, упав, уже не поднимались. Убитых было много. С небольшой группой бежавших достигли леса и скрылись в нем. Немцы в лес не пошли.

...До сражения у озера Красное мы представляли собой огромную массу солдат, единых своим состоянием беспомощности и растерянности. Но нас было много, очень много. Впереди и сзади, рядом и вокруг было огромное число таких же, как я: уставших, голодных, морально униженных. Но нас не оставляла надежда. Мы надеялись, что все произошедшее с нами какая-то ошибка, и она будет исправлена. Ведь мы - Армия! Красная, непобедимая Армия! Нас много. Нас победить, уничтожить невозможно! Так думал я. Так был воспитан (как понял позже - так был испорчен). Эта надежда явилась для нас реальностью, когда мы увидели подготовленные окопы у озера Красное. Значит, нас ждали, заранее подготовив этот оборонительный рубеж. Значит, кто-то еще руководит, пытается остановить немцев, предпринимает какие-то усилия.

Но, впервые столкнувшись с военной мощью противника, которая заставила нас снова бежать (не зная куда), надежда оставила нас окончательно. К счастью, мы еще не знали действительного военного положения всей армии нашей Родины. Мы продолжали бежать. Но теперь небольшими группами. Помню, кто-то говорил, что неподалеку города Насва, Сокольники. Пробежали железнодорожную станцию Локня. Увидел страшную картину: на электрическом столбе висит молодая женщина. Руки и ноги связаны. Подвешена за подбородок большим металлическим крючком. На груди доска, на которой на немецком языке большими буквами написано «Yuda». Охватил ужас. Буквально оцепенел. Но вокруг бежали. Побежал и я. Перед глазами эта несчастная женщина. Не мог верить, что это сделали человеческие руки, пусть даже другой национальности. С тех пор эта жуткая картина всегда перед моими глазами и не уходит из моей памяти. Даже сейчас по телу пробегают мурашки. А каково было тогда?..

Наше бегство было бесконечным. Оно длилось несколько дней. Мы снова бежали, не зная куда, много-много километров. Кончилось это бегство тем, что мы оказались в ловушке: всюду впереди нас были немецкие части, и они везде открывали по местам нашего расположения шквальный огонь. Мы поняли, что плотно окружены. Выхода нет. Нам суждено погибнуть. На нашем пути оказалась деревня Вирино. (Как позже узнал, эта деревня расположена в Бежаницком районе Псковской области). Деревня Вирино запомнилась мне по многим обстоятельствам.

Прежде всего потому, что именно в ее окрестностях мы поняли, что полностью окружены. Наши неоднократные попытки выйти из окружения заканчивались тем, что каждый раз мы подвергались сильному обстрелу и вынуждены были, прижимаясь к земле, отползать назад вглубь леса. Но и там нас встречали немецкие заставы.

Однажды над нами пролетели самолеты. Они сбросили несколько десятков бомб. Маленький осколок разорвавшейся недалеко бомбы угодил мне в мягкую ткань ниже поясницы и там застрял. Было очень больно, и вся одежда с правой стороны была в крови. Это произошло утром. А днем, убедившись, что в расположенной невдалеке деревне (это было именно Вирино) немцев нет, мы - небольшая группа красноармейцев - вошли в нее. Зашли в ближайший дом. Попросили поесть. Нас накормили. Боль в правом боку не прекращалась. Я попросил ребят посмотреть на рану. Когда поднял гимнастерку, услышал, что там небольшой осколок. Кто-то попросил у хозяйки йод и лезвие для бритья. Меня положили во дворе на большую скамейку, человек десять держали меня за руки, голову, ноги, прижав к скамейке. А солдат, который решил помочь мне, залил рану йодом. Я закричал. Он смазал йодом лезвие, слегка полоснул по ране и пальцами вынул из глубины разреза маленький кусочек металла. Я продолжал орать, потому что рану мой спаситель залил йодом.

Я кричал, а державшие все сильнее прижимали меня к скамейке, да так, что не было возможности дышать. Это заставило меня замолчать. Но меня еще очень долго держали добрые руки товарищей, лишь ослабив давление. Через какое-то время мне разрешили встать. Кровотечение прекратилось, но боль я чувствовал еще много дней. Это событие также было связано с деревней Вирино. Позже я вновь оказался в ней. Но об этом еще расскажу. А пока что мы были вынуждены оставить этот населенный пункт, так как неподалеку были немцы. Поэтому лес был более безопасным местом, чтобы укрыться от врага. Не очень далеко от деревни Вирино мы расположились в лесу прямо на земле и стали решать, что делать дальше.

Кто-то предложил закопать комсомольские и партийные билеты. Обосновал это тем, что мы можем оказаться в плену. Мы уже знали, что немцы расстреливают всех коммунистов и комсомольцев. У кого-то из солдат в ранце оказалась металлическая коробка из-под монпансье, где он хранил фотографии.

Положили в коробку партийные и комсомольские документы. В это время сержант Михаил Шатохин, который служил вместе со мной в роте связи, обратился ко мне со словами: «Арон, а ты ведь еврей. Тебя в плену обязательно расстреляют. Ты должен спрятать и свою красноармейскую книжку». ...Перед глазами повешенная немцами еврейская девушка... Я согласился. И моя красноармейская книжка (единственный документ, подтверждающий мою личность) вместе с комсомольским билетом легла в ту же банку из-под монпансье... Через несколько минут Михаил подошел ко мне, обнял и произнес: «Не унывай, Арон! Мы тебя не выдадим. А называть тебя будем Андреем. Помнишь свою любимую песню «Эх, Андрюша!». Итак, ты Андрей! А в остальном - будем живы, не помрем!». Итак, я стал «Андреем»... О своем будущем не думал. Да и кто тогда думал о нем?

...Начался новый этап моей одиссеи. Снова нужно было думать о еде, о ночлеге. А вокруг немцы. Появилось новое, неведомое раннее чувство - постоянный страх. И это чувство охватило не только меня, но и других ребят нашей небольшой группы. Куда идти? Об этом думали все. Где спать? Это так же беспокоило нас. Где добыть еду? Вокруг нас леса и где-то есть деревни, небольшие населенные пункты, там есть люди. Но там могут быть и немцы.

Помню, бродя по лесу, мы невдалеке увидели деревню. Остановились. Стали размышлять, идти туда или не идти? Как узнать, нет ли там немцев? Кто-то предложил залезть на дерево у опушки леса и внимательно проследить, нет ли там немцев. Кто-то осуществил это предложение. Он долго сидел на дереве, а потом, сползая, сообщил: «Там немцев нет». Выделили группу из трех человек. В этой группе оказался и я. Мы пошли за продуктами. Остальные остались в лесу.

Медленно, осторожно пригнувшись, продвигаемся к деревне (позже узнал, что ее название - Литвиново). Вот мы у крайней избы. Залегли. Прислушиваемся, присматриваемся. Через пару минут решили зайти в избу, так как ничего подозрительного не заметили. Навстречу выбежала собака. Начала лаять. Вышла женщина. Спросила, кто мы и что нам надо? На вопрос, есть ли в деревне немцы, ответила отрицательно. Осмелев, сказали ей, что мы красноармейцы и нам нужна еда. Спросили, нет ли у нее картошки, хлеба для нас и наших товарищей. Она пригласила в дом. А сама взяла мешок и полезла в подвал. Туда же спустился и один из нас, чтобы помочь женщине.

Хозяйка дала нам полмешка картошки, хлеб и даже несколько яблок, вкус и аромат которых мы уже забыли. Картошку мы испекли в лесу и утолили голод. Так потом поступали неоднократно. Сергей, так звали того солдата, который в первый наш поход за едой помогал хозяйке, позже перешел к ней жить. А мы соорудили в лесу шалаш и находились в нем. Сережа часто навещал нас, приносил еду, в основном картошку и хлеб. Но теперь картошка всегда была теплая. Иногда нам удавалось есть и щи, которые Сережа приносил в наших котелках. Несколько раз он приносил нам даже водку... Он же и рассказал, что мы находимся в Псковской области и что немцы в этой деревне еще не были.

Наступили холода. Выпал снег. Многие из нашей группы перешли в эту и другие деревни жить. Я же страшно боялся сделать этот шаг и очень долго не «сдавался». Вместе со мной были еще 3-4 солдата. Как правило, ночевали в стогах сена, соломы. Было холодно, но терпимо. Ночью просыпался от мышиного писка. Мыши залезали к нам в карманы шинелей и ранцы. Днем мы уходили в лес, питались терпкими ягодами рябины и калины. Иногда у нас была картошка...

Но пришла настоящая зима с сильными (иногда до минус 30 градусов) морозами. Пришлось следовать примеру других. Свои карабины, патроны и противогазы мы зарыли в лесу рядом с шалашом. Вечером вошли в деревню Литвиново. Немцев здесь по-прежнему еще не было. Мы разошлись по избам. Я зашел в первую попавшуюся и попросил разрешения переночевать. Хо¬зяйка, дородная толстая женщина, жила вместе с 13-летним сыном Николаем. Муж был в армии. О его судьбе она ничего не знала. Хозяйку звали Липой. Она согласилась, чтобы я переночевал. Подставила к большой «лавке» (длинная широкая доска у одной из стен избы) стулья. Стащила с русской печи пуховую перину, положила ее на только что оборудованную «кровать» и стала накрывать перину белоснежной простынею. Я остановил ее, сказав, что буду спать одетым. Она долго спорила со мной, но потом согласилась. Сняв обмотки и ботинки, улегся одетым на перину. Хозяйка дала теплое одеяло, и я заснул в полном блаженстве.

Впервые за многие дни и даже месяцы я спал не на земле и укрывался теплым одеялом... Трудно передать охватив¬шее меня чувство. Когда утром проснулся, долго не открывал глаза. В голове ворох мыслей. Я, наконец-то понял, где я и что со мной. Охватил страх. Открыл глаза. Хозяйка возилась у печи. Сын ее еще спал. Я поднялся. Поздоровался. Назвал свое новое имя - Андрей. Обулся. Умылся. Вышел во двор. Когда возвратился, поблагодарил за ночлег и сказал, что пойду в лес. Если вечером замерзну - возвращусь. Оставаться в доме не решился, хотя манили тепло и доброта хозяйки. Но боялся, что днем могут появиться немцы, и передо мной вставала все та же страшная картина: женщина, повешенная только потому, что она еврейка. Хозяйка предложила поесть.

Я согласился. Она подала незабываемого вкуса яичницу с салом! Потом такую яичницу я ел еще много раз. Но ту - первую за многие месяцы беспрерывного голода - не забуду никогда! Весь день пробыл в расположенном рядом лесу. Все время ходил, чтобы не замерзнуть. Встречался с други¬ми такими же несчастными и растерянными окруженцами. Они по той же причине, что и я, не хотели оставаться днем в деревне. Бродили по лесу, ели ту же терпкую красную рябину и кислую калину. Спрашивали друг друга, что делать? Но ответа на этот вопрос не находили. Наступил вечер и мы осторожно, прислушиваясь, вошли в деревню.

Липа встретила меня с доброй улыбкой, предложила поесть. По ее совету я с Николаем пошел в баню. Липа дала чистое белье мужа. Как позже узнал, здесь баню топят каждую неделю по субботам. Баня топится по-черному: дымоотвода нет. Горят дрова, раскаляются камни-«дикари». Часть из них бросают в бочку с водой и таким образом эту воду нагревают. Вторая бочка с холодной водой. Эту воду постепенно выливают на оставшиеся раскаленные камни, и в бане становится жарко и парко. Хлещем себя березовыми вениками и моемся в тазиках. Боже мой, сколько вре¬мени я не ощущал себя чистым?!? Потом мытье в таких банях стало почти еженедельным. Но тогда ощущение, что ты чист, было таким же чудом, как та утренняя яичница. Я как бы заново родился. Все было новым, неожиданным. Как же надо было измучиться, что¬бы такие обыденные вещи казались необыкновенным чудом!..

Эта ночь также прошла спокойно и в полном блаженстве: подо мной легкая перина, накрыт я теплым одеялом. Но утром - снова в лес, где как-то смягчалось чувство страха. Снова встречи с товарищами по несчастью. И не было дня, чтобы мы снова и снова не пробовали понять, что с нами произошло и как следует поступить.

Никто никогда за предшествующие почти два года военной службы нам не говорил о возможности такой ситуации, о наших действиях в подобных случаях. Мы оказались в полном неведении, неосведомленности. Постоянно, при каждой встрече мы спрашивали друг у друга о событиях в стране, где сейчас немцы, как далеко они зашли... Нас интересовала любая информация. Но, увы, ее не было... Так прошло несколько дней. Однажды, когда я в очередной раз пришел в дом Липы переночевать, она сообщила, что днем в соседней деревне были немцы. Зачем, она не знала. Этой ночью я опять спал одетый. Утром раньше, чем обычно, ушел в лес и следующую ночь мы (со мной еще два солдата) провели в натопленной бане. Вначале было жарко, и мы сняли с себя шинели, ботинки, а к утру изрядно замерзли.

Фактически эту ночь мы не спали. Утром, голодные, ушли в лес и весь день двигались, чтобы не окоченеть. Снова питались только рябиной и калиной, иногда находили орешки. Поздно вечером, уже после наступления темноты, снова возвратились в деревню. Так повторялось изо дня в день. Немцы не появлялись, и потому немного «осмелел». Иногда по утрам задерживался на некоторое время в доме, так как хотел помочь Липе по хозяйству. Старался освоить особенности деревенской жизни и работы. Очень хотелось быть полезным этой доброй женщине. Я научился ухаживать за скотиной: кормить, убирать навоз. Все было ново, необычно и, если честно, очень трудно.

Я научился запрягать лошадь в телегу. Тоже не сразу, но постепенно овладел и этой «специальностью». Позже освоил даже дойку коровы. Правда, за свою неуклюжесть был неоднократно бит ею копытом. А хвостом хлестала беспрерывно. Пару раз она опрокидывала с трудом надоенное ведро с молоком. Но, как говорят, не святые горшки лепят!..

Любой человек любит получать подарки. Причем в большинстве случаев радость доставляет не столько сам презент, сколько интрига, которая с ним связана. Продлить данный эффект помогают подарочные упаковки. Вместе с тем, подача может как усилить эффект от презента, так и свести его к нулю. В данной статье буду вкратце описаны самые восстребованные виды упаковки.

Основные типы

Наиболее популярная категория – это коробки. Они изготавливаются различных размеров, а потому могут быть уместны практически в любом случае. Что касается материала, то чаще всего используется картон. Для более дорогих подарков уместным будет металл или дерево. Главное преимущество такого типа упаковки заключается в его практичности. Впоследствии вы вполне можете использовать коробку для хранения всевозможных мелочей.

Следующая категория, которая также пользуется огромным спросом, - это пакеты. Наиболее универсальными считаются полиэтиленовые и картонные варианты. Обычно такой вид упаковки используют в том случае, если подарок сложно завернуть в бумагу, а коробки подходящего размера под рукой не оказалось.

Нередко для оформления презента сегодня используют блестящую фольгу или красочную бумагу. Этот вариант хорош в том случае, если товар уже упакован в невзрачную коробку или сам по себе имеет правильную форму. В качестве примера можно привести книги или компакт-диски.

В завершение следует сказать несколько слов об оригинальных и креативных способах упаковки. Тут вы ограничены лишь собственной фантазией. Можно использовать разные виды тканей и даже обычную газету, а также попробовать поместить подарок в надувной шар. Последний вариант смотрится особенно эффектно, но добиться желаемого результата без длительной тренировки будет непросто.

По вечерам (зимой они особенно длинные), научился подшивать валенки. Как-то Липа принесла мне «цыганскую» иголку, «суровые» нитки, старые валенки и кусочек кожи. Попросила подшить валенки Николая. Что означало слово «подшить» и как это делать, я понятия не имел. Но за работу взялся. Не без указаний и советов Липы, постепенно, стежок за стежком, обшил задник валенка кусочками кожи, а низ - кусками от старых валенок. Получилось! И Николай, и Липа были довольны. Я тоже.

Так начались новые будни. Днем в лесу. Ночью иногда в доме у Липы, иногда в теплой бане, а иногда и в холодном лесу или в стоге сена. По всякому было. Но постепенно появилась уверенность, что ночью немцы в глухой деревне не появятся. Потому все чаще и чаще ночевал в теплом доме Липы. Уж очень холодно было ночью в лесу и даже в стогах сена. Но днем - только в лесу. Здесь было холодно, но исчезал страх. Все-таки в лес немцы не рискнут заходить. Так я думал. К тому же теперь мы прихватывали кое-что из еды: кто сало, кто теплую картошку, хлеб, молоко и всегда делились.

Теперь, по прошествии стольких лет, я все четче понимаю, что доброта русских женщин (кроме Липы были и другие) спасла нас в те суровые зимы нашего безысходного состояния. Потом, в последующие две зимы, когда также пришлось воспользоваться помощью добрых, хороших людей, у меня был уже какой-то опыт. Я освоил несколько ремесел, научился сапожничать, валять валенки, шить фуражки-восьмиклинки. А главное - я свыкся со своим состоянием блуждающего солдатика. Но в ту первую зиму моих страданий я был неоперившимся птенцом, неожиданно выпавшим из гнезда... Ох, как трудно было привыкнуть к тому, что так неожиданно свалилось на меня.

И я очень часто по-доброму вспоминаю толстушку Липу и ее сына Николая, которые, рискуя, спасали меня. Они, бесспорно, не знали, что я еврей. Я сомневаюсь, знали ли они вообще о существовании людей такой национальности. Но то, что я солдат Красной Армии, что я один из тех, кто в окружении, они знали прекрасно. Да иначе как «наш солдатик» они меня и не называли. Липа без раздумий дала мне белье своего мужа, его брюки, рубашки. Отдала валенки, тулуп, зимнюю шапку мужа. И я совсем превратился в деревенского паренька. Кстати, так же поступили и другие женщины, у которых жили такие же, попавшие, как и я в окружение, солдаты.

Липа была хорошей хозяйкой. Она из тех, о которых говорят, что у них «золотые руки». Она умела валять валенки. У нее были свои выкройки, лекала, ко¬лодки. Она ловко раскладывала на большом столе ровным слоем шерсть. На слой шерсти укладывала лекало, заворачивая его в шерсть. Долго, терпеливо и умело поглаживала эту шерсть, придавая ей форму будущего валенка. В этот «чулок» вставляла колодки, беспрерывно поглаживая шерсть, пока та не скатывалась до нуж¬ной нормы. Потом она «варила» свое изделие в большом котле, четко зная, когда валенок «готов». Затем сушила его и вынимала колодку, что всегда было очень сложно. Помню я, шутя, предлагал их (колодки) выжигать. Опыт изготовления валенок я быстро перенял у Липы. И потом много раз валял их сам.

Позже, когда зима уже поворачивала к весне, она как-то вспомнила, что у Николая нет фуражки. Откуда-то принесла старую фуражку-восьмиклинку. Предложила мне ее аккуратно распороть. Я сделал из распоротой фуражки выкройку. А затем из нового материала вырезал такие же клинья и сшил их на ручной швейной машинке. (Это я тоже делал впервые в жизни). Козырек вырезал из плотного картона, обшил тканью и вручную пришил к изготовленной мною шапочке. Получилась фуражка. Она оказалась тесной и для меня, и для Николая. Пришлось делать вторую, расширив клинья. Потом была и третья, и четвертая... Мое «мастерство» в этих ремеслах стало настолько большим, что мне приносили работу и соседи. Конечно же, никаких денег ни у кого и никогда я не брал. Появление у Липы «солдатика» никого не удивило, ибо, как я уже вспоминал, таких, как я, в деревне было несколько человек.

Приближалась весна. Сошел снег с полей. Нужно было начинать полевые работы. И здесь я оказался довольно способным учеником и ценным помощником. Я был рад тому, что весь день находился вне деревни. Меня научили впрягать лошадь в плуг, держать его в руках (а для этого нужна была и сноровка и сила), когда шел за лошадью, чтобы не испортить борозду при вспашке земли. После того, как липина полоска была вспахана, исполнил роль сеятеля: из лукошка, которое держалось на ремнях, одетых через плечо, брал горсть зерна ржи и разбрасывал его по вспаханной земле, важно и чинно проходя по ней. Делал это с огромным удовольствием, ибо очень уж понравилась роль «сеятеля». Когда семя уже было брошено на вспаханную полосу, землю следовало забороновать.

И здесь необходима была сноровка, чтобы управлять лошадью, запряженной в борону. Не сразу, но все же освоил и это ремесло землепашца. Когда, уставший, принимался за еду, принесенную Липой «пахарю», уплетал ее как честно заработанную. С наступлением тепла я все реже и реже ночевал в доме Липы. Я объяснил ей, что боюсь встречи с немцами. В глубине леса вырыл землянку, накрыл ее ветками и листьями. Из досок, взятых у Липы в сарае, сделал в землянке потолок, «кровать», стол и стул. И, в основном, спал в землянке. Когда полевые работы закончились, постоянно находился в лесу. Питался ягодами малины, земляники, черники, ежевики. Когда созрел горох, залезал в зелень и питался только горохом. Позже, когда созревала рожь, - рвал колосья, собирал зерна, старательно жевал и проглатывал. Хуже с зернами ячменя: слишком много в них было колючих усов.

Несмотря на то, что сытым я по-настоящему не был, зато освободился от постоянного страха, который вызывала у меня мысль о возможной встрече с немцами. Но лето пролетело. Снова стало прохладно, даже холодно. Снова потянуло в деревню. Опять пришел к Липе. Но, увы, от нее узнал, что новый староста собрал жителей деревни и предупредил, чтобы ни у кого никаких солдат не было. Переночевал. Переоделся в зимнюю одежду, которую хранил у Липы и рано утром ушел. Куда? В полном смысле слова - куда глаза глядят. По дороге встретился с другими ребятами, которые раньше жили в Литвиново. Долго шли по лесу и вышли к деревне Вирино. Это оказалась та самая деревня, которую сохранила память. Именно здесь происходили те роковые события, о которых я уже писал.

Войдя в деревню и убедившись, что немцев в ней нет, спросили, где живет староста. Им оказался очень добрый мужик по имени Виктор Иванович. Сказали, что мы солдаты, попавшие в окружение, и поинтересо¬вались, не можем ли здесь побыть. Он повел нас в совершенно свободную избу. Не было там ни хозяев, ни жильцов. Он отдал нам ключи и сказал, что можем здесь находиться. Мы обжили эту избу. Топили печь, варили картошку. Жители деревни давали нам продукты: хлеб, картошку, сало, молоко, овощи. Проснувшись рано утром в теплой избе, мы снимали нижнее белье и ногтями пальцев рук давили вшей и гнид, которых находили в белье. Их было несметное количество, и наши усилия по их уничтожению были тщетны, хотя этим занимались каждый день.

По субботам мылись в натопленных и еще не остывших банях. Но переодеваться не во что было, так как смены белья не было. Днем уходили в лес. Иногда все вместе, иногда кто-то оставался. Я лично всегда уходил. Так прошло больше половины зимы. Однажды вечером к нам в избу пришел Виктор Иванович. Вызвал меня на улицу и сказал: «Андрей, уходи отсюда. Тебя ищут как еврея. Приходили четверо полицейских и сказали, что здесь, в деревне прячется солдат-еврей по имени Андрей».

Сердце - в пятках. Стало жарко. Весь покрылся потом. Виктору Ивановичу ничего не ответил. Только попросил никому ничего не говорить. Вернулся в избу. Ребятам сказал, что Виктор Иванович принес хлеб (он действительно принес нам хлеб). Спал, не раздеваясь. Утром рано ушел. И больше в эту деревню не возвращался. Никогда. Шел опять, не зная куда. В голове чехарда страшных мыслей. Одна страшнее другой. Неужели конец? Четко представлял себе, как буду повешен или расстрелян. Другой судьбы себе не мыслил. Ведь я еврей, а евреи подлежат уничтожению. Думал о том, кто мог меня «продать». Вспомнил о неоднократных встречах и длительных беседах с одним служителем небольшой церкви Виринского погоста. По-моему, его звали Алексей. Но точно не помню. Он, по-видимому, распознал во мне еврея. Беседуя о религии, он очень часто говорил о сюжетах Ветхого завета. Я в те времена понятия не имел о содержании этой книги. Как и вообще об истории еврейского народа и его религии. Да, детство мое прошло не просто в еврейской семье, а в достаточно религиозной. Но родители наши были полуграмотные люди. Знали и соблюдали еврейские традиции. А мы росли и воспитывались в духе полного атеизма и религией не интересовались.

Бродя по лесу, перебирал в памяти своих знакомых, с которыми сталкивала жизнь. Я вспоминал эти и другие подробности общения с Алексеем. Эти воспоминания все больше убеждали меня, что выдать меня мог только он - Алексей. Я вспомнил, что однажды он передал мне переписанную им молитву (псалом, 90). Он объяснил, что это один из Псалмов царя Давида (о котором я тогда слышал впервые). Псалом был написан на иврите, но русскими буквами. Звучал он примерно так: «Шма Исраэль Адонай Элохейну, Адонай Эхад...». Что это означает, я тогда не знал и не придал этому какого-либо значения. Тем более не думал об опасности. Алексей всегда был приветлив и доброжелателен. Часто угощал едой, а иногда оставлял у себя ночевать. Это вызывало сомнение в моих подозрениях.

Так, бредя по лесу и думая о возможном предателе, я вдруг натолкнулся на землянку, из трубы которой шел дым, и открыл дверь. Вошел. Увидел троих солдат. Они не спали. Просто лежали одетыми, укрывшись теплыми одеялами. В углу стояла «буржуйка», в которой были видны блики огня. Представился. Вынул из-за пазухи сало, хлеб. Предложил поесть. Познакомились. Их имена я точно не помню, но все они оказались из частей 11-й армии. Они по-доброму приняли меня в свою «семью». Несколько дней прошли без особых приключений. Но пришло время, когда нужно было идти в деревню за продуктами. Предложили это сделать мне. Показали дорогу в ближайшую деревню. Название не помню (наверное, и не знал). К тому времени, я уже придумал свою «легенду» в случае, если встречусь или окажусь в руках немцев или полицейских. Сделал это с подачи того же служителя Алексея. Она заключалась в следующем: я - беженец. Сын священника. Верующий. Но из-за войны вернуться домой не могу. Хожу из погоста в погост. Тем кормлюсь. В подтверждение моего рассказа, у меня всегда в руках была книга «Новый Завет», подаренная Алексеем. Книгу прочел уже несколько раз. Наивно? Возможно. На большее ума не хватило.

Обмотавшись мешком (для будущих продуктов), надел тулуп, «Новый Завет» в руки и пошел. Дорога шла вверх. Когда почти вошел в деревню, увидел страшную картину: на большой, единственной улице было полно немцев и женщин. Немцы выгоняли и тащили живность. Ловили кур, гусей. Кричали, ругались. А женщины орали и плакали. Крик стоял невероятный, суматоха неописуемая. Что делать? - возник первый вопрос. Что делать? Идти назад? Поздно. Меня уже видели. Мысли одна страшнее другой. Перед глазами повешенная немцами еврейская женщина. Мысли. Мысли. Но продолжаю двигаться вперед. Понял, что останавливаться нельзя.

Прошел более половины деревни. Никто не обращал на меня внимание. Все заняты своим делом. Вдруг ко мне подбежал немецкий солдат. Закричал: «Юдэ!» и ударил рукой по лицу. Затем побежал. Куда, зачем? Ни тогда, ни позже, ни сейчас и, вероятно, никогда не буду знать. В одно мгновение я повернул влево, побежал в чей-то двор и по огородам к лесу... Когда подбежал к ближайшим деревьям (мне казалось, они бежали мне навстречу), услышал выстрелы автоматов и свист пуль. Но я уже был в лесу. Продолжал бежать в неизвестном направлении. Только когда оказался в глубине, остановился. Оглянулся. Никого нет. Долго стоял. Никаких мыслей. Никаких чувств. Сильно стучит сердце. Вдруг упал на землю и заплакал. Навзрыд.

Не знаю, сколько лежал. Стало холодно, несмотря на овчинный тулуп и валенки. Поднялся и пошел. Шел долго, и увидел за опушкой леса вначале поднимавшийся вверх дым из труб, а затем трубы и избы. Деревня. Какая, не знаю. Снова вопрос: входить или нет? Но деваться некуда. Вошел почти механически. Ни о чем не думал. Залаяли собаки. А я продолжал идти. Увидел детей, играющих на дороге. Спросил, как называется деревня. Услышал: «Пахомово». Спросил, где живет староста. Показали. Вошел. Встретил меня немолодой мужчина. Я сел на лавку и снова заплакал. Через некоторое время пришел в себя. Рассказал, что я солдат, что очень голоден и устал.

Хозяин позвал жену. Попросил накормить меня. Поставил на стол самогон. Налил в стакан. Я выпил, поел. Согрелся и осмелел. Рассказал немного о себе. О своем еврействе, конечно, не говорил. Назвал свое имя «Андрей». Хозяин сказал, что его тоже зовут Андрей. Тезки.

Так я познакомился с прекрасным человеком. Очень добрым. Рискованным. Он всегда готов был помочь. И помогал нашему брату, чем только мог. В тот день, вернее вечер, он меня никуда не отпустил. Оставил ночевать. А утром он куда-то ушел. Затем вернулся, велел мне одеться и повел на противоположный край деревни к моей будущей спасительнице - Евдокии Ивановне Пахомовой. Это была добрая женщина, мать семерых детей. Жила без мужа. Его призвали в армию сразу же после начала войны. Получила от него пару писем и больше ничего не знает. Обычная по тем временам история.

Семья была большая. Дети от двух до девяти лет. Подвижные, веселые. Всегда голодные. У Евдокии Ивановны было большое хозяйство: корова, лошадь, куры, свинья. Хороший и всегда теплый хлев, где хозяйка и устроила мне спальное место. Она тут же попросила меня помочь ей по хозяйству. Рассказала, чем кормить скот, где находится корм, сколько давать. Как и чем убирать навоз, куда складывать. И так как у меня уже был небольшой опыт, я, засучив рукава, принялся за дело. Через некоторое время я сообщил хозяйке, что все сделал. Она вошла в хлев, проверила работу и пригласила в дом завтракать.

Так я стал жителем деревни Пахомово. Постоянно в труде, но зато всегда в тепле и накормлен. Здесь пригодились и мои портняжные, а также сапожные навыки. Я ходил из дома в дом, чинил обувь, подшивал валенки, шил фуражки и делал многое другое, о чем раньше не имел даже представления. За работу никогда денег не брал. Только ел и ночевал у этих людей. С наступлением весны включился во все виды сельхозработ. На удивление - все получалось. В работе забывал о своем положении и даже об опасности. Но иногда жизнь серьезно напоминала мне об этом.

Помню, как-то находился в доме семьи Сафроновых. Помогал старичкам, у них же и ночевал. Вдруг ночью староста Андрей стучит к ним и предупреждает, что в деревне немцы. Я быстро поднялся, оделся. Старики указали место, где у них находился подпол. Я отодвинул доски и залез в яму. Они положили доски на место. Поставили кухонный стол. Я долго лежал в ожидании. Потом в дверь постучали. Вошли немцы. Слышу их громкую речь и стук тяжелых сапог. Они потребовали водку и ушли. И старики, и я потом долго приходили в себя.

Однажды зимой зашел к Андрею. Не помню уж за¬чем. Сидим, разговариваем. Жена Андрея толчет в высокой деревянной ступе поджаренное льняное семя. (В этих краях растительное масло изготавливали из семян льна. Его поджаривали, разминали в ступе, а потом в мешочках помещали под пресс, откуда вытекало пахучее, красивое по цвету масло). Вдруг перед окнами дома старосты остановилась машина с немцами. Того мгновения, которое нужно было им, чтобы войти в избу, хватило мне для того, чтобы я сбросил с себя тулуп, оттолкнул хозяйку, выхватил у нее пест и начал быстро, даже неистово толочь семя льна. Зашли немцы. Андрей выслушал их требования, вышел из дома и пошел по деревне собирать для них яйца. Пронесло. (Ну, как не вспомнить старосту Андрея добрым словом!..)

Был и такой, более страшный случай. Зима. Уже несколько дней я нахожусь в доме у соседа Евдокии Ивановны (имя его не помню). Ремонтировал обувь. Вдруг в избу входят несколько немцев вместе со старостой. Андрей побледнел, увидев меня. Своего лица я естественно, не видел. Староста объяснил хозяину, что у него на постой останутся четыре немца. На какое время - неизвестно. Нужно разместить их. Андрей с немцем-командиром вышли, четверо немецких солдат остались. Они расселись, где хотели, в большой комнате, болтали на своем языке, смеялись.

Меня словно приковало к стулу, на котором я сидел, когда они вошли. Склонившись над столиком, на котором лежали мои инструменты, я продолжал под¬шивать валенок. Стежки ложились медленно, я боялся сделать лишний вдох. Но, к счастью, немецкие солдаты оказались уже далеко немолодыми людьми, совсем недавно призванными в армию. На фронте еще не были. Они все время говорили о своих близких, которые остались без кормильцев. Я немного знал немецкий язык (учил в школе). Эти знания помогли пообщаться с при¬шельцами, рассказать им мою легенду. Наверное, поверили или не поняли, но вопросов не задавали. Интересовались Ленинградом. Я там никогда не был. Но читал. Знал немного о его достопримечательностях.

К моему счастью никто из наших «гостей» в Ленинграде не был. Поэтому мои небылицы были приняты. О войне не говорили. Они все время рассказывали о своих детях, женах, показывали фотографии. Но беседы эти были только по вечерам. Днем их куда-то увозили. Я не спрашивал. А они не говорили. Я оставался в доме, ибо мне не куда было уходить. За окном было минус 25-30 градусов. Боялся даже выходить в туалет. Делал это до возвращения наших постояльцев.

Прошло два дня. На утро третьего немцев увели из деревни. В эти два дня вечерами несколько раз прихо¬дил Андрей, обращался ко мне нарочито, как к хорошо знакомому человеку. «Забирал» у меня работу, приносил новую. Поддерживал меня разными знаками, улыбкой (действительно, необыкновенный человек). Когда «гости» ушли, Андрей позвал меня к себе. Мы обедали. Хорошо выпили. Вдруг опять вваливается несколько немецких солдат. Андрей вышел с ними на улицу, а я, в чем сидел, выскочил в сени, по лестнице забрался наверх, где хранилось сено, и зарылся в него. Лежал долго, продрог. Но Андрей не возвращался. Холод проник в каждую клеточку моего тела. Но спуститься вниз и зайти в дом я боялся.

Наконец, вернулся Андрей, спросил у жены, где я. Та не знала и потому ничего не могла ему ответить. Андрей вышел на улицу. Возвратился. Я слышал, как он нервничает. Вылез из сена. Вошел в дом. Он обрадовался. Налил водки. Выпили. Я согрелся и тут же на лавке заснул. Андрей набросил на меня тулуп, и я спал до утра. Были и другие менее значимые события подобного рода. Например, многократные встречи с внезапно появляющимися полицейскими. Но проносило. К концу зимы (в январе-феврале 1944 года) с востока все отчетливее стала слышна артиллерийская канонада. Она то удалялась, то приближалась. Местные жители начали все чаще говорить о наступлении Красной Армии. Это радовало, вселяло надежду. Что ждет меня, не имел даже представления. Да и не думал об этом. Единственное желание - уйти от постоянного преследования и нечеловеческого страха. Перестать бояться того, что родили меня родители-евреи. Однажды, при очередном появлении немцев или полицейских жители деревни заметили их суетливость, нервозность в поведении. Быстро схватив что-то съедобное, они убегали.

...Как-то ночью приехали немцы и стали забирать всех трудоспособных мужчин. В их числе оказался и я. Нас посадили в машину, долго везли и, наконец, остановились у опушки леса возле огромного сарая. Там было очень много соломы. Нам велели ложиться и спать. Никто ничего не объяснил. Утром нас выстроили на холодном воздухе в цепочку, и какой-то полицейский стал каждого записывать. Подошла и моя очередь. Я назвался Андреем Поляковым. Он спросил имя отца.

- Яков, - сказал я. - Яков? - удивился полицай. - Что это за имя? Ты не жид? - Нет, - отрицательно ответил я. И так как людей было много, а этому гаду нужно было срочно всех переписать, он прогнал меня. Нас посадили в машины, подвезли к железнодорожному по¬лотну и велели в быстром темпе ремонтировать его.

Какой-то немецкий офицер все время подгонял работающих. В руке у него была нагайка. Он ругался. Орал. Кое-кого бил нагайкой. Он кричал: «Шнеллер, шнеллер, русише швайн!» («Быстрее, быстрее, русская свинья!»). Вечером нас повезли к тому же сараю. Накормили какой-то баландой и велели спать. Я понял, что нужно отсюда бежать. В ушах постоянно звучал вопрос: «Ты не жид?». Во время «ужина» я убедился, что охраны нет. И когда совсем стемнело, поднялся, подошел к дежурному (русскому парню), который дремал у двери, и сказал, что мне нужно «до ветра, по большой нужде». И вышел. Обошел сарай, делая вид, что расстегиваю брюки, и побежал к опушке леса. Расстояние было небольшое, и я вскоре оказался в лесу.

Я понимал, что возвращаться в деревню Пахомово не могу. Если будут искать, то обязательно поедут туда. И продолжал брести по лесу. Который раз я шел, не зная куда, не представляя, что меня ждет. С рассветом сориентировался, так как эти лесные тропинки были мною исхожены по несколько раз. И я пошел в сторону деревни Литвиново, где меня приютила толстушка Липа в первую зиму после начала войны. Шел долго. Но вот увидел очертания знакомой деревушки. И снова охватил страх. Что ждет меня здесь? Жива ли Липа и ее сын Николай? Кто староста? Нет ли там немцев и нет ли снова запрета на нахождение в деревне солдат? Остановился. Прислушался. Стояла утренняя тишина, изредка прерываемая лаем собак или мычанием коровы. Иногда слышал голоса, русскую речь. Сложилось впечатление, что немцев в деревне нет.

Вышел на главную улицу деревни и пошел. Шел медленно. Изредка оглядывался. Шел прямо к дому Липы. Дверь открыла Липа. Вначале она растерялась, увидев незнакомого человека, а потом узнала и приветливо пригласила войти. От мужа весточек нет. Николая вместе с другими ребятами деревни немцы угнали в Германию. Староста другой. Того, вредного, убили. Кто это сделал - не знает. Но поговаривают, что его убили наши же солдаты. Немцы приезжают редко. Только за продуктами и только днем. Накормила. Разрешила приходить ночевать. А днем боится, чтобы я был у нее, хотя есть семьи, у которых живут солдаты. Выслушав это, я ушел в лес. Возвратился в дом Липы только с наступлением темноты. Другого выхода не было. Иначе грозила смерть от холода и голода. Так было недолго. В лесу все чаще и чаще встречал переодетых солдат-окруженцев. Они рассказывали, что Красная Армия где-то недалеко. Что немцы бегут и, отступая, сжигают избы жителей деревень.

Это был февраль или март 1944 года - третья зима моей бродячей жизни после начала войны. Хорошо по¬мню, какие радостные чувства, мысли возникали от каждой весточки о наступлении Красной Армии. Эти вести подтверждала все более отчетливо доходящая до нас артиллерийская канонада. Однажды днем мы сначала увидели, а потом и услышали сильное волнение в деревне Литвиново. Люди бегали, кричали, звали на помощь. В этой суматохе мы четко увидели немцев, которые бегали от избы к избе и пытались их поджечь. Нас в лесу было человек пять-шесть. Не сговариваясь, бросились к землянке, где хранились заранее почищенные и заряженные карабины. Схватили и, выскочив на опушку леса, стали стрелять по немцам.

Услышав наши выстрелы, немцы бросили свою затею и пустились бежать подальше от леса и от деревни. Жители Литвиново смогли быстро погасить еще небольшие очаги огня и сохранить свое жилье. Прошло еще несколько дней, и в деревне появились красноармейцы. Мы вышли из леса, встретились с солдатами. Ничего хорошего эти встречи не предвещали. Узнав, что мы «окруженцы», некоторые из солдат пытались в нас стрелять. Но вмешались офицеры и объяснили нам, что нужно идти в военкоматы. Ближайший из них был в городе Локня. Я тотчас же отправился туда. Предварительно те же офицеры забрали у нас оружие.

Когда пришел в Локню и нашел здание военкомата, увидел много таких же солдат-окруженцев. Подошла моя очередь, вошел в комнату. Мне показали, к какому столу подойти. Очень симпатичная девушка-лейтенант спросила у меня документы. Ответил, что никаких документов у меня нет. Не поднимая головы, лейтенант спросила фамилию, имя, отчество.

- Портянский Арон, - ответил я. - Ты еврей? - последовал вопрос. Услышав положительный ответ, удивленно спросила: - Как же ты остался жив?

Ответить я не мог. Горло сдавил тяжелый обруч. В глазах слезы. Услышал громкую команду: «Сядь!». Я сел на указанный стул. Она стала принимать следующего. После этого обратилась ко мне: «Отчество, год и дата рождения?». Я ответил на этот и другие вопросы: где служил, где был, когда началась война, где попал в окружение и т.д. Затем вместе с другими встал в строй. Нас уже было очень много, а к военкомату подходили все но¬вые и новые окруженцы. Потом последовала команда: «Шагом марш!». Пройдя несколько километров, нас остановили у длинного двухэтажного здания. Велели зайти в него. Мы оказались в большом пустом помещении. Приказали разместиться на полу, благо в помещении было тепло. Как позже узнали, это был фильтрационный лагерь, где каждый из нас подлежал проверке. Проверка длилась несколько месяцев. Нас кормили. Строем выходили на прогулку вокруг здания в сопровождении конвоиров.

Как-то утром нас выстроили во дворе лагеря в одну шеренгу. Какой-то молодой офицер подходил к каждому из стоящих и спрашивал воинское звание. Когда подошел ко мне, я ответил: - Старший сержант. - Врешь, - заорал лейтенант. - Ты офицер! - и влепил мне пощечину (вторую в жизни...) За время нахождения в лагере меня вызвали на допрос только один раз. Тоже молодой лейтенант (но другой) предложил мне подробно описать мои данные: имя, отчество, фамилию, месяц, год и место рождения, дату и место призыва в армию, наименование воинских частей, в которых проходил службу и место их расположения.

Лейтенанта интересовала также и вся моя родословная: имена родителей, дедушек, бабушек, братьев, сестер, места их проживания и занятия; где был в начале войны, где и как попал в окружение, сколько времени и где находился на оккупированной территории. Все написанное мною он достаточно внимательно прочел и затем сказал: «И все равно, ты должен был последнюю пулю пустить себе в лоб...». На мое замечание: «Зачем, ведь война еще не кончилась, и я смогу еще воевать», - он лишь ехидно улыбнулся. Тогда я не понял смысл его улыбки. Позже, вспоминая это, я убедился: он заранее знал мою будущую судьбу. Знал, что мне предстоит стать одним из тех смертников, для которых уже действуют штрафные роты и батальоны. Я же о существовании этих мясорубок тогда еще ничего не знал. В конце беседы я попросил, чтобы в моих документах, которые я должен буду получить, было записано имя, данное мне моими родителями, - Арон. В ответ услышал: «Нет, ты находился на оккупированной немцами территории, и мы будем тебя проверять всю твою жизнь. Поэтому быть тебе впредь только Андреем».

Через некоторое время нам разрешили писать письма. Я написал тете (сестре моей мамы) в Москву, так как ничего не знал о судьбе родителей, не представлял где они находятся. Написал, что жив, а подробности сообщу позже, когда буду знать, что письмо дошло до адресата. Просил сообщить обо мне родителям и написать что-либо о них. Позже, после окончания войны, в августе 1945 года я был дома в краткосрочном отпуске. Мама рассказа¬ла, что за несколько дней до получения телеграммы, что я жив, ей снился сон. Во сне на нее напали пять собак (нас у мамы было пятеро детей).

Когда она рассказала об этом своей семье, все хором закричали: «Арончик жив!». Спустя несколько дней, почтальон принес телеграмму, подтверждающую такую разгадку маминого сна. «Сон в руку» - есть такое выражение. В этом убеждался многократно. Вот и мне как-то (я еще находился в фильтрационном лагере) приснилось, что вместе со старостой деревни Пахомово - Андреем - нахожусь в глубокой яме. Нас посадили туда немцы. Мы старались выбраться из ямы. Очень долго ничего не полу¬чалось. Цеплялись за земляные стены ямы, но удержаться не могли: земля рассыпалась в наших руках, и мы падали вниз. Тогда Андрей посадил меня на плечи. Поднялся. Я тоже поднялся на его плечах и таким образом смог выбраться из ямы. Затем я нашел длинную палку и, опустив ее вниз, очень долго пытался помочь Андрею. Но ничего не получалось. Вдруг раздались выстрелы. Раненный в руку, я был окружен немцами. Во сне кричал, и солдаты разбудили меня. Оказалось, я сильно расцарапал руку о железную кровать.

Взволнованный судьбою Андрея, написал письмо в деревню Пахомово Евдокие Ивановне. Спросил об Андрее. Она написала, что Андрея расстреляли солдаты Красной Армии, когда узнали, что он был старостой. Жаль, очень жаль этого очень доброго человека. Скольких солдат-окруженцев он спас! Как часто он рисковал собственной жизнью, чтобы помочь другим. Никогда не забуду его!

В фильтрационном лагере нас продержали почти три месяца. Кормили, обмундировали, водили в баню, меняли белье. Но никто ничего нам не говорил. Не упрекали, не угрожали, не объясняли, что нас ждет. Никто не говорил о нашей вине, о предстоящем наказании. Через некоторое время нам вручили стрелковое оружие. Как правило, это были карабины и автоматы. За некоторыми из нас были закреплены пулеметы - станковые и ручные. Мне вручили ПТР (противотанковое ружье). Ежедневно обучали разбирать и собирать закрепленное оружие, объясняли, как им пользоваться. На стрельбище мы не были ни разу.

В конце апреля - начале мая 1944 нас построили в колонну «по-четыре» (позже я узнал, что наша колон¬на состояла из двухсот человек, точнее, двухсот смертников). Пешим ходом отправили на передовую. Шли мы примерно 8-10 дней. И оказались в окопах перед высотой 371.3 на подступах к городу Двинску. Перед нами выступил командир роты. Это был капитан Закиров. Фамилию узнал позже и хорошо запомнил, так как служил под его командование восемь месяцев, до января 1945 года.

Он объяснил, что мы отныне являемся солдатами 38-й отдельной штрафной роты 22-й Армии. Наша задача - взять расположенную перед нами высоту и удержать ее. Все, кто успешно выполнит эту задачу, будут освобождены от пребывания в штрафной роте. Таких переведут для продолжения военной службы в другие части действующей армии. Он тогда же предупредил: «Ни о каком отступлении и речи быть не может. За вами пулеметы, и каждый, кто повернет назад или в сторону, будет тут же расстрелян». «Только вперед!» - было последнее заявление командира роты. В окопах мы находились двое или трое суток. Нам подвозили еду и воду. Оставалось только ждать...

Время тянулось медленно. Мы не знали, что нас ждет, но нервное напряжение вызывало тревогу. Рядом были почти незнакомые ребята. Некоторых изредка видел только в лесу. Знакомились. Давали друг другу адреса родных. Просили сообщить им о нашей смерти, если убьют. Обещали выполнить их просьбы, если останемся жить. Предчувствие было страшное. Но при этом мы даже не представляли, что нас ждет. Утром, почти на рассвете, наша артиллерия начала обстрел высоты. Подступ к ней был заминирован и окружен колючей проволокой. Самолеты в этом бою не участвовали, танков не было. Были лишь наши тела и наши жизни, которые мы должны были отдать, как цену, за эту, будь трижды проклятую, высоту. Это мы знали заведомо...

Саперы попробовали прорезать в колючей проволоке проход. Но шквальный огонь противника и мины, на которые наталкивались саперы, не дали им выполнить эту задачу. Снова заработала наша артиллерия. Под огнем взрывающихся снарядов саперы смогли кое-где убрать проволоку. Ждем зловещего приказа «Вперед!». И когда он прозвучал, мы, поднявшись с земли, бросились в атаку. Никаких мыслей, никакого чувства страха. Словно роботы, бежим и кричим «Ура!».,/

Но шквальный огонь немецких пулеметов и автоматов заставил и нас прижаться к земле. Слышим приказ: «По-пластунски - вперед!». Мне мешало ползти противотанковое ружье. Появилось желание его бросить. Но, к счастью, я этого не сделал. Редеют наши ряды. Многие солдаты уже двигаться не могут: немецкая пуля уложила их навечно. А я ползу. Механически ползу наверх, на встречу со смертью. Мы уже были близки к цели, как огонь противника стал реже, раздавались лишь отдельные выстрелы. Мы поднялись с земли и бросились к вершине высотки. Небольшая группа немецких солдат бежит от нас, оставляя своих раненых и убитых. А вся высотка усеяна трупами. Раненых мы в ярости расстреливаем. Но догонять убегающих нам не разрешили.

Оказавшись в немецких окопах, мы увидели, что добрая половина наших солдат находится на подступах к высоте убитыми или ранеными. Капитан Закиров приказал отнести раненых вниз. Вместе с другим солдатом-штрафником поднимаю с земли живого солдата с распоротым животом. Несем осторожно, медленно: нужно еще смотреть, куда ставить ногу, потому что кругом мины. Но, увы, донести его живым мы не смогли. Он скончался на наших руках. Положили труп на землю. Укрыли шинелью - и снова на высотку.

На высотке командир роты приказал нам готовиться к контратаке. Стою в окопе, положив на бруствер свое ПТР. Рядом землянка, где капитан Закиров по телефону докладывает о взятии высоты и о понесенных потерях. Просит подкрепления для развития успеха. Было это примерно в 10 утра. Весь день, до самого вечера капитан, ругаясь, требовал помощи. Но его усилия были напрасны: помощи мы так и не получили. Наступил вечер, а потом и ночь. Мы, по-прежнему стоя в окопах, ждем контратаки. Когда начал бре¬жить рассвет, мы услышали вдалеке скрежет гусениц танков и шум моторов, который раздавался оттуда, куда бежали немцы. Танки приближались, начали стрелять. Неожиданно из темноты в нескольких десятках метров от меня появилось огромное железное чудовище. Выстрелил из ПТР и (о, чудо!) танк замер, а потом на нем вспыхнул огонь. Продолжаю стрелять. Слышу крик командира роты: «Молодец, старший сержант!».

Вдруг где-то рядом взрыв снаряда, и я падаю на дно окопа. Очнулся в окружении удивительной тиши¬ны. Постепенно прихожу в себя, память возвращает меня к недавним событиям. Но что со мною, еще не понимаю. Кругом тихо-тихо, ни звука... Охватил ужас, стало страшно: где танки, где ребята? Почему всё и вся молчит? Я боялся открыть глаза, пугала мысль, что нужно подняться и опять стрелять. «Нет, лучше умереть и все забыть...».

Продолжаю лежать с закрытыми глазами. Опять впадаю в забытье. Прихожу в себя. Мне показалось, что меня накрыли чем-то тяжелым. Неужели я накрыт одеялом? Пытаюсь снять его, но не могу. Оказалось, что я весь засыпан толстым слоем песка. Продолжаю лежать и вдруг четко слышу стоны. Чьи они? Чьи это голоса? Неужели здесь немцы? Нет, наши солдаты просят о помощи. «Помогите! Помогите!» - все отчетливее зов о помощи. Сбрасываю песок, поднимаюсь. Невдалеке солдат с раздавленными ногами, весь в крови. Понимаю, что нужно помочь, но чем, как?.. Выглядываю из окопа с желанием позвать кого-то, чтобы помочь раненому...

Вокруг ужасное зрелище: тела наших ребят, раздавленные гусеницами немецких танков. Размозженные головы, раздавленные руки, ноги, распоротые животы. Кругом куски человеческих тел и кровь. Кровь вокруг тел, невдалеке от них, свежая, еще не принятая полностью землей, так много ее было. Кровь неестественно кроваво-красного цвета. Мне по-казалось, что это она - кровь - стонет, кричит, вопит о помощи. Закружилась голова, и я снова упал на дно окопа, потеряв сознание от увиденного... Сколько пролежал, не знаю. Но когда открыл глаза, увидел рядом капитана Закирова, который помог мне подняться и отвел в разрушенную танками землянку. Командир роты рассказал, что четыре немецких танка подошли к нашим окопам. Один из них был подбит мною. А три оставшихся полосовали наши окопы, расстреливая и раздавливая всех и все, что было в них. От него же я узнал, что из 200 солдат нашей роты в живых (не убитых и не раненых) осталось только шесть...

Тогда же утром на взятой нами высоте появилась какая-то новая воинская часть, стали уносить раненых, забирать убитых. Нас, шестерых живых, спустили вниз к подножию высоты. Мы снова оказались в окопах, из которых начали наступление. А потом посадили в машину и куда-то повезли. Машина подъехала к небольшим полупустым строениям. Это, как позже узнал, оказалось месторасположение штаба нашей роты. Там же были и другие воинские подразделения. Именно здесь наша рота должна была укомплектоваться другими штрафниками-смертниками.

Познакомился со старшиной роты - Красниковым Павлом Ивановичем. Он был старожилом роты и ее полным «хозяином». Павел Иванович зашел к нам в комнату, представился и повторил уже сказанные ранее слова командира роты, что мы искупили свою вину. По¬этому будем направлены в другие воинские части действующей армии. А пока нам разрешили отдохнуть. Отчетливо помню, что заснуть не мог ни в этот, ни в последующие дни. В голове - беспрерывно сменяющиеся картинки прошедших сражений: убитые и раненые солдаты, раздавленные и покалеченные, распоротые животы, размозженные головы... Перед глазами постоянная, невероятная жуть. Кровь, бесконечная кровь на солдатах и на земле. Все в крови - и руки, и ноги. Кровь на мне и на других солдатах. Стоны, крики, зов о помощи в ушах. Было такое впечатление, что схожу с ума.

Бесконечно вскакиваю с кровати, хожу по комнате, опять ложусь, снова вскакиваю. В таком же состоянии и другие. Вначале несколько часов мы молчали. А потом вопросы, вопросы. Почему? За что? Как могло случиться, что из двухсот солдат в живых осталось только шесть? Что за пропорция? Подсчитали, что из нашего состава осталось только три процента. Ужас! Дикая арифметика! Почему не развили наш успех, когда мы взяли высоту, и нас оставалось еще много? Ведь командир роты так просил об этом.

Возникла страш¬ная мысль: нас послали не для взятия высоты. Она по всему просто никому не нужна была. Нас послали просто на уничтожение! Вспомнил слова офицера СМЕРШа: «Нужно было пустить себе пулю в лоб...». Вспомнил его ехидную улыбку. Да, он знал все... И вправду, стоило ли так страдать, столько испы¬тать страха и мучений, чтобы потом по чьей-то воле быть перемолотыми в этой мясорубке? Такие видения, мысли и вопросы мучили несколько дней. Все эти дни и ночи мы не спали, не могли есть, хотя еду нам приносили по несколько раз в день. Старшина Красников и незнакомые офицеры приходили и успокаивали нас. Говорили, что все уже позади. Но ужас пережитого не оставлял. И «подлечило» нас только время. Ведь не зря говорят: «Время лечит...»

Прошли дни. Жизнь продолжалась. Меня вызвал к себе старшина Красников и передал предложение командира остаться в роте на условиях постоянной службы в качестве экспедитора. Что такое «постоянная» служба и «экспедитор» - понятия не имел. Но других предложений не было, и я согласился. Тогда же старшина объяснил мне, что больше я не должен буду «идти в атаку» (его слова), то есть не буду непосредственно на передовой. «Но, - сказал он, - на войне, как на войне. Все может быть...». И действительно было... Прошло еще несколько дней. К нам в роту стало поступать пополнение. Мне поручили записывать в специальный журнал вновь прибывших. Не только их личные данные, но и как они экипированы, какое у них оружие, его наименование и номер. Одновременно я должен был ездить за продуктами, отправлять и получать почту, а также делать многое-многое другое. Работа заглушала мысли о пережитом, и я немного успокоился.

Через месяц-полтора, перед очередным выполнением боевого задания штрафниками, капитан Закиров выстроил состав роты и перед строем вручил мне орден «Славы» III степени за участие в бою при взятии высоты 371.3. А очередная партия смертников была отправлена на передовую. На сей раз, как и во многих других случаях, я, как и было обещано, непосредственно в атаке участие не принимал. Но все равно мы постоянно находились почти рядом с передовой. При этом очень часто немецкие снаряды и бомбы доставали и нас.

Наша рота неоднократно пополнялась новыми штрафниками. Неоднократно брала высотки. Ценой жизней сотен смертников прорывала укрепления немцев. В августе-сентябре 1944 года где-то за городом Ляуданы (Латвия), в котором все было сожжено и остались одни трубы от печей, нашу роту в очередной раз бросили на прорыв обороны противника у какого-то небольшого населенного пункта. Наступление штрафников поддерживала артиллерия и даже самолеты.

Тогда наши ребята взяли много пленных. Атака удалась. Но вскоре прервалась связь с командиром роты, и старшина Красников вручил мне запечатанный конверт, приказав срочно доставить его командиру роты. С автоматом в руках - бегом на передовую. Бежал долго, а когда достиг цели, немцы начали сильный обстрел артиллерией позиции нашей роты. Капитан Закиров находился в небольшом укреплении из досок и земли, напоминающем ДОТ. Я вручил ему конверт. Он вскрыл его, прочел и приказал остаться при нем.

Артиллерийский обстрел был долгим и плотным, и немцы пошли в атаку. Штрафники открыли по наступающим огонь из пулеметов и автоматов. Стрелял и я, находясь в окопе недалеко от ДОТа. Немцы залегли, а потом снова бросились в атаку. Слева от меня появились два немецких солдата и бросились к ДОТу, у входа в который стоял капитан Закиров. Я выпустил длинную очередь из автомата по бегущим немцам. Они упали, и тут же, в месте их падения, раздались два взрыва гранат, которые они, по-видимому, намеривались бросить в сторону ДОТа.

Огонь наших ребят не прекращался ни на секунду. Стрелял и я, сменив не один диск. Появились наши танки и вместе с ними много новых солдат. Немцы не выдержали и бросились бежать. Огонь прекратился. Командир роты подошел ко мне и сказал: «А ты спас меня, опередив тех двух немцев. Иначе был бы мне каюк...». Он обнял меня и приказал вернуться в штаб роты.

Успех роты был вовремя поддержан, и пришед¬шие на помощь подразделения продолжали гнать немцев. А рота ушла на очередное пополнение. Через некоторое время капитан Закиров снова перед строем новых штрафников рассказал, как я спас его жизнь и вручил мне орден «Славы» II степени. В составе роты я находился более 8 месяцев. Вместе с частями 22-й Армии и другими воинскими подразделениями 2-го Прибалтийского фронта принимал участие в боях за освобождение городов Латвии: Двинск, Ушаницы, Тукумс, Митава, Ляуданы, Добеле, Рига и других. Мы дрались с немцами и в Курляндии. Это были последние бои, в которых участвовала наша штрафная рота.

К декабрю 1944 года войска Советской Армии освободили от фашистов почти всю Латвию. Остатки немецких войск были загнаны на территорию Курляндского полуострова. Отсюда отступать им просто было некуда. За ними - только Балтийское море. Перед войсками Советской Армии стояла задача ликвидировать эту группировку врага. Сопротивлялись фрицы отчаянно. В первых числах декабря 1944 года на территории Курляндии было сосредоточенно огромное количество военной техники и войск. На том месте, где находился штаб нашей роты, артиллерийские орудия разных калибров были расположены на расстоянии одного-полутора метров друг от друга. Орудий было много, очень много. Кроме артиллерии тут же находились и танки.

В какой-то из дней двадцатых чисел декабря все, что могло - пушки, танки - начало стрелять. Самолеты беспрерывно сбрасывали бомбы. Их тоже было много. Создавалось впечатление, что небо покрылось быстро исчезающими черными тучами. Гул стоял невероятный. Обстрел вражеских укреплений длился более часа. Наша рота была выдвинута впереди всех других войск. Сзади роты расположилась 143-я Латышская дивизия. Штаб роты находился недалеко от передовой в районе сосредоточения артиллерии и танков. Здесь же был и командный пункт командующего 2-м Прибалтийским фронтом генерала Еременко. Своими глазами видел его. Слышал его распоряжения и бес-прерывную матерщину, которой он украшал свои команды.

Потом пошла в атаку пехота. Первыми на оборонительные рубежи фрицев поднялись наши штрафники. И который раз именно они были первыми из тех, кто принял на себя шквальный огонь противника. Жертв было много. На помощь пехотинцам тронулись танки. На них было много солдат, которые через некоторое время оказались на земле и шли рядом с танками. Наступление было долгим. С большими потерями наши войска прорвали оборону противника и прошли несколько километров. Впереди их ожидала вторая линия обороны. Она была организованна не хуже первой. Перед окопами противника - минные поля. Много мин замаскировано. Глубже - проволочные заграждения. Немцы открыли шквальный огонь из всех ви¬дов оружия. Снова много убитых и раненных. Наши войска залегли. К нам толпами приходили раненые и рассказывали обо всем, что сейчас пишу и еще более страшные вещи.

Генерал Еременко приказал артиллерии продвинуться вперед. Приказ был выполнен. Вместе с артиллерией продвинулся вперед и штаб нашей роты. И тут же телефонная связь с ротой прервалась. Один из офицеров нашей роты - лейтенант (фамилии не помню, так как он прибыл к нам в последнее пополнение) - приказал мне и красноармейцу Жукову восстановить связь. Кабель в руки и, согнувшись (немецкие снаряды доставали и наши позиции), мы двинулись вперед к месту расположения роты.

Пробежали немногим более километра по лесу. Иногда приходилось даже падать на землю, потому что рядом разрывались снаряды. Лежа на земле, продолжали по-пластунски двигаться вперед. Наконец почувствовали, что кабель легко тянется к нам. Значит где-то недалеко обрыв. Приблизились к месту разрыва. Ищем вторую часть разорванного кабеля. Вдруг прямо над нами свист пуль, и мы отчетливо слышим стрекот автоматов. Еще сильнее прижались к земле. Пули бьют в землю вокруг нас. Примерно в 30-40 метрах увидели двух фрицев. Ответили длинными очередями из своих автоматов. Один из немцев убит.

Второй, сидя на земле, отбросил автомат, поднял руки вверх и закричал; «Гитлер капут!». Продолжая стрелять, прибли¬зились к живому, но раненному в ногу немецкому солдату. Мы связали его ноги и руки куском кабеля. Затем его самого привязали к дереву. Забрали автоматы и возвратились искать вторую часть кабеля. Когда нашли, соединили и подключились своим телефоном (его дал лейтенант). Узнав голос лейтенанта, доложили о выполнении приказа и что мы взяли в плен раненного в ногу немецкого солдата. Услышали приказ: «Вести солдата в штаб!». Но как? Он не мог не только идти, но даже стоять. Отвязали от дерева. Пытались нести, но он был слишком тяжел. Решили тащить его по земле, ногами вперед. Всю дорогу он страшно кричал, видимо от боли. Но ничего другого мы придумать не могли.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Последний солдат третьего рейха"

У штаба роты нас встретил лейтенант. Пленного отдали ему, а сами пошли в окопы. О дальнейшей судьбе пленного фрица нам ничего не известно. А командир роты, узнав о наших действиях, нас поблагодарил. Он приказал лейтенанту оформить документы на награждение. Но никаких наград мы не получили. Почему? Есть некоторая мысль. Но о ней позже. ...От нашей роты осталось несколько человек. Их сняли с передовой и привели к месту нахождения штаба. А затем всю роту в тыл - для доукомплектования. Но вместо пополнения нашу роту со всем хозяйством вместе с другими воинскими частями (возможно, 22-й Армии), спустя несколько дней, погрузили в товарные вагоны. Вскоре наш состав отправили в путь. Позже мы узнали, что едем на юг. Поезд двигался медленно. Часто останавливался и долго стоял. По обеим сторонам железнодорожных путей видел огромное количество взорванной, сгоревшей, покореженной боевой техники, как немецкой, так и нашей (танки, пушки, автомашины, мотоциклы). Можно было легко представить масштабы былых сражений.

Мы прибыли на какую-то станцию на границе с Румынией. Разгрузились и пешим ходом прошли по уже освобожденной от немцев территории Румынии. В небольшом городке Карклини (недалеко от Бухареста) была наша конечная остановка. Через несколько дней мне сообщили, что в связи с расформированием роты меня переводят в 517-й батальон связи («хозяйство Никитина») для дальнейшего прохождения воинской службы. Был организован прощальный ужин.

Старшина Красников Павел Иванович распечатал свой запасник, и водки было «сколько хочешь». Напились все. Обнимались. Плакали. Вспоминали... Было это 24 января 1945 года. Павел Иванович подарил мне свою фотографию с очень трогательной надписью: «Горячо любимый Андрюша! Расставаясь с тобой, я желаю тебе самого наилучшего в твоей предстоящей жизни. Клянусь тебе, мой друг, в моей готовности всегда и всюду видеть тебя и жить с тобой долгие годы. Крепись. Возмужай. Будь героем, Андрей. Павел Красников. 24.01.45 Карклини». Я также не остался в долгу.

Рассказывать о Павле Ивановиче можно много. И, главное, только хорошее. Это был человек высокой порядочности, очень добрый и заботливый. Между прочим, эти слова в такой же степени относятся и к нашему командиру роты Закирову. Он также был очень вни-мателен к своим подчиненным, и особенно к солдатам. Помню, как-то вместе с капитаном Закировым проходили по лесу от землянки к землянке и проверяли личный состав роты. И не было случая, чтобы он не просто проверил, все ли солдаты в наличии, но и не поинтересовался у каждого, как самочувствие, что тревожит, готов ли к предстоящим боям.

На этот раз я снова оказался свидетелем храбрости капитана. Наши позиции постоянно обстреливались фрицами. В основном из минометов. Капитан шел во весь рост, ни разу не пригнувшись, как бы не обращая внимания на свист мин и их разрывы. Очередная мина упала в нескольких метрах от нас. Мы слышали, как она свистела, видели, как мина шлепнулась совсем рядом и... не разорвалась. Я, оцепеневший, стоял рядом с капитаном и думал: «Все, конец!». Но мина продолжала лежать, так и не разорвалась. Капитан обнял меня за плечо, и мы пошли дальше. Ни единого слова о только что случившемся, никакой внешней реакции и когда вернулись в штаб - ни единого слова о произо¬шедшем. А ведь смерть была рядом.

Еще о Павле Ивановиче. В период, когда наша рота оказывалась в тылу, ожидая пополнения, мы частенько собирались, организовывали выпивки (благо, у старшины нашего запасы водки и закуски были немалые). И я хочу описать, как Павел Иванович пил водку. Такого приема этой гадости вовнутрь я ни раньше, ни позже не видел. Старшина ставил перед собой стакан водки и долго на него смотрел, не беря в руки. Уже все успевали выпить и закусывали, а Павел Иванович молча все смотрел на это зелье. Потом вдруг крестил стакан и произносил: «Изынь, нечистая сила, останься единый спирт! Сиё и монахи употребляют». И, взяв стакан в руки, выпивал содержимое до дна. И так каждый раз. Иного приема им водки я не видел.

Мы потом много лет переписывались. Он жил в Узбекистане, а я в Запорожье (Украина). Почему прекратилась переписка, я точно вспомнить не могу (но, кажется, это было связано с общей обстановкой в стране. Я вынужден был скрывать свое нахождение в окружении и в штрафной роте. Пришлось «заметать следы»). Его дальнейшая судьба мне неизвестна. На прощальном вечере он шепотом сказал мне: «Андрей, бойся таких людей, как этот лейтенант». (Речь шла о том самом молодом лейтенанте, который прибыл к нам в роту при последнем пополнении. Он в Курляндии приказал мне и красноармейцу Жукову восстановить связь).

Павел Иванович рассказал мне о неоднократных высказываниях лейтенанта, что в штрафной роте не должно быть евреев. «Гнать его надо отсюда!» - говорил этот лейтенант. Вспоминая сейчас о событиях давно минувших дней, я с содроганием думаю о таких людях. И считаю, что ненависть лейтенанта к евреям - одна из возможных причин неполучения мною награды за события декабря 1944 г. Этот офицер просто не выполнил приказа командира роты. А хлопоты, связанные с расформированием роты, лишили возможности капитана Закирова проверить выполнение его приказа. Жаль, что из-за моего еврейского происхождения пострадал и русский парень - красноармеец Жуков.

Да Бог с ней, с наградой! Я все равно получил самую высокую (самую лучшую!) награду за все пережитое - свою жизнь! Бои в декабре 1944 были последними, в которых я принимал участие. С того момента война продолжалась еще почти полгода. Даже в Курляндии бои шли до апреля 1945 года. В пламени последующих событий сгорели еще сотни тысяч (а может быть и миллионы) жизней. Но волею судьбы я в этих событиях участие не принимал. 517-й отдельный батальон связи был расположен в городе Михай-Брау (Румыния). Я прибыл туда в тот же день - 24.01.45 г. Приняли хорошо. Вначале я был назначен командиром отделения. Но через несколько дней получил назначение на должность начальника КРОСС. Право, не помню, как это слово (аббревиатура) расшифровывается. Это был небольшой узел связи, с телефонным коммуникатором и радиосвязью. В моем подчинении было шесть солдат. Мы посменно дежурили у коммутатора, обеспечивая связь между воинскими частями, расположенными вокруг. Связь была в основном шестовая: кабель укреплялся на высоких шестах, иногда на столбах.

Наступило время степенной, размеренной жизни. Мы содержали в абсолютной чистоте помещение, в котором жили, и всю небогатую технику. Этому уделялось особое внимание. И командир батальона неоднократно обращал внимание солдат других подразделений своего хозяйства на «полный порядок» (его слова) в нашем КРОССе. Не было ни единого случая порыва связи. Днем и ночью солдаты честно исполняли свои обязанности. Майор Никитин часто ночами проверял, как несут службу мои солдаты. И всегда оставался доволен. Были у нас и занятия по освоению техники, и проверки в этой области. Оценки всегда были только положительными.

Так мы прожили до самого судьбоносного дня для всех людей планеты того страшного времени - 9 мая 1945 года. Накануне вечером я сдал дежурство сержанту Жукову (это уже другой Жуков) и спокойно лег отдыхать в той же комнате. Ночью, примерно в третьем часу, я проснулся от крика сержанта: «Товарищ старший сержант, товарищ старший сержант, проснитесь! Победа! Победа! Немцы капитулировали». Сна, как не бывало. Вскочил. Сержант Жуков объяснил, что только что по радио услышал сообщение, что в Берлине подписан акт о капитуляции Германии.

Прыгаем. Обнимаем друг друга. Разбудили остальных солдат нашего КРОССа. Радости нет предела. Слышу, что за окном стреляют. Выскочил на улицу. Вижу и слышу, что вокруг нас все стреляют. Вернулся в помещение. Схватил ручной пулемет и, выйдя на улицу, тоже начал стрелять из пулемета вверх. Оказалось, что стреляю по собственным проводам. Сержант Жуков буквально вылетел на улицу и закричал: «Что вы делаете? Нет связи! Вы оборвали провода!». Тут же отрезвел и снял руку с курка пулемета. Поставил его на место. Вместе с другими солдатами в полной темноте, ощупью стали искать оборванные провода, и тут же на земле соединять их. Этой работой руководил сержант Жуков, сидя у коммутатора.

Наконец связь была восстановлена и, на наше счастье, ее кратковременное отсутствие никто не заметил. Немного успокоились. Но только внешне, внутри нас продолжала клокотать радость. Никто уже спать не мог. Сидели, разговаривали... Вставали. Подходили друг к другу, обнимались. Снова садились. И снова поднимались. Так до самого утра. В таком же возбужденном состоянии встретили и провели весь день.

Решали, как отметить это событие. Обед нам привезут, но ведь в такой день, в такой праздник нельзя было ограничится наркомовскими 150 граммами. У жителей Михай-Брау уже давно ничего «с градусами» не было. Либо забрали, либо продали. В местных магазинчиках тоже. А далеко не поедешь, служба! Но решение этой проблемы было найдено. У нас уже давно хранилась противоипритная жидкость. В ней был спирт. Нужно только соорудить самогонный аппарат, - и мы будем с выпивкой.

Мысль подана и - за работу!.. Ребята где-то обнаружили неисправный «локомотив». Из него были изъяты нужные трубочки и другие детали. Через пару часов мы стали обладателями не только аппарата, но и отличнейшего спирта. К обеду собрались все вместе и... Не помню, как пили и сколько. Помню, что пили, пили много, радовались, пели, хохотали. Помню, что после обеда выкурил последнюю в своей жизни папиросу. Я начал курить в первые же дни войны. Курил много и все, что попадалось. Даже просто сухие листья. Как-то дал себе слово, что если доживу до Победы, брошу курить. И вот я дожил до этого светлого дня - Дня Победы. И я демонстративно, в кругу таких же счастливчиков, достал из пачки одну папиросу, закурил, а остальные раздал желающим. И больше никогда в жизни ни папирос, ни сигарет не брал даже в руки. Было трудно отвыкать от этой привычки, но я победил.

Помню, что вечером того счастливого дня, хоршо поддавши, пошел смотреть фильм - «Георгий Саакадзе» (2-я серия). Фильм демонстрировали на летней площадке. Содержания его не помню. Помню только, что проснулся от страшного холода. Было раннее утро. Я лежал на земле. Дрожал, как брошенный всеми жалкий щенок. Поднялся и медленно, виновато пошел к себе. Оказывается, солдаты меня искали. Но потом, решив, что я заночевал у какой-то женщины, перестали волноваться и искать. Меня простили. Доложили, что никаких ЧП не произошло, и начался обыкновенный рабочий день, воинские будни, окрашенные радостью победы, радостью ощущения, что больше не повторятся черные дни под названием «война».

В августе 1945 года наша часть, как и многие другие, ушла из Румынии. Ушли домой, в Советский Союз. Шли пешим ходом. Дошли до железнодорожной станции Снегирево. Здесь нас посадили в вагоны. Узнал, что мы будем продолжать службу в городе Симферополе. Подал рапорт на краткосрочный отпуск. Просьбу удовлетворили. Домой в Запорожье доехал на перекладных. Появился неожиданно. Радость встречи была омрачена известием, что папа в тюрьме. Он не мог устроиться на работу и, чтобы купить для семьи хлеб, вышел на рынок, где пытался продать несколько катушек ниток. На его «счастье» на рынке в этот день была облава на спекулянтов. И папу задержали. Судили как спекулянта и назначили ему наказание в виде восьми лет лишения свободы. В дни моего отпуска папино дело должно было слушаться в областном суде, по его кассационной жалобе. Я пошел на прием к заместителю председателя областного суда по уголовным делам Андрею Киму. Он внимательно выслушал меня. Я объяснил обстановку в семье; четверо детей, больная мать. Сказал, что мне предстоит еще продолжать службу. А столь строгое наказание отца - плохие для этого условия. Пришел к нему с наградами на груди.

Через пару дней я явился в суд и присутствовал при слушанье дела. Мне даже разрешили выступить. Я тогда был еще не в состоянии оспаривать состав преступления в действиях отца. Не знал я материалов дела, не имел необходимых для этого правовых знаний. Поэтому просил лишь о смягчении наказания. И моя просьба была удовлетворена: вместо восьми лет лишения свободы папе определили наказание в виде одного года исправительных работ. При этом снижение наказания обосновали тем, что папа воспитал сына - защитника Родины, - награжденного двумя орденами Славы. Еле дождался, пока выдали копию определения областного суда. Буквально бегом отнес его в тюрьму. И через несколько долгих минут я увидел выходя¬щего из ворот тюрьмы отца. Подбежал к нему. Обнял, расцеловал и, счастливый, отвел его домой. Дома был праздник! Прошло много лет. Я уже работал адвокатом. Ознакомился подробно с делом отца. Написал жалобу, в которой утверждал, что в действиях отца нет состава преступления - спекуляции. С моей жалобой согласились. Но это было потом. А сейчас мой отпуск закончился, и через несколько дней я уехал в Симферополь, чтобы продолжить службу. Демобилизовался из рядов Советской Армии 30 ноября 1945 года как студент ВУЗа.

Итак, цель достигнута. Все, что сохранила память о том далеком, но по-прежнему страшном времени, я записал. О событиях дальнейшей жизни, весьма интересной, сейчас писать не буду. Но хочется поделиться еще некоторыми соображениями. Прежде всего, необходимо хотя бы вкратце предупредить вопрос о том, почему раньше не писал о пережитом. В первые же дни жизни дома я мечтал венуть свое настоящее имя. Обратился в паспортный стол. На приеме у начальника паспортного стола вкратце рассказал историю с изменением своего имени. Рассказал правду. Просил выдать паспорт, в котором указать мое имя - Арон. В ответ услышал: «Это можно будет сделать только с разрешения Комитета государственной безопасности...». Вместо паспорта мне выдали временную справку, в которой мое имя

было записано - Андрей. Через пару месяцев пригласили в паспортный стол и заявили, что просьбу мою не удов¬летворили. Причина отказа объяснена не была. Вновь вспомнил обещание работника СМЕРШа проверять меня всю мою жизнь. Получил паспорт на основании красноармейской книжки, где мое имя значилось - Андрей. Позже умные люди предупредили меня, чтобы я не смел отказываться от нового имени. Чтобы нигде и никогда не оглашал такие вехи своей жизни, как нахождение в окружении и в штрафной роте.

Я послушал мудрого совета. Но тревога никогда не покидала меня. Сам себя лишил возможности выезжать за границу на отдых. Просто боялся проверки. И получилось, что в мирное время на протяжении всей своей жизни до отъезда в Израиль надо мной, как дамоклов меч, всегда были занесены годы войны и все то, что было пережито. Помню, однажды (я уже работал) меня пригласили на «беседу» представители КГБ и предложили «сотрудничать». Я отказался. Тогда же был мягко «предупрежден»: «Подумайте хорошо. Мы о Вас все знаем...». Вот так и жил под тяжестью такого предупреждения... Это заставило меня уничтожить все, что было связанно со скрытыми фактами: мои письма к родителям, дневники, связь с однополчанами. Я был лишен возможности вспоминать правду и тем более о ней говорить... Но годы летят. Пришли новые времена, новая жизнь. Стало возможным вспоминать правду и ее не бояться. Появилась реальная возможность осуществить желаемое.

Второе. Как можно было пережить все то, что про¬изошло со мной? Трудный вопрос. Не знаю, найду ли правильный ответ. Говорят, удача, везение... Наверное. Страшно вспомнить: рядом со мной неоднократно рвались бомбы, снаряды, свистели пули. Они уносили жизни лежавших, сидевших, стоявших рядом. Меня миновала их судьба. Да, это удача. Иначе не объяснить. Сколько раз смерть смотрела мне в глаза, когда я, казалось, должен был быть неминуемо задержан, арестован со всеми вытекающими последствиями. И мои видения быть повешенным, расстрелянным, уничтоженным - были недалеки от реальности. Почему это не произошло? И снова возникает непонятное, ничего не объясняющее слово - судьба...

Много думаю о пережитом и считаю, что главная удача заключалась в том, что все, что со мною проис¬ходило, вся моя «одиссея» проходила в глухих, малообжитых районах России. Это территория Среднерусской возвышенности, где много лесов и болот и очень редки большие дороги. Маленькие деревни и хутора перемешались с топкими болотами и густыми леса¬ми. Это были, к счастью, места, где если и ступала нога человека, то очень редко. Поэтому там нечасто бывали и немцы. А люди, населяющие эти деревни и хутора, простые русские люди, были добрыми и жалостливыми. И в этом также была моя самая главная удача.

Всегда помнил и буду помнить, что жив остался в ту «черную годину» только благодаря помощи этих добрых людей. Их доброта неоднократно спасала меня от голода и мороза. Их человечность спасла мою жизнь. Очень жаль, что память не сохранила имена всех, кто был причастен к этому. Они давно уже пербрались в «лучший мир», так как тогда все были старше меня. К сожалению, раньше у меня не было возможности выразить им свою признательность и благодарность. Но я всегда помнил их доброту.

Третье. Не могу забыть и не забуду несправедливость, которая была проявлена руководством государства той поры к нам солдатам - первым жертвам страшной катастрофы, постигшей нашу страну. Никогда не понимал и не пойму, в чем вина миллионов солдат Красной Армии, которые не могли оказать сопротивление вдруг обрушившейся на них громады огня и силы. Совершенно очевидно, что руководство того времени не подготовило ни армию, ни страну к отражению возможного, а вскоре и реального нападения врага. Оно оказалось слепым и предательски неспособным увидеть то, что было очевидно.

Вспомните, вся наша дивизия с 15 июня была в походе к западным границам для их укрепления. Сталина неоднократно и настойчиво убеждали, что немцы, готовятся к нападению. А войны нашей дивизии ни сном, ни духом не знали, что нас ждет. Даже когда на расположения 23-й дивизии обрушились немецкие бомбы, мы понятия не имели, кто их сбрасывал. Внезапность нападения, конечно же, сыграла роковую роль для тех, кто должен был его отражать. В чем же вина солдата, у которого в нужный момент не оказалось необходимого количества и нужного качества оружия, соответствующих мощи и силе оружия врага?!

Как мог он противостоять страшной силе нападающих, если в момент нападения в руках у нашего солдата был лишь карабин с пятью патронами?! Как можно противостоять нашествию несметного числа танков, если наши танки вдруг куда-то исчезли? А в небе только немецкие самолеты. К тому же в желудках солдат было пусто и не нашлось даже корочки хлеба, чтобы утолить многодневный голод.

Как не побежать в таких условиях, если ты еще не убит?! Тем более, бежал не один, бежали миллионы солдат всей армии, расположенной от севера до юга за¬падной границы Союза. Бежало гражданское население, оставляя врагу все нажитое, посеянное, построенное. А разве правительство во главе со Сталиным, находясь далеко от места боя, не бежало... Ну, хотя бы под землю, а точнее на станцию метро «Маяковская». И это уже не отступление, а катастрофа! И солдат не мог быть виновным в такой катастрофе. ОН -ЖЕРТВА ее!

Поэтому не могу понять, почему нас, ЖЕРТВ этой катастрофы, послали в штрафные батальоны и роты, где мы жизнью своей и кровью должны были искупить свою несуществующую вину. Меня лично, как, по-видимому, и всех, кто был рядом, направили в эту мясорубку без суда и следствия. Мне не было официально предъявлено обвинения, не было суда. Не объявили приговор, или хотя бы решение пресловутой «тройки». Только находясь в окопе на передовой, из уст командира роты я узнал, что являюсь смертником...

Далее. И это, пожалуй, самое важное. Бесспорно, что главным виновником всех бед в первые месяцы войны являлся наш «Бог» Сталин. Но его в штрафную роту почему-то не послали... Он продолжал «боговать» над страной и людьми. И, однажды, «Бог» изрек, что у Красной Армии нет пленных, есть предатели! То есть: миллионы кадровых солдат Красной Армии, оказавшиеся в первые месяцы войны в плену и окружении по «мудрости» нашего «Бога» - вовсе не пленные, а все - они предатели!

И самое ужасное, что эта очевидная несуразица до сих пор не исправлена, не признана даже ошибочной. Вот уже почти 60 лет мы ежегодно отмечаем величайшее событие для людей всего мира (в том числе и для живущих сейчас) - победу над злейшим врагом человечества - фашизмом. И до сих пор ни один из руководителей как бывшего СССР, так и нынешней России, не посчитал нужным сказать доброе слово в адрес не по своей вине попавших в окружение и плен миллионов солдат Красной Армии. Не было и нет войны без пленных. И никто и никогда не называл их предателями. Наоборот, все государства всегда считали своим святым долгом спасти пленных, или хотя бы облегчить их судьбу. А вот в Союзе, а теперь и в России, такой святости нет. Миллионы «предателей» (читай - пленных!) уже давно успели уйти «в лучший мир». Но клеймо предателя остается за ними. А каково их близким, друзьям, товарищам?.. Согласитесь, это ужасно!

И потому полагаю, что пришло время (по правде - оно уже давно прошло!) немедленно и официально признать ошибочным утверждение, что в Красной Армии во время Великой Отечественной войны не было пленных, а были только предатели. (Я не имею ввиду бесспорно имевшее место предательство, если оно установлено судебным приговором). И пока не услышу, не прочту такое официальное опровержение, сердце мое не успокоится...