Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Пыстин Александр Иванович

"Солдат всегда солдат"

Издание- Сайт книги, 2005

(сокращённая редакция)

В 1941 году, когда нас привезли из Сыктывкара на пароходе «Сысола» в Архангельскую область, село Рикасиха, мы попали в запасной полк и более 300 мальчишек из Коми были распределены по ротам и взводам. Нашим командиром роты оказался очень молодой симпатичный лейтенант Ледовой, а старшиной — пожилой, уже участник боев, старшина Дерягин. Они вдвоем создавали роту, комплектовали взводы. Нашими силами оборудовали в бывшей школе помещения сплошными двухъярусными нарами из досок с забора школы, и принесенной с полей соломой вместо матрацев. За несколько дней мы были переодеты в красноармейскую форму. Были сформированы отделения и определены места лежанки для каждого отделения и солдата.

В первый месяц, после домашних харчей, скудной нормы солдата крайне не хватало при упорной работе, беготне и мучительной учебе. С 6 часов утра и до 10 часов вечера нас гоняли, занимались строевой подготовкой, на тактических учениях в болотах Архангельской области, в походах с имитацией встречных боев, в отдельные дни до 40 километров, имитацией прочесывания болот и лесов от вражеского десанта.

Часто совершали многодневные походы с ночлегом в лесу, в сделанных нами на скору руку шалашах, с форсированием речушек и овладением поселков вроде Лайдок, Сосногерока, Молотовск и своего же местонахождения полка Рикасихи. Люди часто сваливались с ног, а иногда и попадали в госпиталь от истощения. И как вернуть мужчине ту энергию, что потерял при таких интенсивных мучениях — учебе, от чечевичного супа с мерзлой картошкой, где мясом или рыбой чаще суп и не пахнет. А вместо постного второго блюда давали пшенную кашу или просто картофельное пюре из мерзлой картошки или жиденькую кашу из перловой крупы. Буханку хлеба делили ниткой на 10–12 человек или один сухарик. Тут-то «отцовская» забота старшины Дерягина очень была кстати. Он иногда давал лишний сухарик или кусок хлеба, кусочек сахару или лишний черпачок каши, пошлет в наряд в комсоставовскую столовую, где поварихи накормят досыта.

Были случаи, когда Дерягин, вместо многодневных походов и учений с ротой или с батальоном, оставит тебя дневальным в казарме, где, безусловно, мучений меньше, чем в осеннем лесу. Состояние кормежки было еще хуже, когда прибыли на фронт, на Масельгское направление, где вообще по несколько дней не варили обеды, а давали сухим пайком, как говорят. А что в этом пайке, скажем, на три дня? Три сухаря по 50 грамм, три куска сахара по 10 грамм, один концентрат перловой каши и все. Командному составу дополнительно давали: по 100 граммов колбасы копченой мерзлой, 25 грамм масла сливочного или столько же сала — шпик и банку рыбных консервов.

И тут Дерягин не забывал меня, хотя махорка давно кончилась. Иногда подкинет кусочек сала, колбаску или даже пачку концентрата. Для домашних доходяг эта помощь была огромной, для меня особенно. Если бы не Дерягин, мог бы быть на месте тех, как самый слабый, которые при копке окопов для себя в каменисто-мерзлой карельской земле падали обессилев и тут же их зарывали, мертвых. Таких случаев по нашему батальону было несколько.

Это уже были потери на фронте. Один из моих земляков, из Вычегодских ребят, был даже расстрелян у Сегозера за «нежелание воевать» (всем напоказ). А дело было совсем не в факте членовредительства, а в голодании доходяги. Он был часовым у штаба батальона. Ночью, когда костер следовало гасить, он грел руки, как бывает обычно у костра, и, видимо, задремав, упал в костер, вернее в остатки костра, руками. Руки стали как у жабы — в пузырях и волдырях. Пришлось увести его в госпиталь, а начальник особого отдела завел дело, как будто это он сознательно сунул руки в горящий костер. Он доказал, что это членовредительство и расстреляли мужика перед строем батальона. Вот так-то бывало.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Позже, конечно, кормежка улучшилась, видимо, за счет потерь в боях, но до лета 1942 года питание всегда было однообразное. В 1942 году, в апреле и мае, наш батальон наступал на Кестингу в составе бригады и одного полка из «дикой» дивизии. Где, к нашему несчастью, 199-й батальон наш и еще другие части были вдребезги разбиты в окружении, хотя продвинулись километров на 20.

Когда мы пошли в тыл за Кестингу, где и попали в окружение, старшина Дерягин решил доставить батальону продукты на вьюках (перевоз на спинах лошадей грузов для доставки через болота и в гору). Он, говорят, был в финском кителе, и когда пробирался к нам, наша же «кукушка» (распространенное в годы Великой Отечественной войны название снайперов, занимавших позицию на специально оборудованном и замаскированном посту на ветвях деревьев) его пристрелила, признав за финского лазутчика. Продукты ребятам доставить не смогли, Дерягина все же вытащили, но до госпиталя не довезли. Пули от СВТ (самозарядная винтовка Токарева) нашей «кукушки» оказались смертельными. Так, бесстрашный старшина погиб от огня своего.

В середине апреля 1942 года, когда наш батальон влили в бригаду с другими отдельными батальонами, постоянно забрасываемыми на различные участки Карельского фронта, у нас в 199-м батальоне появился новый комиссар с тремя кубарями на петлицах, по фамилии Пономарев. Он, когда ознакомился с ротами, взводами и отдельными группами красноармейцев, показался всем простым мужиком, излишне спокойным, мало говорящим, неопрятным, хотя белый полушубок и командирские портупеи с ремнями были совсем новенькие, а сидели, как на корове седло.

Вологодский мужичок невысокого роста, плечистый с простым выражением лица, казался нам, что он в военной службе не бывалый. Однако, уже в боях за гору Наттавара, деревню Окунева Губа и в других он оказался близким к бойцам, рассудительным и заботливым командиром. Когда брали высоту 217 и внезапность сорвал соседний батальон, который должен был наступать одновременно с нами, он решительно привлек бойцов и командиров, приказал бежать на подножье горы, прикрываясь за деревьями, пнями и по-пластунски, где надо, но только быстро, дружно добраться до каменистого и лесистого подножья высоты. Сам же шел, перескакивая и ползая в передних рядах, размахивая пистолетом в правой руке. Может его главная заслуга в том, чтобы потерь было не так много, так как мы быстро «ползли» к подножью за каменные глыбы и сосны, а фашисты стреляли из минометов, пушек по болоту, где мы подбирались к горе с тыла.

Не менее эффективно было и его предложение, когда на подходе развернутыми цепями шли на деревушку Окунева Губа, предполагались огромные склады перевалочные, готовящихся к наступлению фашистов на станцию Лоухи. Он при всех просил комбата Жатько И.Р. связаться по рации с бригадой и потребовать воздушный налет на эту проклятую деревушку, а нам всем батальоном залечь за пару километров от деревни. Жатько, конечно, понял смысл, что эти склады и деревню будут упорно защищать фашистские подразделения, и, безусловно, с Кестинги по дороге на Окуневу Губу поступит им большое подкрепление.

Часа через полтора над деревней появились наши самолеты, штук десять с истребителями и всю близлежащую площадь подняли фактически в дым. В это же время батальоны энергичным броском ворвались в село и в склады вблизи деревушки. Горело все страшным пламенем, у опушки леса взрывались склады с боеприпасами, защитники этого опорного пункта, слабо сопротивляясь, убежали по дороге, ведущей на Кестингу, оставляя убитых и раненых.

И тут опять комиссар, и комбат хорошо сработали: нас направили вдогонку по дороге, пока не встретим серьезное препятствие или узел сопротивления врага, а хозвзводу поручили в деревне и на складах хорошо «разобраться» с трофеями, обратив особое внимание на продовольствие. Правда, кое-кто сумел на ходу прихватить со складов галеты-пластины ржаные, маргарин, тушенку и даже финские автоматы «Суоми».

Пройдя километров десять, нас под одной сопкой встретили ураганным огнем из пулеметов, автоматов, минометов и пушек прямой наводкой. Многие из нас добежали до проволочного заграждения на подходе к сопке вместе с фашистскими солдатами, кое-где вперемешку с ними, но фашисты не пожалели даже своих и в упор стали стрелять из всех видов оружия, что было на сопке. И тут комиссар с комбатом дали команду залечь прямо в грязь, хотя начальник штаба батальона капитан Желтуновский, грозя пистолетом, старался поднять нас в атаку и взять высоту.

До ночи мы пролежали между кочек и пней в грязи болотной и только нам ночью передали, что надо отходить за речушку, которая протекала вдоль сопки примерно на расстоянии километра. Нам удалось выползти, вытащить раненых, но убитых осталось там немало на болоте у сопки, которую позже назвали «сопкой смерти», потому что три дня потом «дикая дивизия» атаковала эту сопку безрезультатно, оставив в болоте под сопкой сотни головорезов из дивизии рядом с нашими ребятами. Через несколько дней после боя против их танков, начальство, видимо, решило взять Кестингу с тыла, и, нас, вместе с одним полком, послали в тыл этой дикой дивизии.

Три дня мы шли по болотам и сопкам, лесами по бездорожью, куда-то. Стрельба оставалась и слышалась далеко слева сзади. Командиры наши и комиссар на коротких привалах говорили, что идем в тыл противника, перережем дорогу, идущую с Кестинги на запад, чтобы фашисты не сумели дать подкрепление Кестингскому гарнизону, чтобы, когда начнут бежать с Кестинги, преградить им дорогу и этим самым 104-й дивизии дать возможность овладеть Кестингой.

В солнечный весенний день вышли на дорогу. Дорога хорошая. Ходят автомашины, правда, не по одной. По дороге группами патрулируют фашистские солдаты. Когда в сосновом бору случайно заметили одну нашу роту, пришлось открыть огонь по патрульной группе. Их было немного, человек шесть и конечно рота одержала победу, но не прошло и получаса, как с обоих направлений дороги появились на машинах фашисты. Их было несколько десятков машин. Бой был недолгий.

Батальон поротно углубился обратно в лес, но оторваться от противника так и не удалось. Нас то слева, то сзади, то справа гнали вглубь. В одном сосновом бору на тропинке увидели нашего красноармейца, повешенного на коротком суку сосны, босой, с выколотыми глазами и выдерганными ногтями на руках и ногах. Сначала думали, что заминировано, но когда удостоверились, что мин нет, комиссар Пономарев возле него всем идущим по тропе говорил: «Ребята! Запомните, как фашисты поступают с пленными! Клянемся, что отомстим за этого и многих других наших людей!». Последним проходящим мимо трупа было поручено выкопать яму и похоронить. Только успели зарыть и тут наш арьергард, (хвостовая охрана) завязал бой с преследующими фашистами. Двоих потеряли, а шестеро догнали батальон и доложили о случившемся.

Вот так нас гнали как стадо коров куда-то в лес. Стычки были постоянные, то с боков, то сзади. Мы вторые сутки бежим стадом по лесу, то туда, то сюда, голодные. Весь «НЗ» (неприкосновенный запас), что был, на ходу съели: грызли сухари, концентраты и трофейные галеты. На третьи сутки нас прямо так и загнали на болото за речушкой, где спрятаться негде, кроме как за полу гнилые пни и сосенки, и, со всех сторон, в том числе и спереди, стали крошить. Решили, видимо, уничтожить полностью. Били с четырех или пяти сторон минометы, пушки, пулеметы, «кукушки», а как зашевелимся, начнут и автоматы трещать.

Долго пролежали под свинцовым дождем. Мы уже не знали, где батальон, рота или взвод. Видели только как то там, то тут, наших ребят накрывали взрывы мин и снарядов. Мы трое оказались около комиссара Пономарева, и лежа между кочек стали решать: что делать дальше? Как кто поднимется, так очередь «кукушки». Двинуться не дает. И вот комиссар видимо решил все же куда-то прорваться и говорит: «Где «кукушка», там сплошного окружения не должно быть, надеются на нее. Нам же надо снять «кукушку» и попробовать прорваться там. По азимуту и по звукам артиллерийского боя там, наверное, ближе к нашим».

Митя Чураков, я и Петя Шлемов в такой обстановке, конечно, не могли иметь что-то вроде своего мнения, и просто молчали, ожидая, когда нас накроет миной, снарядом или угодит очередь «кукушки». Сам же комиссар, видимо уже, как решенное дело, сказал: «Вот, видите, впереди елки и в середине сосна высокая? Видимо там кукушка! Я сейчас встану и быстро повалюсь обратно. Моя белая шуба очень заметна и будет как мишень, а вы внимательно следите за сосной у этих елок. Как заметите дымок или движение веток, дайте туда очередь из ППШ («Пистолет-пулемет Шпагина» — один из наиболее распространенных видов стрелкового оружия, находившегося на вооружении Красной Армии в период Великой Отечественной войны)».

Мы сосредоточились на эти «точки». Комиссар быстро встал и свалился на бок. В эти секунды в середине сосны зашевелились ветки, и пошел сизый дымок. Послышалась очередь от автомата «Суоми». Пули зазвякали рядом. Я на глазок пустил длинную очередь по стволу сосны. Сучья сосны и елки сильно зашевелились, и что-то упало на землю. В это время комиссар скомандовал: «Встать! Бегом вперед!» Мы с трудом вскочили из грязи и побежали туда. Остановились у этих деревьев. Лежал финский капрал, умирая в крови. Только тут заметили, что у комиссара рукава шубы с дырками. Чуть бы правей или бросился бы не влево, а вправо — «кукушка» бы угодила.

Комиссар дал команду — бегом вперед. К нам еще присоединились несколько человек, и мы оказались в смешанной лесистой сопке, где в нашем направлении пули не свистели. Отдышавшись, мы пошли куда-то вперед. Спустя сутки мы соединились еще с какой-то группой и пошли на звуки артиллерийского огня. С небольшими боями на седьмые сутки после ухода с Окуневой Губы мы ночью напоролись на своих, где после крика: «Стой! Кто идет!» мы свалились на землю от радости.

Во взводе управления батальона служил финн или карел Мастеннин. Всегда сосредоточенный, тихий, спокойный, коренастый, стеснительный Мастеннин был нужный в батальоне человек. Он хорошо знал финский язык. Иногда его посылали в разведку с ребятами, чтобы услышать и понять финский разговор или в случае, если удастся взять «языка», могли бы допросить, узнать, что надо. Его даже редко посылали в наряд, когда были не на переднем крае. Так, когда мы впервые ходили в разведку около Сегозеро, удалось было прихватить финского капрала, где-то около Великой Губы, Мастеннин был главным действующим лицом. Он, говоря по-фински, в камышах на льду, заарканил финского пулеметчика в дозоре, дав возможность прибить второй номер нашим ребятам и, мы притащили его на свой берег.

Однако, по его же предложению кляп был вытащен и развязаны руки, так как мы были уже у своих в роте Михайлова и опасности уже не было никакой, но финн укусил с воротника яд, пришитый видимо на всякий случай, выпил из своей же фляги пару глотков вина и мгновенно скончался на месте. Из носу и изо рта только пена брызгала. Наш трехдневный труд пропал даром. Он потом долго объяснялся перед начальством, даже перед особым отделом. Но комбат с комиссаром защитили. А «особисту» батальона, кажется, очень хотелось осудить его, так же как и моего земляка с Вычегды. Его расстреляли за то, что он обессиленный однажды упал в огонь, обжег обе руки до волдырей, а признали как «членовредительство».

Уже в окружении под Кестингой, когда неоднократно приходилось драться врукопашную, был такой случай. В направлении, куда мы согласно азимуту должны были идти, чтоб вырваться из «мешка», финны открывали бешеный огонь из всех видов оружия. Сверху вал за валом падали мины и снаряды, с боков пулеметы и автоматы не давали поднять голову, а сзади вдруг мы услышали крики: «Ура-а!» Мы кинулись туда под взрывы мин. Взрывы сразу прекратились, а впереди показались с винтовками с длинными штыками наперевес какие-то финны. Мы естественно струхнули, но в панике — не в панике, а пришлось вступить врукопашную. Я, как пацан, приспособился за толстым пеньком и постреливал то туда, то сюда, где увижу финский френч с винтовкой. Долго ли, коротко ли я постреливал, конечно, не помню, и убил ли кого из фашистов не знаю, но помню одно, что кто-то меня схватил за шиворот плащ — накидки, поднял и треснул кулаком в грудь. Я свалился на спину у пня, открыл глаза и вижу, как здоровенный финн направил на меня свой длинный штык с винтовкой. Лицо широкое, грязное, глаза горят как у злой собаки и разъяренного быка. Я с испугу закрыл глаза и подумал на миг, что это все, конец. Но вдруг что-то брызнуло теплое, даже горячее, что-то свалилось на меня очень тяжелое. Подумалось, что так видимо и умирают люди в страхе.

Открыл глаза и, ничего не понимая, вижу, что на меня сверху вниз смотрят старшина Дерягин, ефрейтор Мастеннин, мой друг Чураков. Потом я вылез из-под груза, которым оказался тот финн, который врезал мне в грудь кулаком и хотел заколоть штыком. Теплые брызги в лицо, оказывается, были кровь и мозги этого финна. Еле-еле выдернул плащ-накидку, куда воткнулся штык финна около моей подмышки, и, опомнившись, увидел Мастеннина. Оказывается, он был около меня, увидел, как финн расправляется со мной, успел вскочить и дать ему — финну — прикладом своего ручного финского пулемета по затылку. Тут и получились брызги, неточный удар штыком, мгновенная смерть финна. А мне-то мерещились и Дерягин, и Митя в предсмертной панике моих мыслей.

Мастеннин схватил меня, и мы побежали куда-то в неизвестном направлении, где мелькали солдаты — и наши и финны. Перескакивая через убитых и раненых, наших и финских мы добежали до какого-то ручейка. Поблизости никого не было. Мы умылись и пошли вдоль ручья, но вскоре вновь наткнулись на финнов. Здесь в бою мы разошлись. Вскоре я наткнулся на комиссара, Митю Чуракова и Шлемова и старался больше от них не отходить.

А с Мастенниным мы встретились после выхода из окружения. Он, комбат Жатько и еще несколько человек, несколько дней, вышли из окружения. Жатько был ранен в рот. С Мастенниным мы в составе бригады провоевали всю войну, и только в Чехословакии уже я узнал, что после одного боя под городом Маравска Острава он получал продукты для взвода, как помкомзвода одного из батальонов в нашей же бригаде, и, при подъеме мешка с продуктами на плечо, упал и скончался на месте. Врачи признали разрыв сердца. Такие люди, прошли все и надо же. Умер от разрыва сердца.

Перед Октябрьскими праздниками 1941 года в 295-ом запасном полку сформировался наш 199-й отдельный лыжный батальон. При приеме военной присяги перед строем батальона 7-го ноября 1941 года младший лейтенант — командир батальона в своей краткой речи перед нами сказал: «Товарищи красноармейцы! Вы принимаете военную присягу в такой день и в такое время, когда присяга обязывает вас защитить нашу Родину от врага! Гитлеровская Германия вероломно напала на нас! Наши упорно защищаются! Но наши силы недостаточны, чтобы удержать силу всей Европы! Мы с сегодняшнего дня и тысячи таких батальонов готовы идти в бой, дабы остановить и разбить врага! Разрешите вами принятую присягу считать клятвой! Мы с вами остановим фашистов, набьем им морду свиную, погоним назад и разобьем на их же земле!». Мы закричали «ура!», хотя сами еще не знали, что и как будет, но настроение было хорошее.

В этот день нам дали хороший обед: суп гороховый с мясом, гречневую кашу с мясом и даже компот с белым хлебом. Тут мы узнали, что нашим командиром будет младший лейтенант Жатько И.Р., бывший шахтер с Донбасса, участвовавший уже в каких-то боях на юге. Он невысокого роста, плотный, с приятным лицом, с добродушной улыбкой, идя, немного качается, но на ногах стоит крепко. Лишних разговоров не любит и видимо «солдафонства» тоже не любит. Обучая солдат, он обращал больше внимание не на строевую подготовку, как некоторые новенькие лейтенанты, а на изучение оружия: отечественного и немецкого, финского и других сателлитов Гитлера, а также на ориентировку на местности, приспособление к местности, самозащите бойца.

Каждый боец должен быстро разобрать и собрать винтовку и автомат с закрытыми глазами; минимум за 20–25 метров точно бросить гранаты, быстро вырыть себе окоп; хорошо пользоваться компасом, ориентироваться в лесу ночью и днем; уметь оказать себе или товарищу первую помощь при ранении; уметь кратко докладывать и точно исполнять приказания, а так же пользоваться оружием врага, штыком, финкой, гранатами и подручными средствами. Осенью, когда еще снегу не было, он заставил сделать лыжню из соломы и учиться ходить на лыжах, не уставая.

В декабре 1941 года, когда выпал снег, в полку организовали соревнование на лыжах на 20 километров от Рикасихи до Молотовска и обратно. Мне на такое расстояние, как и большинству из полка, никогда не приходилось бегать. Туда я шел хорошо и легко, так как были без полной выкладки, только с винтовкой, а на обратном пути силы стали исходить. Многие, больше половины, вообще фактически вышли из «игры». Не доходя километров, пять, когда шло уже только несколько десятков человек, я совсем устал, но вдруг в Рикасихе заиграл духовой оркестр и мне стало хорошо, вроде открылось второе дыхание и я пошел быстро, обгоняя других, перед самым финишем у штаба полка, где гремела музыка и стояло начальство, я чуть не обогнал переднего.

Так я стал вторым лыжником в полку. Первый прошел 20 километров за 1 час 42 минуты, а я за 1 час 51 минуту. После нас остальные шли со временем 2 и более часа, а некоторые вернулись только к ужину. Подошли ко мне комбат и ком роты, похлопали по плечу и кому-то сказали: «Вот вам кандидат в полковой комитет комсомола, о чем вы спрашивали!». На третий день вызвали в штаб полка. На собрании «назначили» в состав полкового комитета комсомола и поручили помогать тем, кто плохо или вовсе не ходит на лыжах. Вся деятельность моя в комитете в этом и заключалась. Ротный или взводный часто при лыжной подготовке заставляли меня показывать, как лучше владеть лыжами, подниматься в горку, разворачиваться, спускаться с горок, отдыхать на ходу, приготовиться к стрельбе и т.п.

Когда пошли уже на фронт, Жатько, говорят, настоял на том, чтобы в Молотовске всех помыть в настоящей бане, дать чистое новое белье и заменить наше обмундирование, чтобы в случае чего солдаты были, как солдаты России. Как-то в декабре, после небольших боев в тылах фашистских войск, (в Карелии сплошная оборона или линия фронта были не везде) остановились в бывших бараках лагерников, строивших железную дорогу с Архангельска на Мурманск, вернее, линии Обозерск — Беломорск, вдоль Онежской Губы. Днем к нам залетел немецкий самолет и стал обстреливать. Тут сгоряча наши открыли огонь по нему, вплоть до ТТ (Тульский Токарева — модель пистолета, находившаяся на вооружении Красной Армии), хотя был запрет стрелять из личного оружия по воздушным целям и в целях, говорят, маскировки; но комбат тут начал первым и мы палили все, и долго.

В это же время около нас появился низко наш «кукурузник», крутился почти над елками и вдали видневшегося стога сена. Немец, не обращая вроде внимания на нашу стрельбу, гонялся за «кукурузником» и стрелял из пушек и пулеметов то по «ПО-2», то по нашему поселку. Вот «ПО-2» дал круг над нами и полетел к стогу сена, за которым виднелась крутая скала. Немец над нами — за ним. Наш круто свернул за стог, а немец не успел так круто свернуть и врезался в скалистый мыс. Наши сочли, что наши пули попали в немца, и поэтому он не сумел повернуть вслед за «кукурузником». «ПО-2» поднялся выше, помахал крылышками и улетел в наш тыл, очевидно радуясь, что жив.

Жатько сразу снарядил взвод и повел их к фашистскому самолету. Узнали, что фашисты, а их там 4 человека, разбились вдребезги. Мы захватили с собой трофеи: 3 пулемета с лентами, карты в планшетах, листы целлюлоида, часы самолетные и ручные и еще кое-какое обмундирование. Кто сбил самолет — не важно. Важно, что сбит, и пусть там валяются обломки, трупы, пушки. Все же наш летчик доконал немцев своим, видимо, умением летать. Когда в тылу врага под Кестингой обнаружила себя вторая рота, комбат здорово рассердился на ротного Михайлова, который, видимо, не доглядел за своими солдатами и фактически сорвал весь утвержденный план. Он грозил, что, как только вернемся, то передаст его в военный трибунал в месте с политруком и командирами взводов. Но так как батальон был разбит, из 636 человек осталось 24 в живых и не раненых, передавать материал было некому и некогда.

Комбат Жатько со своим связным и еще несколько красноармейцев из взвода управления выбирались так же, как мы с комиссаром, но вышли они позже нас на 2 дня. Когда ребята, после отдыха, стали рассказывать о своих похождениях, мы, хотя и видели немало, все же удивлялись. Оказывается, в окружении, в рукопашном бою, комбату разрывная пуля попала в рот, которой снесло почти все зубы, переломало челюсть, вроде боком через прорез рта в порядке чистки шарахнуло по губам, зубам и снесло, что попало на пути. И ребята его все были с ним.

Когда бой отодвинулся вправо, они пошли назад через финские посты и засады. Неоднократно, говорит Мастеннин, доходили до финнов вплотную и услышав мой финский разговор, с радостью встречали нас. Мы делали вид, что вроде бы пленных привели к ним в окопчики, а сами вдруг швырнем гранату, дадим пару-тройку очередей и тикать дальше, пока там не опомнились. Однажды вслед за нами бросили гранату, ту, что с деревянной ручкой. И комбат, увидев летящую гранату, сумел схватить и бросить ее обратно. После взрыва уже никто не стрелял, и мы скрылись в лесу.

Расхваливая самоотверженность комбата, ребята еще много рассказывали, как у одних в окопе отобрали галеты и консервы, как случилось, что у них у всех автоматы «Суоми», а не наши. Говорят, наши автоматы без патронов ни чем не лучше, чем обыкновенный друг. Оказывается, ворвались они в неглубокую землянку, где были несколько офицеров и солдат, с помощью финской гранаты и одной, последней очередью (больше не было патронов) ликвидировали их, а автоматы с дисками и еще запас патронов присвоили себе. А свои автоматы оставили там. Мастеннин же рассказал и о том, что однажды ночью не заметили впереди каверзно поставленную мину у смолистого пня, и сзади идущий задел проводок. Взрыв вытолкнул его за пень, но не ранил, а только временно оглушил. Им после этого пришлось бежать, пока одышка не заставила лечь. Но погони не было.

Вспомнили ребята и то, как помощник начальника штаба батальона остался умирать в одном шалашике. Ему осколком тяжело ранило ногу, аж нога крутится на коже. Но он отказался, чтобы его тащили, потребовал немного патронов к ТТ и велел быстро, уходить, пока, он в сознании и может прикрыть. Портупеей, как жгутом, затянул ногу выше колена и приготовился встретить врага и смерть с ТТ, а ребят прогнал от себя. А он был, говорят, сирота. Вырос в детдоме. Окончил военное училище и служил уже несколько лет, дослужился до старшего лейтенанта — ПНШ (помощник начальника штаба) батальона.

Вспомнили они о комбате и о боях за гору Наттавара, где помощник командира батольона Карабинков пошел на «кукушку» с пистолетом ТТ, но после первого же его выстрела «кукушка» влепила пулю ему в переносицу и он даже не успел ахнуть. Когда сообщили об этом Жатько, он выругался и обозвал Карабинкова дураком (посмертно). «Кто же на «кукушку» ходит с ТТ? Это все равно, что с детской рогаткой на медведя!». Жатько же имел с собой всегда винтовку со штыком. Он тут же взял свою трехлинейку, выследил «кукушку» и с первого же выстрела свалил с дерева. Когда брали высоту 217, мы видели, как висел фриц-финн, привязанный со снайперской винтовкой, такой же, как у Жатько. Когда все вышли из окружения, то к приходу комбата мы уже были отдохнувшие и веселые, радовались, что живы, хотя за 3 километра еще гремел бой. Жатько даже мог говорить и спросил у комиссара: «Сколько наших вышло? Подожди еще несколько дней, может, кто выйдет! Потом при расформировке ребят в обиду не давай!». Его посадили в санитарку, он замурлыкал какую-то песню, и уехал.

После того, как наш батальон был разбит, вышедших было всего человек 30. Комиссар собрал всех в один взвод, и нас отвели с передовой в Окуневу Губу, где дней 10 хорошо отдохнули, привели себя в порядок и хорошо подкрепились трофейными продуктами питания. Но эту счастливую жизнь, хотя кое-где и бомбили и раза два подбирались к нам финские разведчики, прервал приказ: выйти на станцию Лоухи и по железной дороге добраться до места формирования новой бригады. Нас выгрузили на станции Сосновец и пешим строем мы за два дня добрались до деревни Лехта у озера Шуезеро. Там расположились в сараях, где хранились лодки рыбаков. Всех ребят взяли в сформированную разведроту, а мы вчетвером: комиссар, Чураков, Шлемов и я остались с комиссаром, якобы нас зачислят туда, куда назначат комиссара. Жили мы хорошо еще недолго. Продуктов своих у нас было достаточно еще из Окуневой Губы. Однажды комиссар объявил нам, что мы зачислены в создаваемый артдивизион разведчиками, где он будет комиссаром дивизиона. Так мы стали артиллеристами.

Дивизион, во главе с комдивом — старшим лейтенантом Фандеевым, расположился по дороге из Лехты на станцию Сосновец в 5–6 километрах в красивом сосновом бору, из которого видно как зеркало озеро Шуезеро. Комиссар Пономарев и комдив Фандеев мне и Чуракову, как первым разведчикам во взводе управления, который только создавался, поручили уход не только за своими, но и за их лошадьми с амуницией. Петю же Шлемова назначили в связь. Так мы с Митей Чураковым и еще несколькими новенькими стали артразведчиками. Занятия по приборам, стрельбе, подготовке данных для стрельбы проводил помощник командира взвода (как взводный) Иван Иванович Иванов, старший сержант. Сам он из Ленинграда, жил где-то на Васильевском острове, мобилизован недавно. Раньше служил в артиллерии и азы давал нам хорошо на простом языке и главное, что без всякой «билитристики». Во время формирования дивизиона, мы несли караульную службу, учились и занимались строительством полуземлянок для себя и для командования. Раньше было хорошо: ухаживай за собой и за своим оружием. А тут ухаживать надо за пушками, приборами, лошадьми и так далее, вроде как хозвзвод.

Спустя месяц, когда почти сформировался дивизион, прибыл новый комиссар, бывший строевой артиллерист, высокий, симпатичный, очень приятный, со шпалой на петлицах — Тур Георгий. Когда принял дивизион, пригласили нас с Митей Чураковым, и старый комиссар, прощаясь с нами, как с бывшими окруженцами, сказал: «Новый комиссар просит вас оставить в дивизионе вроде как на память. Мне, правда, разрешили вас троих взять в учебный батальон, но вот командир и комиссар просят оставить. Решайте сами. Как решите, так и будет!». Командир и комиссар Тур улыбнулись и говорят: «Зачем в пехоту? У Саши среднее образование, другие тоже приехали, вы уже настоящие артиллеристы. Да и комдив хвалит. Оставайтесь во взводе!». Пономарев потом сказал: «Я думаю — лучше оставайтесь. Здесь легче!». Так мы остались артиллеристами, можно сказать, пожизненно.

Комиссар Тур удивительно хорошо подходил к каждому фронтовику. Чаще всего он подкупал любого на откровенный разговор своей улыбкой через симпатичные усики. Забота о человеке видимо у него была в крови. Интересно проводил политзанятия. У него получалось так, что вроде бы ведет беседу на бытовые темы. Например: почему капитализм умирающий? Да потому, что старое растение вымирает, а новое молодое развивается, то есть рабовладение вымерло, а буржуазное на его базе зародилось и развилось, созрев до империализма, где внутри его уже есть зачатки социализма. Когда прогресс капитализма зачахнет, имеющиеся зачатки социализма бурно развиваются: дойдя до точки «кипения», разразится социалистическая революция, так как капиталисты без боя не уступают власть и богатство. Они так же как раненый зверь, даже опасней, чем здоровый. Вот и фашизм, как раненый волк набросился на социалистическое государство, чтобы из последних сил империализма навредить новому обществу правды.

От Георгия Тура часто доставалось интендантам, если не во время или не вкусную дадут еду в батареи. Как-то стыдил повара, у которого каша гречневая с мясом пригорела. Он его простым словом довел до того, что тот не знал куда деваться. А закончил комиссар словами: «Ты, кашевар, занимаешься вредительством. Солдатам раздаешь гастрит, чтобы они не могли защищать Родину». Говоря такие слова обвинения сам Тур улыбался через усы. А повар стоял перед нами и комиссаром растерянный, с лицом, белее чем мел.

За свою простоту и доходчивость в беседах любили комиссара, как родного. И в бою он был чаще всего на ПНП (передовой наблюдательный пункт), а ПНП всегда был наравне с пехотными окопчиками или даже впереди их. Он приползет, осмотрит, поговорит, кое-что посоветует и снова уползет. Так было при прорыве у города Зарау, когда он приползал с двумя разведчиками к нашему НП (наблюдательный пункт). Их обстреляли немецкие автоматчики, один разведчик был серьезно ранен в ногу, а Тур его вытащил из-под обстрела, дотащил до нашего дома НП, сдал санитарам, а сам поднялся на четвертый этаж к нам на НП и после короткого наблюдения через мою стереотрубу посоветовал: «Обратите внимание на те сгоревшие танки, там должен быть корректировщик немцев. До начала общего наступления их надо обезвредить». Так и оказалось. После внимательного просмотра местности около подбитых еще в зимних боях наших танков, мы обнаружили цветные нити провода к телефону. А чуть позже удалось заметить смену немецких наблюдателей, которые выползли с танка, укрылись, видимо, в сплошной ход сообщения до ближнего дома, и там опять вынырнули как из-под земли, и вошли в дом. Все это я записал в журнал наблюдения.

Перед началом прорыва, несколько минут до начала артподготовки, комдив Фандеев попросил уничтожить НП немцев в танке одним снарядом прямой наводкой тяжелой артиллерии. Этот полк тяжелой артиллерии стоял рядом с нашими горняками, тоже почти все на прямой наводке. Так и случилось. Вторым снарядом артиллеристы перевернули наш ранее подбитый танк за пять минут до начала общего артналета. Комдив похвалил меня за то, что нашел немецкий НП, который мог бы, после начала нашей артподготовки, дать точные координаты наших своим артиллеристам и тем самым серьезно увеличить наши потери. Я же ответил, что это мы нашли фашистское гнездышко по подсказке комиссара Тура. А Тур, улыбаясь, разъяснил, что он якобы только посоветовал обратить внимание на танки, а остальное — дело разведчиков.

Тут и то он явную свою заслугу передавал нам. Кто же такого начальника не будет уважать? Таких умных советов было много. Иногда мы в затруднениях даже говорили: «Вот пришел бы к нам Тур, он бы уж посоветовал, что лучше и как ...». В конце апреля 1945 года мы подошли к городу Маравски Острова. Перед боем Тур, наверное, побывал во всех батареях и за цигаркой курильщиков говорил: «На днях во многих частях нашего фронта был Клемент Готвальд и просил брать город без артиллерии и авиации, чтобы сохранить город, рабочие поселки и, безусловно, мирных людей. В этом городе несколько десятков тысяч рабочих — коммунистов, которые частично вооружены и помогут изнутри». Это Тур говорил как бы, между прочим.

А фактически самолеты, особенно штурмовики, бреющим полетом действовали на психику немцев, иногда стреляли из пулеметов по скоплениям немецких войск, артиллерия стреляла только по встречным танкам прямой наводкой, без обычной 2–3-х часовой артподготовки, а пехота с приданными им батареями, обтекала город с севера на юг, чтобы создать видимость окружения города. Так рано утром 1 мая, под музыку ружейного, автоматного и пулеметного огня с участием одиноких пушечных выстрелов, мы вошли в город. Город фактически был цел и невредим, и нам навстречу выходили из домов тысячи людей: дети, женщины и старики с красными флажками в руках и с возгласами «Наздарр!!». Среди них были молодые мужчины с оружием в руках, и каждый старался, стар и мал, вручить букет цветов, красный флажок и поцелуй. Однако нам некогда было любезничать, хотя все восхищались, так как на окраине километрах в пяти разгорался большой бой. Немцы поняли, видимо, видимость окружения города и решили контратаковать всеми силами и вернуть город, но уже было поздно. Наши танки, самоходки, пушки на прямой наводке и даже штурмовая авиация встретили фашистов таким огнем, что после трехчасового боя с большими потерями в живой силе и технике они были вынуждены оставить свои стремления и откатиться назад. И так катились с небольшими боями до самой Праги, бросая на своем пути все, даже раненых.

Сохранение города, притом такого крупного промышленного центра Чехословакии, заслуга не только комиссара Тура. Таких комиссаров, настоящих советских людей, видимо было много на 4-ом Украинском фронте, так как нам не было слышно бомбежек и артподготовки поблизости, километров по пять, слева и справа. Значит, все были предупреждены. Но мы, проходя и перебегая с улицы на улицу, говорили о Туре, как большом гуманисте, хотя он не руководил боем, а комиссарил.

О гуманности, человечности и заботе говорит и тот факт, что когда после Японских дальневосточных боев с самураями мы прибыли на Чукотку, по предложению комиссара Тура все старые вояки находились на привилегированном положении. Например: меня, как секретаря парторганизации взвода, предложил назначить начальником складов артиллерийских боеприпасов, то есть, на офицерскую должность, хотя я был сержант. Я это узнал попозже от него же. Он говорил: «Саша, тебе скоро демобилизация и ты приедешь домой с деньгами. Если солдатом дослуживать, ты денег не накопишь». Вот я больше года в бухте Провидения был «начальником» и действительно на сберкнижке собралось почти десять тысяч рублей. Митя Чураков командовал отделением разведки, хотя разведкой заниматься надобности не было. Так же Петя Шлемов стал отделенным связистов-телефонистов. Многие другие тоже стали отделенными командирами или еще какими-либо чинами, чуть выше оплачиваемыми.

Не охаивая наших командиров, которые в основном были замечательными советскими людьми, хорошими командирами, но они командовали и должны были быть очень строгими, хочется подчеркнуть, что комиссары, которых я встречал, всегда были душой солдат и офицеров. От них зависели настроение и дух солдата.

Подполковник Прокушев, вручая мне партийный билет, напомнил, что те, кто был в окружении под Кестингой, в партию принимаются по боевой характеристике, невзирая на возраст; что тамошнюю кашу и наши потери он видел лично; что бригада из трех батальонов и полк «дикой дивизии» были разгромлены немцами наголову, что более трех четвертей из числа наступавших остались в болотах под Кестингой, что те, кто сумели выжить там — это настоящие бойцы.

Действительно, там была бойня, нас крошили, как в мясорубке кучами и кто остался жив, никогда не забудет, что такое война. Помню я случай: уже в окружении, когда перемешались все остатки, тот высокий, спокойный, симпатичный подполковник, с мундштуком во рту, на конце которого на огонек сигаретки или папироски смотрела пристроенная на мундштук лисичка, говорил, показывая раненой рукой то направление, куда по компасу нам надо пробиваться всеми силами. Помню слова: «Коммунисты и комсомольцы! Вот направление, где надо прорваться! Или мы дружно вырвемся или всех нас как куропаток перебьют здесь в болоте!». Неоднократно мы поднимались с желанием прорваться, но губительный огонь спереди и сверху снова заставлял нас залечь между кочек и пней в болото. После чего многие уже не поднимались.

Вскоре по крику «Ура!» сзади нас мы бросились туда, но «Ура!» кричали, оказывается, не наши, а фашисты, чтобы привлечь нас на свои штыки и шквальный огонь из автоматов. После рукопашных схваток все разбрелись кто куда, а мы трое, с комиссаром Пономаревым, оказались в отдельности от мясорубки у какого-то ручейка. Оттуда и пробирались через «кукушки», заслоны финские и засады разные к своим. И вот, когда начальник политотдела Прокушев вручал партбилет, я вспомнил его спокойного, с мундштуком с лисой во рту и подумал: «Как-то и ему удалось выжить в том котле, где нас варили как чертей в аду». После получения партбилета он беседовал с нами, и мы вспомнили дела в окружении. Он, оказывается, был работником политотдела нашей 2-й наскоро испеченной бригады, которой суждено было существовать лишь в Кестингской операции, где она и была разбита вдребезги. А ныне он, бывший легкораненый там, стал начальником политотдела нашей новой 32-ой отдельной бригады, созданной в основном из тех остатков.

В селе Лехта, где находился штаб бригады до большого налета авиации, а позже в землянке за с. Лехта, куда переехал штаб, мы часто встречались. Нам разведчикам приходилось часто ездить с пакетами из дивизиона в штаб и в политотдел. Мы находились за 7–8 км от них. Я однажды явился весь грязный к начальнику штаба бригады с пакетом от нашего артдивизиона — отдельного истребительного противотанкового артиллерийского дивизиона 32-й бригады и тут у начальника штаба оказался подполковник Прокушев. Он удивленно посмотрел на меня сверху вниз. Я был в артиллерийской форме, фуражке, с капюшоном на боку, в сапогах со шпорами и весь в болотной грязи. Удивляясь, он спросил: «Что случилось?» Я рассказал, что в пути меня поймал финский самолет, гонялся за мной, убил коня Орлика очередью из пулемета, при погоне конь выбросил меня метров за 6–7 в болото.

Я попросил извинения, что не успел привести себя в порядок, так как потом шел пешком — боялся опоздать с пакетами. Тут начальник штаба сказал: «Звонили из разведроты, сказали, что самолет гонялся за всадником на белом коне, всадник остался жив, а коня убили. Это ты, что ли!?». Я ответил, что да. Начальник штаба взял пакет, дал мне другой для дивизиона, а потом позвонил в конный взвод бригады и велел мне дать верховую лошадь по накладной для артдивизиона. Мне же велел идти получить лошадь и быстрее добраться до дивизиона, так как ночью якобы планировалась учеба с выездом за пределы гарнизонов. Прокушев же пожал мне руку и сказал: «Снова остался жив! Это хорошо!».

Летом 1943 года меня вызвали в штаб и предложили ехать учиться в Благовещенское артиллерийское училище. Майор Тур и подполковник Прокушев в беседе говорили, что я со средним образованием и надо ехать учиться. Я поехал в штаб фронта. Нашел кадровую часть. Сдал сопроводительные документы. Мне велели ждать, пока не скажут и не укомплектуют команду. В какой — то казарме разместили нас — кандидатов в училище. Познакомился с одним Сашей же из морской бригады. Болтались, бездельничали неделю, и нам надоело. Никому мы не были нужны. Надоедали, каким — то командирам — штабникам, но им видимо было не до нас.

Появление новых технологий в строительстве требует усовершенствования используемых материалов. Все чаще начинает применяться профилированный брус цена которого зависит от методов его производства и качества древесины. На сегодняшний день выпускаются различные виды этого стройматериала, каждый из которых имеет свои достоинства и недостатки.

Классификация профильного бруса

По внешнему виду делится на:

По структуре материала бывает:

Выбирая строительные изделия, необходимо отдавать предпочтение проверенным и надежным производителям. В последнее время поставщики пиломатериала предлагают профилированный брус под ключ, что существенно экономит деньги и время.

И мы с Сашей решили самовольно вернуться к своим. Когда я приехал в дивизион, майор Тур удивился и говорит, что меня ищет особый отдел, якобы как дезертира будут судить. А это пахло расстрелом. Поехали мы с Туром в политотдел к Прокушеву. Я рассказал все, что и как. Он вызвал особиста и говорит: «Вот ваш дезертир явился с тыла на фронт. За что же его судить?! Он бывалый боец, был в окружении с нами, с фронта в тыл не уехал, а вернулся в часть, чтоб воевать, бить фашистов, а вы его судить?! Надо прекратить дело. Пусть идет в свой дивизион. Я и вот Тур ручаемся за него». Так мне повезло за мое самовольство, вернулся в свою родную часть. А если бы не начальник политотдела Прокушев, быть бы мне судимым, а в итоге если не расстрел, то штрафбат. А штрафбат это почти то же самое.

Бывает же так, что мобилизованный, не доезжая до фронта, не увидев врага, не выстрелив ни разу по противнику, не копнув горсти земли окопной и даже не поняв вкус фронтовой солдатской каши, может быть искалечен или даже убит. Был у нас санинструктор Алиев, старшина по званию. Когда еще только грузили в вагон на фронт, один из красноармейцев уронил винтовку СВТ, а она — дрянь — взяла, да и выстрелила от толчка на перроне. Пуля попала в Алиева. Не довезли до санчасти. А красноармейца, хозяина СВТ, увезли в особый отдел. Так он остался, где-то под судом.

Я считаю, что солдатское счастье существует так же, как и гражданское. Вот мы, Митя Чураков, Петя Шлемов и я, прошли всю войну с 1941 до 1947 года вместе, попадали во всякие переплеты, но остались живыми. А ведь в скольких операциях были наравне со всеми, в окружении под Кестингой, где было, маловероятно остаться живым всем троим, когда били нас пачками по несколько человек одной миной.

Или вот, когда наступали по Питкаранской дороге, Петю Шлемова накрыло снарядом от бронепоезда, но мы его выкопали из-под земли и он через полчаса уже сидел вместе с нами, притом обедал в той самой воронке от взрыва, где засыпало землей. Было обычное дело. Мы шли вдоль дороги, и когда бронепоезд начал стрелять по квадратам, мы зарылись в окопчики, наскоро вырытые под пнями. Я только почти залез под здоровенный пень, явился Петя с катушками кабеля. Я ему уступил свою нору, а сам перебежал метров на 30 в сторону, под большую сосну. Земля оказалась песчаная, мягкая и быстро сделал себе нору под сосной. Митя Чураков между нами как крот влез в землю. Тут хотели закусить с усталости, но начался обстрел. Один снаряд упал и взорвался прямо на моем старом месте, где Петя, только на метр впереди за пнем.

Мы соскочили, зная, что поблизости больше снаряд не упадет, и видим, что у Пети Шлемова торчат только сапоги с пятками вверх. Быстро стали выкапывать. Выкопали, а он уже мертвый, весь белый, весь в земле. Спустя несколько минут захлопал глазами, белые глаза бегали кругом. Потом стал мычать, что — то. Из носу и ушей пошла кровь. Мы еще сильней испугались. Вызвали врача Шамсутдинова. Он что-то дергал, трепал, сделал какой-то укол, а через час мы все втроем сидели в этой же воронке, и из одной банки (союзнической) все втроем хлебали мясную тушенку после выпитых 50 граммов спирта. И даже смеялись над тем, как мы испугались, и как Петя шарил белыми глазами вокруг.

На этой же дороге мы втроем были направлены с пехотой для корректировки нашим огнем за большое озеро, где должны быть враги. На изгибе дороги в конце озера мы заметили большую поляну, где стояли несколько самолетов, бегали немцы и ползали какие-то машины. Подползли к опушке и устремились к яме, где когда-то делали древесный уголь. Связался Шлемов по рации с нашими, дали координаты. Услышали сзади скрип «Катюши» (Гвардейский реактивный миномет БМ-13). Через нас прямо над головами зачиркали мины, и загорелась поляна. Одна мина от «Катюши» упала так близко, что стабилизатор шарахнулся к нам в яму, а пламя опилило наши лица. Мы выбежали на дорогу метрах в 300, где по дороге шли машины-амфибии гвардейской части с солдатами на борту. Сели у канавки, не зная, что делать, а тут появился как из-под земли наш помкомвзвода, старший сержант Иванов. Спрашивает: «Живы?».

Оказывается, наши батареи были уже в пехотной колонне, и комдив попросил по нашим координатам дать один залп из двух установок. А потом уж вспомнили, что координаты-то были рядом, почти одни и те же, что поляна с немцами, что наше расположение. Поэтому у Иванова вырвалось лишь: «Живы?» Страшно чумазые мы дождались своих, умылись у озера и пошли вперед. Слава богу, обошлось легким испугом, но зато увидели, как наши мины, похожие на большой огнетушитель, падают, взрываются, превращая головную часть корпуса в стружку, и вздыхают желтым пламенем вперед, создавая огромную вспышку, где даже железо горит. Ну, а что стабилизатор шваркнул к нам — это ничего, никого же не задел...

Уже в Чехословакии, когда наступали по всему фронту, мы втроем шли с одним батальоном нашей бригады, как приданные им, чтобы в случае необходимости открыть артогонь. И получилось так, что мы уплелись по лесистой ложбине далеко, даже впереди пехоты. Попали в какой-то хороший дом, видимо дом лесника. Там оказались старик со старухой, немцы. Стрельба слышалась слева и справа, сзади и мы поняли, что ушли слишком далеко. По лесочкам бегали туда и обратно неподалеку немцы. Нам оставалось одно: стрелять, стараясь поднять шуму побольше. Вскоре немцы стали бежать на запад, видимо побоялись окружения. А мы расстреляли все патроны, в основном не целясь, просто по лесу, где ходили немцы. Когда батальон подошел, мы рассказали, как чуть не попали в тыл немцам. А комбат говорит: «Мы услышали стрельбу, подумали, что наших зажали и пошли в атаку, а немец без особого сопротивления откатился назад».

Подобных случаев за годы войны было много и все же мы все живы. Однажды, заняв немецкое село у границы с Чехословакией, мы укрылись за каменным частным домом с хорошим подвалом, с колодцем из бетона под окном у крыльца и многими постройками за домом. Многие залезли в подвал, а мы приспособились вдоль безопасной от пуль стороны у колодца. Мы с Чураковым легли между катушек с кабелем, а радист сел работать, держать связь с дивизионом, и что-то передавал «по Морзе», очевидно координаты у лесочка, где находились немцы, метрах в 200 от нас. Но не успел он все передать, как по нашему дому открыли огонь из минометов. Одна мина упала между колодцем и домом. Я только мог увидеть, как рация разлетелась, радист сунулся на рацию, из его головы бурлила кровь и мозги вместе, а мы с Чураковым только нанюхались страшного запаха тротила. Нас спас бетонный колодец. Осколки рикошетом пошли, видимо все на сторону к радисту, так как стена в полуметре от нас и радист были изрешечены сотнями осколков. Нам опять повезло.

Еще на Кестингском направлении, когда мы попали в окружение и нас крошили, как куропаток, мы вынуждены были принять рукопашный бой. Вернее всего нас обманули их егеря: ведя бой в окружении, мы вдруг слева впереди услышали громкое «Ура-а!» и подумали, что видимо наши прорвались, побежали туда. Однако, нам навстречу выскочили фашисты в зеленых френчах, наперевес с винтовками с длинным штыком. Была, конечно, и паника, но пришлось принять рукопашный бой. Дрались, кто, как мог, не зная, чем кончится все это.

Я приспособился к пеньку и стрелял одиночными в чужие формы, так как мне, пацану, силой меряться с верзилами-егерями было бесполезно. Но вот кто-то меня ударил, я упал вверх лицом и вижу рыжую морду, как сковорода раскаленная и длинный штык-нож, нацеленный на меня. Я со страху закрыл глаза и видимо ждал конца жизни. Тут же почувствовал, как штык шаркнул, у меня подмышкой, что-то свалилось на меня тяжелое и сильно забрызгало чем-то горячим лицо, шею и даже глаза. Я подумал, помню, что вот и все, я готов, но почему мысли работают, не пойму. Открыл глаза и вижу: «Передо мной стоит наш, на петлице четыре треугольника, без шапки и шинели, с ручным пулеметом в руках и спрашивает: «Ты жив? А я отвечаю: «Не знаю?». Тут он меня схватил за шкирку и поставил на ноги. Оказывается, он увидел шуцкоровца около меня и, подскочив, с размаху ударил прикладом по башке. Фашист не успел проколоть меня, упал от удара старшины, облил меня кровью своей, а штык воткнулся не в тело, а подмышку, прихватив с собой мою плащ палатку. Разве это не везение мне? С этим старшиной потом и с другими ребятами мы вышли из окружения. Он оказался из полка «дикой дивизии».

Иногда солдаты, охотники и разные путешественники в разгаре бесед, обменов мнениями и даже, в так называемых, художественных писанинах, романах и рассказах в печатном виде, как «Дон Кихот», или просто балагуры, говорят, что они ничего никогда не боялись, и не было у них страха, они всегда владели собой и всегда выходили победителями. Я в такие рассказы не верю, особенно, когда они поплевывают и, как положено, смотрят по сторонам, никому не заглядывая в глаза. Прямо скажу: «Боятся все, все имеют страх и особенно, когда грозит смерть, увечье или еще какая-либо серьезная неприятность». Будучи не трусливым человеком, вообще, я не раз ловил себя на мысли, граничащей со страхом, если хотите, с трусостью. Как, например, не струхнуть вот в таких ситуациях, которых у меня в жизни было не так уж мало.

При форсировании поперек озера в Карелии (в длину оно тянется на десятки километров) мне дали длинные сапоги, которые рассчитаны были для передвижения в воде, как по земле, передвигая ноги взад-вперед. На заднике сапог приспособлены вроде поплавков, и когда ноги двигаешь назад, эти плавки отталкиваются, и ты как пешком движешься вперед, как бы просто шагаешь. Но мне не повезло: эти «бродни» (длинные резиновые сапоги с натяжкой до груди) оказались лопнувшими еще при хранении, и вода постепенно заполнила их все. Осталось совсем немного, и я бы ушел на дно Черного озера. Тут я закричал от страха и умолял недалеко плывущих ребят на резиновых лодках и плотах из жердей спасти меня. Сначала они ухмылялись, а позже, когда я стал, уже поплевывать воду и почти плача просить их, они догадались и вытащили меня, белого от страха, на свой плот. Когда меня вытряхнули из этих сапог прямо на ходу, не только я, но и они поняли, что если бы не помогли, не выручили меня, то я бы утонул. Страх, который мною овладел тогда, не скажешь, что не струсил.

В 1942 году, когда я был уже артразведчиком, за мной закрепили коня по кличке Орлик. Раньше на нем ездил комиссар бригады, но видимо напоил в горячем состоянии и посадил на передние ноги. Орлик не мог бежать рысью, все скакал мелким галопом, не выдерживали передние ноги. Красоту Орлика можно увидать только на картинке: «Белый-белый, шею и голову держит, как лебедь; белый, высокий, с коротким туловищем; смотрели на него и любовались все, кто видел Орлика».

Однажды, что бывало часто, мне как разведчику дивизиона поручили вести пакет в штаб бригады в село Лехта. Это километров десять от наших артдивизионских позиций и землянок. Я, как и положено, приняв пакет, вскочил на седло и помчался-поскакал сначала по тропинке, потом по старой проселочной дороге, ни о чем не думая и не остерегаясь фашистских лазутчиков. Подъезжая к настилу через болото, а это поперечный настил метров 400–500 почти по открытому месту, услышал гул мотора самолета. Не успел я вернуться назад в лесок или проскочить болото, летчик видимо заметил белого коня, всадника и решил, развлекаясь, ликвидировать его.

На противном болоте белеет всадник-мишень, и никто не может помешать фашисту, развлекаясь, уничтожить его, расстрелять или напугать. Самолет с черным крестом пикирует один раз, дает очередь из крупнокалиберного пулемета. Не попадает. Пули шарахнули по настилу. Орлик с испугу скачет, фашист разворачивается и дает очередь сзади. Снова мимо нас с конем. Я не жив, не мертв, не знаю, что делать, полностью надеясь на Орлика, а сам думаю: «Этот фашист нас не выпустит, тем более, что они часто гонялись за собакой на чистом месте, не говоря о нашем одиночном солдате». Мысли вертелись всякие, но действий никаких не предпринимал. Можно было соскочить, лечь за кочку, а коня пусть гоняет. Убьет, так и ладно, спишут. Но нечего не предпринимал, так как был в страхе. В это время фашист в третий раз развернулся и пошел в пике спереди. Самолет, чуть не задевал меня, как мне казалось, зарычала очередная очередь и я пришел в себя спустя несколько минут. Открыв глаза, увидел: Орлик бьет ногами и головой по бревнам настила, а я метрах в десяти от Орлика между кочек в болотной грязи. Пошевелив конечностями, потряс головой и понял, что жив. Самолет улетел.

Я вылез из болота, подошел к Орлику и увидел: Орлик делал последние судорожные движения, на груди, на красивой груди — три полосы обгоревшего испеченного мяса, откуда просачивается кровь. Я сел около Орлика, обессилено почти заплакал, в горле такой комок горечи встал, что дышать было нечем. Сидел долго, а потом снял седло и пошел вперед. На другой стороне болота стояли наши бригадные разведчики — разведрота бригады, где было много знакомых. Они меня встретили и спрашивают: «Это за тобой фашист гонялся? Коня комиссара бригады угробил?». А потом подошел капитан Коновалов, (комроты 199 батальона) и говорит ухмыляясь: «Ну что, Саша, в штаны не напустил? Я видел, как он за тобой гонялся! Возьми у нас коня, на обратном пути вернешь!» Да, был страх, но мне опять повезло. Я жив.

В мае 1942 года, когда мы на седьмые сутки вышли из окружения из-под Кестинги, от нашего 199-го батальона из более 600 человек вышло всего 24 гаврика. Я, свалившись с ног обессиленный, как все другие, лег в чей-то окопчик, затащил на окоп котел чугунный наверно литров на сто и заснул. Спали мы более двух суток и проснулись от гула бомбовых ударов немцев. Более десяти бомбардировщиков бомбили нашу сопку, где стоял какой-то артиллерийский полк. Самолеты крутились кругом, и бросали свой смертоносный груз так, что земля ходуном ходила. Я выглянул из-под котла и такой меня страх взял, что весь затрясся, так как земля кругом черная, испахана, лес переломан в бурелом, кругом стон, а самолеты чуть деревья не задевают, крутятся почти надо мной.

Я под котлом лежал и трясся до тех пор, пока не ушли фашисты, а когда вышел и встретил живых ребят, у меня зуб на зуб не попадал. Почему-то все были настолько белые и тоже тряслись, даже цигарку еле заворачивали. Вот это был страх и не только мой, но и ребят. Из наших выходцев из окружения пятерых ранило и одного убило, а из артполка мало, что осталось, одни воронки да развороченные лафеты и стволы пушек, где лежали и артиллеристы. С того дня в ходе всей войны при виде самолетов с крестами меня бросало в дрожь, и я всегда старался спуститься, как можно ниже в окоп и не смотреть на этих смертников, хотя знал, что они летят высоко, бомбить будут где-то далеко в тылу.

Мне известно, что каждый боится и имеет страх, но это приходит по-разному. У нас, например, был командир батареи Авдеев, у которого перед боем, если особенно встреча с танками, всегда болели зубы и он их «лечил» спиртом. У Пети Шлемова, моего старого друга, всегда живот крутил, но в туалет не ходил. У Мити Чуракова перед каждым боем, до его начала, всегда глаза моргали, и лишь в ходе боя он мог овладеть собой, успокоиться, когда наши снаряды попадали уже в цель и шла пехота вперед. Он на наблюдательном пункте в это время всегда говорил: «Саша, будь у стереотрубы, у меня глаза моргают, как сибирячке подмигивают!»

Любой фронтовик, если он действительно видел врага и смотрел смерти в глаза, скажет, что страх есть у каждого перед боем. Важно не это. Важно, чтобы страх не перешел в панику в мозгах. Когда уже паника в мозгах у отдельных, то может «заразить» других и тогда считай, что все пропало, перебьют всех. А это уже трусость. Так вот, не верьте тем, кто считает, что он никогда ничего не боялся и страшился!

В солдатской жизни, даже на войне, даже в бою бывали такие случаи, когда одни смеются над другими и даже в том случае, если он ранен или даже погиб. Помнятся такие смешные и жуткие случаи. Как-то мы, батальон, вернулись из тыла финнов и остановились в бывшем лагерном поселке, где жили строители железной дороги, выходящей с Архангельской области на железную дорогу Мурманск-Ленинград. Бараки-землянки нам после морозов показались раем. После хорошего ужина мы в тепле хорошо заснули, кроме дозорных. Ночью налетели несколько самолетов и стали бомбить этот поселок. Большого ущерба не нанесли, ранили лишь одного солдата и то доской.

Но как улетели самолеты, слышим: крик-стон около дощатого туалета. Подошли. Смотрим: в дерьме без штанов орет солдат и умоляет, чтоб его вытащили из этой ямы. Когда его привели в порядок, стали спрашивать: «Как же ты, Хамид, попал в это дерьмо?» Он, смущаясь, говорит: «До налета пошел в туалет. Сижу. Вижу огоньки самолета, и что-то от него оторвалось. Это «черное» прямо летит и падает на меня. Я смотрю и все задом, задом наклоняюсь назад. Не удержался, упал. В это время бомба или мина взорвалась недалеко от ямы туалета. Я испугался и орал, что было силы». Он рассказывает, чуть не плача с испугу и со стыда, а мы как жеребцы смеялись. Долго еще смеялись по этому случаю и иногда приводили, как анекдот в веселые минуты.

Когда мы готовились к наступлению в Карелии, бригада проходила учебные тактические занятия по форсированию водных преград. Командование нашло для этих занятий длинное и широкое озеро, а в Карелии их тысячи. Подняв по тревоге батальоны и дивизионы, мы целую ночь полубегом добирались до указанного места, где предложили подготовить подручные средства для переправы. Кто делал плот, кто бону из бревен, сваленных в лесу самими же.

А мне и некоторым другим дали большие сапоги-комбинезоны. Одели и рассказали, что в этом комбинезоне можно как бы идти в воде, так как на заднике сапог есть поплавки-крылышки, которые когда толкаешь ноги назад, то они открываются и тело толкают вперед. Прошла артподготовки, и пошли все в воду: плоты, плотики, боны, лодки и мы зашагали в воду. Прошли метров сто, и меня стало тянуть вниз, вода дошла до горла. Я стал кричать от страха и просить ребят с плотов вытащить меня на плот, но они смеялись и гребли дальше, но когда я уже бултыхался, махал руками и орал неимоверно, ребята с другого батальона вытащили меня на свой плот.

С меня из-под комбинезона из нескольких мест пошла вода. Оказывается, эти резиновые костюмы при лежании на складах настолько пролежали, что в лопнувших изгибах продырявились и по ним вода пошла внутрь. Я конечно был в таком состоянии и почти плакал от страха, а ребята смеются: «Саша хотел пешком перейти, как Иисус Христос». Когда я рассказал своим ребятам, тоже у них смеху было много, издевались надо мной. Дело дошло до командования, и говорят, интенданта перевели в другую часть. В таком же положении оказался еще один солдат, но он уже в конце переправы и доплыл с трудом пополам до нужного берега.

При наступлении на Питхарактском направлении мы втроем: я, Митя Чураков и Петя Шлемов с рацией как-то оторвались от своих и оказались на опушке соснового леса, где было с десяток ям, где делали древесный уголь. С опушки леса на большой поляне мы заметили несколько самолетов, бензовозов, наших и немецких, которые суетились около этой техники. Митя сказал, что это аэродром и просил срочно связаться с дивизионом, чтобы передать координаты и дать пару залпов из пушек и даже попросить минометчиков пострелять. Бился, бился Петя, но не поймал наших и решил открытым текстом искать штаб артиллерии бригады. Не знаем, кто нас поймал или нет, но спустя некоторое время сзади недалеко заскрипели «катюши», их чушки летели прямо над нами, летели как огнетушители и, начиная от нашей опушки вся поляна заполыхала огнем, в том числе и наша опушка леса.

Один снаряд видимо упал близко, от которого стабилизатор шарахнул прямо в нашу угольную яму. Огонь быстро распространялся на нас, мы быстро побежали назад, на дорогу у озера. Вышли, сели у канавы, а тут по дороге пошли машины-амфибии и, смотря на нас, смеялись и показывали пальцем. После них прибежал помкомвзвода Иванов, чуть не плачет, что они нас потеряли и говорит: «Командующий попросил дивизион реактивных минометов дать один залп по вашим координатам, и мы очень боялись, что вы попали под огонь. На вас же лица нет. Что, попали под огонь? Ну ладно. Идите, умойтесь». А мы шевельнуться не смеем с испугу. Иванов стал смеяться, а нам хоть плачь. Когда подъехали в штаб артиллерии, Минаев спрашивает: «Вы почему дали координаты те, где вы сами находились? Мы думали, что вас взяли в плен или еще что-либо. А Чураков ответил: «А почему дивизионы не отвечали? «Катюши» били хорошо!».

В Карелии и на других фронтах действовало много отдельных батальонов, которых гоняли туда, где было трудно, то есть закрыть какую-нибудь «дырку», особенно в 1941–1942 годах при отступлении. Наш 199 отдельный лыжный батальон, прибывший на фронт в декабре 1941 года, был придан одной дивизии на Масельском направлении. С эшелона сразу на лыжи и погнали куда-то вдоль фронта, откуда были слышны не только артиллерийские и минометные стрельбы и канонады, но и ружейно-пулеметная перестрелка с левой стороны маршрута. В очень морозный ясный день по лесу мы добрались до соснового бора у большущего озера. Говорили, что на той стороне фашисты. С трудом сделали окопчики и полуземлянки для штаба, так как земля была настолько замерзшая и еще каменистая, что из-под кирки и лома летели искры. Через неделю в декабре еще решили разведать ту сторону озера.

С нами за Сегозеро должны были пойти тоже в разведку не меньше пяти человек, с которыми мы должны встретиться где-то в середине озера Сегозеро. Они пойдут влево, а мы вправо. Нас было пятеро и каждому задача была поставлена особо: Мастеннин (карел) — слушать и понять разговор, если там финны; при необходимости разговаривать с дозорными, оглушить их и с Алехиным (грузчик с Оби) тащить, так как они самые здоровые и сильные мужики; Чураков и Шлемов (оба жуликоватые) работать ножом втихую, если наскочим на их дозор; а меня взяли, как самого маленького и хорошего лыжника для того, чтобы в случае необходимости на самой большой скорости вернуться к своим и сообщить, что завязан бой и вести своих на выручку. Задача была одна: пройти незаметно вдоль берега, узнать, где есть фашисты, запомнить и если удастся — случайно взять языка, как подарок к новому году и первая боевая операция нашего батальона.

Сначала все шло хорошо. Длинной зимней ночью мы почти перешли озеро. В пути встречались с разведкой соседней дивизии. Разошлись, как было предусмотрено. Видели огоньки, искры с труб землянок или палаток немцев, все старались запомнить. И вдруг во второй половине пути заметили камышовые острова, идущих трех фашистов с камышового островка озера к лесу. Это было уже под утро. Мастеннин, как старший и карел положил нас в камыши и говорит: «Слышно было плохо, но по разговору понял, что они отлежали ночь, на день идут в землянки, а вечером должны прийти снова на ночной дозор. Нам придется весь день сидеть здесь в камышах, а когда придут, попробуем взять одного. Сейчас пошевелитесь, на спирту будем греться. День не длинный. Должны выдержать».

Лежа в камышах, мы поели мерзлую колбаску, сожгли баночки сухого спирта по половинке, потом к концу дня с маленькой пургой Мастеннин снова предложил собраться в кучу и поставил задачу: «Около их места до озера есть камыши. Туда пойдут Чураков и Шлемов, мы с Алехиным будем метрах в десяти вон в тех камышах, а Саша останется здесь, готовый к стрельбе, и в случае неудачи — срочно на лыжи и к своим, аллюром в три креста».

Начало темнеть. С лесного мыса спустились 2 лыжника, и пошли прямо на нас. Метрах в десяти прошли мимо нас на свои места. Пулемет тащили на лодочке специальной белой и у обоих были еще автоматы. Расположились. Слышны разговоры. Прошло наверное, с полчаса, а третьего нет. Мастеннин дает сигнал свистом ветерка, и Митя с Шлемовым, а в это же время Мастеннин и Алехин соскакивают, одним броском и там. Митя Чураков одним ударом ножа накрыл одного, а Шлемов прикладом по шее другого.

Алехин веревкой заматывает второго, сует в рот его же рукавицу и сваливает на их белую лодку. С пулемета взяли затвор, забросили ленту, автоматы на плечи и ушли. При таком холоде сразу стало тепло. Через полтора или два часа, наверное, там, где мы были, полетели вверх тусклые ракеты, видимо пришла смена — а там труп и пустой ручной пулемет. Не снижая темпа хода, мы к утру добрались до своих берегов и перепотевшие, уставшие свалились у береговых камышей. Фашист стал брыкаться, что-то мычать и Мастеннин вынул кляп изо рта. Подошел командир роты Михайлов и помначштаба Карабинков. «Ну, молодцы! Хоть на сутки опоздали, — сказал Карабинков».

Михайлов хотел что-то сказать, но онемел, глядя на фашиста, который наклонил голову, и укусил петлицу своего френча. Сразу изо рта и носа пошла пена, глаза выкатились, и он свалился на лед. Мы, конечно, все встали и онемели. В это время появляется комбат Жатько И.Р. и удивленно смотрит на нас всех и говорит: «Зачем тащили мертвого? Из-за этого опоздали на сутки!» Но Карабинков ему объяснил, что привезли живого, а тут вот открыли рот, и он видимо проглотил яд-капсулу. Так нам фортуна изменила в конце операции. Жатько, конечно, поругал нас, но когда в штабе отметили места, где что видели, сказал: «Задание выполнили, но не полностью. Первый блин получился комом. Соседи тоже попали под засаду».

Обычно в газетах всегда писали про удачные операции, взятие языка или разгром какого-либо гарнизона немцев, но было не меньше провалов. В 1943 году, когда я уже был разведчиком отдельного артдивизиона после разгрома нашей бригады и особенно 199 батальона, мы стояли в с. Лехта, вернее около Лехты в лесу, в нескольких километрах. Бригада часто посылала в тыл противника за языком или разгромить какой-либо гарнизон немцев. Летом снарядили группу — человек восемьдесят, чтобы у речки Чирка-кэм пошурудить противника, то есть разгромить один гарнизон и взять языка, если удастся. Разведчиков собирали со всех батальонов, в том числе и от нашего дивизиона взяли троих. Меня отправили по причине того, что я не поехал в артучилище в Благовещенск, фактически самовольно вернулся со штаба фронта.

Шли мы несколько суток. Сплошной линии фронта в Карелии не было и мы шли между фашистскими гарнизонами, кривляя и желая, чтобы не нарваться на них. Шли больше всего ночами, хотя день мало отличался от ночи. На шестые или седьмые сутки, во время привала — дневки заметили, что в сосновом бору много ворон. Проверили, и оказалось, что там лежат наши солдаты, вернее их кости несколько десятков в белых маскхалатах. Командир группы, капитан, позже сообщил, что это были разведчики нашей бригады, которые зимой еще ходили по нашему же заданию и вообще не вернулись, потерялись без вести. Мы, конечно, собрали их, вырыли неглубокую яму и зарыли. Прощаясь с братской могилой, обещали отомстить.

Когда дошли до исходных позиций, опять привал-дневка до начала боя. Вечером бесшумно подошли — подползли к берегу реки Чирка-кэм и стали наблюдать. Ребята на нашей стороне с высокими берегами даже круче, а на той стороне в ложбинке расположен гарнизон. Видны землянки, около них ходят фашисты, говорят и смеются громко, берут с реки воду, умываются и брызгаются. Сама река очень быстрая, но видать не глубокая. Во многих местах торчат не большие камни и под водой с высоты хорошо видно дно — галька. За землянками и одного круглого домика лес и ничего больше не видно. Значит, мы должны ночью перейти речку, напасть на них, уничтожить, что можем и взять языка. Очевидно, у всех мысли работали в этом направлении или даже заметили свои цели-землянки и как к ней подойти, куда бросить гранату и с какой стороны ждать врага, чтобы оборониться.

Начало темнеть. Село солнце. И вдруг на нашей стороне одиночный винтовочный выстрел, хотя до начала операции еще оставалось несколько часов. Конечно, все испугались. На той стороне паника и стали с землянок выскакивать солдаты и стрелять в нашем направлении. Капитан дает команду — немедленно, бегом назад, откуда пришли. Мы бежали почти без отдыха до той братской могилы, где стали выяснять: «Кто стрелял? Узнали, что один разведчик с батальона взял СВТ, что не разрешалось, так как СВТ иногда от удара стреляет сам, и СВТ, стукнувшись об пень, сам выстрелил.

Но сгоряча расправиться с этим солдатом не удалось, так как сзади были слышны собаки, которые, преследуя нас шли по нашим следам. Группа быстро собралась и в несколько дней добрались до лесной избушки около поселка Тунгуда, где мы оставляли запас продовольствия. Собак больше не было слышно. После суточного отдыха и нервотрепки мы вернулись «домой», не выполнив поставленную задачу, а солдата из батальона по имени Хазим, говорят, передали в военный трибунал, а капитану Максимову, руководителю группы, сняли одну звездочку и дали взвод.

Вроде бы было все рассчитано, каждый уже знал — с какой стороны они врываются, какую землянку штурмуют и с какой стороны, и добрались до цели так близко (на расстоянии ширины речки) и незаметно, гарнизон был виден, как на ладони, но... Один случайный выстрел Хазима все испортил, и операция сорвана, сам пострадал, капитана подвел и нас опозорил. Обсуждая эту «осечку» некоторые командиры и даже солдаты потом уже говорили, что надо было завязать бой, спуститься с берега и разгромить гарнизон. А более рассудительные говорили, что капитан прав. Идти на рожон под автоматы и пулеметный огонь, то есть на осиное гнездо, уже разбуженное — это гибель десятков солдат или даже всех нас. Капитан рассчитывал на внезапность и в полночную панику в стане врага. Тогда был бы успех.

В войну много было неудач. О них знают все, кто воевал. Горячие головы иногда гробили много солдатских и своих жизней, что можно было не допускать. Чем иным можно объяснить такой факт, когда лейтенант Карабинков пошел на кукушку со снайперской винтовкой с пистолетом ТТ. Увидели место, где сидит кукушка и решил с ТТ убить на расстоянии около двухсот метров. Конечно, кукушка победила. Пуля попала прямо в переносицу. Так бесславно погиб в первом наступательном бою под горой Наттавара помначштаба 199 батальона лейтенант Карабинков.

Правда, за него отомстил сам комбат Жатько, который все время носил винтовку. Когда сообщили ему о гибели Карабинкова, он сам решил подползти, и из-за большого пенька первым выстрелом свалил кукушку. После этого батальон поднялся в атаку, и через полчаса выбил фашистов с горы Наттавара, что находится около д. Окунева Губа под Кестингой. Под горой Наттавара в болоте лежали мы ночь и полдня, а после взятия горы (высота 217) за другую половину дня заняли несколько починков, Окуневу Губу с большими складами и пошли по дороге на Кестингу. Вот что значит захватить инициативу и не допускать глупостей, горячности и не нужной прыти в делах боевых.

В декабре 1941 года наш 199 батальон был поднят по тревоге и в полном боевом, только без оружия, ночью направлен своим ходом на лыжах в город Молотовск, который находился от расположения запасного полка в 10 км. Позади в темноте остались так называемые казармы, а фактически двухэтажная средняя школа в селе Рикасиха. Ранним утром в Молотовске нас погнали в баню, хотя еще не успели отдохнуть. Самой примечательной в Молотовске нам показалась баня: красивое здание, отличная и жаркая парилка, чистота и порядок, не то, что город. Я впервые увидел там, а очевидно и не только я, море с далеким кораблем. После бани все старое летнее обмундирование заменили на новое зимнее. Получили полушубки, валенки, шапки, подшлемники, каски, рукавицы шубные, портянки зимние, шаровары ватные и простые гимнастерки.

Вечером в тот же день начали погрузку в вагоны. Нам пришлось хорошо вычистить грязные вагоны, сделать сплошные двухэтажные нары, поставили в середине буржуйку, кое-кому удалось найти и затащить в вагон сено, солому или стружки, сделали как бы матрац. В эту же ночь эшелон потащили куда-то и пошли разговоры в вагоне: «Где-то отступают. Нас гонят заткнуть дыру». И верно, на одной остановке нам дали оружие, патроны, гранаты, медальоны. На взвод дали один ручной пулемет, три автомата ППД (Пистолет — пулемет Дегтярева). Медальоны приказали быстро заполнить самим.

После Молотовска нас накормили кашей перловой и супом из концентрата, а вместо хлеба уже дали по сухарику. Через несколько суток тоже ночью эшелон встал в лесу, и велели срочно выгрузиться. За пару часов мы были уже на лыжах, а с левой стороны хорошо был слышен бой: автоматные и пулеметные очереди, одиночные винтовочные выстрелы, взрывы мин. Нас повели вдоль моста, где шел бой с правой стороны. Под утро остановились в красивом сосновом бору. Сосны такие ядреные, высокие, гладкие, красивые с шапкой из снега. Поднимешь голову — шапка падает.

С началом появления зимнего солнца в воздухе высоко появился самолет, блестя крыльями. Пролетая около нас, ясно были видны черные кресты. Вдруг из самолета стали сыпаться разноцветные, вроде металлические, листки. Падая под лучами солнца, они играли и разлетались в разные стороны. Мы долго бы стояли, разинув рот, и любовались такой красотой, но поступила команда: «Воздух! Стоять под деревьями! Не ходить!».

Тут же комиссар распорядился, чтобы назначили коммунистов и комсомольцев собрать листовки, солдатам не давать читать, а сжигать после того, как улетит самолет. Но кто же их все соберет? Конечно, многим удалось прибрать, прочитать и использовать, как курительную. В листовке в одной стороне был пропуск для сдающихся в плен, и рассказывалось как там хорошо содержатся пленные русские солдаты, а на другой стороне нарисован мужик в лаптях, рваной одежде, стоит на одной ноге, а вокруг ноги изгородь из жердей. Очевидно, показывали долю русского человека. Рядом же портрет Сталина, стоящего в куче денег — рублевых монет. Конечно, смотреть было не очень приятно, а тем более читать.

После ухода самолета начали рыть себе окопчики, вроде круговой обороны. Мерзлая земля не поддавалась даже кирке и лому, но под сосну делали укрытия. Тут передовой дозор сообщает, что в нашем направлении двигается колонна лыжников, солдаты в погонах, шинелях и с окутанными головами. Комбатальона дополз до дозора и сразу дал команду: «Укрыться! Приготовиться к бою!» Мы все поротно и повзводно подползли к мысу, укрылись за соснами, нацелились на лощину, где должны идти фашисты. Все, как и я, очевидно, дрожали не только от мороза, но и от волнения. Это же первая встреча с врагом. Когда колонна фашистов проходила по лощине против нашего мыса, тут комбат Жатько и все взводные, отделенные, и ротные скомандовали: «Огонь!». Сразу затарахтело несколько пулеметов, автоматов и винтовочных выстрелов, правда, все беспорядочно. Фашисты шарахнулись в разные стороны, послышались ответные очереди из автоматов и потерялись в кустах. Если сначала мы видели их длинные мышиного цвета шинели, идущие по лощине, то сейчас ничего не было видно, а пули их визжали и царапали деревья.

Не прошло и полчаса, как стрельба утихла. Несколько человек послали посмотреть то место, где были фашисты, которые через полчаса вернулись и сообщили: «Во многих местах на снегу кровь, есть валяющиеся немецкие пилотки, лыжи ломанные и палки, с собой принесли в качестве трофея алюминиевую флягу, обтянутую сукном, одну пилотку с орлом и немецкий автомат с полупустым рожком. Очевидно, раненных утащили с собой, так как есть следы лодок-плоскодонок. Так закончился первый бой, первая встреча с фашистами. Батальон потерь не имел, если не считать пулевую царапину в плече Пети Шлемова, солдата нашего взвода. Разговоров было много и горячих. Одни считали, что он попал в немца, так как упал, другие выдумывали еще хуже, что после его очереди повалились сразу несколько фашистов. Однако факт — мы им не дали выйти в тыл к нашим и разогнали их.

В начале 1942 года наш 199 батальон был заброшен на Реболское направление Карельского фронта. Отсутствие сплошного фронта в Карелии, когда мы и противник вели бои за каждую сопку, высоту, дорогу или деревушку-починок, иногда приводило к тому, что сзади противник, то есть фактически вперемешку и в таких случаях отдельные лыжные батальоны, как наш, были затычками, чтобы остановить немцев, если где прорвались или собираются наступать. Неплохо вооруженные, очень подвижные лыжные батальоны часто оказывались там, где вчера еще никого не было, и путь немцам был открыт.

Опыт мелких боев, очевидно, заставил комбата Жатько создать в своем батальоне разведгруппу из самых шустрых, хорошо владеющих лыжами и оружием, боевых ребят. От каждой роты были вызваны по пять бойцов. В это число попал и я. Командовал этой группой недавно прибывший к нам из госпиталя старшина Дерягин. Он сразу же начал занятия, гонял и тренировал день и ночь, заставлял во всех делах и действиях думать. Особое внимание обращал он на так называемые мелочи: укладка вещмешка, чтобы не бренчало и быстро можно было достать, что нужно; ходить на лыжах без палок, в гору и под гору; подгонять крепление к лыжам, к валенкам; попадать в проходе на лыжню впереди идущего и в след кольца палки его; уметь хорошо заворачивать портянки, чтоб не натереть ноги и нажить мозоль; способность, замаскироваться так, чтобы сосед не мог сразу заметить, и многое другое, начиная от ношения финки и кончая маскировкой привала. Например, он заставил все спички, использованные уже, запихивать в обратную сторону коробки, чтоб там было ровно столько, то есть 52 штуки, сколько в целой коробке по стандарту в стране.

В первое время мы даже обижались на него за придирчивость. Спустя некоторое время нас — полгруппы послали в разведку. Надо было обследовать противоположный берег большого озера. С восточной части озера следовало пройти и вокруг до западной, где неизвестно что. На это дано было трое суток. С 3-х суточным НЗ мы и пошли вокруг. Дни в Карелии зимой коротки, ночи темные и холодные. Для согревания и приготовления пищи нам дали по банке сухого спирту «жми-дави». Сухой спирт горит синим огнем и совсем незаметно, а кашу из концентрата сварить можно. Там огонь не разведешь. «Жми-дави» мы назвали потому, что из этой банки через тряпку можно сжать почти 50 грамм мокрого настоящего спирту и пить.

Где-то в середине нашего маршрута у одной сопки решили сделать горячий обед, то есть сварить суп из концентрата. Сварили и пообедали. В хорошем настроении пошли дальше, но спустя некоторое время услышали сзади лай собак. Стало ясно, что за нами погоня, где-то нас засекли. Мы, безусловно, ускорили шаг, меняя чаще впереди идущего, чтобы его не загнать от усталости. Далеко ли близко ли сзади послышались автоматные очереди. По звуку очередей и по ранее имевшему место лаю собак мы решили, что фашисты отстали, очевидно, были немцы, а не финны. Немец плохо владел лыжами и больше надеялся на своих овчарок. Спокойным и очень осторожным ходом прошли остаток пути и когда прибыли к своим, Дерягин построил всех, не отпуская на отдых. Старшина задал один вопрос: «Почему немцы обнаружили нас? Или случайно набрели на след, или овчарки пронюхали, или мы что-то упустили». После сплошной проверки выяснилось, что у Мити Чуракова не хватает двух спичек в коробке. Он тут же признался, что когда зажигал «жми-дави» спички использованные выпали, так как поломались. Дерягин сделал вывод: по этим спичкам узнали, что тут были русские, а не финны. По этой причине погнались за нами.

Дело дошло до комбата Жатько. Он хотел его отправить обратно в роту, но сам старшина защитил его, дав ему два наряда вне очереди работать на кухне. А комбату, докладывая о выполнении задания, сказал, что почти на каждой сопке немцев до взвода и они могли заметить еще раньше нашу группу, в снегу же след остается, да и где обедали, собаки могли разнюхать. Митя Чураков получил наряд вне очереди за оставленную использованную спичку на привале. Однако был доволен тем, что в наряде по кухне можно было хорошо покушать. А старшина и комбат часто вспоминали о потере двух спичек, как халатности, что якобы чуть не привело к потере целой группы разведчиков. И всегда заканчивали так: «Мелочей в разведке нет! Будьте умней!» Данный факт потери двух спичек разузнал особист батальона, и не только его, и нас дергал — допрашивал. Хорошо, что комбат, комиссар и старшина заступились за Митю, а то бы отличился. Вот вам и спичинка!

В середине апреля 1942 года с Массельского направления наш 199 отдельный лыжный батальон был переброшен на станцию Лоухи по железной дороге в срочном порядке. У нас все делалось по боевой тревоге. Пока ехали, нас дважды бомбили фашистские самолеты, однако эшелон прибыл благополучно, хотя и был сильно изрешечен пулями и осколками. Станцию бомбили фактически ежечасно, а посему мы быстро выгрузились и ушли в лес, оставив до десятка раненых медикам. Утром следующего дня нас построили на одной из лесных полянок вместе с другими двумя батальонами, прибывшими ночью. Сообщили, что создана 8-я бригада из этих отдельных батальонов. Командиром назначен полковник Дубль. Он в своем выступлении поставил задачу: освободить районный центр Кестинга и тем самым помочь Ленинграду. А перед началом наступления, спустя несколько часов, наш комиссар Пономарев говорил, что немцы собираются снять с нашего фронта до десяти дивизий и направить на последний штурм Ленинграда, что мы должны сорвать план Гитлера и Маннергейма своими действиями. В эту же ночь каждый батальон ушел по направлению Кестинги по своим азимутам и заданиям.

Первым рубежом атаки нашему батальону была гора Наттавара, высота 217, далее на деревню Окунева Губа, еще несколько починков и по дороге на Кестингу наступать до победы. Ночной изнурительный поход в тыл горы Наттавара по болотам, почти не проходимым, был рассчитан на внезапность, но этого не получилось. К рассвету мы были под горой в болоте. Однако за полчаса до общего наступления какой-то батальон справа обнаружил себя и фашисты опомнились, забеспокоились и открыли бешеный огонь, в том числе по нашему батальону. Нам пришлось штурмовать высоту 217 раньше намеченного срока.

Тревога на соседнем участке наступающих и бдительность врага на горе сразу уменьшили, даже свели на нет внезапность, а значит и наш успех. С большими потерями, но высоту взяли. Продолжая наступление на Окуневу Губу, фашисты отчаянно сопротивлялись, так как там были большие склады и запасы боеприпасов и продовольствия, и комбат вынужден был вызвать штаб бригады. Мы были совсем близко около комбата и слышали, как настойчиво он требовал сделать воздушный налет на Окуневу Губу или батальон не сможет взять ее.

Пока шла перестрелка минометная и оружейно-пулеметная за горой Наттавара, в небе появилось несколько наших бомбардировщиков. Удачно разбомбив деревню и склады, самолеты ушли, а мы бросились в атаку. Склады горели, как в кино, огромным пламенем, дымом и взрывами снарядов и мин. Батальон вышел на тракт, идущий на Кестингу, и продолжал наступать. Фашисты цеплялись за каждую сопку, ручеек и поворот дороги. На третьи сутки, пройдя километров двадцать пять с начала наступления, мы, измученные, встретились под одной сопкой высоко организованной обороной. Чуть ли не на плечах отступающей части фашистских войск мы нарвались на проволочное заграждение в два ряда и мощный пулеметный огонь. Даже остатки противника не сумели перебраться через заграждение, и попали под свой же огонь и полегли вместе с нашими.

Мы вынуждены были лечь в болото перед сопкой. Тут противник открыл артиллерийский и минометный огонь. С установленных дотов и бетонных колпаков поливали почти прицельно болото и нас свинцом. Когда немного стемнело, получили приказ: отползти за ручей. Это с полкилометра назад. Многие остались там и даже раненные. Наутро фашисты перешли в контратаку, пустили три танка, кричали на собачьем пьяном языке, но до ручья не дошли ни танки, которые застряли в болоте, ни солдаты, которые после встречного нашего огня и потери танков, уползли назад. Окопавшись у этой речушки, мы сидели три дня и ночи, пока нас не сменили солдаты с подошедшего какого-то полка.

Однако, отдых нам не дали. Получили новый приказ. Вместе с каким-то полком нас послали в тыл, за Кестингу, где мы должны были перерезать дорогу с Кестинги на запад. Только на третий день к утру мы вышли на эту дорогу. Отличная широкая дорога с твердым покрытием. Машины с солдатами идут одна за другой к Кестинге. Патрули по несколько человек ходят то туда, то оттуда. Только к середине дня машин не стало. Несколько наших ребят послали за дорогу, чтобы взять языка из числа патрулирующих. Однако тихая схватка не получилась. Пришлось несколько патрулей ликвидировать огнем из автоматов. А этот шум потревожил фашистов вообще. С обеих сторон по дороге появились бронетранспортеры и кузовные машины с немцами. Вынуждены были принять бой. Бой не в нашу пользу заставил нас отходить куда-то в лес.

Над лесом все время висел самолет, очевидно наблюдая, передавал своим, куда мы идем. Но куда бы мы ни шли везде нас встречали огнем из минометов, автоматов и даже пушек с прямой наводкой. Так нас они гнали несколько суток и фактически загнали на большое болото, где со всех сторон стали стрелять без передышки. Вскоре весь командный состав был выбит. Это работа кукушек. Их они наставили на каждой сопке, на каждом мысочке. Это была настоящая бойня стада одичавших людей, голодных, рванных, ничего не понимающих и фактически обессиленных за эту неделю.

Однако был какой-то инстинкт самосохранения. Мы втроем: Митя Чураков, Петя Шлемов и я старались держаться вместе, влезать в болотную грязь между кочек и пней. Ползая по грязи, мы оказались у большой воронки от снаряда, где уже лежали комиссар Пономарев с тремя бойцами. Комиссар, еле узнав нас, предложил как-то выбираться вместе из этого котла. Но встать даже на корточки не дала нам кукушка. Комиссар считал, что надо тут полежать до вечера, найти эту кукушку и уползти вон к тем сопкам, а там будет видно. Через каждые десять-пятнадцать минут пули кукушки попадали к нам, на край воронки. Он, значит, нас все же видит.

Пономарев предложил: чтобы выявить и уничтожить эту противную кукушку он покажется, а мы уточним место расположения его. Снайпер, видимо, в той группе елок. Договорились: Он встанет и быстро бросится на бок обратно. Кукушка выстрелит. Появится дымок, и могут шевельнуться лапки елочек. Мы спрашиваем: почему он, а не мы кто-нибудь? Он отвечает: «У меня шуба белее ваших и портупея видна далеко». Он скомандовал и быстро встал на секунду. Мы же с Митей следили за елками и заметили в середине дымок и движение лапок. Одновременно пустили туда очередь. Лапки зашевелились сильно. Комиссар смотрел внимательно на нас, а мы на него.

Я заметил, что у него в правом рукаве ближе к плечу появилась дырка. Было понятно, что кукушка-снайпер стрелял по комиссару, но попал только в рукав. Комиссар приподнялся и снова упал. Кукушка не стреляла. Значит или убит или ранен. Мы все поползли в том направлении, а сзади и по бокам везде еще стреляли, кое-где шел бой, слышны голоса. Когда доползли до елок, увидели: «Среди нескольких елок стоит сосна, на сосне сделано вроде мостика с корзинкой, на земле лежит наша винтовка с оптическим прибором, а из корзины вывалился вниз головой с автоматом на груди фашист. Изо рта и носу идет кровь, сам, почему-то привязан. В корзине видны оцинкованные коробки. Очевидно, запас патронов для автомата и винтовки. Долго рассматривать фашиста было некогда.

Мы, где ползком, где на корточках добирались до тех сопок, о которых говорил комиссар. Всю ночь ползли между двух сопок, где очевидно были фашисты, так как слышался не наш разговор. Уже утром доползли до бора, где было много прошлогодних ягод — брусники. Стали пастись. Шутили: «Седьмые сутки фактически не евши и не спавши». Голод и усталость притупили всякую бдительность. Паслись и паслись.

Но тут появился, какой-то майор с нашими солдатами. Разговорились, оказывается они из полка, который называли «дикой дивизией». Они тоже участвовали в операции по оседланию дороги, идущей с Кестинги. Решили группы объединить и выходить вместе по карте нашего комиссара. В полдень, продолжая путь по азимуту, подошли к длинному озеру и стали переходить по льду, но тут с острова застрочили немецкие пулеметы, и мы вынуждены были бежать, что осталось сил. Добежали до дороги, я свалился между кочек, и вставать уже не хотелось.

Пройдя еще ночь, мы услышали голос: «Стой, кто идет?». Тут-то мы уже все свалились. Оказался передовой дозор какого-то артполка. Они вызвали своих и нас вывезли еле живых. Тылы нашего батальона оказались около огневых позиций артполка и мы быстро нашли своих. Нас совсем немного покормили, показали готовые чьи-то окопчики и велели спать. Спали мы целых двое суток.

На третий день со дня нашего выхода собралось нас 26 человек живых, которые могут обойтись без госпиталя. А те, которые нуждались после этой операции в госпитальных услугах, остались в болотах и на сопках под Кестингой. И это из более 600 списочного состава батальона. Не лучше, очевидно, и в полку и в других батальонах 8-ой бригады, которая просуществовала всего около 8 дней. Позже говорили нам, что немцам не удалось снять ни одной дивизии с нашего фронта. Значит, мы задание выполнили. Но какой ценой?!

Окоп мне достался хороший, немного загнув ноги можно лежать. На мое счастье поблизости валялся чугунный разбитый котел, который я покатил на окоп и верх дном положил на окоп, как бы закрыл окоп сверху. Постелив хвойных лапок, после неплохого обеда, лег и сразу заснул. Проснулся от грохота и взрывов и тряски земли. Проспал около двух суток. Ничего не понимая, с трудом встал в окопе, где в обнимку с автоматом спал, и понял, что нас бомбят фашистские самолеты, их около десяти, кружатся над нами, но пикируют левее, где находился артиллерийский полк. Однако, осколки и даже бомбы падали и на нас.

Чугунный котел, оказывается, принял на себя много осколков, а где мы позавчера после недельного окружения, впервые пили спирт и ели густой мясной суп из консервов, оказалась большая воронка от бомбы. Убило несколько лошадей, двух солдат из хозвзвода и нескольких еще ранило, которых уже увезли. Самолеты ушли, и мы выползли из своих нор хуже, чем кроты: «Все грязные, глаза блестят белыми, автоматы рыжие от ржавчины. Наша тройка, Митя, Петя и я, оказались все в живых и не ранены. Пошли посмотреть, что сделалось с артполком, и увидели страшную картину: почти все пушки валялись на боку, искорежены и рядом валялись трупы солдат.

Сосновый бор стал не бор, а какой-то бурелом. Однако люди ходили, перетаскивали раненых и матюгались, в чем свет стоит. Нам показалось, что полк полностью разгромлен, но через несколько часов годные к бою пушки открыли шквальный огонь по противнику. Комиссар Пономарев говорил, что из полка собрали дивизион, и чтобы немцы не подумали о полном разгроме полка, артиллеристы открыли огонь и били около часа. По окончании стрельбы комиссар предложил нам собраться и уходить отсюда в Окуневу Губу, а то при новом налете нам может попасть.

Остатки нашего батальона несколько дней отдыхали в Окуневой Губе, где, безусловно, было нам усиленное питание, так как до этого еще все продукты и спирт получали на весь батальон, а нас осталось лишь взвод. За время пребывания в Окуневой Губе только один раз за озером — губой появлялись немецкие разведчики, но мы их огнем из автоматов отгоняли. Мы даже их не видели: с одного берега губы они подошли и, встретив длинные автоматные очереди, растерялись в лесу. После разведки того моста, откуда они стреляли, узнали, что их было около десяти человек, кроме кровяных кусков бинта и ваты ничего не оставили. Очевидно шальные наши пули все же ранили кое-кого там. Долго бездельничать в Окуневой Губе не удалось: получили приказ двигаться на станцию Лоухи и ехать к новому месту формирования.

Со станции Сосновец своим ходом, пешедралом, добрались мы примерно за неделю до села Лехта, где формировалась новая бригада из остатков различных частей и прибывающих новых призывников. Это, говорят, отдельная горнострелковая бригада. Наших ребят почти всех сразу зачисляли в разведроту, как обстрелянных солдат, а нас, несколько человек, комиссар Пономарев держал при себе. Мы жили на берегу озера, в заброшенном домике рыбака и ничем не занимались. Так бездельничали неделю, встречались с нашими ребятами и в сомнении говорили: «А почему бы нас не взять в разведроту?» Но однажды комиссар пришел и заявил, что его назначили в артдивизион, и он попросил, чтобы и нас туда же направили разведчиками или связистами. Так мы: Митя, Петя, я и комиссар попали в артиллерию. Начались систематические занятия. Изучали пушку, стереотрубу, снаряды и учились, как готовить данные для стрельбы, как четко давать команду для стрельбы, как готовить данные по видимым целям и по карте. В первое время много было не понятно, но впоследствии удавалось подготовить данные для открытия огня через 8–10 минут. Командир дивизиона т. Фандеев готовил их за 5 минут и добивался, чтобы мы добились этого же.

Примерно спустя месяц по тревоге подняли дивизион, погнали куда-то за Лехту, расчеты стали готовить огневые позиции в лесу, рубить впереди себя лес, устанавливать орудия, вкапывать в землю, делать окопы для себя и для снарядов, а нас погнали вперед. Остановились на высоком мысочке с высокими березами и велели сделать НП.

Мы, разведчики и помначштаба на большой березе сделали лесенку и вверху настил, откуда можно командовать огнем. Первым по подготовленным данным стрельбу начал помначштаба. Пристрелял вроде бы местность и дал команду: «Батареей по 3 снаряда! Огонь!» Впервые мы услышали шелест наших снарядов и увидели взрывы, где-то километра за 2 до условной цели. Вторым по новым целям было поручено «командовать» мне. Только последние 2 снаряда из 5-ти взорвались около цели — шалаша. Третьим поднялся тоже новенький. По подготовительным ими данным первый снаряд ушел от цели далеко вперед. Он поправил прицел и дал команду: «Огонь!» Снаряд не успел донести до нас шелест полета своего, взорвался прямо в НП, попал, видимо, в нашу березу. Тут, конечно, стрельбу прекратили, а разведчик наш свалился замертво на землю.

Сразу прибежал начальник особого отдела, приехали, видимо по вызову уже нашего начальства из особого отдела бригады. Только на следующее утро мы возвратились на свое постоянное место, привезли с собой искалеченный осколками труп. Картина была грустная. После этого случая занятия с нами стали просто жесткими, особенно по подготовке данных для стрельбы. И часто приводили пример, как маленькая неточность при подготовке данных может повредить не только себя, но и дивизион. Это была первая потеря в дивизионе, и многие новенькие стали угрюмыми. Мы, конечно, видавшие убитых кучами, особенно не страдали, но сам факт нехорош.

Вскоре комиссара Пономарева перевели в учебный батальон комиссаром, повысили в звании, а на место его прибыл настоящий артиллерист срочной службы с капитанскими петлицами, Тур. Когда уходил Пономарев и прощался с нами, старыми кестингскими солдатами, сказал: «Комиссар Тур просит оставить вас ему на память. Но если не хотите оставаться, я попрошу начальника политотдела Прокушева, чтобы он вас помог перевести в учебный батальон?» Мы оглянулись и фактически лишь пожали плечами. В принципе у нас тут появились друзья, всем закреплены лошади верховые, это уже нравится, а проучимся в учбате, будем сержантами и нас раскидают кого куда. Так мы все и остались во взводе управления как были: я и Митя — разведчики, а Петя Шлемов — связист.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Однако я иногда ездил верхом к Пономареву, как старому знакомому, он меня угощал кое-чем из командирского пайка и спрашивал: «Не обижают ли наших, а то возьму я вас к себе?». «Нет!»- говорил я. Он даже кажется, любовался мною, когда я на белом коне Орлике, хорошо подогнанной гимнастерке, в сапогах со шпорами, командирской плащнакидке с места галопом уезжал от их землянок в расположение дивизиона. После налета и сильной бомбардировки на с.Лехта, где располагался штаб бригады и ряд подразделений, было приказано всем уйти в лес вблизи села, зарыться в землю по-настоящему, землянки сделать тремя накатами и стали очень строго насчет маскировки.

Дивизион наш тоже переехал в один из сосновых боров за 8 километров от Лехты. В этом бору в финскую войну, оказывается, были окружены наши и осталось много землянок, которые можно без большого труда поправить и жить там. Однако с накатами трудно было. Во-первых, в финскую много леса повалили и сожгли, а во-вторых, пилить сосну было почти невозможно, так как стволы их полностью напичканы осколками, пила не берет. В старых землянках находили еще и фляги, и винтовки заржавелые, и шинели тлевшие, и котелки помятые, и кости и т.п. Видимо, здесь много наших побило, если даже деревья стали в панцире из осколков. После обустройства здесь в землянках снова пошла учеба по боевой и, само-собой, политической подготовке. Сплошного фронта нет. Но наших языков брали и наши ходили по тылам фашистов.

В 1943 году мы все стояли у Лехты, учились, занимались, бездельничали. Разведрота батальона иногда встречались с фашистами в тылу. Несколько поселковых и лесных гарнизонов уничтожили, брали языки и не раз сами попадали в ловушки и теряли людей. Однако, этими разовыми вылазками за сотни верст от наших гарнизонов тревожили фашистов. В июне 1943 года направили всю бригаду в вагонах к югу и выгрузили в каком-то мелколесье, куда поезд шел по просто закрепленным шпалам, рельсам без всякой насыпи. Это была, видимо, такая времянка на песчаном месте. Поступила команда: «Тишина! Маскировка полная! Мы у Свири! На той стороне фашистские войска!» Так мы оказались вблизи реки Свирь у Лодейного Поля.

Помкомвзвода Иванов, Митя и я получили задание: подготовить НП у реки Свирь, не выходя к берегу реки. Мы немного прошли, потом в кустарниках проползли и уже видели широкую полноводную реку, но ничего с того берега не видно. Проползав немного, нашли ручей, по которому приблизились к берегу реки. Решили от ручья вырыть ход сообщения к берегу и там подготовить НП. Рыли почти сутки канаву, а ночью у берега под ивняком вырыли котлован. Отсюда была видна река, тот берег, луга за берегом и ближние ельники.

Установили стереотрубу. Нам же надо место для радиста, телефониста, себе и начальнику... С той стороны реденько стреляли пушки, минометы и пулеметы. Очевидно, фашисты еще не знают, что на этом берегу под каждым кустом ствол и десятки тысяч солдат. Для проверки НП приполз Шашерин, начштаба, посмотрел, сказал: «Ладно!». Пару дней нам пришлось через стереотрубу обшарить все кочки и кустики на той стороне вблизи, и вдали, чтобы составить «карту» фашистских дозоров, колпаков, просто окопчиков и отметить, откуда стреляет миномет, пушка немца. Иванов говорил, что при переправе и пока дойдем до елового леса, много потеряем людей, наши будут как на блюдечке, перестреляют как куропаток.

21 июня к нам подошли Шашерин, комдив, с рацией наш Шлемов. Начальство смотрело в стереотрубу, а Шлемов проверял связь с дивизионом по рации. Комдив и Шашерин часто-часто смотрели на часы и в один момент, глядя на часы, комдив дал команду: «Огонь!» В эти же секунды сзади нас загремели тысячи пушечных выстрелов, минометных залпов и скрип «Катюши». Над нами зашуршали невидимые снаряды всех сортов и на той стороне огонь, пламя и черный дым кипел как у черта в смоляном котле. Приятная на той стороне земля, луга и леса сразу загрязнились, почернели, как будто черти смолу со своего котла залили до небес. И так было около двух, а то и больше часов. Гремело все. Дрожала земля, гудели и самолеты над всем этим адом. И они стреляли из «Катюши». Это словами невозможно рассказать. Чтобы знать, надо видеть.

Чуть затихли говорить пушки и в небе полетели сотни штурмовиков и бомбардировщиков, сопровождаемых ястребками. В это же время около нас и между нами поперли солдаты, неся с собой плотики, боны, лодки, плоты, бочки и прямо бросались в реку, чтобы переплыть. Чуть пониже нас копошились саперы, устраивая переправу для танков и артиллерии. Огромные ребристые баржи встали поперек реки Свирь и немедля по ним пошли танки, пушки и люди. Однако, скоро фашисты опомнились и стали стрелять тоже из пушек и минометов, появлялись даже несколько самолетов. Но на них никто не обращал внимания. По нескольким понтонам шли танки, самоходные орудия, амфибии, пехота и артиллерия.

Пока дошла очередь наших батарей, чтобы переправиться и идти с пехотой на прямую наводку, мы перешли мост и удивленно смотрели, как словно миллион муравьев ползли к лесу наши солдаты, как танки, вроде бы качаясь, рвались вперед, тоже к лесу, как 45-милиметровые пушки, приданные батальонам, прямой наводкой стреляли по ожившим колпачкам и пулеметным точкам. Я говорю: «Вот и наш дивизион: две пары лошадей тянут пушку на деревянных колесах да снарядные ящики. Ездовые, сидя на лошадях, громко гонят их, ругаются. За пушками бегут расчеты. Так мы перешли р. Свирь». Около разбитых бетонных колпаков, Д.О.Т.ов (Д.О.Т. — долговременная огневая точка) и Д.З.О.Т.ов (Д.З.О.Т. — деревоземляная огневая точка), а так же в окопчиках валялись десятки трупов немцев, а у проволочного заграждения валялись и наши трупы. Фашистские трупы все были черные, еще дымились.

Выйдя из лесу, видим среди колпаков бетонных, дзотов, дотов, окопов десятки трупов, около проволоки и в окопах, все они черные, некоторые дымятся. Нам надо быстрее добраться до лесочка, хотя там как бурелом, но в лесистой местности почему-то себя чувствуем лучше, чем на любом красивом лугу или в поле. Правда, здесь и сейчас все как на поле, черное, вспаханное беспорядочно и очевидно удобренное трупами.

Пехота, танки, амфибии, артиллерия шли вперед и вперед пока не устали, а как устали, на следующей сопке, до которой прошли менее 10 верст, встретили сильное сопротивление хорошо организованной системы обороны. На следующий день свежие силы выбили их из узла сопротивления, и пошли вперед. Пока так сопку за сопкой брали, наши силы, конечно, иссякли. Все-таки прошли несколько десятков километров и вышли на дорогу Олонец, а за ним дорога на Питкаранты. Вскоре наступление затихло. Наши войска, находясь на основных дорогах в Финляндию все же не могли сходу сбивать заслоны и укрепленные пункты, приходилось маневрировать, то пойти в тыл серьезными силами, то бить с флангов. Но Свирьская операция удалась все же.

Когда-то, говорят, Петр I г. Олонец считал самым большим городом в России. Ехал на лошадях в Петрозаводск или там куда-то и заснул. Проснулся и спрашивает: «Где едем?!» Отвечают: «Олонец!» Обратно заснул Петр. Едут, и снова проснулся. Спрашивает: «Где едем?». Отвечают: «Олонец!». И тогда Петр I выразился, что Олонец — это самый большой город. Вот этот город здорово обороняли фашисты. Наши на подступах застряли на одной из высот по дороге. Тогда нашу бригаду целиком со своей артиллерией и минометным батальоном направили в обход слева. Мы с передовой группой прошли, а батальоны и тем более артиллерия застреляли. Передовую группу вел начштаба бригады Заславский, с ним разведрота и нас четверо артиллеристов. Мы с Митей — разведчики, могли бы вызвать артогонь, Петя Шлемов и Мелехин несли рацию для необходимой связи. Добрались до красивого соснового бора, где было много угольных ям. Древесного угля, видимо, делали много, но ямы уже не свежие, часть заросла. Место удобное, решили подождать, пока придут батальоны и дивизионы.

Вскоре стоящие на дозоре у крутого спуска в ельник сообщили, что там фашисты, шумно не остерегаясь, идут и много их, в том числе женщины. Заславский скомандовал, чтобы все заняли угольные ямы и укрылись за деревьями на бугорке. Все быстро собрались и приспособились к бою. Тут и фашисты заметили нас, развернули свой отряд, чтоб занять сопку. Мы чуть сзади передних засели в глубокой яме, и Петя стал вызывать своих: «Дыня! Дыня! Как слышишь? Прием?». И так много раз, но ответа нет. Подошел командир разведроты, спрашивает: «Как? Если ничего, вызывай бригаду «Курок!».

Петя стал вызывать поочередно. Но никто ничего не отвечал. В это время уже шел рукопашный бой, мы видели это. Фашисты и бабы в военной форме лезли на сопку, как крысы. Падали, но вместо них снова появлялись, цепь за цепью и лаяли что-то по-своему. Тут подошел еще помощник Заславского и громко кричит: «Передай по рации всем, чтобы открыли кто-нибудь огонь из пушек и минометов по этой сопке, вот координаты». Петя решил звать открытым текстом: «Кто слушает нас, срочно огонь по координату такому-то». Это передал несколько раз, а подпись поставил в конце — Заславский!

Не прошло и пяти минут, как зашуршали снаряды, а потом услышали выстрелы пушек ЗИС. В разгар рукопашного боя десятки снарядов взорвались на нашей сопке, убивая фашистов и наших. Я видел, как Мелехин, где-то нашел ручной пулемет и как дубинкой махал по подходящим к нам, к яме фашистам, в том числе и по женщинам. Мелехин, бывший грузчик с Лены имел огромную силу, были случаи, когда один пушку переворачивал. Вот и тут от его пулемета-дубины отлетали и падали фашисты, но нашелся фашист, который увидел его силу удара, очередью свалил. На сопке рвались снаряды, и шел рукопашный бой на смерть всем.

Вскоре подошел какой-то наш батальон, заорали «Ура» и лишь только тогда фашисты сбежали в ельник и затерялись. Мне, конечно, в рукопашной делать было нечего, мы втроем сидели в яме, пока Шлемов кричал о помощи, мы с двух сторон подстреливали короткими очередями, чтобы фашисты очень близко не подходили. Убивали и сколько, не знаем потому что, высунулись, дали очереди вдоль бруствера и опять в яме в яме прячемся, но в наших направлениях трупы все же валились. А в принципе трупы были повсеместно.

Сделали большую могилу для наших. Убитым оказался и Заславский. Ему сделали отдельную могилу. Подсчитали наших убитых и раненых, подсчитали трупы фашистов и получилось, что на каждого нашего они оставили по 2 человека и из них более тридцати женщин. Собрав трофеи наших и их, мы пошли по направлению на Петрозаводск. Когда стало слышно, что за Петрозаводском идет большой бой, сообщили, что Олонец немцы оставили и ушли на запад. Видимо они поняли, что в их тылу уже целая бригада и удержать не удастся.

На третьи сутки после выхода в обходную мы вышли к окраине г. Петрозаводска, где был большой лагерь военнопленных. Лагерь большой, туалет тянется метров 20, и на стенах были записи, написанные чем-то коричневым: «Товарищи мы слышим нашу артиллерию, освободите нас быстрей!» Но мы никого из них не видели: или эвакуировали или перестреляли всех, потому что недалеко были большие свежие ямы. А может, это их общая могила?

От Питкаратской дороги мы шли в обход Олонца на Петрозаводск по азимуту на северо-восток или даже больше на север, а тут получили приказ от Петрозаводска опять по азимуту на юго-запад, на дорогу, ведущую к г.Вяртееля. Тут больших боев не было, но встречались небольшие гарнизоны и опорные пункты, которые с ходу почти сбивались и разгонялись или добивались в коротких схватках. Однажды по проселочной дороге нам поручили найти какую-то базу. Мы оторвались от своих, три друга и наткнулись на одну поляну слева от дороги. Видим, несколько самолетов типа ПО-2, автомашины, палатки, будки и несколько фашистов, бегающих к самолету или к машине. Что-то видимо грузили.

Поляна вроде не большая, но ровная и длинная. На окраине попали в яму, где делали древесный уголь. Наблюдая, подготовили данные и Петя стал вызывать нашу дивизионную рацию, чтобы передать координаты и дать залп срочно. Радио принято, но дивизиону развернуться надо, говорят, полчаса с учетом рубки леса. Координаты дали дивизиону «Катюш», двигающемуся вместе с нашими. Они могут встать на дороге и дать залп. Так они и сделали. Не прошло и десяти минут, как зашуршали снаряды «Катюши». Попали по поляне совсем близко около нас.

Там все забегали, самолеты и машины загорелись и люди убежали куда-то в лес, кто, конечно, остался жив. Но дело в том, что одна мина-снаряд упала рядом с нами, в яму сбросило стабилизатор, а он вперед вдохнул, как змей Горыныч пламенем. Мы так испугались, что пулей вылетели с ямы и побежали к дороге, боясь, что дадут еще залп. Но залпа больше не было, зря спешили. Командир дивизиона нас поругал: «Зачем дали такие близкие координаты, могло в вас попасть! Не было надобности вызывать огонь на себя!».

Через некоторое время мы уже без боя и встреч с врагами двигались по дороге на г.Вяртееля, где и остановились у старой границы. Однако, мы вели наблюдение за той стороной и все виденное писали в журнал. Я даже однажды написал: «К погранпосту финнов подошла корова с хозяйкой. Пока корова паслась, хозяйка с ефрейтором пошли к поленнице, а спустя 20 минут она вышла с одного конца поленницы, поправляя юбку, а ефрейтор, с другого конца, застегивая ширинку и подтягивая брючной ремень». В дивизионе долго смеялись над этой записью, но было же предупреждение: всякое движение записывать в журнал. Так закончились война на финском направлении .