Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Соболев Александр Михайлович

"Разведка боем.Записки фронтового разведчика"

Издание- Москва: Московский рабочий, 1975 год

(сокращённая редакция)

Июнь сорок первого года провел черту через жизнь и время. По одну сторону осталось то, что было до 22 июня. По другую начиналось то, что определяется страшным словом «война»... Пригородный поезд из Москвы идет в Наро-Фоминск, к фронту. На станции Апрелевка наряд милиции предлагает выйти из поезда всем гражданским. В вагоне остаются пятеро военных. Унылая, притихшая станция уползает назад. За окном бегут оголенные березы, осины, ржавые холмы и заполненные мутной дождевой водой бесконечные канавы.

Для выполнения задания направляюсь на юго-западную окраину Наро-Фоминска, в передовые подразделения пролетариев. С рассветом на этом участке разгорается ожесточенный бой. В памяти он остался на всю жизнь. Противник обрушивает на наши позиции мощный артиллерийский огонь. Кругом взрывы. И вот из леса неуклюже выползают вражеские самоходки. Стреляют с короткой остановки, снаряды пролетают над нашими головами и гулко рвутся в городе. Потом появляются автоматчики. Они берут оружие навскидку и строчат с ходу.

Назойливый, до тошноты неприятный свист пуль виснет над полем боя. Невольно голова вдавливается в плечи, во рту становится солоно, все тело бьет мелкая дрожь. Надо как-то отвлечь внимание от опасности, переключить его на другое. — Приготовиться к отражению атаки! — раздается команда. Голос командира дрожит от волнения.

Пулеметчики выкатывают на площадку «максим», артиллеристы замирают у «сорокапяток». Действия бойцов уверенны, деловиты, целесообразны, видимо, они уже пережили первое воздействие боя на психику. Невольно и я достаю револьвер, прокручиваю барабан, проверяю, полностью ли заряжен. Исчезает дрожь, внимательно слежу за опушкой леса, за вражескими самоходками, ведущими огонь с места. Вокруг раздаются команды, которые становятся увереннее, требовательнее, настойчивее.

— Пулеметы первого взвода, прицел пять. Приготовиться! — Гранаты к бою! — Приготовить бутылки КС! За каждой командой следуют определенные действия, отвлекая внимание воинов от опасности. Энергично заработал «максим». Расчет ведет огонь с рассеиванием по фронту и в глубину, заставляет гитлеровцев плюхаться на землю, искать укрытия в бороздах, наполненных водой.

Из леса выползают еще четыре самоходки и двигаются на нас. Фашистские самолеты, построившись в «чертову карусель», бомбят город. Все кругом грохочет. Подымается вражеская цепь. Нервы одного нашего бойца не выдерживают, с каким-то диким воплем он выскакивает из окопа, бежит, шагов через десять падает замертво. Как же прав был командарм, говоря, что трус гибнет в первую очередь!

«Сорокапятки» не умолкают ни на минуту. Обидно, что мал их калибр, не пробивают они лобовую броню вражеских машин. Одна самоходка вырывается вперед, приближается к нам, еще минута — скроется между горящими постройками. Но вот она круто поворачивается, разматывая гусеницу, и слабый борт артиллеристы прошивают вторым снарядом. Из машины выскакивают гитлеровцы и в тот же миг валятся, сраженные пулями. Дымом заволакивает и вторую самоходку. Забросанная бутылками с самовоспламеняющейся жидкостью, она вспыхивает как свеча.

Читайте также:

Сталинград

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

С колокольни церкви, откуда я веду наблюдение, панорама боя предстает в деталях, и все они говорят о том, что противник собрал в кулак немалую силу. Мои наблюдения прерывает появление на колокольне пулеметного расчета. — Командир пулеметного отделения сержант Ткачев. Наводчик пулемета рядовой Подопригора, — представляются пришедшие, и я узнаю в них собеседников на сборном пункте.

Пулеметчики быстро устанавливают «максим» и открывают огонь по вражеской пехоте у трехэтажного кирпичного дома, потом по скоплению фашистов у ткацкой фабрики. Стрельбу на колокольне подхватывают пулеметы в окопах по левому берегу реки. Волна вражеских солдат откатывается. Потом атака повторяется.

Быстро сгущаются сумерки. Бой стихает. Решаю возвратиться в штаб. В это время телефонист подзывает меня к аппарату. — Соболев, вот что, мы приехали. Я твой начальник Потапов, — сообщает незнакомый голос. — «Хозяин» поставил задачу узнать, какими силами фашисты будут наступать утром. Пролетарцы в полночь организуют поиск южнее железнодорожного моста и у ткацкой фабрики. Ты там рядом, поэтому я договорился с Кузнецовым из штаба дивизии, чтобы «языков» или документы к тебе тащили, а ты сведения передашь по телефону. Ясно, голова районная? Связь будем держать взаимно.

Потянулось томительное время ожидания. Пулеметчики приглашают разделить с ними нехитрый солдатский ужин. Противник то и дело освещает передний край ракетами, район церкви обстреливает из артиллерии и минометов.

Жду с полчаса и звоню Потапову. Результаты поиска неутешительные. Недалеко от фабрики разведчики убили нескольких вражеских солдат, а «языков» нет. Документы подтвердили уже известное: наступает пехотная дивизия. Без «языков» возвратились пролетарцы и из района южнее железнодорожного моста. Потапов приказывает до утра оставаться на месте и определить на слух скопление танков у противника. Под утро докладываю, что гул танков затухал в районе ткацкой фабрики и западнее железнодорожного моста.

Небо на востоке едва посветлело, а противник уже открыл артиллерийский, минометный и пулеметный огонь по всему восточному берегу Нары. Сотни фашистов высыпают из-за домов и с криками бросаются в атаку через реку. Наши части встречают их огнем. Мы тоже бьем по врагу с колокольни. Я беру карабин артиллериста, занятого у телефона. Целюсь в фашиста с ручным пулеметом, который выскочил из-за кирпичной стены. Стреляю. Пулеметчик падает, но вскоре устанавливает пулемет и обстреливает окоп около церкви. Нажимаю спуск еще раз. Пулемет замолкает.

Потом что-то ярко вспыхивает, ослепляет, раздается оглушительный треск. Все это мгновенно. Я потерял сознание. Придя в себя, вижу, как Подопригора ползет к сержанту, который в неестественной позе лежит на боку в луже крови. — Крепись, браток. Сейчас перевяжу. Посмотри, Коля, и эту атаку отбили, — ласково говорит пулеметчик, склонившись над раненым. Приложив ухо к груди товарища и не уловив биения сердца, Петр кричит: — Коля, друг!.. Одна атака за другой обрушились на дивизию Лизюкова. Противник лезет напролом. На смену подбитым танкам и скошенным цепям солдат появляются новые. У моста и церкви дело доходит до ручных гранат

Кругом все горит, дым ест глаза. Трудно дышать. Пулемет Подопригоры смолкает: кончились патроны. Вражеские артиллеристы перенесли огонь в глубину обороны дивизии, к вокзалу. Гитлеровцы перебежками продвигаются вперед. Церковь остается у них в тылу — мы окружены! Молча переглядываемся и понимаем друг друга без слов. — Фашисты лезут! — тревожно кричит лейтенант-артиллерист, хватает карабин и стреляет вниз.

Под нами слышен треск автоматов. Пули жужжат, как злые осы. Они бьются о простенки, о толстый арочный свод, сплющиваются и горячими плевками падают вниз. Мы отстреливаемся, но патроны для карабинов тоже на исходе. Ждем, что предпримут гитлеровцы дальше. Но они больше не лезут. Не слышно суетни и криков под нами. Осматриваемся. Со стороны вокзала, отстреливаясь, бегут через огороды вражеские солдаты. Им вдогонку строчат наши пулеметы. Забыв об осторожности, высовываемся из-за мешков с землею, чтобы лучше видеть происходящее. Фашисты пытаются удержаться в домах и развалинах недалеко от реки, но их атакуют наши танкисты и отбрасывают за реку.

В сплошном дыму трудно дышать, а тут еще противник поднимает дымовую завесу. — Есть кто живой на колокольне? — слышится родная русская речь. К нам поднимаются трое раскрасневшихся красноармейцев. Не время проявлять чувства радости, а как хочется обнять своих спасителей!

— Быстренько спускайтесь! Мы пулемет будем ставить. Эк как задымили, ничего не видно. Тут хороший обзор-то? — спрашивает пришедший сержант. — Лучше не надо, — отвечает Подопригора, придерживая раненую руку. — Мой-то пулемет тоже исправный, бой выверен, только патронов не было...

И вот мы, пережившие страшные минуты на колокольне, ползем через дорогу. Гитлеровцы то и дело атакуют и навязывают бои местного значения, стремясь захватить плацдарм восточнее Нары, с которого бы можно было сделать последний прыжок к Москве.

Перед разведчиками армии со всей остротой встала задача непрерывного наблюдения за действиями противника, регулярной охоты за «языками». Штабы соединений и частей ведут непрерывную кропотливую работу по сбору информации о противнике, отбирают в разведывательные подразделения смелых и энергичных людей, шаг за шагом овладевают искусством ведения разведки. Среди соединений армии разведка более налажена в Пролетарской дивизии. На следующее утро в штабе дивизии только и разговору было о двух мешках документов, доставленных разведчиками. Переводчик читал заглавия папок и книг и бросал их в угол, кратко определяя дальнейшее назначение так трудно добытых трофеев:

— В печку! На толстом замусоленном журнале внимание переводчика остановилось. Он протер очки, громко прочитал по-немецки и сразу же перевел на русский язык: — Журнал регистрации лошадей, находящихся на излечении в ветеринарном пункте пехотной дивизии.

Пунктуальный писарь внес в журнальные графы номера частей, из которых поступили лошади, чем они больны, когда выписаны и куда направлены. Не меньшей по ценности оказалась и папка с перепиской по вопросам укомплектования дивизии лошадьми. В ней было много адресов тыловых частей и находящихся на отдыхе линейных частей. — Вот это как раз то, что нам надо. Идемте скорее к командиру дивизии. Комдив выслушал доклад о налете группы Васильева на ветеринарный пункт и объявил благодарность всем его участникам...

Еще во время октябрьских боев противнику удалось переправиться через Нару и закрепиться на восточном берегу против деревни Чичково. Плацдарм был невелик, но постоянно держал в тревоге нашу 113-ю стрелковую дивизию. Там ни разу не брали «языка», и на карте нашего отдела вместо номера вражеской дивизии и полка красовался жирный знак вопроса, поставленный карандашом начальником штаба армии генералом А. К. Кондратьевым. Каждый раз, глядя на эту карту, знак воспринимался как неотложная задача вскрыть силы противника и как упрек всему коллективу разведчиков в неспособности взять «языка». Начальник разведывательного отделения штаба дивизии старший лейтенант Сергей Ярославцев испробовал многие варианты засад и поисков, но пленных в своей полосе не достал.

— Без артиллерийского огня взять невозможно. Гитлеровцы не выходят за свой передний край, подступы к нему ночью освещают ракетами, по делу и без дела строчат из пулеметов трассирующими. А вот бы обрушиться на чичковский плацдарм артогнем, да покрепче, тогда они иначе бы себя повели, — объясняет Ярославцев неудачи и высказывает свои мечты о мощном огне артиллерии, поддерживающей поиск. А 113-я дивизия остро испытывает недостаток боевых припасов. Она отрезана от баз снабжения ужасным бездорожьем, которое не только машины, но и повозки не могут преодолеть. В связи с этим боевые припасы, продукты и даже фураж дивизия доставляет вручную за 15 километров.

Подсчитали с Ярославцевым, сколько потребуется артиллерийских выстрелов на проведение поиска, и пришли в ужас — 360 снарядов! Разве нам столько дадут! На всякий случай отработали план поиска с соблюдением всех правил штабной службы и пошли на обсуждение его к командиру дивизии.

— Так, так, — подтверждал полковник К. И. Миронов, читая план, но как только дошел до раздела «Материальное обеспечение», у него вырвалось: — С ума сойти! За одну ночь выпустить столько снарядов, а потом молчать? Нет, такой план утвердить не могу, он не по моим возможностям. Пусть командарм решает и снаряды дает. Генерал Ефремов с одобрением отнесся к идее поиска, но задачу он поставил гораздо серьезнее — ликвидировать вражеский плацдарм перед Чичковом. На выполнение этой задачи выделялось требуемое количество снарядов.

— В 113-й дивизии это будет первый наступательный бой и должен завершиться только успехом: ведь он проводится в ночь на праздник Октября, и надо убедить красноармейцев дивизии, что они могут бить и побеждать противника, — заключил обсуждение командарм. Пока штаб дивизии отрабатывал приказ, мы с Ярославцевым уточнили план действий разведывательных подразделений. С наступлением темноты выдвинулись на наблюдательный пункт, место для которого наметили еще днем. Заняли исходное положение и разведывательные взводы. Противник не ожидает нашей атаки, у него те же дежурные очереди из пулеметов, освещение местности ракетами, что и в прошлые ночи.

Миновала полночь. Приближается время нашей атаки. В назначенное время наша артиллерия открывает беглый огонь по плацдарму противника. В первые минуты гитлеровцы молчат, но вскоре их артиллерия и минометы повели ответный огонь по нашей передовой. Однако наш огонь оказывается мощнее. Одна за одной умолкают огневые точки противника, атакованные нашими подразделениями. Поступают сигналы от взводов, что они уже у реки и закрепляются. И ни одного сообщения о захвате пленных. — Куда же фашисты делись? Они же отстреливались! Разрешите, сбегаю во взводы, — просится Сергей и убегает к Наре с ординарцем и связным.

Он возвращается под утро в сопровождении шести человек, нагруженных трофеями. Тут пулеметы, ротные минометы, карабины и автоматы. А «языка» нет. На рассвете оставляем свой НП и направляемся с Ярославцевым в штаб полка. И вдруг выстрел! Бросаемся на землю, наблюдаем. В густой заросли кустарника обнаруживаем гитлеровца, приближаемся к нему с двух сторон. Прыжок — и я оказываюсь с ним один на один. Завязывается возня, которая закончилась для фашиста пленением, а для меня синяком под глазом.

По возвращении в штаб армии с Потаповым идем на доклад к командарму. Командующий слушает внимательно рассказ о ходе операции. — Синяк-то там получили? — Так точно, не избежал. Один на один встретились, — немного хвастливо отвечаю.

Для обучения и руководства действиями на Наро-Фоминском направлении диверсионных групп, сформированных из добровольцев-москвичей, Военный совет армии создал оперативный пункт и назначил меня его руководителем. Добровольцев обучали, как подрывать железнодорожные мосты, пути, автомашины, как драться ножом, стрелять из пистолета, бросать в цель гранаты, бутылки КС, поджигать и подрывать постройки, занятые фашистами. После прохождения курса обучения одной из групп проверяю ее готовность. Группу возглавляет Андрей.

Вместе с ним обхожу строй. Останавливаюсь перед девушкой маленького роста, детский облик которой не изменили ни ватник, ни стеганые брюки, ни кирзовые сапоги. — Не лучше ли вам возвратиться в Москву? Вы, Катя, можете и там участвовать в разгроме врага.

— Я никак не пойму, почему такие беспощадные ко мне люди? Если я ростом не вышла, так и надо попрекать? В райкоме это говорили, теперь вот вы, — всхлипывает от обиды Катя и продолжает: — Агитируйте и дальше: дескать, там будет трудно, не по твоим силам, подведешь группу, погибнешь... Насчет того, что мне под силу или нет, не сомневайтесь. Я больше половины норм ГТО второй ступени сдала. В мае получила значок «Ворошиловский стрелок». Занималась в кружках Красного Креста и телефонисток. Не отставала от других, а даже, хотите знать, выручала тех, кто ростом и повыше меня...

Итак, Катя остается. В группе еще трое — Виктор, Маша и Эрика, все комсомольцы-москвичи. Эрика — немка. Еще девочкой вместе с отцом-коммунистом покинула она Германию, когда к власти пришли фашисты. Училась в советской школе, выросла на советской земле, среди советских людей. А когда пришла пора, полюбила сероглазого паренька с Волги. Они стали мужем и женой.

В ходе октябрьских боев силы противника были серьезно истощены, его ударные группировки растянуты. В первой половине ноября гитлеровское командование произвело перегруппировку частей, подтянуло из резерва дополнительные дивизии. Создав превосходство в силах, противник 15-16 ноября северо-западнее Москвы, а 18 ноября на Московско-Тульском направлении перешел в наступление. Разведывательный отдел штаба фронта высылает нам свои сводки. С болью сжимается сердце, когда видишь, как пометки синим карандашом появляются на карте у Рогачева, Дмитрова, Яхромы, Звенигорода и юго-восточнее Москвы, вблизи Зарайска.

В этот период 33-я армия навязывает противнику бои местного значения, не дает ему возможности снять в ее полосе части и перебросить для усиления ударных группировок.

Разведчики 1-й гвардейской мотострелковой дивизии захватывают «языка» из 3-й моторизованной дивизии фашистов. Для нас это явилось полной неожиданностью. Всего лишь несколько дней назад тут была пехотная дивизия. Значит, в первую линию враг ввел свежие части, что обычно делается перед наступлением. Донесения из штабов других дивизий тоже тревожные. С утра до вечера беспорядочно рвутся снаряды и мины по всей полосе обороны армии. Артиллерийские разведчики уверяют, что это пристрелка батарей, вставших на новые огневые позиции.

По показаниям пленных составляем донесение в штаб армии. Борис оформляет протоколы допроса и пересматривает трофейные документы, гвардии старший лейтенант Кузнецов готовит сводку, а гвардии рядовой Ильин следит за эфиром. В избе устанавливается относительная тишина, которую нарушает топот в сенях. Вдруг дверь резко открывается, и к нам вваливается Манохин, а за ним — не верю глазам своим! — Васильев и Дудник. — Доставили пленного. Штаб нашей дивизии не нашли, а «язык», поди-ка, командованию нужен, вот мы сюда и привели, — докладывает Васильев. — Куда девался штаб вашей дивизии? — спрашиваю его.

— В полку сказали, что удар противника как раз по нему пришелся. — Об этом потом поговорим, а теперь давайте пленного. Вводят гитлеровца в аккуратно подогнанном и без окопной грязи обмундировании. «Язык» сообщает, что за последнюю неделю изо дня в день офицеры говорили солдатам о величайших успехах танковых дивизий, а 30 ноября объявили, что эсэсовские войска уже а Москве, что обороны красных больше не существует, а есть только отдельные очаги сопротивления в районах Наро-Фоминска и Кубинки. после того как эти очаги будут обойдены пехотными дивизиями, моторизованная дивизия должна безостановочно следовать в Москву.

— Откуда вам, солдату, известно, что должны делать дивизии? — спрашиваю необычно широко осведомленного пленного. — Я был писарем в оперативном отделе штаба корпуса и готовил схемы. Попросился у начальника в полк, чтобы получить награду от фюрера. Я наследник большого дела, в котором имеет интерес и начальник. Он одобрил мое решение и просьбу удовлетворил.

Становится понятно, почему солдат выглядит щеголем. Перед нами живой капиталист, для которого война — карьера, нажива, бизнес. Только он оказался чересчур доверчив к геббельсовской пропаганде и напрасно покинул теплое местечко в штабе.

Узнаем, что корпус имеет одноэшелонное построение и без резерва. Все брошено в бой. Значит, враг не сможет быстро перестроить свои ряды и назавтра будет действовать в прежней группировке. Связываюсь по телефону с капитаном Потаповым, докладываю, что мне удалось узнать от штабного писаря. — Говорит, что в корпусе резервов нет, все полки задействованы? — переспрашивает Потапов. — Смотри, Соболев, сейчас иду докладывать «хозяину», — так капитан Потапов кодирует командарма.

— Что это за карусель получается, товарищ капитан? — улучив подходящий момент, спрашивает Васильев. — Ведь не может быть, чтобы фашисты в Москву вошли! Других успокаиваю, а сам волнуюсь. Знаю, что 33-я армия без резервов, ее части в большом некомплекте, артиллерии, можно сказать, нет: в одной из дивизий всего семь орудий. Да и от них толку мало — по десятку снарядов на каждое. При таких возможностях не поставишь огневые завесы, не создашь заградительный огонь перед атакующим противником. Мы можем рассчитывать лишь на фронтовые резервы.

Весной 1942 года 33-я армия пережила великую трагедию. Три ее дивизии во главе с генералом М. Г. Ефремовым с 2 февраля по 13 апреля вели бои в окружении юго-восточнее Вязьмы. В условиях весенней ростепели и половодья, холодные, голодные, испытывая острый недостаток боевых припасов, воины 113-й, 160-й и 338-й стрелковых дивизий самоотверженно сражались с наседавшим врагом. Будучи смертельно раненным и не желая оказаться в плену, 19 апреля 1942 года Михаил Григорьевич Ефремов покончил с собой, до конца оставшись верным военной присяге.

В мае 1942 года в командование армией вступил генерал армии К. А. Мерецков, а начальником штаба стал генерал-майор А. П. Покровский. Недолго они у нас в армии были, однако очень многое сделали по упорядочению ее обороны, по сохранению личного состава, по улучшению состояния войсковой разведки. Для меня оказался поучительным стиль работы нового командующего армией. Из семи дней недели два дня он находился в штабе, принимал доклады, подписывал документы, решал административные вопросы. А пять дней генерал проводил в войсках, придирчиво осматривал окопы, траншеи, ходы сообщения, проверял и определял, разумно ли проходит передний край, и немедленно устранял обнаруженные недостатки и несуразности без оглядки «наверх».

В начале октября 1942 года выехал к новому месту службы. 29-я армия обороняется по левому берегу Волги от Ржева на восток и на плацдарме западнее Вазузы, в районе Зубцова. В полосе армии давно отгремели летние бои 1942 года. У дивизий хватило сил, чтобы оттеснить противника за Волгу и захватить плацдарм на левом берегу Вазузы. Вскоре враг перебросил в этот район резервы и приостановил дальнейшее наступление наших войск.

На передовой, как говорят бывалые фронтовики, «скука». Во всех сводках изо дня в день одно и то же: «В течение суток противник вел редкий ружейно-пулеметный огонь, временами производил артиллерийско-минометные налеты, ночью освещал подступы к позициям ракетами». Для знакомства с передовой отправляюсь в сопровождении заместителя начальника отдела майора Сальмана Ахметовича Тагирова и помощника начальника отдела старшего лейтенанта Василия Захаровича Мозгового.

Едем на лошадях верхом и только шагом: вместо дороги — широкая полоса густой грязи. Кругом вода. Она насытила почву, наполнила все углубления и в избытке стекает в лощины, потоками мчится по оврагам. Встречный порывистый ветер силится сорвать с нас плащ-палатки. На черных унылых полях сколько хватает глаз — воронки. Те, что поменьше, — от мин, побольше — от снарядов, еще больше, огромные ямищи — от авиационных бомб. Много наших и немецких развороченных и сгоревших танков, искореженных артиллерийских орудий. Кое-где торчат хвосты врезавшихся в землю самолетов.

Вечером разведчики уходят на «охоту», а перед рассветом возвращаются с добычей — с унтер-офицером мотополка 5-й танковой дивизии. Пленный не в силах был скрыть свое удивление: — Я сам разведчик и никогда не думал, что так просто попадусь!

А дело произошло так. Наши разведчики приблизились к вражеским позициям и залегли перед проволокой. Старший сержант Еремин и красноармеец Варламов отползли метров на сто назад, окопались. Через каждые десять минут враг палил из пулеметов. После одного такого обстрела Еремин закричал и застонал, имитируя раненого. Фашисты осветили местность и открыли заградительные огни. А Еремин продолжал взывать о помощи.

В полночь из-за проволоки выползли три вражеских солдата. Разведчики пропустили их и поползли следом. Секунда — и ножом убит тот, что полз замыкающим. Варламов занял его место и уничтожил второго гитлеровца. — Я часто оглядывался, видел, что за мной ползут, но не думал, что это русские, — признается унтер-офицер. — Поземка была, и видимость плохая. Подполз к стонавшему, а он как схватит меня за руки! Тут сзади еще двое навалились... Хитро и просто. Жалею, что попался, но не могу не выразить своего восхищения.

Проходит несколько дней, и Василий развертывает целую лабораторию. Раздобыл где-то несколько луп, скомбинировал аппарат с многократным увеличением, вооружился линейками, циркулями, картой. У него появляется схема-эталон, по которой проверяют правильность нанесения целей на огневых планшетах разведчики-артиллеристы.

В конце ноября наблюдательные посты отмечают оживленное движение противника против нашего правого фланга. Но тут поднимается яростная пурга и укрывает противника от нашего воздушного и наземного наблюдения. Контрольных пленных взять не удается. А разузнать, что делается у врага, нужно без промедления: может, он подтянул сюда войска, а может, увел часть на юг, к Волге и Дону. Там как раз началось наше большое наступление. Приглашаю к себе лейтенанта Щепотьева. Его радиостанция ведет слежку за вражескими радиосетями. Он приходит с радисткой Катей Селезневой.

Просматривая записи, Катя рассказывает: — Я слежу за эфиром недавно, всего две недели. Но уже изучила всех радистов сети. Если они работают с микрофоном, узнаю по голосу, переходят на ключ — различаю по скорости, по отчетливости. Ведь у каждого радиста свой почерк. Три дня назад, передавая дежурство, Аня Крюкова сказала мне, что работают новые радисты, ключом владеют плохо, да и голоса не те, что были. Только я надела наушники, сразу поняла — не те... Через двое суток разведчики капитана Семенова берут пленных пехотной дивизии, переброшенной из Франции.

Наконец-то устанавливается ясная погода. Качнет ветерок лохматые ветви берез и стихнет. Мозговой возбужден и деятелен, Он то и дело бегает в инженерный отдел, просит быстрее расчистить взлетную полосу, звонит летчикам: — Скоро подъедет саперная рота. Разве можно упустить такую погоду? Как-нибудь постарайтесь! — упрашивает кого-то капитан вылететь на фотографирование. И вот он уже весь светится от счастья, разбирая свежие, остро пахнущие клеем планшеты.

— Не пойму, что за точки? — обращается ко мне Мозговой. Вереница мелких точек тянется от траншеи в тыл и сливается с отчетливо видимой тропой. Ищем еще что-нибудь подобное в другом месте. Вот линия от населенного пункта устремилась в лес. На опушке — россыпь мелких точек, и среди них одна большая.

Находим известный нам участок проволочного заграждения перед передним краем. Он похож на полосу мелких тире, в три ряда вытянутых с запада на восток. Это тени от кольев. Но что означают точки? Только не проволочные заграждения, да и нет никакой необходимости противнику ставить проволоку в направлении точек. Человеческий след? Стоит подумать! Вот линия точек легла от блиндажа к кустам и оборвалась около крупной точки. На карте на этом месте значится родник. Больше сомнений нет: точки — следы людей. А если так, то...

— Вот здесь, должно быть, на ночь выставляют секрет, — показывает Мозговой на схеме жирную точку, от которой идет след к вражеской позиции. Капитан Петропавловский, прихватив фотопланшет, едет на передовую, организует засаду разведчиков в тылу «жирной точки», а утром возвращается с «языком». В другом месте попадает в засаду вражеский секрет, выдвинутый за проволоку. Гитлеровцы досадуют. Они прекращают высылку своих людей за передовую, ночью освещают подступы к позициям ракетами. В ответ на это капитан Семенов выдвигает засаду к траншее противника и пленит обер-фельдфебеля.

— Я командовал взводом, — говорит он на допросе. — Командир полка потребовал не реже четырех раз в течение ночи лично проверять позиции. Когда я выполнял этот приказ, совершенно неожиданно меня скрутили. Просто не пойму, откуда взялись ваши в нашей траншее? Допрашиваю «языка», а мысли то и дело возвращаются к прошлому, к Наро-Фоминску. Мы, войсковые разведчики, подчас действовали примитивно, имели много промахов, опрометчивых шагов и тяжелых провалов, но жадно учились.

В 9 часов начинается танковый бой. Враг применяет новое тактическое построение танковых частей для атаки (чем-то напоминающее боевой порядок рыцарей-крестоносцев «свиную голову», разбитую Александром Невским у Вороньего Камня на Чудском озере), названное «танковым колоколом». Впереди идут «тигры», за ними легкие танки, следом — широким раструбом — средние танки и пехота. Район, куда нацелен удар «колокола», подвергается массированной авиационной обработке. По замыслу фашистов, на их пути все живое должно погибнуть или в страхе бежать. «Отхода русских не вижу», «Русские не отходят!» — с досадой доносят воздушные корректировщики противника, специально выделенные для наблюдения за поведением наших войск. Танкисты, артиллеристы, авиаторы, пехотинцы, саперы и пэтээровцы — все наши воины сражаются самоотверженно.

В первые же часы боя истребители танков 6-й мотострелковой бригады уничтожили пять «тигров». В этом отличились сержанты наводчики коммунисты Афанасий Дятлов и Василий Рядно, комсомолец Анатолий Иванов, беспартийные Иван Воронин и Иван Казаков. 22-я танковая бригада уничтожила или подбила 21 вражеский танк из «колокола» моторизованной дивизии «Великая Германия», наступавшей в направлении Ракова. Танковая дивизия СС «Адольф Гитлер» своим «колоколом» стремилась пробиться на шоссе Белгород — Курск через Яковлево. Ее там встретила 1-я гвардейская танковая бригада, выдвинувшая в качестве боевого охранения на высоту южнее Яковлева танковую роту гвардии старшего лейтенанта В. Бочковского. Мужественно вступив в бой, рота отбила три атаки противника, сожгла около двух десятков вражеских танков.

С неослабевающим упорством бои протекали 7 и 8 июля. Враг поставил цель — чего бы это ни стоило, вырваться на Обоянь и далее на Курск. «Языки», взятые в эти дни, показывали, что танковые дивизии, наступающие на Курск с севера, уже в городе. Вводить в заблуждение своих солдат для поддержания духа — прием не новый у гитлеровского командования. Самым напряженным днем на Обоянском направлении было 9 июля. По показаниям пленных и документами установлено, что в этот день у противника были брошены в сражение 3-я, 11-я танковая дивизии и моторизованная дивизия «Великая Германия» 40-го танкового корпуса, танковые дивизии СС «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» и моторизованная дивизия «Рейх» 2-го СС танкового корпуса.

Полностью развернув наличные силы этих корпусов, враг наносил удар в северном направлении, восточнее шоссе Белгород — Обоянь. Путь ему преградил 31-й танковый корпус. Разведчики этого корпуса добыли «языка» из «Мертвой головы» и захватили транспортер из дивизии «Адольф Гитлер». Только за один налет в 10 часов на боевые порядки 31-го танкового корпуса сбросили свой груз около 200 самолетов противника, а всего за день было зарегистрировано свыше 2 тысяч бомбардировщиков, отбомбившихся по войскам 1-й танковой армии. Несмотря на то что враг имел тройное превосходство над 31-м танковым корпусом, ему прорваться не удалось. Своевременно поступали свежие резервы из фронта и усиливали оборону корпуса.

На Обоянском направлении враг был остановлен. В последующие дни атаки противника на Обоянском направлении скорее носили демонстративный характер: не стало «колоколов», снизилась плотность артиллерийского огня, резко спали налеты авиации. Разведчики нашей армии, действующие совместно с разведчиками 6-й гвардейской армии, доставляют «языков» и документы всех дивизий противника, действовавших 9 июля. В то же время поступают сведения, что танковые дивизии 2-го СС танкового корпуса перебрасываются на Прохоровское направление. Предполагаем, что для скрытия отвода главных сил танковых дивизий на новое направление противник оставил от этого корпуса против нас лишь отдельные подразделения.

За деревней, примерно в километре, наталкиваемся на наш разведывательный дозор, в котором три «тридцатьчетверки», броневики и четыре мотоцикла. Около них хлопочут разведчики. Метрах в двухстах от них догорают два танка и девять машин противника. — Отдельный разведывательный дозор восстанавливает боеготовность, — докладывает старший лейтенант Владимир Подгорбунский. — Извините, что не все выглядим по форме.

Володя хочет улыбнуться, но это у него не получается: правый глаз совсем заплыл в кровоподтеке, губы распухли, из них сочится кровь. Он в руке держит гимнастерку: — Всю располосовали, а интенданты другой не дадут, скажут — срок не выслужила. У, гады, чертей бы им в печенки! — старший лейтенант грозит увесистым кулаком пленным, разукрашенным синяками не менее, чем он сам.

— Что с рукой? — Немного кожу порвал, — показывает Володя огромный шаровидный бицепс правой руки. — Ничего, заживет до свадьбы-то! А ну, ребята, живей! — подбадривает он разведчиков. — Чтоб через десять минут был порядок! Танкисты, высоко взмахивая кувалдами, расшивают гусеницы машин, чтобы сменить поврежденные траки.

— А как же так получилось? — спрашиваю Володю, показывая на его лицо. — Это пройдет. А сегодня я пережил то, что никогда не приходилось, — взволнованно говорит Володя. — Выбили мы противника из деревни, и тут на улицу высыпали стар и млад. Гляжу, прямо ко мне старушка с мальчонком: «Родненький ты мой, соколик долгожданный...», приговаривает. Пацанчик уцепился за сумку, кричит: «Дяденька, не уходите, а то опять фашисты вернутся!» Успокаиваю женщину, пацана, а у самого сердце готово выскочить. Все бы им отдал, лишь бы утешить. Но что у меня есть? Сунул малышу в руки кусок сахару да карандаш, а больше нечего.

— Ну а как синяк получил? — еще раз спрашиваю Володю. — Остановил я дозор перед высотой и с тремя бойцами поднялся наверх: надо было посмотреть, что за ней и в деревне, — продолжает старший лейтенант. — Только мы миновали участок подсолнухов, как носом к носу столкнулись с 16 гитлеровцами. Скорее залегли и открыли огонь. Но стрелять можно без конца и впустую, если в высокой пшенице цель не видна. Я приказал бойцам оставаться на месте, а сам в обход, в тыл. Вижу — пулеметчик. Даю по нему очередь из автомата, пулемет смолк. И как назло отказал мой автомат. Устранять задержку некогда. Выхватил револьвер и — на врага. Застрелил двоих, а остальные на меня, рассчитывали, видимо, взять живым. Ведь им тоже «языки» нужны. Один фашист чуть было не оглушил меня прикладом, но я увернулся, у другого вышиб оружие, налево и направо раздаю тумаки, не даюсь им в руки! Подбежали Лукин, Кожевников и остальные. Гитлеровцы бросились к машинам. Догнал одного, дал толчок в спину, сшиб с ног, захватил в плен. Тут сидит, чертей бы ему в печенки! — Подгорбунский показывает на пленных. — Подоспели наши танки, мы с ходу ворвались в деревню и навалились там на транспортеры и машины. Видели небось? А потом вот с ними встретились, — показывает Володя глазами на горящие танки в поле. — Пока с ними возились, бригада ушла вперед от деревни прямо на юг.

Много-много раз мне приходилось отправлять разведчиков на задания, выполнение которых связано с неимоверными трудностями и огромным риском. И как будто пора бы привыкнуть к ним, но волнение за судьбу летчиков, скрывшихся в ночи, охватывает всего меня. Ждем с нетерпением, больше молчим, не отрывая глаз от того направления, откуда должны возвратиться У-2. Через равные промежутки времени основной прожектор поднимает луч в вертикальное положение — световой ориентир самолетам. Слышится четкая работа мотора, самолет описывает круг и заходит на посадку. Прожектористы вновь освещают поле. Одна машина опускается на землю и бежит к красному сигналу. Мы торопимся к ней. — С задания вернулся, — докладывает пилот комсомолец Ленский. — Был обстрелян... — Далее следует подробный доклад у карты.

Не на все вопросы могут ответить летчики. Они откровенно признаются, что им было не до наблюдения, когда вокруг самолета темноту пронизывали сотни трассирующих пуль. — Разрешите нам вылететь в качестве наблюдателей, — просит за себя и Семенова Мозговой. — Ведь лучше один раз своими глазами увидеть, чем сто раз от других услышать. До полной выработки горючего в баках Мозговой и Семенов находятся над «фонарями». Они замечают детали, на которые летчики не обращали внимания.

Утром 7 августа подводим итоги. Машины двигались от фронта в тыл и примерно такое же количество в обратном направлении. Это обычная фронтовая жизнь. Надо своевременно питать войска и убирать «переваренное» войной. Заставляют серьезно насторожиться четыре танка, три тягача с орудиями на прицепах и восемь машин с пехотой, двигавшиеся по дороге из Харькова к Большой Рогозянке. Возможно, противник подтягивает резервы, а может, возвращает технику из ремонта или выдвигает на позиции попавшееся «под руку» какое-то подразделение. Можно сказать, получили «кубик» с весьма расплывшимися штрихами. А что по этому вопросу скажут наземные разведчики? — Слышали гул танков в районе Большой Рогозянки. Но определить, подошли танки или ушли, не было возможности, — сообщает начальник разведки 31-го танкового корпуса майор Тагиров.

Как будто малозначимые сведения — четыре танка, три орудия и шум моторов, — но они дают ключ к верному выводу, если их сопоставить с другими данными. И в самом деле, на реке Миусе из первой линии сняты две дивизии. Через двое суток южнее Харькова отмечаются две колонны. Еще через сутки — выдвижение танков, артиллерии и мотопехоты со стороны Харькова к Большой Рогозянке.

И вот в «картину» весомо ложится новый неопровержимый «кубик»: в районе Большой Рогозянки враг не только прекратил отход и отразил атаку нашей 100-й танковой бригады, но и потеснил ее. Значит, наш вчерашний вывод, родившийся благодаря совместным усилиям летчиков и пеших разведчиков, был верен: противник подвел свежие силы. Во что бы то ни стало надо добыть «языка», узнать номер дивизии, ее боевые задачи. — Для этого приму все меры, — обещает Сальман Тагиров.

Снова и снова донесения воздушной разведки. Отмечается скопление автотранспорта и до 30 танков в Ахтырке. Это уже западнее «острия», значит, враг нацеливается и на наш правый фланг. Сомнения больше нет: к обоим флангам армии противник подтягивает до трех дивизий и будет наносить сильные удары. Уже поздно вечером получаю сообщение Тагирова: — У Рогозянки взяли пленного, он — из эсэсовской дивизии «Рейх».

Так вот кто развернулся на нашем левом фланге! Сколько же раз гитлеровцы трубили по радио, что весь эсэсовский корпус, в том числе дивизия «Рейх», переброшен на запад в ожидании высадки союзников во Франции. Но мы из опыта знали, что если немецкое радио навязывает мысль об уходе той или иной дивизии в Африку или на запад, значит, она осталась на Восточном фронте. Пленного доставляют очень быстро.

— Гитлер капут! — кричит он хрипло и торопливо сообщает номер части, в каком подразделении служил, какую задачу получил и что слышал о задаче полка и дивизии. Потом просит закурить и рассказывает об организации дивизии, о ее вооружении. Словно ефрейтор-эсэсовец получил инструктаж о том, какие вопросы интересуют советских разведчиков. После нескольких уточнений о принадлежности «языка» к дивизии «Рейх» спрашиваем: — Когда прибыли на этот участок фронта? — Прошлой ночью, а с рассветом вступили в бой. — Где вся дивизия? — До 3 августа она сражалась на Миус-фронте, теперь же, надо полагать, находится на дороге сюда. Нас выбросили вперед, в разведку.

Подкрадывается безлунная августовская ночь — семь часов темного времени, пора маршей, скрытых перегруппировок; можно подтянуть не одну дивизию и развернуть их для боя. Разыскиваю подполковника Иванова, разговор ведем о ночной разведке в сторону Ахтырки. — Heт светящихся авиабомб, — хмурится командир полка.

Нам остается полагаться только на наземные разведывательные подразделения. 6-я мотострелковая бригада находится во втором эшелоне корпуса, а ее разведывательная рота составляет резерв разведки штаба армии. Полковник И. П. Елин, выслушав цель моего приезда, обещает привлечь к охоте за «языком» лучшие силы роты и тут же отдает соответствующий приказ капитану Мозалевскому.

Ночью разведчики захватывают «языка» из эсэсовской дивизии «Великая Германия». Она только что прибыла в район Ахтырки из-под Брянска и готовится перейти в наступление в восточном направлении. — Нам говорили, что должны соединиться с другой дивизией, наступающей от Харькова, — сообщает пленный. Вот он, излюбленный прием противника — резать вклинение под основание, так сказать, под корешок. С одной стороны «Рейх», с другой — «Великая Германия». Пока знаем две дивизии, но их, видимо, больше, только не все выявлены. — Что ж, мы тоже изменим группировку, — спокойно говорит генерал Катуков, прочитав показания пленного.

31-й танковый корпус, наступавший во втором эшелоне армии, развертывается в районе западнее Большой Рогозянки фронтом на восток и принимает удар противника. Проходят еще сутки. Армия на флангах отражает яростные удары четырех дивизий, стремящихся сдавить главные силы наших корпусов, вышедших на речку Мерчик. В южном направлении передовые отряды, перерезавшие пути-дороги между Харьковом и Полтавой, с большим напряжением сил отражают атаки танков и пехоты. Там взяты пленные еще двух эсэсовских дивизий, перебрасываемых с других участков фронта. Все наши части, вырвавшиеся вперед, генерал Катуков возвращает к главным силам и организует бой за удержание достигнутых рубежей.

На одном участке, чтобы улучшить позиции, нам необходимо овладеть высотами, на обратных скатах которых закрепился противник. Как только наши танки и пехота выходят на гребни этих высот, они несут большие потери от вражеского огня и отходят. Где противотанковые орудия и пулеметы противника, с наземных наблюдательных пунктов не видно. Возникает необходимость выслать на разведку У-2 днем. Дело очень опасное, и я почему-то ожидал, что командир авиаполка будет отказываться. Разговор с ним веду осторожно: — Не обижайтесь, но днем-то вашу «фанеру» даже и автоматчики собьют. Уж очень большой риск...

— А как же! Могут и сбить, на то и бой. Только летать надо с хитростью. Да мои орлы и невозможное сделают возможным! Поставьте задачу, — заключает подполковник Иванов. Первый вылет делает комсомолец лейтенант Саша Прилюбченко, подававший шесть рапортов с просьбой перевести в истребительную авиацию. Он ведет машину строго по заданному курсу, метрах в трехстах в тылу за нашими передовыми окопами. Потом летит над ничейной полосой, придерживается ближе к противнику. Враг открывает бешеный огонь, но Прилюбченко возвращается невредимым. Добытые им сведения немедленно передаем артиллеристам и танкистам. — Одному трудно, несподручно. Не знаешь, за что браться: то ли машину вести, то ли наблюдать, — деловито замечает лейтенант. — Разрешите я вылечу, — просит Мозговой. — Я сумею разглядеть, распознать, что творится на земле, под крылом, так сказать.

Мозговой вылетает с летчиком комсомольцем Бондяшевым. Они возвращаются через час. В обшивке фюзеляжа и плоскостей зияют дыры. Младший лейтенант с мальчишеской запальчивостью, дополняя слова образными профессиональными жестами виражей, пике и горок, рассказывает: — Идем на бреющем, то и дело меняем курс. Видим танки и пехоту, а чьи — не понять. Летим на них — там беготня. Значит, противник, свои бы не побежали. Зачем бы им бежать? Капитан стучит мне по правому плечу, поворачиваю вправо и лечу дальше. Под самолетом мелькают копны хлеба, окопы, артиллерия и машины. Впереди лес, за ним должны быть наши. Переваливаем, а там немцы! Такой огонь открыли, ужас! Капитан тоже стрелял из пулемета, а когда кончились патроны, то из автомата. Так что не сплоховали!

Капитан А. П. Иванов в проулке сортирует пленных. Он плохо знает немецкий язык, не понимает, что говорят перепуганные гитлеровцы. Капитан сует им блокнот, карандаш и требует: — Шрайбен, шнель шрайбен дивизия, регимент, батальон и так далее. Ферштеен? Пиши! Нашему приезду Александр Петрович откровенно рад. Сортировку пленных он передает Сулле, у которого это дело пошло быстрее. Выясняем, что в Каза-тине ко времени появления дозора Подгорбунского было около трех с половиной тысяч солдат и офицеров противника. В успехе Подгорбунского решающую роль сыграли внезапность удара и «психический шок», в который впали гитлеровцы, потеряв способность к организованному сопротивлению.

Только к 10 часам врагу удалось кое-как организовать сопротивление. Но к этому времени в Казатин вошли танкисты 69-го танкового полка, которым командовал гвардии подполковник И. Н. Бойко, и закрепили успех разведчиков. Родина высоко оценила мужество и воинское мастерство бойцов и командиров при освобождении Казатина, наградив многих из них орденами и медалями. А наиболее отличившимся: подполковнику И. Н. Бойко, старшему лейтенанту В. Н. Подгорбунскому, командиру танкового взвода 69-го танкового полка лейтенанту П. Ф. Гриболеву и механику-водителю 69-го танкового полка старшине М. И. Бушилову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Летчики сообщают: скопление войск противника в городе Бердичеве и около сотни танков в лесу у деревни Ширмовки; от Погребищ движение воинских эшелонов на запад.

Нас более всего озадачивает скопление танков у Ширмовки. 17-я дивизия? Не случайно ее бронетранспортер появился в Ружине! Но почему противник не вводит в бой танки, а держит в небольшом лесу, хотя наши части от Ширмовки всего в 15 километрах? На что он надеется? Может, и на правом фланге где-то укрыта дивизия и выжидает момент для удара по острию вклинения? Высылаем еще раз самолеты на разведку. Летчики внимательно исследуют леса и населенные пункты южнее Комсомольского, Казатина и Ружина, но нигде не находят признаков сосредоточения противника, а данные о скоплении до 100 танков в лесу у Ширмовки подтверждают.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Совещаемся в отделе и не видим смысла в действиях противника. Не создали ли гитлеровцы что-то ложное, и сведения о скоплении танков не что иное, как нарочно подброшенный врагом «кубик»? Иду со своими сомнениями к генералу Шалину. С первого же дня совместной службы между нами установилось взаимное доверие. Я могу, не таясь, выложить на его строгий суд свои переживания, сомнения, предположения. Мой начальник всегда внимателен, чуток, однако и взыскателен. Может быть, и сегодня упрекнет, но обязательно скажет, как подступиться к этой «сотне танков».

Обсуждаем так и эдак и приходим к решению послать в направлении Ширмовки группу от 81-го мотоциклетного батальона, являющегося разведывательной частью армии. Он прибыл в состав армии незадолго перед операцией. Батальон сформирован в октябре 1941 года в столице и вначале назывался Московский мотоциклетный батальон.

В разведывательную группу выделяем танки, бронетранспортеры и мотоциклы, а командовать ею поручаем старшему лейтенанту В. А. Байкову, заместителю командира батальона. Его, участкового зоотехника Андреевского района на Смоленщине, в конце 1939 года призвали в ряды Красной Армии. Через полтора года учебы в стрелково-пулеметном училище лейтенанта Байкова направили в войска. Он сполна испытал тяжести и горечь боевых неудач 1941 года. Старший лейтенант проверяет готовность разведчиков. Последние напутствия, прощания, и разведывательная группа скрывается в сторону Ружина, к передовой линии нашей пехоты. С рассветом она пересечет линию фронта.

— Линию фронта пересекли в Ружине. Стрельба была, но не так чтобы сильная. Через речку переправились тоже неплохо. А там только поднялись на бугор, видим — колонна противника, шесть машин. Из Марьямовки в Немиринцы. Старший лейтенант сразу же приказал командиру танка младшему лейтенанту Першину с десантом на броне обойти деревню и скорее наперерез машинам. Известно, был бой. Не так чтобы затяжной, может, каких-то минут пять, а может, и того меньше. Старший лейтенант наказывали доложить, что первым спрыгнул с танка и захватил «языка» сержант Дмитрий Катасонов, что из Москвы-то. Еще не закончился разговор с Качаевым, как входит Петропавловский. Переступив с ноги на ногу и дернув сжатыми губами в сторону — значит, он раздражен, Владимир Васильевич докладывает: — Опять из 25-й танковой. И эти «языки» ничего не слышали о 17-й дивизии, а о танках в лесу у Ширмовки и представления не имеют. Да и откуда им знать? Драпали они.

Входит начальник радиостанции лейтенант Щепотьев. Он вручает донесение от старшего лейтенанта Байкова, в котором сообщается, что группа достигла ширмовского леса, обнаружила старую стоянку обоза и 84 поленницы дров. Так вот они «до сотни танков»! Наблюдая с большой высоты, воздушные разведчики приняли поленницы дров за танки. Ошибка обидная, заставившая немало поволноваться, ошибка досадная, но вполне возможная: ведь с самолета видна тень, а по ней легко спутать танки с поленницами дров, тем более если поверх поленниц положены жерди, как обычно делают на заготовках дров. Как тяжкий груз сваливается с наших плеч «сотня танков».

Новые события постепенно вытесняют думы о 17-й танковой дивизии. Армия продвигается без серьезных боев, а два десятка разведывательных дозоров ограждают ее главные силы от внезапных ударов врага. За двое суток, преодолев 90 километров, она выходит в район южнее Погребищ. — Еще денька три-четыре, и мы будем в Умани, — довольно потирая руки, говорит генерал Катуков. — Но что замышляет противник, где его неуловимая 17-я танковая дивизия? Пока войска армии подтягиваются, вышлите дозоры посильнее к самой Умани, — приказывает командарм.

Часа через два от армейского и двух корпусных мотоциклетных батальонов выступают разведывательные группы. От 8-го гвардейского мотоциклетного батальона майор Мусатов высылает гвардии старших лейтенантов Барамидзе, Дягилева и капитана Графова. Все они инициативные, в разведке дерзкие и находчивые.

Сильно морозит. Из набежавших темных туч густо падают крупные хлопья снега. Метет злая поземка. В такую погоду да ночью, при свете узких щелей подфарников, не рассмотреть на дорогах даже набросанные мины, и разведывательные группы уходят на поиски врага по снежной целине. Для нас в отделе ночь проходит в тревожных ожиданиях, и только на рассвете начальник рации Щепотьев докладывает справку: «Барамидзе пленил капитана 17-й танковой дивизии». Той самой дивизии, которую со дня на день ждем вот уже несколько суток!

— Пусть он сам доставит ко мне пленного, — прошу Андрияко. Вот и Барамидзе, невысокий, черноглазый, с добродушными пухлыми губами «бабочкой».

— По вашему приказанию «языка» доставил, — докладывает Георгий Ерапонисович гортанным глухим голосом. У него на правой щеке большая болячка — след обморожения. Дубленый полушубок с пушистыми белыми отворотами и закатанными рукавами длинен и свободен. — Вот тут бумаги, — подает он обтрепанный портфель. В нем невскрытый пакет за пятью печатями. — Донесение из полка в штаб дивизии, — посмотрев документы, докладывает Сулла. — Сообщается, что полк сосредоточился в Умани и имеет 19 танков. — Приведите пленного!

Пленный сообщает, что дивизия входит в состав 3-го танкового корпуса и, что в него входят еще 6-я танковая и 16-я моторизованная и будто бы должна прибыть 101-я горнострелковая дивизия. Сначала дивизия и весь корпус получили район сосредоточения в Ружине, но потом изменили... Так вот почему появились бронетранспортеры 17-й дивизии в Ружине! — Где теперь ваша дивизия? — Не могу знать. Нет связи ни с ней, ни со штабом корпуса. Сообщили, что командир дивизии в Ильинцах, но там ваши, — капитан косится на Барамидзе.

«Языки», взятые гвардии старшим лейтенантом Дягилевым в Липовце, принадлежат к 4-й горнострелковой дивизии, которая должна была сосредоточиться в Бердичеве. Потом ей назначили другой район, и вчера штаб дивизии был в Калиновке. Пленные имели задачу разведать Липовец. Из показаний пленных становится ясен замысел врага. Как только армия вошла в прорыв и стала развивать успех, противник решил разбить наши корпуса в районе Казатина. Для этого он создавал две группы: одна в районе Бердичева, вторая — в 50 километрах юго-восточнее. Чтобы выиграть время для сбора ударных группировок, враг развернул севернее Казатина моторизованную дивизию, которую армия смяла с ходу. Быстрое продвижение советских войск на юг и в сторону Бердичева сорвали замыслы противника, но он от них не отказался, лишь районы сбора ударных групп наметил южнее. Но где? Сколько дивизий?

Старший лейтенант Байков доставляет пленных 16-й мотодивизии. Майору Мозговому и капитану Казнодею на этот раз не повезло — им попались пленные и документы знакомых нам танковых дивизий. Последней возвращается группа капитана Графова. Она привозит семь «языков».

— Узнали мы, что на мельнице вблизи станции Сороки фашисты получают муку, — рассказывает Владимир Сергеевич. — Выслал туда пешую разведку. Быстро обезвредили немцев-охранников, потом устроили засаду и за одну ночь набрали семь пленных. Недалеко от мельницы появились было танки, но гвардии лейтенант Долгов подбил пару, а три скрылись и больше не появлялись. Привез формуляры танков и книжки танкистов. Допрашиваем «языков», изучаем документы. Они из 6-й танковой дивизии, которая сосредоточивается в Сороках. Восточная группировка, таким образом, более или менее понятна, а о западной сведения самые туманные: где-то собирается одна горнострелковая дивизия, вот и все.

На рубеж, достигнутый нашими танкистами, к вечеру выходит пехота 38-й армии. Это лучшая гарантия от внезапных ударов западной группировки. — Срочно прибыть к начальнику штаба, — передает утром 7 января по телефону адъютант генерала Шалина. Хватаю со стола карту и опрометью бегу по вызову.

— Что у вас новенького? — спокойно спрашивает генерал и, не выслушав мои сообщения, подает телеграмму: — Познакомьтесь. Таких, брат, поворотов фронта еще не описывалось ни в каких учебниках. Предстоит, по сути, провести новую самостоятельную операцию глубиной 100 километров, и на всю подготовку только несколько часов. Вот каковы возможности танковых соединений!

Армия изготовилась нанести удар в направлении Умани. Такие задачи поставлены войскам, на это ориентированы и тылы, и техническая служба. А о разведке и говорить не приходится — наши дозоры на подступах к Умани, и вдруг — поворот на запад. Командующий фронтом генерал Ватутин приказал к исходу 8 января передовым отрядом овладеть Жмеринкой, а главными силами выйти в район Селище, Могилевка, Ворошиловка, город Тывров и захватить переправы через Южный Буг. — В принципе командарм решил иметь справа 11-й танковый и слева 8-й механизированный корпуса. В передовой отряд на Жмеринку высылаем 1-ю и 40-ю гвардейские танковые бригады. Танков маловато в этом отряде, может быть, наберется десятка полтора или два. У вас сохранился резерв разведки? Если да, то немедленно направьте дозоры на новое направление.

По рации и телефону ставлю задачи начальникам разведки корпусов, а вскоре принимаю доклады о том, что разведывательные группы выступили... Вот поступают и донесения от разведывательных подразделений. На полной скорости группа Подгорбунского врывается на железнодорожную станцию Фердинандовка. Володя сразу же к телефонам. Перепуганный комендант станции все его требования выполняет беспрекословно. Железнодорожники ничем не выдают нашего дозора и работают так, словно бы ничего не произошло. Со стороны Винницы прибывает пассажирский поезд. Его встречает дежурный, выходит и комендант. Не подозревая опасности, многие немцы выходят из вагонов. Разведчики дают предупредительный огонь вверх, предлагают сдаться. В ответ — беспорядочная стрельба, паника. Однако, увидев, что сопротивление бесполезно, фашисты поднимают руки.

Пока Подгорбунский занимается пленными, мимо него на запад проходит разведывательный дозор 1-й гвардейской танковой бригады под командованием гвардии лейтенанта В. К. Балюка, а следом за ним и батальон майора Гавришко. Николай Иосифович в недалеком прошлом — начальник разведки танковой бригады. Действуя в оперативной глубине обороны противника, он верен тактике разведчиков: смелое продвижение вперед, внезапное появление там, где враг не ждет, дерзкий удар в «больное место» противника. Проходит несколько часов. Донесения из штабов корпусов: противника не встречаем. Потом сообщение из штаба 11-го корпуса: разгромлен батальон противника в 10 километрах восточнее Винницы, взяты пленные 101-й горнострелковой дивизии. Она должна выйти в Ильинцы и там соединиться с дивизиями танкового корпуса. Это уже тревожит, тем более что войска 38-й армии отстали и наш фланг опять оголен.

Нас очень и очень волнует, что нет сведений от воздушной разведки: опять нелетная погода. Из сводок Генштаба известно, что враг перебрасывает силы из Европы и на разных участках Восточного фронта из первой линии «выдернул» семь дивизий. Предполагается, что эти резервы будут брошены против 1-го Украинского фронта. Но где их ждать? А в это время дозор лейтенанта Балюка обнаруживает на западной окраине Вороновиц достаточно прочную оборону, доносит об этом комбригу полковнику В. М. Горелову и завязывает бой, приковывая к себе все внимание противника. Майор Гавришко обходит Вороновицы с юга и устремляется к Россохе и Шендериву. Через полтора-два часа дозор Балюка вновь становится впереди бригады. Вот и река Южный Буг. Захвачена исправной плотина через реку в Сутиске. Однако об этом комбриг Горелов донести в штаб корпуса не может — нет связи. Бригада ушла за предел досягаемости имеющейся радиостанции.

7 часов 15 минут 21 марта. Морозит, стелется легкий туман. Сигнал артподготовки, и тысячи наших снарядов и мин рушат позиции врага, заставляют смолкнуть его артиллерию и пулеметы на рубеже Самборувка, роща южнее Романувки, Шляхецке, северная окраина Скалат Стары. В 7 часов 30 минут наши танки совместно с пехотой армии генерала Черняховского атакуют. Завязываются ожесточенные бои. Враг силен, дерется умело, местами переходит в контратаки. Только во второй половине дня части двух его дивизий начинают отход, который вскоре становится неуправляемым. Возникают мелкие котлы: в одном месте окружены остатки пехотного полка, в другом — танкового батальона, в третьем — пехотный батальон.

Разведывательные подразделения, минуя узлы сопротивления, оказываются на оперативных просторах. А там обстановка всегда крайне путаная. То враг убегает — не догонишь, то он больно ударит из засады и отскочит на выгодный рубеж, то появится сильная колонна — тогда, разведчики, смотрите в оба, не зевайте, вовремя уклонитесь от боя, но не теряйте противника из виду. На правом фланге со станции Дычкув по нашим частям бьет вражеский бронепоезд. Дозор старшего лейтенанта Подгорбунского открывает по нему огонь из танков, разбивает бронеплощадку и вынуждает уйти.

Дозор гвардии младшего лейтенанта Степана Устименко в первый час боя присылает «языков» из 68-й пехотной дивизии, а к вечеру число пленных гитлеровцев увеличивается до пятидесяти. Машины дозора застряли на проселочных дорогах, и разведчики пересаживаются на трофейных лошадей. Еще правее на трех «тридцатьчетверках» ведет разведку дозор гвардии лейтенанта Большакова от 1-й гвардейской танковой бригады. У местечка Трембовли взвод догоняет обоз противника, захватывает 16 пленных и 30 лошадей. Восточнее дозор 45-й гвардейской танковой бригады под командованием гвардии старшины Дмитрия Шевякова десантом на двух танках вклинивается между отходящими колоннами противника, открывает огонь, сгоняет машины с дорог. Подоспевшие батальоны этой же бригады завершают разгром колонн.

На самом левом фланге армии действует разведывательная рота 27-й гвардейской (бывшей 6-й) мотострелковой бригады. Ротой командует инициативный и находчивый старший лейтенант Махатдин Мамедов. Утром рота была пешей, а после налета на обоз врага — конной. Много пленных солдат и офицеров. В их показаниях проскальзывает новое, что не приходилось слышать прежде. — Я вчера был свидетелем разговора офицеров о неминуемой катастрофе многих дивизий, находящихся на юге Украины. Один обер-лейтенант выкрикнул: «Все пропало, больше нет моих сил переносить кошмары ужасных котлов!» Ночью он застрелился, — показывает обер-фельдфебель.

— Ужасно боимся русского «ура» и окружения. С началом отхода управление было потеряно, и получилось бегство, — говорит лейтенант Отдельного танкового батальона. — Я перестал верить в победу и умышленно залег в канаве, чтобы сдаться в плен. — Какая победа? Не будет ее для Германии, — рассуждает фельдфебель-артиллерист. — Поражение за поражением, только и знаем, что отходим. Раньше были полки, дивизии, а теперь придумали «боевые группы», «сборные команды», «роты по тревоге». Такие высказывания — это уже симптомы серьезного протрезвления солдат и некоторых офицеров от нацистской пропаганды. Но военная машина «третьего рейха» еще остается грозной силой, хотя и дает перебои. Иду к генералу Катукову доложить последние сведения об обстановке.

— Понастроили фашисты что-либо по берегу Днестра? — таким вопросом встречает Михаил Ефимович. — Воздушная разведка совершала облеты южного берега реки, отмечены узлы обороны у мостов и переправ, — отвечаю командарму. — На днях... — Что на днях? — перебивает генерал. — На днях мы будем вот где, — красным карандашом он проводит жирную черту от Збаража к Черновицам. — В наступление перешли и другие фронты, — Катуков проводит красные стрелы в предполагаемых направлениях ударов на юге Украины, упирая острия стрел в Черновицы и Кишинев. — Это, батенька, кумекать надо, что получится с группировкой противника. — Михаил Ефимович на карте обводит овал, включающий Проскуров, Жмеринку, Каменец-Подольск. — Схватка предстоит большая.

Отрезав путь гитлеровским колоннам, спешившим за Днестр, поздно вечером 23 марта головной отряд 1-й гвардейской танковой бригады выходит к Днестру севернее Городенки. Его командир гвардии майор Гавришко до войны служил в этих местах, и он представляет, какие трудности поджидают при форсировании реки. Занятый противником берег высок, крут, зарос лесом. На рассвете танкисты изготовляются к бою. Они глаз не сводят с загадочных высот, но никаких признаков противника не обнаруживают. Гавришко приказывает выстрелить из пушки в кручу противоположного берега, чтобы вызвать ответный огонь. Гулко рвется снаряд. Слышится шум боя справа, из района Усьцечко. А здесь с той стороны ни единого выстрела. Время не ждет, уже 9 часов. Надо готовиться к переправе.

Экипажи готовят машины, приглашают проводниками двух рыбаков. Медленно, словно ощупывая дно реки, танк лейтенанта Гриши Розенберга уходит все дальше и дальше от своего берега. Но вот самое глубокое место пройдено, и с каждой секундой танк будто вырастает из реки. Что их ждет на противоположном берегу, что замыслил враг? Справа бой нарастает. Когда же он покажет себя и здесь? И тут происходит совершенно неожиданное: в разных местах появляются люди в зелено-желтой форме, что-то кричат, бросают вверх головные уборы и торопятся к танку. Это сдались в плен солдаты венгерских частей.

Во второй день наступления отличился дозор, возглавляемый старшим сержантом Календюком. Разведчиков было одиннадцать. Подошли к хутору, осмотрели хаты и все постройки. Противника не обнаружили. Просигналили в ядро о том, что опасности нет. Собрались было уходить, но вдруг из-за бугра идут около 200 гитлеровцев. Видимо, замерзли и торопились погреться на хуторе. Календюк сразу же донес командиру роты, а ребят — в засаду у дороги. Пятеро на лошадях встали в балке за строениями, изготовились к атаке, а остальные расположились в домах. Гранаты — под руку. Ждут. Когда гитлеровцы подошли шагов на сорок, ребята застрочили из автоматов в самую гущу колонны, без промаха, в упор. Гитлеровцы заметались во все стороны, стали прижиматься к домам, накапливаться у самых стен. Тогда разведчики пустили в ход гранаты. Фашисты не выдержали и бросились наутек. Наши конники выскочили из балки и — вдогонку! До сотни, наверное, побили. А сами хоть бы царапину кто получил.

Гвардии старшему сержанту Василию Кочерову нахмуренные брови, глубокие складки над переносицей и плотно сжатые губы придают суровый вид. У него, пензенского паренька, за плечами четырехлетняя солдатская служба, год мирной учебы, войну начал башенным стрелком танка. С весны 1942 года — разведчик. Везде он отличался удалью и храбростью.

— Да что тут много-то говорить? Все было просто, другого выхода не было, ну и повысил себя в комбаты, — смущенно улыбаясь, басит старший сержант. — А получилось так. Нас было 14 человек. Пробирались пешими вдоль опушки леса. Туман был такой, что в 30 шагах все сливалось. Спустились в лощину, а там — настоящие сумерки. И как-то внезапно, словно из-под земли, вылезли, метрах в 15 появились фашисты! Нам навстречу идут. Я и скомандовал: «Батальон, в атаку!» Развернулись мы в цепь и ну бить из автоматов. Противник подумал, наверно, что нас и в самом деле батальон, бросился бежать в поле, на бугор, мы за ним, и все бьем и бьем. В нас тоже стреляли, только не метко. 29 взяли в плен, ну и побили немало. Не подсчитывали, не до этого было... Ночью перед четвертыми сутками наступления командир бригады поставил роте задачу: к утру, когда батальоны завяжут бой в Залещиках, проникнуть к переправе через Днестр и захватить ее.

С рассветом батальоны ударили с фронта. Фашисты дрались стойко, но дрогнули и побежали, услышав у себя в тылу стрельбу. Это еще затемно проникшие в город разведчики с боем прорвались к реке. Они были близки к цели, когда прозвучал мощный взрыв и почти одновременно с ним упал смертельно раненный командир роты гвардии старший лейтенант Баранов. — Рота, слушай мою команду! — крикнул Устименко. — Вперед, за мной! — и бросился к кирпичному зданию, в котором засели гитлеровцы. В окна дома полетели гранаты. Это была последняя преграда на пути разведчиков к переправе. Но, выйдя к реке, они увидели лишь обломки рухнувших ферм. Гитлеровцы успели взорвать и железнодорожный мост. Других переправ поблизости не было. Устименко принял решение переправляться на подручных средствах.

Вскоре ребята уже катили к берегу бочки из-под горючего, тащили бревна, доски, веревки, проволоку, волокли даже лодки. Невесть откуда прибежали старики с топорами, молотками, и работа закипела. Первыми поплыли в лодке Синицын с четырьмя разведчиками. Течение сразу же подхватило их, закрутило и погнало вниз. Потом отчалили остальные лодки и плоты, и вся рота оказалась на плаву. Устименко не видел и не чувствовал, что сидит в холодной воде: лодка, в которую он прыгнул, за зиму рассохлась и текла в нескольких местах. Гребцы во всю мочь налегали на весла. Кто шапкой, кто котелком или каской вычерпывали воду. Разгулявшиеся волны перекатывались через плоты, заплескивали лодки. Противник вел сильный огонь. В роте появились убитые и раненые. Но ничто не останавливало смельчаков. Разведчики высадились на узкую полоску земли между урезом воды и высокими прибрежными скалами.

Сплошные тяжелые тучи заволокли Прикарпатье. Через «окна» облаков летчики-разведчики наблюдают движение десятков железнодорожных эшелонов из района Львова в юго-восточном направлении. В район Подгайцы направляем пешую группу во главе с младшим лейтенантом Афанасием Ковальчуком, опытным разведчиком-лазутчиком, много раз пробиравшимся в тылы врага.

Вот один из его подвигов. В январе 1944 года группа Афанасия Ковальчука пошла в тыл врага, чтобы совершить диверсию на железной дороге Жмеринка — Вопнярка. В одном селе при содействии местных жителей разведчики обезоружили полицаев и взяли старосту, известного в округе фашистского лакея и свирепого националиста.

Переодев свою группу в форму полицейских, Афоня приказал старосте запрячь в сани свою лошадь, сесть за кучера и везти к железной дороге. В соседней деревне подводу остановили полицейские. Возница замялся, и трудно сказать, как бы он поступил, если бы не дуло пистолета, больно вдавившееся предателю в бок.

— Не видишь? Пополнение везу за указаниями к господину коменданту, — ответил староста, хлестнул лошадь и галопом помчал из деревни.

У небольшого неохраняемого железнодорожного моста Ковальчук остановился. Разведчики быстро заложили заряды, отъехали в лес и с волнением стали наблюдать. Со стороны Вопнярки показался дымок, по рельсам вытянулся длинный эшелон с войсками. Только паровоз взошел на мост, как раздался взрыв и десятки вагонов свалились под откос. За этот подвиг все разведчики группы были награждены медалями, а Афанасий Дмитриевич Ковальчук — орденом Красного Знамени и ему вскоре было присвоено офицерское звание младший лейтенант.

Мы уверены, что и новая задача им будет выполнена. И в этом не ошибаемся. Через трое суток, 4 апреля, Афанасий возвращается с пленным обер-фельдфебелем разведывательного отряда 9-й танковой дивизии «Гогенштауфен», впервые отмечающейся на востоке. Обер-фельдфебель дает весьма важные показания о дивизии, переброшенной с так называемого «Атлантического вала» — укрепленной полосы по северному берегу Франции. От офицеров он слышал, что дивизия вместе с другими соединениями должна выручать своих из каменец-подольского «котла».

Проходит еще несколько суток, и «котел» продвигается на запад более чем на 60 километров. Навстречу ему 7 апреля гитлеровцы наносят удар пятью свежими дивизиями, из них две танковые, и слабое кольцо окружения разрывается. Однако из развороченного «котла» враг не уходит, а на всем фронте от Залещиков до Нижнюва стремится переправиться на южный берег и захватить плацдарм.

В отделе складываем «кубики», упорно думаем, мысленно проникаем в штабы противника, раскидываем карты крупных и мелких масштабов, стараемся увидеть события ближайших дней. Допрашиваем пленных, изучаем документы и приходим к мнению, что враг готовит контрнаступление, как было и во всех прошлых операциях. Но где он будет наносить удар, с каких рубежей и с какой целью? — Интересный тип попался, — предлагает поговорить с пленным майор Петропавловский.

«Язык» до того откровенен, что возникает сомнение, уж не «заливает» ли? Стараюсь его сдержать упреком в нарушении присяги. Однако пленный еще больше возмущается: — В отношении меня присяга нарушена раньше. Мой самолет загорелся, и я выбросился на парашюте. Командир эскадрильи дважды меня атаковал в воздухе. К моему счастью, он плохой стрелок, и я отделался легко, — лейтенант показывает забинтованную руку. — А он тоже клялся не оставлять товарища в беде. Становится понятной откровенность и раздраженность немца, освободившегося от пут присяги Гитлеру.

— Ждите удар на Черновицы со стороны Станислава и Яссы, — показывает лейтенант-летчик. Разведчики армейского мотоциклетного батальона круглые сутки на колесах. Им надо много видеть, много слышать, добывать «языков», документы, обеспечивая штаб армии сведениями в часто и резко изменяющейся обстановке. В междуречье Днестра и Прута, занятого нашей армией, нет-нет да где-то и появится более или менее значительная группа противника. Упусти мы время, и она окрепнет, войдет в связь с другими такими же группами. Вот тогда и возись с ними, отрывай силы из-под Станислава и Делятина, а там и без этого нелегко отражать атаки вражеских резервов.

Командир батальона старший лейтенант В. А. Байков от недосыпания и постоянных разъездов осунулся, не по годам ссутулился, но по-прежнему энергичен и расторопен. Не знают усталости и подразделения. Командир роты А. Ф. Антипов только что вернулся из-под Хотина, куда сопровождал колонну пленных, не успел как следует привести себя в порядок, как комбат торопит на новое задание: — Местный житель сообщил, что в этом пункте появились гитлеровцы, они мародерствуют и бесчинствуют, убивают наших людей, — Байков показывает на карте на небольшой город у реки Прута. — Разведайте там силы противника и немедленно донесите, а если будет под силу, не теряя времени, уничтожьте! Выступить через 20 минут. Ясно?

— Так точно! Антипову хочется тепло проститься с близким другом, но нельзя терять времени. Он готовится сделать поворот кругом, чтобы сразу же бежать к роте. Байков задерживает: — Алеша, в случае чего сразу же вызывай поддержку. Давай простимся, мало ли что может случиться, — и Банков заключает в объятия своего друга.

Дружба между ними возникла как-то сразу, быстро закалилась и окрепла. В октябрьские дни 1941 года в Подмосковье мотоциклетный батальон вел тяжелый бой, удерживая высоту. Байков с небольшой группой оказался в такой беде, что даже невозможно было вызвать подмогу. Хотя нелегко было и Антипову, но он лично повел часть своей роты в контратаку и выправил положение у Байкова. Потом несколько раз Байков выручал Антипова. Вскоре разведывательная группа старшего лейтенанта Антипова уходит. Перед городом, в котором мародерствуют фашисты, она развертывается в боевой порядок. Не дожидаясь атаки, противник отступает в ближайший лес. Частью сил Антипов атакует с фронта, а остальные заходят противнику в тыл и вынуждают к сдаче в плен.

Особо беспокойная служба на этот раз выпала на долю старшего лейтенанта А. А. Рыжкова. Его мотоциклетной роте, усиленной танковым взводом, поручено прикрывать 20-километровый участок фронта по южному берегу Днестра, не занятый нашими войсками. И надо убедить врага, что тут у нас нет «пустоты», а всюду танки и автоматчики. Без устали носится Рыжков на мотоцикле, а за ним танк и два бронетранспортера, с одного фланга своего участка на другой, обстреливая замеченные группы противника.

Там, где по условиям местности более вероятны попытки противника зацепиться за наш берег, Рыжков выделил взвод лейтенанта Белова и танк лейтенанта Першина. Вот уже третьи сутки дозор то и дело вынужден вести бой, срывая замыслы фашистов переправиться через реку. Наблюдательный пункт командира дозора на вершине скалы. Внизу шумит Днестр, виден лишь его противоположный берег. Основной ориентир — небольшая деревушка, а в ней — крыша под оцинкованным железом. Среди соломенных и драночных кровель она выделяется четко.

Левее ориентира берег почти отвесный, там враг не рискнет переправляться. Правее ориентира, насколько хватает глаз, раскинулся редкий, с плешинами, лес. Пока нет густой листвы, он хорошо проглядывается с высоты утеса. Наш берег тут хотя высок, крут и порос лесом, но для пехоты доступен. С этого направления разведчики не сводят глаз.

— Что тут происходит, зачем вызвал? — обращается к Белову подошедший Першин. — Опять плоты готовят, — отвечает Белов и показывает на лес. — Можем им всыпать? — На танк имеем только десять снарядов, — сообщает Першин. — Давай все же пугнем, а боеприпасы скоро доставят, обещали.

Позиция танка недалеко от наблюдательного пункта. Не проходит и пяти минут, как над машиной подымается красный флажок — сигнал, что ее экипаж готов открыть огонь. Белов видит в бинокль, как солдаты противника валят высокие сосны и тут же разделывают. Улучив момент, когда гитлеровцы собираются в толпу, лейтенант резко машет флажком. Гремит выстрел, потом второй. Через секунды у цели взлетают земля и бревна. Лейтенант отличается метким выстрелом.

— Ну что это за война! — сетует Белов подошедшему Першину. — Сколько их там прихлопнули? Пять, десять, а может, только ранили? Как доносить? А точность и неопровержимость должны быть в каждом донесении, — этот вопрос всегда мучает лейтенанта Белова, бывшего народного судью. — Так как донесем? — Сколько донесем, столько и ладно, проверять не будут. Пиши больше, не жалей супостатов, — советует командир танкового взвода и широко улыбается. — Нельзя, во всем должна быть правда.

Наступает ночь. Проверив службу на постах, Белов свертывается калачиком, чтобы вздремнуть. Но сквозь сон слышит отдаленный стук топоров и шум пил. — Разрешите узнать, что там? — просит склонившийся над лейтенантом командир отделения сержант Михаил Злой, показывая за реку.

— Давайте! Возьмите лодку поустойчивей, река, наверное, еще больше разгулялась. Постарайтесь взять «языка», — ставит задачу моментально очнувшийся Белов. Разведчики незаметно приближаются к работающей в лесу команде фашистов и обходят ее с трех сторон, чтобы создать видимость окружения. Совсем неожиданно один парень натыкается на гитлеровца, отошедшего в сторону. Трещит стрельба. Наши кричат «ура». Это колеблет устойчивость фашистов, и они скрываются, оставив трех убитых.

Вскоре гитлеровцы бросаются преследовать разведчиков, отходящих к лодке, оставленной на берегу реки. Завязывается бой, дело доходит до гранат. Белов с высокого берега видит вспышки, но чьи они? Какие из них брать на прицел пулеметов и танка? Только утром 8 апреля, когда рассвело, обстановка проясняется: до 30 вражеских солдат готовятся пленить отделение Злого, Вступают в бой все огневые средства дозора и отсекают преследователей. Отделение сержанта Михаила Злого возвращается с потерями: погиб сержант Судаков, ранены сам Злой и рядовой Федотов. Разведчики доставляют объемистый портфель с бумагами, взятый в легковой машине, брошенной в лесу.

Лейтенант Белов еще не успокоился от переживаний за судьбу отделения Злого, как получает сообщение от старшины Ивана Иляхина, наблюдательный пункт которого на самом правом фланге: — До роты противника по ручью спускаются в Днестр! — Не обозначать себя, ни в коем случае не стрелять! Скоро сам буду! — бросает лейтенант посланцу от Иляхина и бежит к танку. — Заводи, дружище, что-то на правом случилось, — приказывает Белов Першину, взбирается на танк, а следом за ним еще семеро автоматчиков.

Лейтенант Белов успевает вовремя. От того берега только что отчаливают пять плотов. Хорошие, верные цели для поражения. Но лейтенант не подает команду на открытие огня. И как же тягостно старшине Иляхину, наложившему палец на спусковой крючок пулемета, видеть, как плоты от того берега приближаются к нашему. Они почти на середине реки, еще три-четыре минуты, и преодолеют стремнину разыгравшегося в половодье Днестра, окажутся в мертвом пространстве огневых средств дозора.

Волнуется и танкист Першин, держит на прицеле головной плот, то и дело смотрит на командира дозора. А лейтенант Белов ждет, когда вражеский десант выплывет на стремнину и фашисты, оказавшись в воде, уже не смогут выбраться ни к тому, ни к этому берегу. Он видит и то, как около шестидесяти фашистов перебежками выдвигаются к берегу, занимают выгодный рубеж и изготовляются к огневой поддержке десанта. Больше ждать нельзя: — Огонь!

От метких выстрелов плоты рассыпаются. Гитлеровцев подхватывает течение и несет вниз по реке. Им больше не ходить по земле. Весь огонь пулеметов обрушивается на тех, кто изготовился на противоположном берегу. Подавленные гибелью десанта и неся потери от пулеметного огня, фашисты убегают в ближайшие кусты, а затем в лес, оставив на прибрежной полосе восемь трупов. С высокого берега убитые видны как на ладони. Старшина Иляхин не сводит с них глаз, решает, как лучше собрать документы. Вдруг он замечает, как один из убитых медленно, осторожно, ногами вперед, отползает к кустам. — Товарищ лейтенант, обратите внимание, — докладывает он Белову.

Командир дозора тотчас же приказывает пулеметчикам задержать «мертвого». Вокруг «трупа» появляются всплески песка. Немец замирает на месте. — Прикройте, я живо за ним смахаю, — предлагает Иляхин Белову и бежит вниз к лодке. Вот он уже на том берегу, хватает «убитого» за шиворот и тащит к лодке. На личном счету Ивана Иляхина это второй «язык». Первого он взял с вражеского наблюдательного пункта. Тогда старшина незаметно подполз к позиции фашистов, метнул в окоп гранату, потом бросился сам и скрутил оглушенного артиллериста-офицера, попавшегося под руку. Оказалось, что офицер был корректировщиком огня вражеского дивизиона...

В боевых заботах и суете даже длинный весенний день проходит незаметно. Ко мне устало подходит комбат Байков, чтобы доложить о событиях, произошедших в батальоне за день, и получить задачу на ночь. — Дозор лейтенанта Белова подобрал в лесу, — подает он полный документов кожаный портфель фашистского офицера.

В нем служебная и личная переписка, дневники и наиболее заинтересовавшие нас позывные радиосетей 101-й горнострелковой дивизии. Мы, таким образом, получаем возможность проверить формуляр этой дивизии, заведенный в первых числах января при встрече с ней под Винницей.

Проходит еще несколько суток в упорных боях. Враг стремится переправиться через Днестр, а мы не допускаем этого.

В конце третьего года войны стратегическая инициатива прочно находилась в руках Советской Армии. В ходе боев и сражений совершенствовалась боевая организация наших соединений и частей, повышалось ратное мастерство всех советских воинов. В войска поступали новейшие средние и тяжелые танки, самоходные артиллерийские установки, мощные 100-миллиметровые противотанковые пушки, самолеты, стрелковое оружие и другая боевая техника. Превосходство в силе переходило к нам по всем статьям.

Участие в одной оборонительной и трех наступательных операциях дало нам, войсковым разведчикам, немалый опыт организации и руководства войсковой разведкой в танковой армии. В общевойсковой армии разведку было положено вести в своей полосе и знать обстановку перед непосредственными соседями. Глубина ограничивалась главной полосой обороны и в общих чертах — второй.

Наступает лето 1944 года с большими солдатскими заботами, надеждами и радостями. Москва 3 июня салютует освободителям Минска, потом других городов, в том числе Полоцка, Молодечно, Лиды, Барановичей и Ковеля. Трое суток напряженных боев, а продвижение незначительное. Враг дерется ожесточенно, подбрасывает сюда дополнительные силы. В бою отмечается 16-я танковая дивизия. Становится очевидным, что скорого успеха не будет. Командующий фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев разрешает командарму генералу Катукову делать видимость, что здесь продолжается основной нажим, а тем временем главными силами ударить южнее, в полосе 13-й армии.

В 10 часов 17 июля наша армия из района юго-западнее Горохува ринулась на запад. На новом направлении в первые же часы нашего наступления оборона противника рассыпается, и разведчики спешат к переправам и бродам на реке Западный Буг, обходя стороной встречающиеся опорные пункты обороны противника. Их возглавляют командиры-разведчики, уже много раз отличавшиеся в предыдущих боях.

Группа Героя Советского Союза Подгорбунского, назначенного заместителем командира 8-го гвардейского мотоциклетного батальона, на шоссе восточнее Сокаля из засады уничтожает «пантеру», девять автомашин, восемь повозок и берет пленных. К вечеру она выходит к реке южнее Сокаля, но форсировать преграду ей не удается.

Герой Советского Союза гвардии лейтенант Устименко, двигаясь со своей разведывательной группой от 20-й гвардейской механизированной бригады лесной просекой, упирается в топкое болото. Он высылает гвардии старшего сержанта С. Е. Нестерова с пятью бойцами, чтобы найти обход и обследовать лес. Вскоре Нестеров доносит, что на опушке леса две легковые машины, около них группа вражеских офицеров, а в поле артиллеристы устанавливают четыре тяжелых орудия.

Наличие печати не является обязательным условием при открытии бизнеса. Но ее в обязательном порядке приобретает каждый предприниматель, чтобы иметь в дальнейшем возможность заключать сделки с партнерами. Изготовление печатей на заказ предлагают сегодня многие компании. Качество их определяется типом оснастки и методом производства. Выбирая печать, обязательно уточните у специалистов эти моменты.

Методы изготовления печатей

На качество печати оказывает влияние способ ее изготовления. Можно выделить несколько технологий производства изделий:

  1. Фотополимерная. Главный материал, который используют специалисты – полимер, на который потом воздействуют ультрафиолетовыми лучами. Печати, изготовленные по этому способу, стоят дешевле прочих. Но поскольку они не отличаются высокой твердостью, со временем возможна их деформация.
  2. Лазерная. Оттиск с помощью высокоточного оборудования наносится на штемпельную резину. Клише в итоге получается очень долговечным. Данная технология позволяет реализовать некоторые методы защиты от подделок печати.
  3. Флэш-технология. Штамп изготавливается из микропористой резины. В процессе эксплуатации изделия потребуется регулярно заправлять. Но это избавляет пользователя от применения подушки, пропитанной краской.

Какая оснастка лучше?

Печать, в зависимости от вида оснастки, «работает» по определенному принципу. Самыми востребованными сейчас являются автоматические изделия – их удобно возить с собой, оттиск получается четким, чернильные подушки легко заменяются. Если такая печать покажется вам дорогой, приобретите полуавтоматический ее аналог – штамп отпечатывается на бумаге после нажатия кнопки.

Ручные оснастки уже не пользуются высокой популярностью среди бизнесменов – они не сильно удобны в использовании.

Налет группы Устименко в составе трех танков, двух бронетранспортеров и 30 автоматчиков явился для гитлеровцев неожиданным. Они, не оказав сопротивления, разбежались. Разведчики захватили Документы и «языков». Особо отличившемуся в этом бою гвардии старшему сержанту Сергею Егоровичу Нестерову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Разведывательная группа 44-й гвардейской танковой бригады под командованием капитана А. П. Иванова к вечеру 17 июля с ходу форсирует Западный Буг в районе пограничного столба № 84 и захватывает небольшой плацдарм. Утром против наших трех танков, действующих в составе группы, противник бросает десять танков. В ожесточенном бою группа Иванова уничтожает тяжелый танк, пять средних, пять минометов и удерживает плацдарм до подхода главных сил бригады. За героизм, проявленный в этом бою, гвардии капитану Александру Петровичу Иванову и гвардии младшему лейтенанту Ивану Хотовичу Кравченко присваивается звание Героя Советского Союза.

Пеший дозор 45-й гвардейской танковой бригады под командованием гвардии старшины Д. Шевякова, переправившись через реку вброд, подрывает два танка у церкви в Доброчине, которые мешали продвижению наших подразделений. Уже возвращаясь, разведчики Шевякова неожиданно увидели, что навстречу им на большой скорости идет легковая машина. Гремит длинная автоматная очередь, и «мерседес» заваливается в кювет. Портфель с документами становится трофеем разведчиков. Оказывается, это офицер связи торопился доставить в штаб полка приказ командира 213-й дивизии, оборонявшейся по западному берегу Западного Буга.

На левом фланге армии разведку ведет группа 9-го гвардейского мотоциклетного батальона под командованием гвардии майора М. Я. Казнодея. Ей поставлена задача захватить мост или найти брод, переправиться на западный берег реки и вести разведку в направлении Рава-Русская, куда наступают главные силы 11-го гвардейского танкового корпуса. Однако противник уже успел разрушить один пролет моста и готовится к подрыву остальных опор. Тогда гвардии лейтенант Радченко с шестью бойцами плывет через реку в полукилометре ниже местечка Крыстынополь. К мосту они подкрадываются как раз вовремя — гитлеровцы заканчивают привязывать взрывчатку к последней опоре. Разведчики бросаются к мосту и спасают его от полного разрушения.

Разведывательные подразделения вырываются на оперативные просторы, где нет организованного сопротивления противника, где враг старается ускользнуть подобру-поздорову. — Ничего не понимаю! Как Андрияко мог попасть в Томашув? — майор Семенов вертит в руках только что полученную радиограмму. — Штаб около Сокаля, а он вон куда махнул! Проверяем. Сомнений нет — Андрияко радирует из Томашува, небольшого польского городка на рокаде Люблин — Замостье — Ярослав. Он там с разведывательной группой от 8-го гвардейского мотоциклетного батальона, которой командует гвардии старший лейтенант Г. С. Дягилев. Доносит о «языках» и трофеях.

Вечером узнаю детали рейда начальника разведки корпуса в Томашув. Андрияко поставил задачу на разведку гвардии старшему лейтенанту Дягилеву, в подразделение которого недавно прибыл из училища гвардии лейтенант А. Я. Барсуков. Молодой лейтенант держал первый экзамен, и Андрияко хотел подучить его, посмотреть в деле. Вскоре разведчики догнали обоз противника, и Александр Васильевич оказался захваченным боевым азартом. Он увлекся погоней за гитлеровцами и не заметил, как оторвался от передовых частей, отражавших вражескую контратаку на фланге, на 30 километров, и от группы Дягилева, имея при себе два бронетранспортера.

На подступах к городу Томашуву Андрияко встретил разведывательную группу 21-й гвардейской механизированной бригады под командованием начальника разведки бригады гвардии майора В. Н. Антимонова. Майор доложил подполковнику, что в город проник переодетый младший лейтенант А. А. Манукян и обнаружил там танки, артиллерию и до батальона пехоты, занявших оборону по восточной окраине Томашува. Эти вести насторожили Андрияко, и, прежде чем броситься в город, он решил провести разведку.

В 8-м гвардейском мотоциклетном батальоне были два сына батальона — Боря и Володя. Для тринадцатилетних мальчуганов, потерявших родителей, батальон стал родной семьей. Много раз ребята участвовали в рейдах дозоров, проникали в тыл врага и возвращались с ценными сведениями. Боря уже имел за это орден Красной Звезды, а Володя — медаль «За отвагу». Им-то и поручили выяснить обстановку в Томашуве. Переодевшись, вместе с тремя польскими мальчиками они на велосипедах поехали в город. Верно, фашистов в Томашуве было немало, но только тыловые подразделения.

Подполковник Андрияко задумался. Конечно, их можно разогнать и бронетранспортерами. Но юные разведчики доложили, что видели у мастерской ремонтирующиеся две пушки и самоходку. Это уже осложняло дело. Поэтому Андрияко тут же послал мотоциклиста за группой Дягилева. В это время старший лейтенант, разделавшись с вражеской колонной, уже и сам спешил по следам подполковника.

Получив от мотоциклиста извещение, что предстоит осуществить налет на гитлеровцев, он, соединившись с разведывательной группой Антимонова, с ходу ворвался в город. — Все улицы были забиты обозами. Фашисты никак не ожидали нас! — захлебываясь от восторга, рассказывал мне Андрияко. — Через пять минут их всех из города словно ветром вымело! Захватили «языков», документы...

От Томашува к Ярославу ведет хорошая шоссейная дорога. По ее направлению действует разведывательная группа Подгорбунского. Впереди движется боевой дозор, возглавляемый Барсуковым. Дозору то и дело приходится вступать в стычки с противником. Например, мотоциклист Володя Волков вдруг видит свежие следы двух танков, свернувших с шоссе в лес. Он дает сигнал «Стоп», выскакивает из коляски, маскируется, а к нему спешит лейтенант Барсуков со своими бойцами. Вскоре в лесу трещат автоматные очереди: два вражеских экипажа расположились отдохнуть, не думая, что могут появиться советские солдаты, и оказались застигнутыми врасплох.

За одним поворотом дороги дозор наталкивается на три вражеских танка. У двух кончилось горючее, и теперь танкисты сливают топливо из одной машины, чтобы поделить на все. У машин видны только механики-водители. По-видимому, танки спешно угнаны из какой-то мастерской и экипажей не имеют. Без единого выстрела разведчики захватывают эти машины.

Вот и река Сан. За ней — Ярослав со шпилями костелов и островерхими крышами. В него через пойму ведет единственная дорога. Один из танков разведгруппы пытается проскочить по ней. Но по машине с разных направлений начинают бить противотанковые орудия. В довершение к ним открывают огонь шестиствольные минометы. Лишь по счастливой случайности наш танк выходит из-под обстрела невредимым. Десяток вмятин на его боках и лобовой части говорит о пекле, в котором он побывал.

Подгорбунский больше не рискует прорываться в город по шоссе и отводит группу вниз по течению реки, чтобы где-то там переправиться и выйти к городу по левому берегу. Перед одной из деревень разведчики видят солдат противника, которые окапываются и устанавливают орудия, пулеметы. Следует короткий бой, и фашисты начинают отступать к реке, выставив, однако, крепкий заслон. Пока разведчики возятся с этим прикрытием, гитлеровцы на пароме и лодках переправляются на левый берег Сана и там поспешно занимают оборону. Покончив с заслоном, группа стремится захватить паром исправным, но вражеские бомбардировщики топят его. Когда же Подгорбунский пытается наладить переправу, ливень вражеских пуль взбивает песок по берегу реки, преграждая разведчикам путь. С нашего берега невозможно определить, где находится пулемет. — Разрешите нам с Никитиным переправиться в стороне и ударить по пулемету, — обращается к Подгорбунскому командир отделения гвардии старшина Ф. И. Кузнецов.

Получив одобрение, Кузнецов садится на заднее сиденье, Никитин — в коляску, и мотоцикл срывается с места. В камышах разведчики находят лодку и вскоре уже бегут по противоположному берегу. А Подгорбунский приказывает гвардии лейтенанту Барсукову: — Устраивайте возню! Это значит, что надо внушить противнику, будто группа станет здесь переправляться через реку, и тем самым привлечь внимание врага к себе, отвлекая от Кузнецова и Никитина.

Кузнецов и Никитин в это время уничтожают огневую точку и вступают в бой с фашистами, теперь уже отвлекая внимание врага на себя. Старший лейтенант Подгорбунский пользуется этим и на двух лодках переправляет автоматчиков. Плацдарм есть, надо только его удержать.

Противник переходит в контратаку. Но разведчики, поддержанные огнем танков с другого берега, отбивают ее. Не достигает цели и вторая вражеская контратака. Вскоре на плацдарм переправляется подоспевшая мотопехота 21-й гвардейской мехбригады. Но и у противника появляются свежие подразделения и танки. Откуда они прибыли? Из резерва? Нужно брать контрольного пленного — танкиста. Командир разведывательного взвода 21-й гвардейской механизированной бригады гвардии лейтенант Т. Н. Жуков и с ним семь разведчиков, скрытые высокой рожью, подползают к вражеской позиции и обнаруживают танк, члены экипажа и десантники которого беспечно сидят в укрытиях метрах в двадцати от боевой машины. Разведчики открывают огонь по гитлеровцам, те бросаются наутек. Гвардии сержант Казаков прыгает на танк, лезет в люк, заводит двигатель и лощиной уводит его в расположение бригады. Выясняется, что машина принадлежит 24-й танковой дивизии противника, накануне прибывшей из Румынии. Трофейный танк, теперь уже с советским экипажем, тоже приступает к отражению вражеских атак.

Армия преследует остатки вражеских дивизий, убегающих в направлении Жешув, Краков. Справа, в районе северо-восточнее Мельца, обширный лесной массив, в котором укрывался научно-испытательный полигон гитлеровцев, разрабатывавший ракеты. Фронтовая воздушная разведка постоянно следит за этим районом, но угрозы наступающим войскам отсюда не видит. Чтобы быть более обеспеченными от внезапного удара противника во фланг, вперед и вправо высылаем разведывательную группу армии от 12-го гвардейского мотоциклетного батальона. Ее командир — гвардии старший лейтенант А, Ф. Антипов, уравновешенный молодой человек, когда-то готовившийся стать учителем. Но на Западе заполыхала вторая мировая война, и юноша с последнего курса педагогического училища пошел в военное училище, последовав примеру многих своих сверстников — комсомольцев. Он уже много раз возглавлял разведывательные подразделения и показал себя в бою зрелым командиром.

И вот от него первое донесение: дозоры группы в районе Кольбушова пленили около сотни вражеских солдат, скрывавшихся в лесах. Все они из разбитых частей. Алексей Федорович просит прислать конвой и освободить группу от лишних забот. Из Кольбушова Антипов высылает дозор гвардии сержанта Медведева к железнодорожной станции, что в 20 километрах западнее. Надо знать, не разгружаются ли там войска противника, не готовят ли они оборону по западному берегу реки Вислоки. Девять разведчиков на трех мотоциклах — такова сила дозора — на полной скорости устремляются к станции. Но вскоре впереди на дороге рвется граната, по лесу трещат выстрелы. Мотоциклисты занимают позицию. Но что такое, нет обычного свиста пуль. Пока Медведев пытается разобраться в странной стрельбе, по лесу слышится уже привычное «Гитлер капут», что означает — сдаемся в плен. Проходят минуты, и немцы, подняв руки, выходят на шоссе. Человек около пятидесяти.

Обстановка меняется с головокружительной быстротой. Только было армия изготовилась к прыжку на Краков, а ей новая задача: форсировать Вислу, захватить и удержать плацдарм в районе Сандомира. В палатку генерала Шалина шумно входит генерал Катуков. Он скидывает с плеч бурку, с которой расстается очень редко.

— В Сандомире мосты есть? — без предисловий спрашивает командующий. — Только для колесного транспорта и километрах в пяти ниже — железнодорожный.

— Мосты противник разрушит, не сдаст целыми, — после раздумий говорит М. Е. Катуков. — У взорванных мостов мы можем застрять надолго. Форсировать будем там, где противник не ждет. Мотоциклетный полк в сборе? Я показываю на карте место сосредоточения мотоциклистов. — Ему такая задача: расчистить выход к Висле, форсировать реку где-нибудь на участке Тарнобжег, Баранув, захватить плацдарм и удержать до подхода передовых отрядов корпусов. Ясно? Поезжайте в полк и оставайтесь до захвата плацдарма. Следом за вами пойдут корпуса. Учтите это.

На несколько минут забегаю в отдел. Информирую офицеров о новой задаче армии, диктую заявку на воздушную разведку, распоряжаюсь, чтобы группа Антипова продолжала разведку в районе Кольбушова, а сам скорее в мотоциклетный полк. Ведь надо совершить стокилометровый марш. Проходит полчаса, и полк в пути вдоль линии фронта, местами всего лишь в трех километрах за передовыми позициями наших стрелков. Аллея тополей по обочинам дороги скрывает колонну от наблюдения с воздуха.

За Лежайском свертываем на проселок и собираемся близ большого живописного села Воля Зарчыцка, в редком сосновом лесу, крепко схватившем своими корнями сыпучие песчаные бугры. Даем полку роздых. Надо узнать, что творится вокруг, перестроиться для ведения разведки, дозаправить и осмотреть машины, ведь предстоит сделать бросок на 70 километров по территории, занятой противником.

Сперва робко, потом смелее подходят местные мужички. Пропагандист полка капитан Веселов оказывается в плотном людском кольце и только успевает отвечать на вопросы. А их много. Поляков интересуют цели Польского комитета национального освобождения, какое управление будет установлено на местах?

Седой старик с подстриженной бородой и густыми побуревшими от табачного дыма усами, озадаченный, ходит вокруг «тридцатьчетверки», стучит по броне суковатой палкой и причмокивает губами. — Нам мувили, же у Червоней Армии танки с дыкты и десек. А ту спойжыче! Яке вшистке из железа зробены! — восхищается он и, пригнувшись к земле, стучит палкой по днищу машины. Возвращаются высланные дозоры. Впереди, километрах в пяти, наша пехота без танков и артиллерии. Пехота противника тоже без усиления, однако сопротивляется упорно, и ее потребуется сбить, чтобы выйти к реке.

В предстоящем деле возлагаем ответственную задачу на капитана И. С. Еременко. Этот человек обладает твердой волей, умеет держать людей в повиновении. Свой характер он вырабатывал годами. Трудное время учебы, работа трактористом, директором машинно-тракторной станции. Потом служба в армии, бои у озера Хасан, на Халхин-Голе и с первого дня на фронтах Отечественной войны. И везде он на передовой. Война не щадит командира противотанковой батареи, потом командира артиллерийского дивизиона. Он много месяцев проводит в госпиталях. Все обходилось благополучно, только вот в последний раз хирурги «просмотрели» осколок мины, и капитан припадает на ногу.

Он отходит в сторону, садится на песчаный холмик, укладывает поудобнее больную ногу, пятерней поправляет волнистые черные волосы и углубляется в чтение карты. К нему подходят командиры подразделений, и начинается обдумывание предстоящих действий. Тем временем на опушке леса призывно играет баян. Туда же бежит полковой «балалаечник первого ранга» старшина Ухов. Свободные от дел разведчики тянутся к дуэту. Вот уже кружатся в парах ладные радистки, прикрепившие к армейским беретам пахучие полевые цветы, и подтянутые парни. И разве можно усидеть дома молоденьким паненкам? Одевшись понаряднее, они собираются на окраине села и небольшими стайками важно плывут к лесу, по пути срывая васильки и ромашки, а потом бегут наперегонки. Не успеют осмотреться, а их уже приглашают к танцу...

Полк идет через район, который часто упоминался в разведсводках Генштаба и фронта. Судя по карте, этот район глухой, лесной, с редкими небольшими деревушками, связанными между собой петляющими в обход болот дорогами. В действительности видим другое. На больших площадях лес снесен, и на песчаных плешинах высот стоят ориентиры, мишени, вышки, в лесах — приплюснутые бараки-казармы. Многие деревни, помеченные на карте, разрушены. Перед броском к Сталинграду здесь проходила подготовку армия Паулюса.

Тревожно и неприятно ехать по лесу. Всюду следы поспешного бегства. Вот богатый особняк, обнесенный массивной металлической оградой. На клумбах помятые и выдернутые в злобе цветы. Ветер хлопает распахнутыми дверями и рамами, силясь сорвать их с петель. На окнах трепещут запылившиеся занавески. Вероятно, тут проживал высокий начальник. Где теперь он? Не он ли поднял руки в Сталинграде? А может, избежав плена на Волге, он сдался в другом «котле»? Или, разочаровавшись в Гитлере, принял участие в заговоре против него и теперь ожидает лютую казнь? Но где бы он ни был, он больше не сможет выползти из учебного центра с вновь вышколенной оравой фашистских молодчиков, и в этом главное.

По прямой асфальтированной дороге движемся быстро. Донесения от Еременко до предела кратки: «Противник ведет пулеметный огонь», а через какие-то пять минут: «Преследую». Только в пяти километрах перед Вислой капитан встречает более или менее организованное сопротивление. Чтобы выйти к реке, надо овладеть небольшим городком, обороняемым батальоном пехоты с артиллерией, минометами и пятью танками. Группа форсирует Вислу только на следующий день.

Висла! Она для поляков все равно что Волга для русских, Днепр для украинцев. С ней тесно связана история польского народа, она воспета в песнях, прославлена в стихах и на полотнах художников. Спокойная и величавая, река слегка рябит под ветерком, дующим с Карпат. Охватывает чувство радости и гордости за Армию, за Родину. Кто из нас, солдат, не мечтал скорее выйти на Вислу как на последний водный рубеж перед порогом фашистской Германии? И вот она перед нами. Один за одним солдаты спускаются к реке, зачерпывают пригоршни воды. Состояние такое, словно бы мы получаем огромнейшее вознаграждение за ратный труд, за всю горечь при отходах и неуспехах. «Скорее на тот берег!» — видится во всех поступках и действиях разведчиков. Они ищут лодки, тащат к берегу бревна, доски, бочки, все то, что входит в понятие «подручные средства для переправы».

В небе пролетает одна, потом вторая «рама». Они делают широкие круги и уходят на запад — надо ждать беды. Ускоряем работы. Полковой инженер лейтенант Банашек, этакий кряжистый, медлительный, а успевает везде. — Шесть плотов готовы, заканчиваем сборку парома под танки, — докладывает Банашек.

Все, что можем, ставим на позиции для отражения самолетов, визита которых долго ждать не приходится. Небо гудит от рева десятков бомбардировщиков и истребителей. Бомбы разрывают плоты, лодки, топят понтоны, прямое попадание в деревянный паром дробит его в щепки. Людские потери незначительны: личный состав успел зарыться в землю.

Воет сирена. Новый налет авиации. Снова кружится пляска смерти над полком. Опять начинаем строить плоты. И только в сумерках удается старшине Артамонову со своим взводом автоматчиков переправиться через Вислу. К 24 часам 29 июля на западный берег переправились уже свыше 200 человек из мотоциклетного полка и подошедшей разведывательной группы 8-го гвардейского мотоциклетного батальона под командованием В. Н. Подгорбунского. Расширяем плацдарм до трех километров по берегу и до четырех — в глубину.

Однако танки удается переправить только под утро, и разведывательная группа Героя Советского Союза В. Н. Подгорбунского устремляется в Сташув. Вражеский патруль, пройдя через деревню, скрывается в южном направлении, куда надо идти и разведчикам. Старшина не рискует двигаться по дороге, и по совету партизана ребята выкатывают машины на узкую полевую, укрытую высокими кукурузой и подсолнухами дорогу и едут к ближнему лесу. Дальше мотоциклисты движутся по чуть приметной тропинке. Проводник то и дело останавливается и по каким-то только ему известным признакам и сигналам определяет, что вблизи опасности нет.

Перед выходом из леса и спуском к ручью он глушит машину, просит это же сделать разведчиков и долго осматривает в бинокль сперва перелесок за ручьем справа, потом поле, разделанное мелкими квадратами и прямоугольниками. На одном ржаном квадрате появляются мужчина и две женщины. Хлеб созрел, пора убирать. Только мужчина больше курит, поддерживая соломенную шляпу. Его длинную и широкую рубаху раздувает ветер.

— Порядок в деревне, нет фашистов. Мы к ней и выедем, — сообщает поляк. В деревушке разведчики прячут мотоциклы, а сами за проводником по пешеходному мостику перебегают через Вислоку и маскируются в прибрежном тальнике, с цветом которого сливается камуфляж комбинезонов. Поляк, не оглядываясь, идет к крайнему дому, от которого вскоре едет велосипедист в другой конец деревни. Когда же посланец возвращается, на перилах крыльца хозяйка вывешивает половик и начинает бить палкой: сигнал, что можно идти в избу.

— Где тот поляк, что подходил? — спрашивает Зуфар старшину подразделения, хлопочущего с поваром около походной кухни. — Должно, дома сидит. Недавно меня самосадом угощал. — Зови ко мне! — Выручай, дружище, нужен «язык» из Мелеца. Хорошо бы танкиста, — просит Ганеев. — Попробуем. Сейчас своим просигналю. Поляк сразу же уходит. Как и куда он сигналит — непонятно, но, вернувшись, сообщает: — Передал.

Партизанский сигнал быстро проходит через несколько приемопередаточных пунктов и поступает к боевой группе Армии людовой на станции Мелец. Там на опушке леса десять «пантер», разгруженных утром. Около них с десяток гитлеровцев — караул. Солдаты в полдень уходят к кухне на станцию, оставив одного часового. Выждав удобный момент, партизаны нападают на часового... — Вот спасибо-то вам, — благодарит Ганеев.

— Вам спасибо, что вызволяете нас. Hex жие Армия Радзецка! ...На командном пункте армии несколько часов проходят относительно спокойно. Потом с севера доносится гром канонады. Он то усиливается, то становится глуше: может, звуковые волны проходят неравномерно или бой протекает рывками. Там пехота отбивает атаки противника на подступах к переправам. В окружающих лесах и по дорогам непрерывно тарахтит — подходят наши главные силы.

— Вас вызывает майор Мусатов! — запыхавшись, докладывает Катя Селезнева. Разговоры у микрофона намеками, по таблицам, по коду. Много неясного, противоречивого. Лишь одно несомненно — есть от Ганеева пленные из самого Мелеца. — Давайте их скорее в отдел! На допрос первым входит крепкий, с продолговатым грязным лицом ефрейтор. Вероятно, не сразу он поднял руки при пленении — правый глаз утопает в синяке. Не ожидая нашего предложения, немец садится, снимает поношенную пыльную пилотку, прикрывает ею широкую латку на коленке, ладонью другой руки поправляет рассыпавшиеся волосы. — Фамилия и имя? — спрашивает переводчик капитан Ромадин.

Пленный вскакивает, вывертывает локти в стороны, ладони прижимает к бедрам. У него белесые глаза навыкате. Отвечает громко и четко: — Солдат 126-го мотопехотного полка 23-й танковой дивизии!

— Зачем же так волноваться? Сидите, пожалуйста, — успокаивает переводчик пленного. — Скажите, где ваш полк находился последний месяц? — С 7 июня по 15 июля вел бои около Яссы. Потом его перебросили в Польшу, на Краковское направление. Стояли в лесах недалеко от Кросно. Два дня назад нашу роту погрузили на машины и перевезли в Мелец. Видел, как в Кросно готовили к погрузке танки. — Крутить начинает! Танки в это время уже разгружались в Мелеце, а не готовились к погрузке в Кросно. Где правда? — строго спрашивает Петропавловский, сверкая глазами из-под нависших выгоревших бровей.

Резко поставленный вопрос Николай Петрович Ромадин переводит в своем стиле: — Поясните, пожалуйста, как могло случиться, что ваши танки в Кросно только готовились к погрузке, а на станции Мелец они уже разгружались? Может, запамятовали что? — Я говорю правду, и только правду. На станции Мелец в тот день, как мы прибыли, действительно танки разгружались, и они стоят там же в лесу. Могу точно показать на карте их место. Они вернулись из ремонта в нашу дивизию. Я их охранял. Второй пленный подтвердил сосредоточение танковой дивизии.

«Языки» на официальных допросах, волнуясь, многое забывают, отвечают только на поставленные вопросы. В непринужденной же обстановке, с папироской в руках, пленные сообщают интереснейшие сведения. Не проходит и десяти минут, как Ромадин и «языки», шумно разговаривая, торопятся к Семенову. — Алексей Семенович, какой дивизии принадлежит вот этот номер полевой почты? — Ромадин подает майору конверт.

Семенов глянул в справочник: — 78-й пехотной. И всего лишь вчера проштемпелевано. Откуда оно взялось?

Замысел врага становится ясен. По левому флангу будут наносить удар две танковые, одна пехотная дивизии. И ждать долго не придется, от силы дня через три-четыре быть атаке. Но теперь это уже не так опасно. Удар противника встречает своим огнем находящаяся в резерве командарма танковая бригада гвардии полковника Бойко и армейский мотоциклетный полк майора Мусатова. Не удалось врагу выйти к переправам, а подоспевшие дивизии 5-й гвардейской армии опрокидывают его за Вислу. Теперь все внимание событиям, развертывающимся на плацдарме. Среднее привисленское левобережье. Высокие, поросшие лесом холмы раздвинуты широкими плодородными долинами. Война на Сандомирщине еще не полыхала. Озимые поля убраны, яровые дозревают, пары готовятся под посев. Фольварки, деревни и села выглядят чище и целее, чем на правобережье.

Гвардии старший лейтенант Подгорбунский на плацдарме не находит себе места. Не в его характере быть в бездействии. Пока его бойцы зарывались по оградительному вдоль берега валу, переправившиеся разведчики 6-го мотоциклетного полка под командованием старшины Артамонова и стрелки 350-й дивизии 13-й армии продвинулись вперед и к утру закрепились километрах в четырех от берега. Старший лейтенант быть у кого-то в тылу считает не только обидным, но и оскорбительным. Потому-то он и мечется, поторапливает понтонщиков, оборудующих причал для приема парома с танками.

Небосвод на востоке светлеет. Скоро жди вражескую авиацию. Стрелки, автоматчики и артиллеристы углубляют щели, танкисты и десантники отрывают капониры. К плацдарму подходят новые зенитные батареи. На берегах реки появляются кучи дымовых шашек. Наконец-то танки Подгорбунского на западном берегу. Команда — и взвод автоматчиков Шуры Барсукова садится на них десантом. Еще миг, и грозные машины с грохотом устремляются на запад, пересекают цепь нашей пехоты, закрепившейся для отражения возможных вражеских атак на переправу.

Перед лесом группа останавливается. Подгорбунский отбегает в сторону. Прислушивается, но никаких тревожащих звуков из лесу не слышно. — Заводи! — на бегу командует Володя. Впереди небольшой городок Сташув. Он еще в какой-то утренней дреме. Трижды сипловато сигналит маленький паровозик и смолкает, словно боясь разбудить горожан. — Я на первой машине. Огонь без нужды не открывать, снаряды расходовать экономно; когда получим — неизвестно. Сразу же сквозь город выходи на противоположную сторону. На подготовку к налету — десять минут, — приказывает Подгорбунский Барсукову.

Вражеский гарнизон застигнут спящим. Перепуганные гитлеровцы, застегиваясь и подпоясываясь на бегу, первые минуты даже не стреляют. Уже в поле они торопливо роют мелкие окопы и поднимают пальбу. Наши танки на окраине Сташува прячутся за постройки, изготовляются для ведения огня.

Пулеметчики противника открывают огонь зажигательными пулями по деревянным постройкам. В трех местах полыхают пожары. Враг переходит в атаку густой цепью, в рост, неумело, без сочетания огня и движения. Разведчики поджидают, чтобы цель приблизилась, потом по ней открывают огонь из танковых и ручных пулеметов. Гитлеровцы торопливо убегают на тот же рубеж, с которого поднялись, и вновь открыва ют пальбу, на этот раз не только с фронта, но и в левый фланг.

— Что там? — резко спрашивает Подгорбунский запыхавшегося связного, прибежавшего от дозора с восточной стороны города. — Сотни две готовятся к атаке!

— Лейтенант Дубинин, незаметно сняться и — за связным! Задержите там противника, пока мы не отойдем! — Есть, задержать противника! — звонко отвечает совсем молодой командир машины и захлопывает за собой люк. Танк осторожно пятится, потом разворачивается на месте и скрывается за поворотом улицы.

Разведывательная группа уходит из города и закрепляется на опушке леса, седлая дорогу, ведущую к переправе. Шура Барсуков в десятилетке изучал немецкий язык и в роте слывет за переводчика.

— Говорил с «языками»? — обращается к нему Подгорбунский. — Немного. Они из двух саперных батальонов. Сообщают, что батальоны прибыли вчера укреплять западный берег Вислы. Вовремя мы поспели, упредили их! — Какой-то поляк хочет обратиться до вас, — докладывает подбежавший Волков.

— Давай его быстрее! Вел бы сразу с собой. — С ним лейтенант Дубинин разговаривает. — Будто бы от партизан пришел, — сообщает подошедший лейтенант. — Так, так, есть из партизан Роля-Жемерского, жолнеж Армии людовой. Наш отряд в лесу, недалечко от этого места, — подтверждает поляк.

Подгорбунский и Казимир — так назвался связной от польских партизан — о совместной атаке договариваются быстро: разведчики наносят удар с северо-востока, а партизаны — с северо-запада. В разгар боя подходит взвод автоматчиков старшины Артамонова из мотоциклетного полка, и полный перевес получился на стороне разведчиков. Неся потери, гитлеровцы беспорядочно убегают. — Донесите, что Сташув наш! — требует командир дозора. — Далеко ушли, радиосвязи нет, — отвечает лейтенант Дубинин, через танковую рацию которого поддерживается связь с батальоном.

— Тогда отвезите донесение, — приказывает Подгорбунский Волкову и тут же пишет: «Я в Сташуве. Фашисты прячутся в лесу южнее. Пленных отправил. Шлите снаряды. Думаю ударить на Хмельник. Подгорбунский». Хмельник — узел шоссейных дорог. От него до Кельце — рукой подать. Группа Подгорбунского в тот же день подходит к городу, но от налета на противника воздерживается...

— Меня предупредили польские партизаны Роля-Жемерского, что в городе гитлеровцы приведены в боевую готовность, по восточной окраине установлены орудия, и подступы к нему держат под обстрелом. Одним словом, внезапности не будет, придется столкнуться грудь в грудь, а для этого у нас силенок маловато. Вот и пришлось уклониться от налета, как говорят одесситы, красиво разойтись, чертей бы им в печенки! — объясняет действия группы и свои поступки Подгорбунский, сидя против меня за складным столиком под широко раскинувшейся и необычно высокой яблоней.

Тянет ласковый ветерок. Он приносит запах полей, дорожной пыли, гари, пороха и все это разбавляет ароматом созревших яблок. Бои, разгоревшиеся юго-западнее Сандомира, обобщенно называют у нас удержанием плацдарма, а у врага — стремлением ликвидировать плацдарм. К нам подходят соседние армии, танкисты генерала П. С. Рыбалко и 31-й танковый корпус генерала В. Е. Григорьева, сформированный в нашей армии и уже дважды встававший с нами плечом к плечу, когда нам приходилось туго.

— Сложная обстановочка, ничего другого не скажешь, — после изучения карты у майора Семенова говорит начальник разведывательного отдела штаба 31-го танкового корпуса Сальман Ахметович Тагирев, — Мы только что вышли на плацдарм, и добавить к вашим данным ничего не могу. А что здесь творится? — Сальман показывает на район Хмельника. — Авиация отмечает скопление войск противника. Замечены танки. Там наиболее упорные бои. Полагаю, что отсюда, по наикратчайшему пути, гитлеровцы и будут наносить свои удары...

Вздыхаем и еще раз сожалеем, что не знаем силы противника против переправ. Который раз досадуем, что нет у нас Афанасия Ковальчука, угодившего в госпиталь. Заместитель командира 8-го гвардейского разведбата по политической части гвардии майор Сергей Яковлевич Шустов недавно говорил, что у них еще есть «специалист по тылам врага» гвардии старшина П. А. Баянов. Его и рядового Шеховцева решаем послать в тыл врага, в район Хмельника. Минуют томительные сутки. Заметных изменений в ходе боя за это время не происходит, а скрытые нам неизвестны. О них-то и должен принести «кубик» Петр Александрович. И вот долгожданный доклад Андрияко, в голосе которого слышится нескрываемая радость:

— Баянов приказ противника притащил. Читаю из него два более важных пункта: «Пункт второй: 3-й танковый корпус наступает в восточном направлении с ближайшей задачей овладеть переправами через реку Чарну в районах Сташув, Ракув, в дальнейшем продолжает наступление в юго-восточном направлении на Баранув с целью соединения 12-й армии с 4-й танковой армией. Пункт третий: 16-й танковой дивизии наступать из района Хмельника в восточном направлении, уничтожить встречающиеся слабые группы противника, не обращая внимания на свои фланги. Ближайшая задача: захватить плацдарм на реке Чарне в районе Сташува».

Да, цели врага не ограничиваются лишь улучшением позиций. Он стремится ликвидировать наш плацдарм. Однако провал его удара заложен в преувеличении своих сил и, как всегда, в недооценке наших, сосредоточенных на плацдарме. Танковый корпус гитлеровцев не только не выходит к Висле, но не захватывает и плацдарма на восточном берегу небольшой речушки Чарны. Враг встречает здесь не «мелкие разрозненные группы», как предполагали гитлеровские генералы, а танковые и общевойсковые соединения.

При первой же возможности разговариваю с товарищами, добывшими приказ. Гвардии старшина Баянов рассказывает кратко и скупо, в форме военного рапорта. Его хорошо дополняет ходивший вместе с ним в тыл врага Вася Шеховцев, совсем еще молодой комсомолец, менее года назад призванный в армию: — Как и обычно, через передовую мы переползли где по-пластунски, где на локтях, а где и на четвереньках. Так добрались до лесу. Замерли — противника нема. Поднялись, автоматы наизготовку и пошли сперва от дерева к дереву, потом в открытую. Может, километра четыре так шли, потом кто-то нас окликнул. Известно, робко стало, жмемся к деревьям. Больше молчим. Еще раз тот же голос кричит: «Гитлер капут! Hex живе Красная Армия!» И по-польски спрашивает, кто мы такие. Это оказались польские партизаны.

Вечером повалили на шоссейку дерево в таком месте, что его можно заметить только метров с пятидесяти, не дальше. Замаскировались как следует. Недолго ждали, от силы полчаса. Машина шла быстро, шофер заметил завал, затормозил, почти к самому дереву подъехал и стал разворачиваться. Тут мы и навалились на них, на фашистов-то. Поминутно приходится менять «кубики», чтобы получить картину обстановки, наиболее приближенную к действительной. Если в своей основе канва картины за последний месяц остается неизменной — тот же плацдарм, те же цели сторон, — то детали меняются ежедневно.

Еще вчера враг рвался к переправам с запада, а сегодня уже с северо-запада. Предвестником смены направления удара является бомбардировочная авиация: где она более многочисленна и активна, там и надо ждать атак. Вторая примета — шестиствольные минометы: они тоже обычно появляются на главном направлении. Сложной и запутанной становится обстановка в районе Сандомира. Захватив за Вислой небольшой плацдарм севернее этого города, армия генерала Н. П. Пухова наступает на запад. Наши обессилевшие корпуса из района западнее Сандомира стремятся соединиться с ней и захлестнуть около 30 тысяч гитлеровцев. Но и противник все еще лелеет надежду ударами из района Сандомира и с запада окружить нашу армию, как первый шаг в ликвидации плацдарма. Таким образом, мы стремимся окружить противника, а он нас.

И опять в действиях противника не усматриваем трезвой логики. Он не только не отводит свои части из Сандомира, а усиливает полуокруженный гарнизон танками и шестиствольными минометами. Мотоциклетный полк — мощная огневая и весьма подвижная часть. Внезапный налет на противника — основной тактический прием мотоциклистов. Командиру полка майору Мусатову такие действия по душе. Первый налет полк совершил в начале операции северо-восточнее Сокаля. Тогда ему не удалось захватить переправы через реку Западный Буг, враг быстро среагировал и сосредоточил на опасном направлении превосходящие силы, ослабив соседние участки. — Дайте нам активную задачу или разрешите налет, — просит Валентин Николаевич Мусатов. Командарм нашу просьбу удовлетворяет.

Чем свирепее стороны дерутся днем, тем тише ночью. Надо им привести «хозяйство» в порядок, пополнить боевой комплект, осмотреть и заправить горючим машины, дать отдых и питание людям. В такую пору орудия и пулеметы ведут огонь лишь для отражения действий разведчиков. Этой ночью привычный режим нарушается. Из-за гребня холма в полной темноте, приняв боевой порядок, выдвигается мотоциклетный полк. Около 300 машин — мотоциклы, бронетранспортеры, самоходки, танки — минуют боевые порядки стрелкового полка, включают фары на полный свет и открывают огонь из всех видов оружия. Невыносимая нагрузка на психику вражеских солдат.

В годы войны мне несколько раз пришлось присутствовать на докладах и самому докладывать маршалу Г. К. Жукову. Все знали о высокой требовательности заместителя Верховного главнокомандующего и немало волновались. С первых встреч, еще на Западном фронте, я сделал для себя вывод, что Г. К. Жуков не из тех начальников, которые не считаются с мнением подчиненных. Нужно сказать, что в среде солдат Георгий Константинович держался просто, душевно. От него слышались шутки, советы старого служаки и серьезные ответы человека государственного масштаба на интересовавшие солдат вопросы.

И совершенно иначе, подчас круто, сурово и беспощадно он обходился с теми, кто имел много прав и власти и, упиваясь этим, допускал безответственность в своих личных поступках и действиях. — Вас нельзя критиковать, на ваши действия запрещено жаловаться, так вы и решили, что вам все позволено и нет управы? — отчитывал маршал генерала, случайно поднятого на высоту бурными событиями войны. В скором времени генерал сдал командование и с большим понижением в звании и должности уехал к новому месту службы.

Нас, танкистов, мало интересует первая полоса вражеской обороны, которую раздавит общевойсковая армия. Что предпримет противник в глубине — вот что нас волнует. У него в резерве две танковые дивизии, и армии предстоит между ними протискиваться. Что делается в этих дивизиях? Где и когда враг бросит их в контратаку? Гвардии лейтенант Балюк возглавляет разведывательную группу 1-й гвардейской танковой бригады, состоящую из танкового взвода лейтенанта В. В. Беляева, взвода автоматчиков лейтенанта И. П. Гапона, отделения саперов и двух броневичков для связи.

Высокий, немного сутуловатый, Владимир Кириллович Балюк кажется неповоротливым, медлительным. Однако в боевом деле он становится «всевидящим и всеслышащим» и расторопным. Правой рукой Балюка является гвардии старший сержант Веряев. В роте ходила молва, что старшина заговорен от боевых неудач и ранений и что он нюхом и слухом за 5 километров чувствует бреши во вражеских позициях.

И на этот раз наметанный глаз Веряева не подводит: группа быстро проникает через боевые порядки противника и за какие-то полчаса углубляется на 10 километров в тыл. Так же как и утром, непрерывно сыплет снег, видимость — не более 100 шагов. Все внимание разведчиков сосредоточено на том, чтобы своевременно обнаружить опасность и укрыться. — Впереди засада, — докладывает командиру взвода Веряев с головной машины.

Танки останавливаются, десант спешивается, изготовляется к бою. Завязывается перестрелка. Подходят главные силы бригады, батальоны развертываются и вступают в огневое состязание с противником. Группа «скользит» по фронту и в лесу пленит большую группу немцев. Среди сдавшихся — капитан. Через полчаса он у меня на допросе. — Кто вы и какой части? — спрашиваю гитлеровца.

Офицер оказывается из 19-й танковой дивизии, она мне знакома с сорок первого года. Ее били под Москвой, в районах Ярцева и Вязьмы, Спас-Деменска, Кантемировки и под Белгородом. В январе 1944 года при встрече с нашей армией она потеряла все танки юго-западнее Киева, а получив пополнение, была разбита в боях около Одессы. Заново комплектовалась в Голландии, опять угодила на Восточный фронт, еле унесла ноги с реки Нарев. Пленный удивлен тем, что нам так хорошо известен путь его соединения. Больше он не пытается хвастаться боевыми заслугами своей дивизии. Он соглашается, что теперь хваленой дивизии дается последняя трепка.

— Мне не приходилось видеть, чтобы без боя, почти целиком сдался моторизованный батальон да еще танковой дивизии. Как это случилось? — спрашиваю капитана, — За последнее время часто замечал, что у солдат от офицеров появились секреты. С неделю назад во время налета вашей авиации погиб гестаповский офицер. Не от осколков, а от пули. Значит, его убили свои же. На нас, офицеров батальона, этот случай подействовал отрезвляюще. В ночь на 14 января дивизию подняли по тревоге и вывели в оборону. Атаковали ваши танки. Со своей группой я побежал по опушке и нарвался на «тридцатьчетверки». Тут и сдался в плен. И не раскаиваюсь.

Подполковник Дубинский ведет разговор с пленным 25-й танковой дивизии. Мотоциклист отвозил продукты танкистам на позиции и угодил в руки майора Казнодея. И эта дивизия в ночь на 13 января развернулась на втором оборонительном рубеже. Для нас лучше, что противник вывел резервные танковые дивизии на рубеж обороны, привязал их к примитивно оборудованным позициям. Значит, в ближайшие дни контратак не будет, и требуется как можно быстрее преследовать разбитые дивизии, не дать их остаткам занять оборону на тыловых рубежах, понастроенных через каждые 30-40 километров. Надо следить за передвижением в тылу врага — не прозевать бы выход его резервов с запада.

Группа гвардии лейтенанта Балюка стремится как можно скорее войти в небольшой городок Нове-Място и захватить там мост через Пилицу. Она догоняет автоколонну, в которой есть и «пантеры». От нападения лейтенант воздерживается: враг ускорит отход и, как только пересечет реку, поднимет мост на воздух.

Группа сворачивает в сторону и километрах в трех по глухой просеке выходит к той же колонне ближе к голове. Вечерние сумерки становятся гуще, потом и совсем темнеет. Балюк пользуется минутным разрывом колонны, и его группа занимает место в общей веренице вражеских машин. Разберись при синих подфарниках, чьи это машины! Не догадались и полевые жандармы, пропуская колонну через мост.

Пройдя мост, «тридцатьчетверки» и бронетранспортеры выходят из колонны и встают «ежом». Еще минута, и разведчики уничтожают до десятка гитлеровцев. Балюк принял эту группу за саперов-подрывников, но ошибся; саперы были в другом месте и с первой же автоматной очередью мост взорвали. Поэтому-то от гвардии лейтенанта в течение пяти минут были получены два отрицающих друг друга радиодонесения: одно означает — мост в Нове-Място захватил исправным, и тут же другое, которое говорит, что противник мост взорвал. Вот и думай и гадай о событиях в местечке на Пилице! — Повтори еще раз! — настаивает помощник начальника штаба бригады капитан А. А. Манукян. — Слышишь меня? Отвечай!

Балюк молчит. Ему некогда вести радиопереговоры. Вызов на бой противнику брошен. От взорванного моста хвост колонны шарахается в стороны. Тяжелые, неповоротливые грузовики при съезде с насыпи валятся под откос. Солдаты открывают бесприцельную стрельбу и разбегаются по лесу. На улицах образуются «пробки». Обычная картина паники.

Однако вскоре противник уясняет, что ему противостоят всего три танка с десантом автоматчиков. У него появляются «пантеры» и развертывается пехота. Сколько ее — ночью не видно, но вспышки выстрелов мелькают всюду. Не помогают и осветительные ракеты. Балюк отводит группу к реке. Разгорается жестокая схватка. С каждой минутой напор врага усиливается. Вспыхнул танк гвардии младшего лейтенанта А. Ф. Бодрова, перебита гусеница у другого танка. На исходе снаряды. Не продержаться разведчикам и пяти минут...

Где бой, там и пожары: горят машины, танки, дома, полыхает в небе широкое багровое зарево, словно подает весть в главные силы бригады о беде, случившейся с разведывательной группой. Танковые батальоны ускоряют движение и спасают остатки группы. — В Нове-Място сходятся две шоссейные дороги, по которым отступают наши войска. Командующий 9-й армией приказал очистить северный берег Пилицы от русских и не допустить их в местечко, — рассказывает обер-лейтенант командир роты полевых жандармов-регулировщиков. — Через северную часть города должна была проходить колонна штаба. Там я выставил двенадцать постов.

Колонна штаба армии противника не идет на Нове-Място. Она свертывает на полевую труднопроезжую дорогу, но и там не избегает разгрома. 44-я гвардейская танковая бригада ударяет по колонне, рассеивает ее и захватывает автобусы оперативного отдела 9-й армии противника со всеми документами. Среди них полный перечень частей армии, схемы обороны, приказы ставки Гитлера, командующего армией. Весьма ценная добыча не только для нас, но и для штаба фронта. На левом фланге армии идет мотоциклетный полк. Километрах в десяти перед небольшой речкой Оджувол он догоняет отходящую колонну, прикрываемую «пантерами».

— А «пантеры» бить в борт, — добавляет капитан Еременко. — Тоже зайти со стороны. — Вы предложили, товарищ Иванов, вам и исполнять. Возьмите танковую роту Долгополова, посадите на нее десант автоматчиков, и с места в карьер! — распоряжается командир полка В. Н. Мусатов.

Остановка полка длится не более десяти минут, но и за это время колонна противника отрывается километра на три-четыре. — Мы думали, что ваши от нас отстали, но вскоре заметили — километрах в трех справа на полной скорости шли нам наперерез ваши танки. Потом увидели, что нас берут в «котел», а поделать ничего не можем. Стреляем из автоматов, пулеметов, но толку никакого. Потом ваши танки захватили мост и ударили по голове колонны. Сразу же поднялась стрельба и в тылу. Машины свернули влево на открытое поле, но там много канав. Пешие и на повозках бросились вправо, к лесу. По ним ударили пулеметы, — как бы жалуется гитлеровец-офицер на допросе.

После боя требуется подсчитать трофеи и донести о его итоге начальнику. — Сколько показать убитыми, пленными, сколько захвачено машин, повозок и так далее? — спрашивает Иванов у Мусатова.

— Подсчитать бы надо, да некогда. По машинам! — командует Мусатов. — Так как же донесем? — беспокоится начальник штаба. — Передайте пока общую картину, и — вперед!

— Товарищ Карпенко, передайте в штаб армии: «Полк разгромил колонну противника длиной в 5 километров», — распоряжается Иванов, довольный, что нашел подходящие слова. Наконец-то небо проясняется. Эскадрильи за эскадрильями «илов» уходят на запад. Приемник в сети авиации оживает: «Я — «Ястреб-один». Дорога Нове-Място — Томашув забита машинами. Бомбы легли в цель». Как помогают нам донесения о том, что видят летчики в ближайшем тылу противника! Мусатов направляет на разбитую авиацией вражескую колонну группу капитана Еременко, и она завершает то, что начали штурмовики.

В эфире позывной самолета-разведчика. Летчик звонким голосом докладывает: «От Радома на Опочно в движении до 500 машин и 30 танков». Нет сомнения, что отходят остатки разбитых дивизий. «С запада замечены одиночные машины» — это доносит летчик самолета, который пролетает западнее Лодзи. Значит, подхода вражеских резервов пока не ожидается. От разведчиков всех родов войск получаем только факты. В отдельности они не так-то значимы, но, когда сведения суммируются, действие противника становится понятным. Враг стремится вывести из-под танкового удара остатки разбитых дивизий и посадить в оборону на заранее подготовленных рубежах в своем тылу. Наша задача — не допустить этого.

Бригады удаляются за пределы досягаемости радиостанций. Где они, что делают бригады? Штабы корпусов на эти вопросы ответить не могут, по этой же причине командарм не может доложить командующему фронтом. Надо бы сменить командный пункт, подойти ближе к бригадам, но штаб фронта не разрешает, пока не сообщим, где бригады.

Восточнее Нове-Място, где развернут штаб армии, вспыхивает артиллерийская стрельба. — Что там стряслось? — спрашивает генерал Шалин. В голосе слышатся нотки вполне понятного волнения. Под напором стрелковых дивизий отходят довольно сильные группы противника по нашим тылам. Они стремятся вырваться из «котла». Наши дозоры уже доносили, что приближается «крупный блуждающий котел», в котором есть танки, артиллерия и свыше 1000 пехотинцев. Для штаба армии, оказавшегося в значительном отрыве от войск, это сила внушительная.

— Противник атакует Нове-Място с востока, — доносит командир 12-го гвардейского мотоциклетного батальона старший лейтенант В. А. Байков. — Развернул роты, веду бой. У противника 17 танков, у нас только шесть.

Враг рвется напролом. Атака следует за атакой. С нашей стороны вводятся подразделения охраны, ложится в цепь команда, сформированная из мужчин-связистов. Встали в боевые порядки танки командования армии. В критический момент подходит резервная танковая бригада, которой командует дважды Герой Советского Союза И. Н. Бойко. Поле усеяно трупами, а враг упрямо лезет с автоматами вперед на танки.

Наконец-то штаб фронта разрешает смену командного пункта. Не едем, а ползем. Дорога забита тылами наших корпусов и передовыми подразделениями стрелковых дивизий. Всюду видны разбитые и раздавленные вражеские повозки, автомашины, обгорелые танки и артиллерийские орудия. И так по шести маршрутам, по которым наступает армия. Невольно вспоминаю донесение майора Иванова: «Полк разгромил колонну противника общей длиной до 5 километров». По разгромленным колоннам врага можно определить победный путь наших корпусов.

В небольшом городке Ежуве колонну штаба встречает капитан М. В. Лапко, находившийся в 1-й гвардейской танковой бригаде. Он передает весьма важные трофейные документы, двух пленных офицеров из штаба 9-й армии противника и сообщает, что в этот городок неожиданно для врага ворвалась разведывательная группа под командованием гвардии капитана А. А. Манукяна от 1-й гвардейской танковой бригады, где он стал начальником разведки. Гитлеровцы ошеломлены дерзостью разведчиков и, не оказав сопротивления, отступили.

Гвардии капитан Манукян и раньше отличался смелостью, не случайно он награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды. За подвиги, проявленные в ходе наступления от Вислы к Одеру, в том числе и за смелый налет на Ежув, гвардии капитану Андронику Александровичу Манукяну присваивается звание Героя Советского Союза.

Ночью штаб движется быстрее, и к полудню следующего дня останавливаемся для работы в 40 километрах северо-восточнее Лодзи. Скачок командного пункта более чем на 100 километров в один мах! Такого еще не бывало! Оказывается, за прошлые сутки передовые бригады с боями прошли до 120 километров. Невиданные темпы! С нашим приездом в поселок возвращаются местные жители, над трубами домов заклубились дымки. Во время переезда мы изрядно промерзли, устали и рады теплу. У печки нежно «мурлычет» самовар. На столе появляются солдатские сухари и консервы, караваи хозяйского хлеба и вареная картошка.

За главного «закоперщика» в этом деле, конечно, Сулла. Он сыплет шутки, прибаутки, удивляя поляков чистым польским произношением и знанием их обычаев. Когда же хозяева узнают, что Лев Борисович многие годы провел в Польше, был членом подпольной компартии и по ее заданию приезжал и в эти места, окончательно покоряются:

— У меня есть барзо смачнэ огуркн и капуста, — причмокивая, хвастается хозяйка и лезет в подвал. — Фашишчи! — кричит она. Сразу же смолкаем. Неприятно быть в доме, когда под полом находятся солдаты противника. — Выбрасывайте оружие! — командует Сулла. Наверх летят автоматы, карабины и парабеллумы.

— Все! — слышится голос снизу. — Гитлер капут! — Вылезайте! Телефонный звонок: — Мы в двух домах обнаружили немцев. Разрешите прочесать всю деревню? — спрашивает комбат Байков. — Слушаюсь, немедленно приступаю. Батальон вылавливает свыше 200 солдат и офицеров. Немцы проявляют благоразумие, и пленение обходится без стрельбы.

Круглосуточно фашистские радиостанции шумят, что вот-вот свершится чудо, и «большевистские орды азиатов» будут не только остановлены, но и отброшены за Каспий и Урал. И что только не говорят генералы от пропаганды во главе с Геббельсом! И о том, что чем ближе к рейху и столице, тем все сильнее и сильнее возрастает сопротивление, и что на фронт уже отправлены соединения особой боеспособности и на днях они свершат перелом, и что, как никогда прежде, повысился боевой дух «гренадеров фюрера», и что скоро будет применено новое оружие, и так далее, и тому подобное. А пока дела обстоят так... — Черт знает что! Уму непостижимо! — возмущается Ромадин. — Совершенно глухой солдат, ничего не слышит! Хоть из пушки бей над ухом — не повернется. Всегда сдержанный и строгий в подборе выражений, Николай Петрович чертыхается. Для меня это ново.

— Может, контуженый немец-то? — Да нет, никаких признаков. Посмотрите. Робко входит человек лет сорока, в изодранной, протертой до дыр шинели гитлеровской армии. К пленению он относится, кажется, весьма безразлично, приняв его как наилучший выход из положения.

На вопрос, кто он, немец отвечает громко, что он глухой, и для большей убедительности затыкает уши пальцами. — Николай Петрович, напишите вопрос на бумаге, — советую капитану.

Пленный читает записку и сразу же отвечает: — Солдат 76-го пулеметного батальона. — При контузии оглохли? — Не слышу с детства. Весь наш батальон из тугоухих. Обучили стрельбе из пулемета, и — на фронт, в окопы. Ночь была темная, не заметили, как подкрались русские и сразу же схватили...

Разведывательные подразделения выходят на рубеж Сампольно — Варта, что километрах в двухстах за Вислой и значится у нас на картах под кодировкой «404». Там оборудованы позиции для пехоты, танков и артиллерии. Об этом говорили многие пленные, местные жители и подтверждала воздушная разведка. «На 404-м взяты пленные, — сообщает начальник разведывательного отдела штаба 11-го гвардейского танкового корпуса подполковник Титов. — Пленные из дивизии «Бранденбург» и 10-й моторизованной. Дрались довольно-таки стойко».

Майор Семенов — за «святцы», а в них никаких упоминаний о дивизии «Бранденбург». Значит, новое формирование. Надо скорее узнать, откуда взялась эта дивизия, как построена группировка противника на заранее подготовленном рубеже. — Через час буду у вас, — предупреждаю Петра Ивановича и лечу к нему на «воздушном извозчике».

Начальник разведки корпуса встречает меня на посадочной площадке. Высокого роста, сухой и прямой, как железный аршин, подполковник Титов глядит поверх моей головы куда-то вдаль, видимо, считает неудобным смотреть на начальство сверху вниз. После приветствий, глянув на часы, напоминает: — Время почти обеденное. — Сначала разберемся с пленными. — Если так, то поедем прямо на сборный пункт, они там, — говорит Петр Иванович и, согнувшись в три погибели, лезет в фанерную будку «виллиса».

Допрашиваем «языков». Да, верно, появились резервы, выведенные из глубины Германии. В первом своем «издании» дивизия «Бранденбург» сформирована в 1942 году для выполнения специальных особо важных задач и была послушным орудием в руках руководителя фашистской разведки адмирала Канариса.

В середине 1944 года стало ясно, что безумный азарт Гитлера не приведет к победе. На фюрера неудачно совершилось покушение. Канарис попал в камеру пыток Гиммлера, а его дивизию в корне перестроили, и во «втором издании» от прежней дивизии осталось только название «Бранденбург». Она встретилась на нашем пути далеко не в полном составе, не успев сформироваться и сосредоточиться.

Из 10-й моторизованной дивизии прибыли только два батальона; где остальные, пленные не знают. «Приказано умереть, но красных задержать до подхода главных сил дивизии», — в один голос говорят немцы. — И еще есть «чудо-богатыри», а из какого воинства — не имею представления, только что доставил майор Казнодей, — улыбается Титов, представляя пять странных солдат. Двое из них в шинелях, армейских сапогах и на головах форменные пилотки, но в своих домашних пиджаках и брюках. У троих же, наоборот, армейские кители и брюки, но сверху гражданская одежда.

Кадровые солдаты гитлеровской армии еще в сорок первом году, находясь в плену, вместо приветствия говорили: «Гитлер капут», эти же старикашки ввалились в дверь скопом и сразу: — Гутен таг! Рассматриваю вошедших с нескрываемым любопытством и с обидой, что против нас, гвардейцев-танкистов, и вдруг враг бросает то тугоухих, то необмундированных стариков. Вот оно, проявление ужасной трагедии целого народа, послушно шагнувшего в свое время за фюрером. Если бы немцы не пришли на нашу землю, мы бы тоже здесь не были...

— Что это за маскарад? Старики почти хором отвечают: — Фольксштурм! — Так вот что за «воинство»! Присаживайтесь, рассказывайте о новом «чуде» Геббельса.

Осмелев, пленные не отказываются закурить. Обрюзгший, с обвисшими щеками, страдающий одышкой старик, перемолвившись с другими, ведет речь: — 25 сентября прошлого года Гитлер издал указ, в котором говорилось: «Для усиления активных сил страны и особенно в целях ведения беспощадной борьбы там, где враг вступит на нашу территорию, я призываю немецких мужчин в возрасте от 16 до 60 лет и способных носить оружие в фольксштурм». Правильно я процитировал? — спрашивает рассказчик у своих однополчан. — Когда и где призваны в фольксштурм?

— Мы познанские. Лишь третий день, как влились «в активные силы нашей страны» и находимся в роли «непобедимых», — горько шутит старик с одышкой. — Вся затея с фольксштурмом ничего не стоит, — он делает жест рукой и говорит совсем серьезно: — Хотя бы взять вопрос об оружии. Выдали, и то не всем, ржавые французские винтовки от прошлой войны и к ним по пять патронов. — Обратите внимание, — встает солдат в шинели, но в домашнем пиджаке, опираясь на толстую палку. — Я хромой с десяти лет. Нога не сгибается в ступне, ограниченно в колене и к тому же короче другой. И все равно врач признал годным, хотя мне 65 лет.

— Много у вас таких «вояк»? — спрашиваю Титова.

— С сотню будет. Как прикажете с ними поступить? — спрашивает подполковник, — К вам направить? — Покормите посытнее и отправьте по домам. Пока они доберутся до своих хат, мы будем за Познанью. Когда фольксштурмисты узнают, что мы их отпускаем, бурно протестуют: — Нельзя нам возвращаться домой, расстреляют, — негодует высокий худой пленный.

— Да что волноваться, мы не успеем дойти до Познани, как там будут русские, — замечает старик с одышкой. — Только надо скорее от этого избавиться, — трясет он пилоткой. Пока я находился у Титова, в отдел доставили пленных шести вновь появившихся частей. Ссылаясь на их показания, майор Семенов подготовил карту, на которой наглядно видно, что, задержись наша армия хотя бы на сутки, пришлось бы ей прорывать оборону противника с большими усилиями. Но мы упредили врага и его резервы разгромили по частям на подходе. — Сколько еще будет до Одера рубежей, выгодных для обороны? Много! Взять хотя бы реку Варту у Познани. Туда-то резервы наверняка не опоздают, — размышляя над картой, говорит командарм М. Е. Катуков. — Соболев, сейчас же берите мотоциклетный полк и скорее в Познань. Что там делать — сами знаете.

В отделе перечитываю сведения, имеющиеся о Познани. Крупный город, когда-jo был первоклассной крепостью. Он и сейчас, наверное, является хребтом обороны рубежа по Варте, ключом к укрепленному междуречью Варты и Эльбы. Это крупный узел железных и шоссейных дорог. Вокруг Познани десятки аэродромов с твердым покрытием, десятки интендантских и артиллерийских складов, сотни крупных и средних промышленных предприятий, в том числе и военных. Коренное население Познани и ее окрестностей — поляки. Оно подпало под власть гитлеровцев в 1939 году.

Нам известно, что при подходе частей Советской Армии гестаповцы и чиновники фашистской администрации не пытаются искать помощи, защиты и укрытия у местного населения, а поспешно убегают на запад. К Мусатову приезжаю утром. Полк в сборе, и через полчаса выступаем. Передовую бригаду механизированного корпуса догоняем на Варте у города Конина. Оказывается, лед не выдерживает тяжести танков. Мы для своего полка ищем переправу восточнее. Всюду берега реки высокие, крутые, требуют оборудования. У нас же нет специалистов для этого, да и время не хочется терять.

— Мы можем показывать дорогу через реку, — предлагают поляки свою помощь. — Правда, ту дорогу охраняют немцы, но их мало, одна рота с пушкой. Лишь только мотоциклетная рота старшего лейтенанта В. В. Овечкина появляется на виду у противника, как враг открывает огонь. Разведчики засекают пулеметы гитлеровцев. Танковая рота и артиллерийский дивизион принимают боевые порядки. Капитан Еременко нацеливает на кусты, в которых, вероятно, спрятана пушка, все орудия дивизиона, но команду на открытие огня не дает — надо дождаться, когда пушка себя покажет. Расходовать снаряды впустую нельзя: подвоз боеприпасов может задержаться.

Танки идут к реке, за ними транспортеры с автоматчиками. С обеих сторон огонь. Автоматчики спешиваются. Вспыхивает пламя в кустах, и сразу же туда летит дюжина снарядов, выпущенных дивизионом. Больше вражеская пушка не стреляет. Противник прекращает огонь, и подразделения устремляются через реку. Лишь «тридцатьчетверки» не могут преодолеть реку, и танкисты с явной завистью провожают своих однополчан.

Вечером полк сосредоточивается в центре города Голины. Штаб полка размещаем в двухэтажном особняке, выходящем фасадом на площадь. Хозяин, тучный поляк из чиновников, встречает меня низким поклоном, крепким рукопожатием. Он представляет жену, высокую статную женщину лет сорока пяти с красивыми чертами лица. — Будет ли пан пулковник меть час, чтобы кушать? — спрашивает она, сочетая русские и польские слова.

Я не отказываюсь. Но ужин в западном стиле только распаляет аппетит, тем более что ночью мы привыкли обедать. Прошу шофера принести что-либо поплотнее из походной кухни. Не успеваю разделаться с кашей, как шумно вбегает крайне возбужденный Овечкин: — Патруль сообщает — в городе фашисты! Недавно вошли с севера. Послал Приезжева разведать.

Приводим полк в боеготовность. Настороженно вслушиваемся в разбуженную тишину. Подозрительного пока ничего нет. Тем не менее вижу, как из соседнего дома польская семья поспешно убегает в погреб. Значит, весть о появлении немцев дошла до местных жителей, и они ожидают бой. Возвращается старший сержант Приезжев. — Поляки говорят, что какие-то фольксштурмовцы. Будто бы много, — неопределенно докладывает он. — «Язык» нужен!

Ловить, хватать или тащить «языка» не приходится. Он является сам в сопровождении местного жителя. — Мы есть цвай батальон. Берлин сформированы пять суток цурюк. Спрашивал его, — перебежчик показывает на поляка, — спрятать, а он говорит: «Русский есть в город». — «Тогда к ним геен». Для меня это был отшень приятный неожиданность. Их хат, как это no-русский язык, я был русский плен пятнадцатый год.

Чтобы обойтись без кровопролития, решаем выслать к немцам парламентера. Пусть фольксштурмисты немедленно сдаются. Вести переговоры поручаем Овечкину. У него голос громкий, внушительный. Когда же наш парламентер предлагает сложить оружие, в ответ раздаются выстрелы.

— Никс шиссен! Ком к нам в плен! Гитлер капут! — еще громче и повелительнее кричит старший лейтенант. Стрельба со стороны противника продолжается. Наш парламентер ранен в руку. Спешившись, мотоциклисты бросаются в атаку. Их поддерживают бронетранспортеры огнем из крупнокалиберных пулеметов. Старший сержант Приезжев на своей машине выскакивает за город и преследует огнем убегающих в поле фашистов. Противник сдается. Фольксштурмисты, идя вереницей, бросают винтовки и патроны в кучу, приговаривают: «Гитлер капут». Они уже знают, как надо сдаваться в плен. Многие «вояки» без оружия и не обмундированы.

Столицей фашистской Германии мы интересуемся давно. Сперва ради любопытства выясняли о налетах на нее союзнической авиации, о разрушениях, о настроении берлинцев. Начиная с осени 1943 года об этом городе накапливаем сведения уже военного характера и откровенно мечтаем об участии в штурме фашистского логова. Когда же нашу армию «подняли» в район севернее Люблина, мы больше не сомневаемся, что в Берлине будем, и теперь ведем целеустремленный сбор самых разнообразных сведений об этом городе.

Рассказы пленных о Берлине, из которого они уехали всего лишь пять дней назад, являются новейшими сведениями о состоянии вражеской столицы и настроении ее жителей. Несмотря на ночное время, с пленными проводим краткий «митинг». Наказываем немедленно возвращаться домой, рассказать всем соседям, что были в русском плену и что русские отпустили. «Не вздумайте еще раз взяться за ружьишки, — предупреждаем их. — Тогда уж скидки на старость и милости не будет». Конечно, не забываю узнать от берлинцев, как укреплен западный берег Одера, что пленные видели в Познани. На всякий случай записываю несколько десятков домашних адресов. С этим «надежду фюрера и чудо Геббельса» отпускаем на все четыре стороны.

— Познань является главным стержнем обороны по рубежу Варты. Западнее этого рубежа проходит оборона по реке Обре, еще западнее — мощный укрепленный район, называемый Мезерицким. Следует отметить, что междуречье Варты и Одера изрядно напичкано оборонительными рубежами и называется «Укрепленный четырехугольник», — заканчивает подполковник. — Нет, брат, нас в Познань калачом не заманишь, — говорит командарм М. Е. Катуков, когда ему докладывают об укреплениях в городе. — Ищите скорее лазейки в обход этой танковой душегубки. Сейчас же попрошу командующего фронтом освободить нас от штурма.

Разведывательные подразделения щупают западный берег Варты уже на 60-километровом фронте. Они всюду встречают огонь противника, везде видят окопы. Враг сумел занять рубеж по Варте до нашего подхода. Сама собой встает задача узнать, что за части обороняются по западному берегу реки, где слабые места у противника, переправы или броды через Варту.

Севернее Познани разведчики исползали весь берег, но переправиться не смогли. Районы бродов и места, удобные для форсирования, находятся под огнем артиллерии и танков. Стоит нашим частям пренебречь маскировкой, как из-за Варты летят десятки снарядов. Там обороняются две дивизии: танковая и моторизованная. Южнее Познани дело иное: не видно танков, не слышно артиллерии и противник нервничает — верный признак его слабости. Пленные самых разнообразных формирований: батальоны фольксштурма, выздоравливающих, роты «по тревоге», боевые группы, команды из военных училищ.

Рота Героя Советского Союза Устименко скрытно форсирует Варту и выбивает противника из опорного пункта за рекой. Вскоре на тот берег переправляется мотострелковый батальон, а за ним и вся бригада. Не теряя времени, Андрияко перебрасывает на плацдарм разведгруппу гвардии лейтенанта Барсукова, чтобы проникнуть за Познань. В деревне Котово, что в 3 километрах юго-западнее Познани, группа сталкивается с отрядом велосипедистов и в коротком бою громит это новое «моторизованное» подразделение. Западнее города гвардии лейтенант обнаруживает аэродром и нападает на него с двух сторон. Команда обслуживания и летный состав, не ожидавшие такого скорого появления русских, в панике разбегаются, оставляя около сотни исправных самолетов.

Главные силы нашего мехкорпуса охватывают город с юго-запада и севера, а с востока к нему подходят стрелковые дивизии. Крепость оказывается в кольце советских войск. Командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков приказывает 8-й гвардейской армии штурмовать город, а нам продолжать наступление и захватить плацдарм на западном берегу Одера где-то на участке Кюстрин — Франкфурт.

Пока механизированный корпус высвобождается у Познани, а танковый корпус совершает маневр на переправы южнее, мотоциклетный полк ведет разведку на широком фронте, подготовляя предстоящие действия армии. Еле успеваем фиксировать вновь появляющиеся части: унтер-офицерская школа «Шпандау», полк «Гартман», боевые группы «Шрек» и «Грец», саперные, строительные, штрафные батальоны, транспортные взводы и даже мостовая команда.

— Типичные части-бабочки, — дает меткое название подполковник Дубинский, — Живет каждая от силы неделю. После погожих дней циклон с Атлантики гонит тяжелые тучи. Мелкий сухой снег освежает белый покров земли, прячет следы поспешно убегающих гитлеровцев и мины, в большом количестве разбросанные ими по дорогам.

Разведгруппа Еременко идет по автостраде Познань — Берлин. В головном дозоре сержант Грибков. Он стремится преследовать врага по пятам и избежать подрыва на минах. Иногда гитлеровцы развертываются для боя, чтобы прикрыть работы саперов-минеров, но с приближением дозора, немного постреляв, вновь откатываются. На северной окраине небольшого городка Тирштигеля сержант Грибков замечает большую группу гитлеровцев, занятых земляными работами. Он с ходу их атакует и врывается в город.

Но дорогу преграждает река Обра, мост через которую разрушен. По западному берегу реки сплошные траншеи, проволочные заграждения и противотанковые препятствия. Из-за леса по восточной части города вражеский дивизион ставит заградительные огни. Другая разведгруппа от полка под командованием капитана Усанова должна захватить переправу через Обру в Штрезе. В голове группы дозор старшины Ивана Шаповалова. Это опытный боец, его подвиги отмечены двумя орденами Красного Знамени, орденами Отечественной войны и Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу».

Дебют в войсковой разведке у Шаповалова был блестящий: дозор под его командованием доставил сразу семь «языков». Однажды он со своим отделением замаскировался в ничейной полосе и трое суток в зимнее время находился в засаде, выжидая врага. Наконец-то ночью из-за заграждения появились три гитлеровца. Они шли прямо на засаду. По каким-то признакам фашисты обнаружили разведчиков и пустились наутек. Шаповалов бросился вдогонку. Чтобы иметь превосходство в скорости, Иван скинул полушубок, догнал двух рядом бежавших фашистов и сцапал их за воротники...

Сопротивление противника на Обре для нас не явилось неожиданностью. Система озер, вытянутых с севера на юг и соединенных между собой глубокой рекой Оброй, представляет природную преграду, по западному берегу которой отрыты окопы, установлены проволочные заграждения, а на танкоопасных направлениях вырыты широкие и глубокие рвы.

Узнаем, что нам противостоит армейский корпус в составе двух пехотных дивизий, пяти отдельных полков, двух унтер-офицерских школ, трех боевых групп и восьми отдельных батальонов. Это сила не малая, около 50 тысяч человек. Вражеские повадки знаем: он не будет ждать, когда мы его стукнем, а бросится первым. Но где и когда? Ответ на эти вопросы добывают разведчики подполковника Титова. Они захватывают заблудившегося офицера связи с приказом командира немецкого корпуса. Вот что пишет генерал Претцель: «...Положение требует, чтобы командиры полков употребили все усилия для улучшения позиций, организации частей и повышения их боеспособности. Требую пресекать всеми средствами расхлябанность и бездеятельность. На позициях драться до последнего, и в этом вопросе у каждого солдата должна быть полная ясность».

Далее в приказе предлагается создать в каждом взводе, роте, батарее из проверенных солдат группы ближнего боя против танков, «при этом организация групп должна производиться не по чинам, а по способностям». И только после угроз и поучений генерал Претцель ставит боевую задачу: «Мой корпус в 6.30 28.1.45 года атакует вражеские позиции восточнее Штрезе, прорывает его оборону и наступает в юго-восточном направлении с целью уничтожения вражеских танков». Командарм М. Е. Катуков принимает меры, и замыслы врага безнадежно рушатся. Генерал Претцель так и не перешел в наступление. На плечах его корпуса наша армия форсирует Обру, захватывает плацдарм и быстро его расширяет.

Дубинский привозит от подполковника Титова несколько мешков трофейных документов, захваченных Казнодеем при разгроме вражеских штабов. Все офицеры отдела, мало-мальски знающие немецкий язык, принимаются за разборку добычи. Ищем то, что может пригодиться для организации боя. Сортировка подходит к концу, а в активе ни одной нужной бумажки; самые свежие документы четырехдневной давности. Видимо, за последнее время штабы убегали, и им некогда было заниматься бумажными делами. Но вот среди россыпи находим схему Мезерицкого укрепленного района.

Пленный офицер нам говорил об укреплениях по старой польско-германской границе, и неожиданная находка сразу же приковывает к себе наше внимание. Ведь преодоление этого укрепрайона — наша очередная задача, и трудно предположить, чтобы враг не занял его войсками. Не успеваем как следует осознать значимость найденного «кубика», как получаем информацию из оперативного отдела: — Бригада Гусаковского находится в 10 километрах западнее Мезерица, а главные силы корпуса в 5 километрах восточнее его.

Значит, и этот рубеж — пройденный этап. Схему-«кубик» откладываем в сторону, она уже потеряла для нас ценность. Однако вскоре успех на фронте сменяется топтанием на месте: на Мезерицком направлении главные силы 11-го гвардейского танкового корпуса развертываются в боевой порядок, но продвинуться не могут. Бригада Гусаковского в 30 километрах в тылу врага вынуждена перейти к круговой обороне, и отражать контратаки. На левом фланге армии механизированный корпус также встречен мощным артиллерийским и пулеметным огнем.

Проходят часы, а положение не меняется. Генерал Катуков склоняется над схемой, что-то подсчитывает, измеряет циркулем, потом смотрит на карту, сличает со схемой. Он словно не видит и не слышит, что делается вокруг. Михаил Ефимович выслушал предложения многих ближайших помощников и теперь ищет решение, чтобы скорее двинуть армию вперед. Наконец генерал отрывается от карты:

— На прорыв с плановой подготовкой потребуется минимум трое суток: пока-то соберем силы, подвезем боеприпасы, горючее, доведем задачи до исполнителей, создадим штурмовые группы, дождемся фронтовых средств усиления... А что сможет за это время сделать противник? Он подтянет резервы, приведет в порядок отходящие части, очистит свой тыл от бригады Гусаковского. Нет, надо как можно быстрее разрядить обстановку.

После такого вступления командарм обращается ко мне: — Теоретически разведчикам не положено рвать укрепрайон, но нет и правила без исключения. Создадим вам отряд из мотоциклетного и танкового полков и благословим на ратный подвиг. Задача — пробиться через укрепления, соединиться с Гусаковским и тянуть за собой к Одеру всю армию. Задача очень тяжелая, но ее надо выполнить. Вопросы есть? — Горючее будет? — Могу дать не более чем по полторы тонны дизельного топлива и бензина. Больше нет, и подвезут только завтра. Ищите по пути... Скверная дорога еще больше ухудшается. Снег сменяется какой-то противной смесью мелкого дождя и ледяной крупы. Быстро опускается непроглядная темень.

Надрывно урчат двигатели машин. Особенно бедствуют мотоциклисты. Не только автоматчики, но и водители машин идут рядом с ними и непрерывно толкают. Скорость движения иногда падает до 3 километров в час. Кое-как добираемся до города Швибуса. Незадолго до нас там был бон. Двухтысячный «подвижный котел» противника пытался пробиться на запад. Это ему не удалось. В городе полыхают пожары, рушатся стены, заваливая узкие улицы горящими головнями и кирпичом. Западнее города дорога забита войсками. Разыскиваю приданный танковый полк. Его командир гвардии подполковник Ярецкий докладывает, что не мешало бы получить горючее, но негде.

Впереди с обеих сторон стреляют танки и артиллерия, гулко рвутся снаряды и мины, бьют пулеметы и сотни автоматов. Артдивизионы гитлеровцев ставят заградительные огни. Взлетают ракеты, и от них небо становится то бледно-розовым, то салатовым. Танки атаковать не могут: перед ними канал метров семи шириной, а мост через него разрушен. В бой втянулись почти все силы корпуса, но без удара танками они бессильны разгромить заслон противника. Высылаем дозоры на поиск переправ через канал и по полевой дороге сворачиваем на север.

Уже неплохо, что отделяемся от бригад. Но дорога не наезжена, глубина снежного покрова свыше полуметра. Мотоциклы оставляем — нет бензина. Наступает хмурое снежное утро. За каналом — деревня. Более отчетливо видны ближайшие к нам три серых дома с острыми высокими черепичными крышами. Почему враг молчит? У него же тут долговременные огневые точки, и каждый метр в их секторах пристрелян?

Темная туча проходит на восток. Сразу становится светлее. Видна вся деревня. Сличаем схему укрепрайона с местностью. Находим одно, второе... пятое железобетонные гнезда, артиллерийские капониры, массивные надолбы против танков. Замечаем, как из одного дома за ближайшие к нему постройки перебегает вражеский солдат. Значит, и здесь противник занимает оборонительные сооружения, а не только перед корпусами, Приказываю полкам изготовиться к бою. Перебежки вражеских солдат учащаются. Но, странное дело, со стороны противника ни единого выстрела. Удивляемся, смелеем и вскоре совсем перестаем опасаться. Танки подгоняем к каналу метров на сто и открыто идем к саперам Банашека, сообщившего, что мост есть, но его куда-то убрали. Неприятно шагать по дороге, зная, что в любую секунду враг может ударить из пулеметов. Огня же нет — Банашек и саперы у самого канала действуют открыто. — Вот и мост, — показывает лейтенант на толстую плиту в противоположном забетонированном берегу. — Только как его вытащить?

Конечно, для довоенного зоотехника разобраться в устройстве моста дело нелегкое. Он был на той стороне канала, спускался в помещение, куда «нырнул» мост, видел там сложные шестерни, блоки, проверил, не заминировано ли, а вот как механизм пустить в действие — не знает. — Может, дернуть буксиром? — полушутя предлагает танкист, Почему и не попробовать? Подгоняем танк, трос крепим за проушину плиты, и машина пятится назад. Проезжая часть моста ложится поперек канала. Пропускаем три бронетранспортера, потом танк. Но только он сходит с плиты, как та опять сползает в свое укрытие.

Лейтенант Банашек готовит стойки, подпорки, подкладки, а когда начинает прилаживать придуманные им конструкции, из, казалось, вымершей деревни выходит пожилой немец и направляется к каналу. Он, не торопясь, здоровается и просит разрешения свести мост.

— Товарищ-камрад, идемте скорее! — Банашек берет немца за локоть. — Почему сразу не пришли? — В деревне гренадеры были. Ночью они услышали шум ваших танков, перепугались, а на рассвете убежали. Так вот почему удается «прорвать» передний край укрепленного района без единого выстрела! Вскоре плита ложится на свое место, и по ней идут без опасения не только машины, но и танки.

В знак благодарности крепко жму руку немцу на прощание. Она такая же грубая, натруженная, как и у наших хлеборобов и у польских крестьян. Приятную весть шлю Михаилу Алексеевичу Шалину, и сразу же получаю ответ: «Не задерживайтесь! За вами направляем корпуса». Колонну вытягиваем вдоль улицы: надо выждать, когда канал перейдут тылы отряда и проверить поведение солдат в первой для нас деревне с немецким населением. От автоматчика комсомольца Феди Приезжева часто приходилось слышать: «Доберусь до проклятого логова и за все припомню немцам, вот увидите!»

Сержант Приезжев однажды был в разведке. В столкновении с противником его бронетранспортер был подбит, а экипаж машины разбросало сильным взрывом. Тяжелораненый Федор очнулся от крика и одиночных выстрелов. Приоткрыв глаза, он увидел, как гитлеровец из пистолета добивал раненых. Фашист сильно толкнул сержанта сапогом и, признав живым, спокойно произвел выстрел. Пуля обожгла бок, но Федор не шелохнулся. Вскоре подошли наши мотоциклисты и доставили раненого в госпиталь. Стоим 20 минут. Разведчики, в их числе и Приезжев, спокойно сидят в машинах.

За деревней дорогу пробиваем заново, движение колонны медленное. Низко ползут облака, и совсем неожиданно под ними пролетает немецкий самолет. Теперь жди удара, тем более что первоклассные аэродромы рядом, во Франкфурте-на-Одере. Может, задержаться у леса? Нет, только вперед, за нами идут корпуса. Все средства, способные вести огонь по низко летящим самолетам, изготовляем к отражению возможной атаки с воздуха.

Авиация противника не появилась, возможно, враг нашу колонну принял за своих — мы не успели открыть огонь по самолету. Подходим к небольшому городку Лагову. Словно по какой-то случайности, он задержался на перемычке в провале между двух озер. Островерхие дома, крытые красной черепицей, с прилепившимися по бокам балкончиками и верандами, кажутся игрушечными. Из труб синими змейками выползает дымок.

Боевые машины отряда встают в линию по гребню и изготовляются к открытию огня. Бронетранспортеры и «виллисы» с пулеметами по крутому спуску идут вниз. Над башней ратуши поднимается белое полотнище, и, как по сигналу, затрепетались простыни из окон всех домов — знак покорности и сдачи города. Навстречу выходят люди с большим красным полотнищем на шесте и маленькими флажками союзников. Собравшись толпой, они движутся медленно, потом быстрее. Раздаются радостные крики «ура», «виват». Крепкие объятия. Так происходит встреча с освобожденными из фашистской неволи военнопленными нашей, американской, английской и французской армий. Степенно идут генералы. Советских среди них нет.

На отшибе с белым флажком держатся представители города. — Войска и фольксштурмисты есть в городе? — вопрос делегации. — Нет их. Бургомистра, шефа полиции и охрану лагеря пленные убили. — Фаустпатроны есть у населения? — Нет, все собраны и лежат у ратуши.

В городе находим только две бочки бензина. Вот и пополняйся горючим за счет противника! Держим курс на Франкфурт. Но только выходим на шоссе, теряем «тридцатьчетверку». Из придорожного окопа по ней ударил фаустник. Сразу же на танки сажаем десанты, которые прочесывают огнем все подозрительные места. Голова колонны минует лесок. Впереди километрах в семи Штернберг. С запада шуршат снаряды, рвутся в поле, забрызгивая белый снег черными крошками мерзлой земли.

Все происходит как-то быстро: разведчики строчат из автоматов и бегут к кучам навоза, густо разбросанным по полю. Замечаю, что за кучами прячутся вражеские солдаты. — «Языка» давайте! — кричу Петропавловскому, взявшему на себя команду над спешившимися разведчиками. Гитлеровцы отстреливаются и бегут в лес. Приводят пленных.

— Штаба 5-го горнострелкового корпуса СС. О таком корпусе прежде не слышал. — Где он находится? — По дороге на Франкфурт. Нас послали в разведку. Штаб должен организовать оборону Мезерицкого укрепрайона силами отходящих и свежих частей, которые подойдут с запада. Штаб, не имеющий войск, в бою беспомощен и неустойчив. Но он способен превратить разрозненные группы в боевые части. Надо скорее деморализовать штаб, а это можно сделать не ударом в лоб, а обходом. Идти отряду на Франкфурт по основной дороге — значит на каждом шагу сталкиваться с противником, преодолевать его заслоны. Лучше сойти с магистрали и создать врагу угрозу выхода в его тыл.

Крутой поворот колонны вправо, и к вечеру отряд останавливается в Грабове и Кемнате, небольших деревушках. Вплотную за нами остановилась 1-я гвардейская танковая бригада. В 4 километрах севернее, в Мальсове, находится 44-я гвардейская танковая бригада, отрезанная от главных сил 11-го гвардейского корпуса. Во все стороны высылаем дозоры, а для установления связи с бригадой полковника Гусаковского — майора Петропавловского. Он вскоре привозит начальника штаба бригады майора А. И. Воробьева.

— Хоть чуть-чуточку дайте горючего для танков, — доложив о положении бригады, просит майор.

Рад, что не только передал требования Военного совета, но и помог бригаде горючим. Предстоящие действия согласовываем с командиром 1-й гвардейской танковой бригады полковником А. М. Темником. К Франкфурту выйти с севера и ударить к переправам вдоль берега. Такого маневра противник не ожидает и к отражению его будет не готов — окончательно формулируем план действий бригады.

Усталость свое берет, и в час ночи ложусь вздремнуть. Сквозь сон слышу рев танковых двигателей. Он, подобно гулу волн, то нарастает, и тогда дом мелко дрожит, то становится глуше, откатывается, чтобы через полминуты вновь усилиться. — Темник уходит! — трясет меня Мусатов. — Вся бригада... Такая весть ошарашивает. Ведь недавно мы договорились выступать в четыре часа, и вот на тебе! Каким маршрутом пойдет бригада? Темник высказывал желание наступать на Франкфурт с востока, через исторические места — Кунерсдорф, где получил свое первое боевое крещение великий полководец Суворов. — Поднимайте полки, пойдем и мы, — отдаю распоряжение Мусатову.

На небольшой железнодорожной станции Кляйн-Люббихов захватываем пассажирский поезд. В нем много военнослужащих противника. Одни из них открывают стрельбу, но тут же падают замертво, другие рассыпаются по лесу и превращаются в живые мишени. Третьи более благоразумны, без промедления поднимают руки вверх и кричат: «Гитлер капут!» От реки Одер нас отделяет всего километров двадцать. Однако отряд дальше двигаться не может: нет горючего. Решаем слить дизельное топливо и бензин в несколько машин и к реке выслать разведывательную группу на танках под командованием майора Петропавловского и два дозора на бронетранспортерах. Не встречая сопротивления, разведчики выходят к Одеру и доносят, что на противоположном берегу противник прикрывает только места летних переправ и мосты, а остальные участки западного берега Одера не заняты. И кроме того, река покрыта льдом, который выдержит все машины, за исключением танков. Налицо благоприятные условия захвата плацдарма с ходу, но отряд не может двинуться с места.

Группа Петропавловского громит вражеский батальон близ Франкфурта, захватывает пленных и 22 исправные машины без горючего. Майор сообщает, что на лес у Кунерсдорфа непрерывно пикируют «юнкерсы» и там все в дыму. Настраиваемся на волну 1-й гвардейской танковой бригады. Очень тревожные вести: противник зажал бригаду в лесу недалеко от Кунерсдорфа и наносит ей большие потери. — Наша бригада идет на Геритц. Что есть о противнике на этом направлении? — спрашивает офицер разведки бригады Гусаковского. — Жмите смело, путь свободен! Наш дозор туда ходил.

Отрадно видеть, как на высоких скоростях уходит бригада. И в то же время обидно, что в бригаде никто не вспомнил вернуть горючее, которое взяли ночью и которое нам так необходимо.

Мезерицкий укрепленный район остается далеко в нашем тылу. Корпуса выходят к Одеру, а бригада гвардии полковника Гусаковского овладевает плацдармом западнее реки. До Берлина остается всего лишь 80 километров. Однако прежде чем их преодолевать, фронту надо обезопасить войска от возможных фланговых ударов противника из Померании. Совершив 200-километровый марш-маневр на север, армия 16 марта развертывается юго-восточнее Шведта против плацдарма противника на восточном берегу Одера.

Хотя вражеский плацдарм невелик, не более 30 квадратных километров, но и на нем противник может изготовиться к контрудару, который сдержать будет нелегко нашей истощенной в боях армии, прошедшей с начала операции 700 километров и далеко оторвавшейся от своих баз. Против нашего левого фланга гитлеровцы дерутся по-ухарски: не маскируются, наступают густыми цепями во весь рост, явно пренебрегая перебежками, тем более переползанием. «В боевых порядках противника моряки! — получаю сообщение от подполковника Титова. — Направляю вам пленных...»

Высокий сутулый моряк в традиционной черной форме. Он широко расставил ноги, словно ждет качку на палубе во время шторма. Говорит медленно, не торопясь: — Учился в кильской школе морских техников. Весь 304-й батальон морской пехоты из этой школы. А вот соседний батальон сформирован из подводников. Слышал, что из флотских создано 16 батальонов, и все они входят в дивизию «Гроссадмирал Дениц». Проходит двое суток, и разведчики захватывают пленных из 16 батальонов «морских волков».

Зато на позициях предмостного укрепления восточнее Шведта, против нашего правого фланга, взять пленных удалось не сразу. — Судя по признакам, против нас батальонов десять, а номера знаем только трех, — сетует Андрияко. — Как будто все предприняли, а «языков» нет. Прошлой ночью сам Устименко ходил, и тоже безрезультатно. Неудачу Степан Устименко переживает болезненно.

Он сидит нахохлившись, съежившись и нехотя рассказывает: — Просто не пойму, как это получается. Вышли мы на «охоту» вечером. Ночь темная-претемная. Залегли под бугром и замечаем силуэты восьми фашистов. Следим за ними, глаз не сводим, а те и не подозревают, идут себе крадучись, часто прислушиваются. Когда они спустились к небольшому кустарничку, мы ударили по ним из автоматов. Те залегли, потом такой огонь открыли — страх! Минут десять палили. А мы этим временем охватили их с трех сторон и стреляем для показа, что они окружены. Гитлеровцы пытались пробиться назад, но не получилось, мы их опять положили. Тогда они еще того злее подняли пальбу и — в атаку. Мы еще по ним ударили, еще раз положили. Ждем-пождем, когда поднимутся, а они молчат. «Хитрят, — думаю, — ждут нашей атаки, чтобы перестрелять нас».

Лежим так десять минут, а может, и больше, потом открываем огонь. Теперь фашисты молчат. Мы подползаем к ним — тишина, ни выстрела. «Смылись, — думаю, — гады!» Даю сигнал, и сразу же к кустам. И что же? Все мертвые! Четырех, оказывается, мы убили во время перестрелки. У одного ранение в ногу, допустим, и он умер от раны. А вот у троих даже царапин не нашли, а тоже мертвые. Яд, наверное, приняли, фанатики такие. Все карманы у них повытрясли — ни одной бумажки, не то что там документ...

— Значит, отборные части, и их начальство следит за тем, чтобы солдаты не попадали в плен, а у идущих в разведку отбирают документы, — успокаиваю Степана, делая первый вывод из того, что он сообщил. — А нам надо перехитрить и такого осторожного врага. Мы ничего не знаем, что скрыто за загадочными батальонами. А знать надо... — Понятно. Сегодня же сходим, — обещает Устименко и уже задорно: — Не может быть, чтобы и на этот раз сорвалось! Степан возвращается еще ночью.

— Только вот это добыл, — виновато докладывает он и кладет на стол солдатскую книжку. Смотрим в справочник, ищем эсэсовский 600-й парашютный батальон и не находим, нет его. Но книжка солдату выдана 16 июля 1941 года. Очень досадно, что нет «языка» из части, так старательно скрываемой фашистами. Но и за документы Степану и его разведчикам спасибо. Теперь мы знаем, что против нас есть парашютисты-эсэсовцы, которых гитлеровцы долго школили и тренировали...

Ночь близится к концу. Возвращается группа Шуры Барсукова и приводит двух, пленных. У одного из них солдатская книжка рядового учебного мотобатальона, второй без документов. Они взяты в разных местах, но их вели вместе, и приходится считаться с тем, что пленные по дороге могли о чем-то договориться. На допрос первым вызываем солдата без документов. — Почему нет солдатской книжки?

— Взяли в штаб для отметки. — Какой части и роты? — Учебного мотобатальона, а роту не помню. Недавно в ней. Мы с тем солдатом вместе служили. Такие переживания, что можно и свое имя забыть, — отвечает пленный.

— Кто командует дивизией? — Не помню, он только на днях прибыл. — Фамилии командиров роты и взвода?

Второй пленный уверяет, что дивизией командует Скорцени. Командиров взводов и роты называет совершенно других, чем первый. — Вы грубо врете! Вашей ротой командует Генрих Штудниц, — обрываю пленного. — Вот показания вашего же товарища. — Он не из нашей части и не знает наших офицеров. А я говорю правду, — утверждает допрашиваемый. После ряда вопросов и очной ставки наконец-то удается выяснить, что пленный без документов принадлежит к 600-му парашютному батальону эсэсовцев, кое-что узнали об организации этого батальона, что дивизией-«бабочкой», не успевшей получить даже номер, командует Отто Скорцени.

— Не тот ли Скорцени, который выкрал из-под королевского ареста дуче Муссолини? — припоминает Ромадин. — У нас где-то и газета есть с описанием этого случая. — Николай Петрович роется в кипе гитлеровских газет и находит номер с портретом Скорцени: — Он, вот и шрам на щеке, о котором говорят пленные. Вновь вызываем парашютиста. Он признается, что служил в той части, парашютисты которой участвовали в похищении Муссолини, что их батальон арестовывал заговорщиков против Гитлера в июльские дни 1944 года, а в октябре свергал бывшего друга фюрера — диктатора Венгрии адмирала Хорти.

«Я в ней недавно, лишь второй месяц», — как бы оправдывается эсэсовец. Он очень беспокоится за свою жизнь и поминутно справляется, что он должен сделать, чтобы оправдаться перед русскими. Так вот что за части перед нами! Вот почему так трудно из них брать «языков»? Пленный говорит, что около Шведта в обороне несколько эсэсовских батальонов, которые прежде подчинялись Скорцени...

Нас это не удивляет: Гиммлер командует группой армий «Висла» и на более важные участки поставил своих верных людей. Пока советские армии были еще далеко, Скорцени выбивал капитулянтские настроения у немцев. Онемеченный поляк, пойманный в лесу у Одера, с ужасом говорит: — При обыске задержанных машин в одеялах и разном барахле эсэсовцы нашли спрятавшихся армейских офицеров и тут же их пристрелили. В поезде обнаружили нескольких офицеров, переодетых в форму пожарников, — расстреляли без суда и следствия. Двоих гражданских повесили за то, что те передали продовольственные карточки дезертировавшим солдатам. Немец, перебравшийся из Шведта через Одер, со слезами рассказывает о том, что в городе висят трупы на деревьях, на перилах мостов, у вокзала, на кладбище. Висят гражданские и военные, со щитами на груди и без щитов...

— А все он, Отто Скорцени — вешатель! — заканчивает немец. Но ни зверства гестаповцев, ни их истребительные и парашютные батальоны — мастера вести войну из-за угла — не спасают положение. Сменившие нас стрелковые части и полевая артиллерия после мощного удара «илов» гонят «надежду» фюрера за Одер.

Используя разрывы между облаками, самолеты ведут разведку. Они отмечают юго-восточнее Штеттина скопление автомашин и танков. Ночью по мостам через Одер движение на восток железнодорожных эшелонов с танками и артиллерией. Над этими известиями следует серьезно задуматься. Связываюсь с разведотделом фронта. — Верно ли я понимаю, что противник создает группировку восточнее Штеттина? Телеграф выбивает приветствие, а потом и ответ: «Тут уже сосредоточились две танковые, три моторизованные и две пехотные дивизии. Все они прибыли с западноевропейского фронта».

В середине февраля враг атакует и теснит пехоту соседней армии на 12 километров. Дальше противник продвинуться не может. Однако угроза правому флангу фронта по-прежнему остается реальной. Терпеть такое положение нельзя, тем более в предвидении очередной операции по овладению Берлином. Ставка решает разбить померанскую группировку гитлеровцев войсками 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Наша армия будет наносить удар от Арнсвальде на север и занимать сильными «ежами» узлы дорог до самого Кольберга, что на берегу Балтики, и таким образом словно бы расставит огромную сеть, через которую будет процеживать отходящие из Восточной Померании на запад войска противника. Утром 1 марта 1945 года артиллерия и авиация кромсают позиции гитлеровцев. Враг не выдерживает и отходит. В этот же день наша армия вводится в прорыв. Пленные говорят о больших потерях, об отсутствии управления, о массовых расстрелах без суда, о произволе гестаповцев.

С каждым часом погода становилась капризнее. Густой снег перемежается с дождем. Раскисшая почва глубоко засасывает свернувшие с дороги автомашины и танки. Войска передвигаются только по шоссе, да и то с опаской: отступая, враг оставил за собой тысячи мин, подорвал мосты, разрушил полотно. На преодоление одного километра иногда приходится тратить не менее часа времени. Действия противника просты: скрыться и избежать с нами встречи. Там, где нельзя уклониться от боя, некогда хваленые и самоуверенные гренадеры фюрера не проявляют былой расчетливости и хитрости, а скопом бросаются напролом и сотнями гибнут под нашим огнем.

Штаб армии располагается в деревушке у опушки старого большого леса. Накануне разведчики гвардии капитана Байкова сообщали, что в 20 километрах от нас около 3 тысяч гитлеровцев находятся в «блуждающем котле». В связи с этим армейский мотоциклетный батальон размещаем рядом со штабом в старинном двухэтажном замке. Около полуночи в лесу вспыхивает ураганная стрельба, рвутся гранаты. Сторожевой пост гвардии старшины Иляхина ведет неравный бой с замеченным днем «блуждающим котлом», выходящим на штаб армии.

Поднятые по тревоге разведчики вскоре отгоняют противника. «Котел» ползет юго-западнее и выходит на соседнюю деревню, в которой размещаются редакция армейской газеты и автомастерские. Там нет прикрытия, и враг налетает на деревню огненным смерчем. Мотоциклисты Байкова бросаются на помощь товарищам. Шум боя дополняется стрельбой танковых орудий. Перестрелка смолкает сразу. Гитлеровцы, оставив убитых и раненых, бегут в направлении Шифельбейна, где располагается штаб 8-го гвардейского мехкорпуса. Немедленно вызываем к телефону Андрияко: — Готовьтесь к встрече, на вас пошел «котел». — Сейчас же доложу. По правде, у нас тут не гус... Проводная связь внезапно прекращается.

Да и откуда быть «густо», если бригады находятся в 40 километрах. В боевую цепь ложатся все работники штаба, на прямую наводку выводится из мастерской единственная «катюша» с пробитыми скатами и противотанковая пушка. Гитлеровцы к Шифельбейну подходят перед рассветом. Они с ходу бросаются в атаку, но откатываются. Последующие атаки более настойчивы. Из штаба корпуса радиодонесения тревожные: людей мало, на исходе боеприпасы.

— Казалось, что не сдержать, — рассказывает Александр Васильевич Андрияко о событиях того утра. — Больше тысячи гитлеровцев, а нас сотни три вместе с радистками. Ночью не видели и отбивались уверенно, а когда глянули на рассвете — матушки мои, да их полное поле! Признаюсь, робость взяла. Немцы поднялись в атаку, ну, думаю, пропали... Мы открыли огонь, «катюша» выпустила последнюю мину. У нас никакой надежды: если даже ближайшая подмога придет через десять минут, и то будет поздно. Глядим и глазам не верим: немцы залегли, потом мелкими группами отходят в лес, а 186 человек сдались в плен. Просто на волоске удержались...

В течение суток несколько раз дождь сменяется снегом, который тут же тает. Иногда дует северный ветер, и тогда наступает страшная гололедица. А стоит между облаков проглянуть солнышку — и сразу же чуть приметной синеватой дымкой поднимается испарина, дрожит горизонт и пахнет озимями. Впереди, всего в сутках движения, путь войскам преградит река Перзанте. От полой воды она раздалась вширь и километровой полосой пролегла к морю, лишь в четырех местах перехваченная мостами. И миновать эту преграду невозможно. Вот почему гвардии старший сержант П. Ф. Веряев и его 12 товарищей получают задачу захватить один из мостов и удержать до подхода своей бригады.

Оказавшись в тылу врага, разведчики заходят в дом лесника. Старик немец их встречает с опаской, но вскоре соглашается вывести пешую партию Веряева прямо через лес к дому крестьянина близ Бельгарда, с чердака которого виден мост. И в самом деле, мост виден как на ладони. Вот одна машина останавливается на обочине, из-под ее тента выскакивают солдаты, разгружают ящики и расставляют их по мосту. Начинаются обычные при минировании действия саперов: укладка и крепление зарядов, подвеска шнуров. Четыре солдата занимают окопы недалеко от дамбы. Старшему сержанту верится и не верится, что они видят не только закладку зарядов, но узнают и места расположения подрывников.

Как-то быстро холодный ветер с моря нагоняет плотные тучи, падающие снежинки создают непроглядную пелену и скрывают сперва городок, потом мост и реку. Длинной змейкой взвод ползет к дамбе и по ее подошве повертывает к мосту — надо поспеть к смене часовых. По верху дамбы взад и вперед проходят машины и пешие. По отрывочным словам и интонации разговора в стане врага чувствуется беспокойство и растерянность. После полуночи движение резко сокращается. Разведчики Ефимов и Алесанян, переодетые в форму гитлеровцев, поднимаются на дорогу и как ни в чем не бывало идут к мосту.

Опытным, смелым и находчивым разведчикам удается снять вражеских часовых тихо и быстро. На охрану моста встают Ефимов и Алесанян. Разведчики-саперы сразу же обезвреживают заряды, а Веряев с тремя товарищами занимает окоп, в котором сходятся шнуры. Наступает время смены постовых. Из утренней серой мглы показываются четыре силуэта. Они останавливаются, о чем-то говорят, после чего двое идут к мосту, один к окопу Веряева и один остается на месте, вскинув автомат наизготовку.

Гитлеровец подходит к окопу Веряева, что-то спрашивает и, не дождавшись ответа, прыгает к нему, толкает накрывшегося трофейным плащом старшего сержанта, сидевшего на месте дежурного сапера. И в это время фашист получает сильный удар по затылку и падает без сознания... Тревога в стане врага не предвещает ничего хорошего, и разведчики изготовляются к отражению атаки. Метрах в пятидесяти за пеленой снега показываются вражеские солдаты. Веряев нажимает на спуск автомата. Вызов брошен, начинается открытый бой за мост. Первую атаку разведчики отбивают без особого напряжения, вторую — с трудом. Темно-серая туча, волоча снежный шлейф, проплывает на юго-восток, и становится неожиданно светло. Старшина Веряев впивается глазами в крайние постройки города. За ними накапливаются вражеские солдаты. Вверху непрерывно воет, часто-часто рвутся мины и снаряды: враг готовится к новой атаке. Веряев выглядывает из укрытия. Сотня, а может, и больше гитлеровцев идут сплошной цепью, стреляют из автоматов не целясь.

Открывает огонь и гвардии старшина. Его примеру следуют все разведчики. Вражеская цепь редеет, ломается, и фашисты бегут обратно. При очередной атаке противник не залегает под автоматным огнем, не бежит обратно, а рвется вперед. Дело доходит до гранат. Тут-то враг лишается боевого порыва, солдаты ползут обратно, а из-за построек высыпает свежая цепь. Она выравнивается и катится к мосту.

— Приготовиться! — кричит Веряев и приседает на дно окопа от близкого разрыва мины. Он не знает, сколько человек осталось во взводе, и это порождает мысль, удастся ли выстоять и удержать мост?..

Над головами шуршит снаряд и рвется вблизи атакующих, второй снаряд падает более метко, и в бешеной пляске дыбятся десятки взрывов, поглотив атакующих. Из-за реки доносится надсадный рев «тридцатьчетверок» и выстрелы танковых пушек. Головные машины грохочут по мосту и скрываются за пеленой копоти, не успевшей рассеяться после артиллерийского налета. Наконец-то «сеть» расставлена до самого побережья, главные узлы дорог занимаем «ежами». Теперь для многих тысяч гитлеровцев, отходящих из Восточной Померании, путь пролегает через бездорожные районы, леса, в обход населенных пунктов.

Армия «сетью» стоит вторые сутки. Значительных боев нет, но перестрелка не смолкает. Подходит пехота и прочно закрывает для гитлеровцев пути на запад. Враг поворачивает вспять и торопится к Гдыне. Наша армия поступает в распоряжение командующего 2-м Белорусским фронтом Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского для нанесения удара на Гдыню с запада.

Наступали мы на запад, на юг и на север, в последней операции между Вислой и Одером протаранили 14 оборонительных полос и рубежей, прорвали Мезерицкий укрепрайон, пересекли Померанию к морю. А чтобы наступать с запада на восток — такого еще не бывало, это предстоит впервые. До штаба фронта свыше 100 километров. Дорога шоссейная, но не разгонишься. Ночью идет дождь, а утром морозит. Для получения задачи едут командующий армией и член Военного совета. С ними начальник оперативного отдела полковник М. Т. Никитин и я.

В штаб добираемся благополучно. Сразу же иду в разведывательный отдел. Полковник Б. К. Ермашкевич разворачивает аэрофотосхемы, на которых отчетливо видны траншеи, противотанковые рвы и лесные завалы. — Здесь прижали, — Ермашкевич показывает на Восточную Померанию, — двенадцать пехотных, две танковые, одну моторизованную дивизии и четыре боевые группы. Дивизии понесли большие потери, к тому же у них мало боеприпасов и еще меньше горючего. Но массовой сдачи в плен не было, дерутся упорно. Мы считаем, что с частями усиления тут будет тысяч сто.

Полковник достает из папки несколько приказов противника, перехваченных по радио, и продолжает: — А его замыслы таковы: на заранее подготовленных рубежах малыми силами сдержать наше наступление, основную массу войск через порты Гдыня и Данциг эвакуировать морем на Берлинское направление. Можешь убедиться, — он подает бумаги. — Это, брат, не то, что мы имели под Наро-Фоминском в сорок первом. Помнишь? В памяти проходит то тяжелое время, когда мы в армии могли получать сведения о противнике только от наблюдателей и от «языков», которых приходилось добывать дорогой ценой. И как мы были рады первым радиоперехватам, позволявшим всего лишь за полчаса знать о вылете вражеской авиации, о готовящейся атаке...

Армия сосредоточивается восточнее города Штольпа. Десятки разведывательных дозоров сразу же выходят в боевые порядки стрелковых дивизий и впиваются в противника. Четыре его дивизии, в том числе одна танковая, отходят на заранее подготовленный рубеж по реке Лебе, примерно в 60 километрах западнее Гдыни. Если сядут они в готовые укрепления, выбивать будет трудно. Стрелковые части остаются позади. Солнце припекает так, что многие разведчики скинули шинели. Боевых столкновений с противником, по сути, нет, но продвижение медленное: на каждом шагу завалы, мины, воронки от мощных фугасов. Андрияко доносит, что все боевые машины танковой дивизии противника из-за отсутствия горючего подорваны. Против левого крыла армии гвардии майор Казнодей никак не может догнать врага. На центральном направлении наступает мотоциклетный полк.

На дорогах тысячи повозок, телег, фургонов эвакуирующихся немцев. Часть из них оглоблями на запад, часть — на восток: первое указание было ехать за Одер, потом приказали повернуть на Данциг. Там, где можно съехать в поле или лес, сколько глаз охватывает, беспорядочное скопление повозок, палаток, чем-то напоминающее стоянки кочевников. У одного такого табора останавливаемся. С редкими белыми волосами старик, женщина и трое детишек оплакивают околевшую лошадь. Откуда-то доносится жуткий крик, вероятно, сошедшей с ума женщины.

В повозке, набитой всякой домашней утварью и рухлядью, сидит седовласая старуха, мальчик лег десяти и маленькая девочка. В их взглядах нет ни страха, ни грусти, ни тоски, а какое-то тупое безразличие. На вопросы переводчика Ромадина, женщина монотонно отвечает: — Мой муж три дня назад подорвался фаустом. Вот его могилка, — и старушка показывает на холмик. — Сегодня утром здесь, — немка кивает на свеженасыпанный холмик, — похоронила дочь, мать вот этих сироток. Теперь хорошо ей... Мой бог, скоро ли нас возьмешь к себе? — молитвенно сложив руки, говорит немка и смолкает, глядя на лежащую обессиленную лошадь.

Владелец повозки с метровым белым флагом настроен оптимистически и держится бодро, на все события смотрит со злым сарказмом. К боку его повозки прикреплена фанера, а на пей четко выведено готическим шрифтом: «Повозка моя — крепость моя», а ниже прибита подкова.

— У меня было три сына. Два погибли на фронте, а третьего арестовали гестаповцы. Жив ли? Свой дом я бросил в феврале, — говорит старик. — Но ведь каждый дом был крепостью, и, чтобы не ослаблять мощь рейха, я свою повозку тоже превратил в крепость, — издевается немец. — Никому я этой идеи не открыл и совсем не знаю, как она стала известна Адольфу, а он повелел на каждую повозку выдать по пять фаустов. Ведь крепость должна иметь оружие! Гренадер-инструктор стал обучать, как стрелять фаустом, да что-то сделал неверно, и сам разлетелся и еще шесть человек разорвало. Потом все фаусты снесли туда, — старик показывает в сторону песчаного карьера.

— И деревни все крепостями стали, не войдешь в них, везде барьеры стоят, — замечаю я. Немец горько улыбается: — На них. Гитлер может положиться! Они задерживают русских ровно на четыре минуты. Первую минуту танкисты тратят, чтобы осмотреться и вылезти из танка. Две минуты они хохочут над препятствием. Последняя минута уходит на посадку в танк и преодоление заграждения. Нет, уж если зубы поломаны, то деснами не укусишь, — заключает немец твердо.

На широком фронте разведывательные части и передовые отряды выходят к побережью Данцигской бухты. Мотоциклетный полк овладевает Путцигом и загоняет до шести батальонов противника на длинную узкую косу. Путциг — небольшой уютный город, прижавшийся к западному берегу бухты. В нем много красивых и богатых особняков, в которых проживали генералы, адмиралы и артисты. Многие покинули город, и конечно же в первую очередь военные и их семьи.

У старшего сержанта Приезжева вызывает подозрение сгорбленный старичок в изодранном, но не притершемся к плечу пальто. У этого человека голова и борода седые, но нет на щеках старческого серо-землистого налета и морщин. Приезжев задерживает необычного «гросфатера» и доставляет в штаб. Объяснения старика крайне противоречивы. Он явно путается. Уличенный во лжи, немец срывает парик, прикрепленные бороду и усы.

— Я офицер флота, — представляется он, — Дезертировал из порта Гдыни. — Потом, словно что-то вспомнив, выбрасывает руку вперед и отчеканивает: — Гитлер капут! Я давно понял, что война против русских — дело проигрышное. Но надеялся, вернее, хотел надеяться на чудо, которое обещали Гитлер, Геббельс и адмирал Дениц. Флотский служака входит в раж. Интересно бы до конца его выслушать, да только нас интересует другое: кто обороняется в Гдыне, какие силы там имеются?

— Могу говорить только о морских. С сухопутными не был связан. Есть корабль «Шлезен» с четырьмя 180-миллиметровыми орудиями. Экипаж 700 человек. — Далее офицер сообщает еще много данных, подробно рассказывает о тяжелом крейсере «Шер», о вспомогательном крейсере «Гектор», о минных тральщиках, подводных лодках. Флотского офицера немедленно отправляем в разведотдел фронта. Проходит минут десять, и тот же старший сержант приводит переодетого адмирала.

— Приказал доставить командир роты старший лейтенант Палеев. Он передал документы, уличающие этого субчика. Вот они, — Приезжев подает пакет с фотографиями, парадный мундир и эполеты с золотыми кистями. На первом снимке адмирал сидит в парадной форме за столом в рабочем кабинете. Сличаю с приведенным — сходство неопровержимое. На втором снимке адмирал в халате поливает цветы, на третьем он мило беседует с красоткой. Немец смотрит на меня совершенно спокойно. Потом говорит, что он артист, и его амплуа — роли морских офицеров. Здесь он в роли гроссадмирала.

На всех снимках он: матрос торгового флота, преуспевающий лавочник, владелец фирмы, обманутый муж и курортный донжуан. — Забирайте свои вещи и идите домой, — говорю артисту. — Позвольте это оставить, — показывает на гросс-адмиральский мундир. — Иначе меня опять приведут к вам. И вряд ли потребуется этот реквизит в дальнейшем.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Армия завязывает бои на окраинах города Гдыни. Туда приковано все внимание разведки. По нашей просьбе штаб фронта фотографирует с воздуха прилегающий к городу район. На широких планшетах видим две позиции, состоящие из трех траншей каждая. Перед первыми траншеями отдельные окопы для пулеметов и фаустников. Наиболее удобные для танков направления пересечены противотанковыми рвами, барьерами, надолбами, на улицах города заметны баррикады. Армия атакует раз, потом еще, но успеха не имеет. Подходят стрелковые дивизии и совместно с нашими танками прижимают врага к морю. Наиболее ожесточенные бои разгораются 21 марта. На каждое наше вклинение враг отвечает контратаками, поддержанными авиацией. 22 контратаки за один день — такого упорства нам встречать не приходилось! Но гарнизон города и порта тает, слабеет. Не помогают фашистам ни расстрелы, ни виселицы. Через несколько суток Гдыня капитулирует. Итог — победа!

Наша танковая армия выходит на финишную прямую. Она вновь в составе 1-го Белорусского фронта. В его штабе изучаю обстановку. Развернув карту Западной Европы, полковник А. М. Смыслов поясняет: — Пока вы колесили в Померании, англо-американские войска продвигались, почти не встречая сопротивления. Словно бы там весь фронт распался. Тем не менее, ни одной дивизии от нас гитлеровцы не сняли. Более того, в марте и апреле на Берлинское направление переброшено с запада девять дивизий.

— А это что за парашютики? — показываю на изображение раскрытых зонтиков над некоторыми городами западной части Германии.

— Так помечаю города, сдавшиеся мелким группам парашютистов, — объясняет Александр Михайлович. — Есть случаи, что 10-тысячные гарнизоны немцев капитулируют перед двумя-тремя офицерами союзников, вызванными самими же гитлеровцами. Против нас же гитлеровцы дерутся как черти. Никаких нет надежд на успех курляндской и восточнопрусской группировок, а уводить их Гитлер, видимо, и не собирается: пытается выиграть время, надеется на «почетный» мир, если не на конфликт внутри антигитлеровской коалиции. Я еле успеваю следить за сменой карт.

— Гляньте, что они построили на подступах к Берлину? — показывает Александр Михайлович карту с оборонительными рубежами и узлами. — Это с ходу не возьмешь, прогрызать придется... 1-й гвардейской танковой армии предстоит наступать с плацдарма 8-й гвардейской армии, в разведывательном отделе которой постоянно находится подполковник Дубинский. Виталий Абрамович несколько дней подряд докладывает, что противник совершенствует оборону, действия наших разведчиков отражает огнем минометов, артиллерии и стрелкового оружия. 13 апреля после обычного доклада добавляет:

— Завтра будут работать наши коллеги. — Проводят разведку боем силами передовых батальонов, — разъясняет генерал Шалин после разговора с начальником штаба соседней армии. — Может, имеете желание посмотреть?

Рассвет встречаю на наблюдательном пункте в разбитом доме по ту сторону Одера. Над низким плотным туманом видны редко разбросанные черепичные крыши и вершины тополей. А когда ветер сгоняет туман на север, открываются темно-зеленые поля озимых и ветлы, выстроившиеся шеренгами вдоль дорог и канав, до краев наполненных талыми вешними водами. Неистово кричат грачи, таская в гнезда ветки и солому. При каждом близком взрыве или выстреле они недоуменно каркают, взлетают и, сделав над гнездовьем несколько кругов, вновь принимаются за свои грачиные дела. Погода теплая, тихая, она словно присмирела от предчувствия взрыва ожесточенной битвы.

Слышится яростное шипение, и, оставляя за собой хвосты белого дыма, в сторону врага летят сотни мин, выброшенных «катюшами». Гремит артиллерия, воздух содрогается от взрывов. Поля, деревья и разбросанные домики скрываются в густой серой пелене. Взвиваются сигнальные ракеты. Артиллерийский огонь продвигается на запад. За огневым валом идет в атаку пехота.

Действия передовых батальонов враг принимает за начало большого наступления и отводит свои части с первой позиции на вторую. Пленные давно небриты, грязные, мокрые — во всех окопах вода. Многие тяжело контужены. — Исход один — плен или смерть. Так пусть будет лучше плен, а с ним и жизнь, — говорит пехотинец. Возвращаюсь в штаб, и сразу же к генералу Шалину. Там и командарм Катуков. — Что нового у противника? — спрашивает командующий.

— Полосы обороны дивизий в среднем по 5 километров, а на батальон приходится только 800 метров по фронту. — Да, плотность большая. Обычно дивизия оборонялась на 15 километрах. Сколько же они наскребли резервов? — Известны восемь дивизий, из них пять моторизованных, одна танковая. Кроме того, в Берлине сформировано до 200 батальонов фольксштурма, есть много зенитных частей, специальных батальонов самого различного назначения.

— Многовато, к тому же они будут вести бои, опираясь на оборонительные сооружения и рубежи, как говорится, у себя дома, где и стены помогают. Сомнений нет, что противника сокрушим. Но какой ценой? Что сделать, чтобы меньше потерять жизней? Ночь, а в отделе никто не смыкает глаз. Поминутно прислушиваемся к тяжелому глухому рокоту бомбовозов, уходящих в сторону Берлина. Авиация наносит удары днем и ночью. Незаметно переходим к вопросам послевоенного устройства личной жизни. Семенов хочет поступить в Военную академию, Сулла — быть учителем.

— Я тоже стану учителем, но прежде, сразу же после окончания войны, женюсь, — говорит капитан Лапко и густо краснеет. О договоренности с Женей, машинисткой оперативного отдела, пожениться сразу же после войны Миша Лапко говорил по секрету уже со всеми в отделе, но на «общее суждение» выносит впервые. Решение Миши одобряем — Женя симпатичная, воспитанная девушка.

Под утро звонит Дубинский: — Ночью было относительно спокойно. Пленные показывают, что южнее Зеелова оборона несокрушима и красные будут поражены «чудо-оружием». Не только мы, но и пленные в «чудо-оружие» не верят. Но о Зееловских высотах задумываемся серьезно. У нас накоплено много сведений об этом рубеже. Из опроса «языков» выяснилось, что высота восточного обрыва Берлинского плато над долиной Одера 50 метров. Крутизна для машин недоступна, и танки могут подняться наверх только по дорогам.

Полковник Смыслов присылает для ознакомления аэрофотопланшеты Зееловских высот. На них отчетливо видны траншеи, окопы, танковые капониры, площадки артиллерийских орудий, во многих местах эскарпы, противотанковые рвы. Наиболее прочно прикрыты дороги, идущие на высоты по узким и длинным дефиле. Трудность прорыва рубежа увеличивается и тем, что его глубина совершенно не просматривается с наших наблюдательных пунктов, значит, исключается подавление и разрушение отдельных огневых точек нашими артиллеристами. — Пока пехота не вылезет на гребень, нам с танками и соваться нечего, — говорит генерал Катуков, изучив снимки. Противник оказывает дьявольское сопротивление нашим передовым батальонам, вводит в бой вторые эшелоны дивизий. Однако несмотря на это, оставляет все новые и новые участки. Получаем информацию от воздушной разведки: к Зееловским высотам идут две мотодивизии и еще две мотодивизии в колоннах в районе Шведта. В прошлых операциях не было случая, чтобы противник вводил резервы в дело в борьбе за первую полосу обороны.

— Все логично, — говорит генерал Катуков. — Ведь исход битвы за Берлин зависит от сражения на Одере. Во второй половине дня 15 апреля разведывательные подразделения наших корпусов выдвигаются на плацдарм, в боевые порядки стрелковых частей. На плацдарме такое скопление людей и техники, какого не приходилось видеть прежде. Группа гвардии майора Казнодея рассредоточилась всего лишь в полутора километрах от противника. То и дело с воем пролетают шальные пули, по соседству рвутся мины и снаряды.

Ребята шутят и сопровождают солеными словечками каждый близкий разрыв. Настроение у них бодрое, горят желанием скорее вступить в дело... — Нам только взобраться на высоты, а там ничто не задержит, — с наигранным хвастовством говорит Андрияко. В самом же деле Александр Васильевич волнуется, стал сдержаннее, чем обычно, куда девалось былое боевое озорство.

— Что с тобой случилось? — Очень паршивое место, если придется перед ними развертываться, — показывает Андрияко в сторону высот, вернее, обрыва плато, идущего к Берлину. — Никакого маневра танками. Так и лезь в лоб. Везде канавы, мины. Саша Долгов ползал ночью до самых высот, и везде одно и то же.

Пленный офицер, высокомерно державшийся на допросе, заявил: «Если вы отстояли Москву, тем более мы у стен Берлина не только выстоим, но нанесем вам смертельное поражение». Память невольно воскресила тяжелые времена битвы под Москвой. Тогда враг находился к нашей столице ближе, чем мы сейчас к Берлину. Гитлеровцы хвастались на весь мир, что Москва видна в бинокль, что еще день-два — и столица «варварского государства» падет. Ныне те же фашистские пропагандисты взывают к чувствам «настоящих мужчин избранной нации» и советуют брать пример с «варваров», показавших образец патриотизма при обороне Москвы.

Присутствовавший при этом допросе командир танковой роты гвардии старший лейтенант Долгов не удержался: — Не бреши, ваше благородие! От берлинских ворот нам не будет поворот. Не за тем шагали тысячи километров! Добром не откроете ворота, так с петель сорвем! — он жестом показал, как это будет сделано... Вблизи рвануло, засвистели осколки, на спины полетели комки земли. Плотнее жмемся ко дну щели.

Когда я уезжал из штаба армии, Михаил Алексеевич наказывал к вечеру быть на высоте, заросшей лесом, по соседству с наблюдательным пунктом 8-й гвардейской армии. Так и поступаю. Без труда разыскиваю блиндаж разведчиков, и в нем «полномочного представителя» подполковника Дубинского. Виталий Абрамович докладывает о действиях противника: — На зееловский рубеж вывел свежую моторизованную дивизию. Эсэсовскую, достаточно сильную, около 50 танков. Сформирована в начале марта.

Ночь темная, беззвездная. Стоит густой туман, тянет сыростью. На стороне противника вспыхивают зарева, а через секунды на нашей стороне всплескиваются разрывы. Лениво отвечают наши дежурные артиллерийские батареи. Так проходит час, второй. Приезжает генерал Катуков:

— Ну, что на Зееловских? — Еще введены резервы... Командарм смолкает, только сигаретой затягивается глубоко, со свистом. Сигареты сгорают быстро. Звучным хлопком он выбивает из мундштука окурок, вставляет на его место целую сигарету и щелкает зажигалкой. — Севернее Зеелова или южнее? — Южнее.

Много вопросов задает Михаил Ефимович по группировке противника, а потом, подсвечивая себе под ноги фонариком-урчалкой, торопливо шагает в сторону блиндажа Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Восточная сторона неба становится светло-синей. Сырая прохлада настойчиво лезет под шинель, хва: тает за пальцы. На размене пятый час. Высота словно оживает. Огневые полосы «катюш» прочерчивают небо с востока на запад, и вся долина вспыхивает от выстрелов тысяч орудий. Взлетают ракеты, и включаются 100 с лишним миллиардов свечей, сосредоточенных в 143 мощных прожекторах. Их лучи упираются в густой туман и заставляют его светиться фантастическим оранжево-фиолетовым расцветом. Земля трясется, как больной в ознобе. Кюстринский плацдарм превращается в сплошное неистово бурлящее серое море, извергающее пламя.

Несколько прожекторных лучей резко взмахивают вверх, и стрелы «катюш» летят более круто, артиллерия катит огневой вал к высотам, а за ним наступают наша пехота и танки. Взята одна траншея, вторая. Пленные в состоянии крайней истерии кричат одно и то же: «Аллес капут!» Перед высотами атакующие попадают под сильный вражеский огонь. Только в направлении Дольгелина пехоте удается вклиниться во вторую полосу обороны и взобраться наверх. Противник развертывает из резерва эсэсовскую дивизию «Курмарк» и сбрасывает атакующих в долину.

Командующий фронтом Г. К. Жуков разрешает танковой армии вступить в сражение. Передовые отряды корпусов завязывают огневой бой. В отдел возвращаюсь поздно вечером. Майор Семенов, капитаны Сулла и Ромадин допрашивают пленных. «Языки» подтверждают уже известное нам. Капитан Лапко по телефону запрашивает соседей. Узнаем, что на фронте в 20 километров Зееловских высот противник ввел в бой уже пять дивизий с 200 танков и штурмовых орудий. Они поддерживаются артиллерийским корпусом. Такие силы плюс оборудованный рубеж могут отразить очень мощные атаки.

Перестрелка не смолкает и ночью. Над ничейной полосой друг другу навстречу летят тысячи трассирующих пуль. Вражеская артиллерия, как и днем, ставит заградительные огни. Разведывательная группа гвардии майора Казнодея ползет к высотам и встречается с разведкой фашистов. В короткой схватке наши захватывают пленных — на них обмундирование индивидуального пошива — и документы, выданные в штабе неизвестной нам эсэсовской дивизии «Мюнхеберг».

— Скажите, вы давно служите в этой дивизии? — спрашивает пленного капитан Ромадин. — Около суток, — отвечает «язык» и улыбается. Ответ эсэсовца Николай Петрович принимает за насмешку и как-то теряется: — Вы, пожалуйста, без шуток, сегодня не до них! — Ромадин хмурит брови. — Я вполне серьезно, — торопится объяснить пленный. — Наш батальон охранял ставку фюрера и только в 16 часов вчерашнего дня нас направили в дивизию. Ночью мы пошли в разведку и попались..

.

Таким образом, узнаем, что южнее Зеелова враг еще больше насыщает людьми и техникой и без того плотные боевые порядки. Ну что ж, для него же хуже. 17 апреля, лишь забрезжил рассвет, на всех направлениях, так же как и утром прошлого дня, грохочут тысячи орудий, волнами плывут самолеты, и все это обрушивается на вражеские позиции.

Казалось, что на высотах ничего не уцелеет, никто не останется в живых. Наша пехота и танки за мощным валом артиллерийского огня переходят в атаку.

В некоторых местах образуются вклинения во вражескую оборону. Еще нажим, и выскочим наверх! Но враг сосредоточивает из глубины огонь арткорпуса, а потом контратакует и восстанавливает утраченное положение. Разворачиваю перед командармом фотопланшет и карту крупного масштаба. Генерал сразу же впивается взглядом севернее Зеелова. Там и местность для танков более удобна, чем южнее, и оборона не так прочна, как по высотам.

— Бить по всему фронту равномерно, как это делаем мы, мало толку, — обращается Катуков к Шалину. — Подбросим побольше артогня и авиации правофланговому корпусу, пусть он прорвется на своем направлении, а следом за ним повернем и всю армию... Наши войска осуществляют фронтальный прорыв. При его выполнении успех решает только сила. Она же на нашей стороне. На ударных направлениях мы имеем артиллерии в восемь раз больше, чем у противника. Под воздействием силы даже металл «устает» и деформируется. Тем более устает вражеская оборона севернее Зеелова. Наш правофланговый корпус вклинивается в оборону гитлеровцев, за ним тянутся и остальные силы армии. Правее нас 5-я ударная армия генерала Н. Э. Берзарина тоже продвигается километров на десять.

Противник бросает в бой все новые и новые дивизии, батальоны фольксштурма, команды истребителей танков, сформированные из членов гитлерюгенда, ставит зенитные батареи на противотанковые позиции. Каждый шаг вперед требует от наших войск огромных усилий. Приходится буквально выковыривать неприятеля из глубоких окопов и траншей, подавлять его железобетонные огневые точки, разбивать металлические колпаки и закопанные танки. Вгрызаясь во вражескую оборону, мы вырываем у него один за другим опорные пункты. Но фашисты сразу же латают слабину свежими резервами, и нам опять приходится «грызть».

При таком ведении боя войсковые разведчики находятся в боевых порядках штурмующих. Они хватают «языков», ищут огневые точки, в первую очередь противотанковые, принимают пленных и собирают документы. При первой же возможности дозоры устремляются в тыл врага, чтобы заглянуть в глубину его обороны, нарушить управление и поколебать его устойчивость. Смелые рывки дозоров под командованием уже известных своей находчивостью и боевой дерзостью майора Казнодея, старшего лейтенанта Антипова и майора Петропавловского не приводят к желаемым результатам.

На четвертые сутки крепким орешком на пути армии оказывается Мюнхеберг, преграждающий нам путь к восточной окраине Берлина. Гитлеровцы в этом городке обороняются стойко, в ответ даже на незначительный наш успех переходят в контратаки или же вводят резервы и ликвидируют прорыв. — Направьте в тыл этого узла разведгруппу, да посильнее, — советует генерал Шалин. — Есть что-либо под рукой? — Армейский мотоциклетный батальон.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Вечером Байков докладывает о готовности к выходу на задание. Распоряжений немного, команд еще меньше, роты послушны взмахам сигнальных флажков, миганию фонарика. Вытягивается мотоциклетная ротa, за ней рота бронетранспортеров, далее вторая мотоциклетная рота, противотанковая батарея. Танковая рота повзводно в голове, середине и в хвосте колонны. Словно расплеснутая вода, мотоциклетные роты растекаются по просекам и просто между деревьями — лес редкий, культурный, грунт твердый — и обнаруживают в засаде пехоту, танки и артиллерийские орудия. Сколько сил у противника, ночью не определить.

Враг открывает огонь по мигающим фарам мотоциклов, замеченным еще вдалеке. Байков развертывает в линию танки, ставит на позиции орудия противотанковой батареи, а остальные роты с включенными фарами направляет в обход. Враг нервничает, над ним фейерверк осветительных и сигнальных ракет, а когда вспыхивает «пантера», на части разлетается пушка и он видит мигание фар на своих флангах, отходит. «Тридцатьчетверки» нападают более дерзко и поджигают еще три вражеских танка. Гренадеры фюрера, не пытаясь сопротивляться, бегут к Мюнхебергу, а мотоциклисты выскакивают на аэродром и захватывают 38 самолетов.

Батальон возвращается с победой, а в лесу до рассвета гремят выстрелы орудий, трещат автоматы — враг очищает его от «русских партизан». Почему-то гитлеровцы называют партизанами все наши подразделения, действующие в лесах. Утром противник силами до пехотного полка с танками контратакует во фланг бригады, прорвавшейся к Шенфельду, но терпит поражение. Вражеская оборона выдыхается, эсэсовцы отходят на северо-запад.

Левое крыло армии совместно со стрелковыми дивизиями теснит противника на юго-запад и юг. Сюда устремляются разведывательные дозоры корпусов. Один из них форсирует реку Шпрее у города Фюрстенвальде, второй, под командованием Саши Долгова, на станции Ханкельсберг берет 50 пленных, уничтожает до 200 солдат и офицеров и захватывает два железнодорожных эшелона с боевыми припасами и оружием. — Прорыв налицо! — докладываю генералу Шалину. — Наконец-то! Правда, до рейхстага еще далеко. Придется преодолевать цепь вот этих озер, — и генерал показывает на карте тянущиеся с севера на юг восточнее Берлина синие контуры.

Широко распахивается дверь, входит генерал Катуков. Он улыбается, потирает руки. — Скоро самого Гитлера разведчики схватят, — бросает он с порога. Затем, обращаясь к Шалину, говорит: — Получил приказ Жукова. Вся армия нацеливается на Берлин. Командарм достает из кармана огрызок карандаша (этот огрызок я видел у него еще под Курском) и наклоняется над картой. — Мехкорпус Дремова пойдет вот так, — на карте появляется пунктирная линия. — Ближайшая задача, — Катуков чертит красную скобу по западной окраине Фридрихсхагена. — Последующая, — еще скоба, но уже в Берлине. — Разведчикам этого корпуса поручаю захватить город Эркнер и мосты через канал...

Командир разведбата Графов с заместителем по политической части гвардии капитаном Безродным ищут способ, как лучше выполнить задачу, полученную от командарма. Их крепко связала дружба с первых месяцев войны. Безродный много раз возглавлял разведгруппы, подавая пример храбрости и отваги. Ордена Красного Знамени, Отечественной войны и два Красной Звезды убедительно говорят о его боевых заслугах.

С ними майор Шустов. Сергей Яковлевич стал инструктором политотдела корпуса, но в эти часы, когда батальону предстоит решать сложные боевые задачи, он, по старой памяти, опять с разведчиками. — Хорошо, что батальону поручено большое дело, есть где развернуться и показать себя по-настоящему, — говорит Шустов. — Беспокоит одно: удастся ли в срок собрать подразделения. Некоторые далеко ушли, и радиосвязь с ними пропала, — вздыхает Графов.

Батальону поставлена сложная задача. Ему предстоит преодолеть лесной массив, где на каждом шагу могут быть ловушки, засады, завалы и другие заграждения. Город Эркнер в тыловой оборонительной полосе берлинской обороны — один из основных узлов сопротивления. Не обойти его и стороной: слева и справа на многие километры — озера. Здания в городе приспособлены к обороне. Пленные сообщали, что на подступах к нему много фугасов, мин, улицы перегорожены противотанковыми препятствиями. Брать можно только прямым штурмом. — А не махнуть ли через лес ночью? — размышляет Графов. — Всего 20 километров.

— А почему бы и нет? Гитлеровцы ночью, тем более в лесу, неустойчивы. Так я пойду, поговорю с коммунистами. Буду ориентировать на выступление ночью, — соглашается Безродный. Доносится гул танковых двигателей и лязг гусениц. Пролетают наши самолеты. Тут и там слышатся артиллерийские выстрелы. На западе раздаются глухие взрывы. Над Берлином зарево.

В последние дни авиация противника почти не появляется, и танкисты собираются в лесу у костров, нарушая самые элементарные правила светомаскировки. О возможности налетов никто не думает. Прибывают подразделения усиления: танковая рота и батарея 100-миллиметровых артиллерийских установок. Графов придирчиво расспрашивает танкистов о состоянии машин, проверяет работу двигателей на слух.

Возвращается с задания и старший лейтенант Долгов. С ним два танка, два бронетранспортера, самоходка и взвод мотоциклистов. Слаженная группа. В предстоящем штурме Эркнера Графов ей отводит роль головной, которая должна с ходу овладеть железнодорожным мостом. Саша Долгов за семь лет из заряжающего на танке вырос до командира роты. Часто ходил в атаки, дважды был ранен. Смелость и отвага сочетаются в этом офицере с рассудительностью и хладнокровием. Отличный командир группы.

Другую группу, которой предстоит овладеть мостом на шоссейной дороге, возглавит командир мотоциклетной роты Шура Барсуков. Ему недавно исполнилось двадцать лет, и он по-юношески курнос и добродушен. Кажется, что улыбка никогда не сходит с его лица, Долгов и Барсуков не виделись с той поры, когда батальон миновал Зеелов. Получалось так, что когда один из них в батальоне, то второй в разведке. Они рады встрече. Шура, сдвинув фуражку, выглядит задирой-забиякой. На гимнастерке два ордена Красного Знамени и орден Красной Звезды, полученные за один год. Шура очень любит строить планы на будущее и разговор обычно начинает так: «Вот разобьем врага, закончится война, вернусь домой...»

Саша Долгов давно знает, с чего Шура начнет разговор, и упреждает его: — Так что будет, когда вернешься домой... Оба смеются. В батальоне мало кто спит. Разведчики греются у жарких костров — апрельские ночи прохладные, — делятся думами о предстоящих делах.

Графов выступает ночью. Его опасения не были напрасными. То и дело отряду встречаются заграждения. Преодолевать их приходится под огнем врага. Заставить замолчать пулемет проще простого — один выстрел, от силы два из танковой пушки. Труднее растащить завал, ведь он нередко бывает начинен фугасами и переплетен проволокой, а обойти такое препятствие не всегда возможно. Только утром батальон выходит на западную опушку леса. У кольцевой автострады головной дозор натыкается на оборону противника. На счастье разведчиков, нервы врага не выдерживают, и он открывает беспорядочную стрельбу издалека. Долгов пытается обойти стороной, но там тоже встречает огонь.

Развертываются главные силы отряда. Дружно бьют все стволы. Вражеские танки и орудия смолкают. Танки Долгова и мотоциклисты Дягилева бросаются в атаку; фашисты пятятся к Эркнеру, потом бегут, и на их плечах разведчики врываются в город. Мотоциклетная рота старшего лейтенанта Барсукова, усиленная танками, быстро сбивает заслон противника и по шоссейной дороге выскакивает к реке. Один танк уже на мосту, но перед ним от взрыва рушится средний пролет. Драться за развалины нет смысла, и Графов посылает Барсукова на подмогу Долгову.

Там идет ожесточенный бой. У противника танки, много пехоты. Разведчики открывают ураганный огонь. Загорается одна, потом вторая «пантера». У врага заминка. Долгов бросается через мост первым, вторым сам комбат Графов, потом еще танк. Но третья машина замирает и пылает длинными темно-красными языками. В нее угодили три болванки.

Уже ничем не остановить штурмующих. Автоматчики захватывают ближайшие здания. Группа Барсукова вырывается к железнодорожной станции. Ее там контратаку ют «пантеры» и пехота. На выручку Барсукову успевают танкисты и самоходчики. Противник несколько раз повторяет контратаки, но разведчики и в обороне стойки.

«На Берлин! За вами идет весь корпус!» — получает Графов дополнительный приказ. Родина высоко оценила подвиги воинов, совершенные при взятии Эркнера, последнего населенного пункта перед Берлином. Многие разведчики награждаются орденами, а особо отличившимся гвардии майору В. С. Графову, гвардии старшим лейтенантам А. П. Долгову и А. Я. Барсукову присваивается звание Героя Советского Союза.

Берлин — это несколько сот тысяч строений, превращенных в опорные пункты, взаимно прикрывающие друг друга огнем, связанные между собой ходами сообщения, лазами через стены, подвалы, чердаки, и объединенные в узлы сопротивления, в оборонительные рубежи, полосы и сектора. Берлин — это крепость с гарнизоном в несколько сот тысяч защитников, имеющих на вооружении многие сотни танков, артиллерийских орудий и минометов, свыше миллиона фаустпатронов.

Боевое упорство гитлеровцев доходит до слепого фанатизма. На допросе один гестаповец хвалился, что в Берлине сконцентрировались «отчаянные голо вы, без которых не было бы Гитлера и для которых нет жизни без фюрера». Но и наши бойцы полны решимости осуществить заветную мечту, не покидавшую их ни днем, ни ночью: придушить фашистского зверя в его же логове. В августе 1941 года войска Советской Армии выбили противника из города Ельни на Смоленщине. Город пылал, враг готовился к контратаке, и тем не менее на улице появился призыв: «Даешь Берлин!» В декабре того же года в только что освобожденном Наро-Фоминске на обочине дороги стоял указатель со стрелкой на восток. По-немецки было написано: «Москва — 75 км». Наш солдат исправил мелом: «А Берлин ближе!» — и провел свою стрелу на запад. И через 46 месяцев войны мы в Берлине!

Берлин — это логово, из которого менее чем за полвека дважды выползала мировая война. В глубокой тайне здесь плелись интриги против нашей Родины, рождались сумасбродные идеи о неполноценности советских народов и о необходимости очистить от них огромные пространства на Востоке. Отсюда давались директивы о массовых убийствах, о создании фабрик смерти в Майданеке, в Освенциме и Бухенвальде, об угоне в рабство миллионов советских людей. — У этого города столько грехов, что его следует дважды расколотить в пыль без сожаления и угрызения совести, — тихо, но твердо говорит майор Петропавловский.

— Это вандализм! Берлин — центр культуры германского народа, это город-музей. Его надо сберечь, — хватаясь за виски, возражает капитан Ромадин. — Смотрите, одни развалины, сколько под ними похоронено ценностей культуры, сколько засыпано людей! Война — это ужасно, надо положить все силы, чтобы ее больше не было. Зачем разрушать созданное поколениями? Владимир Васильевич слушает Ромадина, не перебивая, только с каждой фразой багровеет, и наконец несогласие с ним вырывается наружу: — Иди, спроси Гитлера, он тебе ответит! Ничему тебя, дорогой земляк, видимо, война не научила. Несешь какую-то несусветную околесицу. Не мы в ответе за последствия войны, потому что не мы начинали...

Слышится истошный приглушенный крик из развалин и одиночные пистолетные выстрелы. Майор берет автомат наизготовку и бежит к соседнему дому. За майором — взвод старшины Артамонова. Крики и выстрелы повторяются. В подвале разрушенного здания, уже в нашем тылу, два бродячих гестаповца хладнокровно расстреливают немцев, вся вина которых в том, что на камнях около лаза в подвал они поставили белый флажок. Убиты старики, женщины и дети. Меткие выстрелы Петропавловского спасают жизнь молодой матери с ребенком на руках, взятой на прицел гестаповцем.

— Старшина Артамонов, обойдите соседние дворы, нет ли и там гестаповцев? — распоряжается майор. — Шныряют, как хорьки, крови ищут. А ты какую-то «культуру» от них ждешь! — бросает фразу в сторону Ромадина, — Только мертвые гестаповцы не стреляют. Чем больше их убьем, тем лучше будет для самой же Германии.

— Такие зверства меня тоже потрясают, — отзывается Николай Петрович. Артамонов с группой автоматчиков убегает, а майор выводит немцев из подвала. Ослепленные солнцем, люди долго протирают глаза, осматриваются по сторонам, не узнают двор и улицу, не находят своего дома. За полтора месяца, что они сидели в подвале, тут работала война, она рушила, разбивала, сеяла смерть.

— Ребята, дайте им что-нибудь поесть, — кивая головой в сторону немцев, обращается Петропавловский к мотоциклистам и скорее отходит в сторону, завидев Ромадина. Он не хочет, чтобы Николай Петрович видел проявление его великодушия к немцам. Возвратившись в полк, Владимир Васильевич организует проческу развалин в районе части. Старший лейтенант Банашек и саперы растаскивают свежие завалы и освобождают из-под развалин до 50 человек. Люди в подземелье без воды, пищи и свежего воздуха находились четверо суток и обессилели до такой степени, что валятся с ног.

— Водьи, пьить, — просит женщина, преподававшая русский язык до прихода к власти фашистов. — Тут быль колонка, — показывает она на кучу обломков. Саперы расчищают завал, нажимают на рычаг показавшейся колонки, скупой струйкой течет вода. Люди бросаются к ней, пытаясь скорее набрать влагу в кружки и миски. Образуется сутолока.

— По порядку! Сначала детям, — распоряжается Банашек. Он в войну потерял жену и ребенка и теперь заботится о детях тех, кто столько горя причинил ему лично. Банашек видит старика, опирающегося на палку. — Фатер, тебя назначаю ответственным, наведи тут порядок. Как символ старшинства и доверия советского командования старик перевязывает левый рукав полоской красной материи. Вскоре у колонки выстраивается очередь. Известие о воде перекидывается в другие дворы, и оттуда бредут люди с бидончиками. — Товарищ майор, гестаповцы обстреляли кухню. Повар ранен, шестеро немцев убиты, — докладывает начальнику штаба полка майору Иванову запыхавшийся солдат.

— В ружье, и быстро за товарищем! — приказывает Иванов старшине Шаповалову. Иван Шаповалов со взводом скрывается за развалинами. Оттуда слышится стрельба автоматов, несколько взрывов фаустпатронов. Трем эсэсовцам удается ускользнуть. Старшина ищет их в подвалах и развалинах. В уцелевшем зале какого-то здания размещается до сотни человек, три дня как поднявшихся из подземелья.

— Эсэс тут есть? Гестапо? Солдаты вермахта? — спрашивает старшина. Молчание, и взгляды такие, что без слов понятно: есть, скрываются в темноте. Иван с автоматом на изготовку идет в угол, перед ним расступаются, и он в упор встречается с мужчиной среднего роста, усы щеточкой, прядь волос пересекает правую часть лба. Гитлер да и только.

— Документы? — требует Шаповалов. — Битте, — протягивает гестаповец, а когда Иван смотрит паспорт, фашист вытаскивает из кармана пистолет. Выстрел сержанта Бондаренко упреждает гитлеровца, выронившего парабеллум из пробитой руки. — Я есть группенфюрер, — хвастается своим чином недобитый фашист на допросе. — По-армейски это равно генералу. Я был при рейхсминистре Гиммлер и требую направить меня к старшим начальник. С вами разговаривай не желаю.

— Вы хотели стрелять в нашего солдата. Перед нами и ответ держите. Ваш шеф сбежал, и вы хотели скрыться среди мирных граждан, чтобы потом продолжать гнусное дело. Что вам известно о теперешней цели гитлеровского командования? Группенфюрер ежится, то и дело поправляет челку, смотрит исподлобья, молчит.

— Хватит гримасничать! — строго говорю ему и требую ответа. Капитан Сулла при переводе выдерживает категоричную форму требования. — Я буду отвечать. Только прошу мои показания фиксировать и докладывать советское командование, — угодливо соглашается группенфюрер. — Мне приходилось беседовать с Деницем, Кеителем и Йодлем. Они надеялись на поворот войны, все ждали столкновения между союзниками и провоцировали их на это. Если бы нам удалось на какое-то время приостановить ваше наступление, наладить производство новых типов самолетов, подводных лодок, полностью перегруппировать войска с Западного фронта на Восточный, разгромить вашу армию ударом из Померани перед Одером, катастрофы могло бы и не быть. Мы так надеялись, что вы броситесь на Берлин в феврале, — туманно отвечает гитлеровец.

Берлин. Скопление серых домов, на стенах которых призывы: «Капитулировать? Нет!» Неизвестные во многих случаях замазали «Нет!», перенесли восклицательный знак, и получилось категорическое требование: «Капитулировать!» Так население еще до нашего прихода высказывало свое отношение к судьбе родного города, к исходу войны.

Всюду расклеены приказы и воззвания рейхсминистра и гауляйтера Берлина доктора Геббельса. Он грозит жителям беспощадной расправой, разрушением тех домов, где будут вывешены белые флаги, называя их «рассадниками болезнетворных бацилл на теле Берлина». Берлин полностью парализован. Он без электричества, без воды и газа. Транспорт не действует. Разрушены целые районы. Жизнь загнана в подземелья и подвалы.

Иностранный журналист, аккредитованный в столице фюрера, писал в дневнике: «...Потерял счет суткам, что сидим в подвале. Только во время обеда зажигаем свечу. Выжидаем спокойного момента, конечно, относительно спокойного — беспрерывно слышатся разрывы, треск, вой снарядов, — чтобы выскользнуть из нашего убежища и прошмыгнуть к колонке за ведерком воды. Однако со вчерашнего дня и это стало невозможно. Над нами идет ожесточенный бой; русские в городе». На следующие сутки новая запись:

«Русские продвинулись к центру. Теперь грохот там, а у нас тихо-тихо. Выглянул на улицу. Она вся в дыму и пыли. Многие дома горят. Деревья как обритые. Столбы уличных фонарей и трамваев повалены, мостовая в воронках. Никогда не виденная картина разрушений...»

Проходит еще время, и новая запись: «Наконец-то вылез на свет божий. Насколько хватает глаз — развалины, груды камня, металлических балок. Берлин, Берлин, что с тобой сделал Гитлер? И что он еще сделает с тобой, когда поражение очевидно до ужаса».

Знать, не видел журналист Сталинград и Курск, Харьков и Киев, тысячи других городов и сел пашей страны. Он не видел или не хотел видеть мучений, причиненных гитлеровцами советским людям. Для нас, разведчиков, возникают новые заботы, от которых невозможно уклониться. Они непосредственно не относятся к разведке, но ими приходится заниматься, пока не возьмутся за их разрешение компетентные учреждения.

Робко входят три женщины, одетые в жалкое тряпье. Провалившиеся и воспаленные глаза, впалые землистые щеки, бескровные губы говорят о нелегкой жизни просительниц. — Мы с Бялоруси. Работали в закрытом заводе, жили за колючей проволокой, и нас никуда не выпускали. Вы освободили, открыли ворота, но мы не можем выйти на улицу. Извините — все полунагие. Чтобы так одеться, собирали кто что даст со всего барака, — трясет рубищем женщина с белой прядью волос. — Помогите как-нибудь приодеться. — Поблизости есть склад женского белья и платья. Пока он под обстрелом, но пробраться можно. Выдадим, что найдем. Понимаю, что это вроде мародерства, — тут же оговаривается подполковник Дубинский, — но что поделаешь?

Недавно был приказ командарма Катукова о недопустимости самовольства, но не ждать же нашим соотечественницам за колючей проволокой, пока трофейная служба учтет склады, рассмотрит, решит и, безусловно, выдаст одежду женщинам. Обращаюсь к Михаилу Ефимовичу, прошу разрешения взять 400 платьев и комплектов женского белья. — Можно, только чтоб это было потом оформлено, — отвечает генерал.

Часа через три несколько сот женщин в одинаковых по фасону и расцветке платьях проходят по дороге на Кюстрин, на восток. Дубинский берет на учет объекты, на которые могут напасть вражеские диверсанты. У водораспределительных станций и электроподстанций выставляем охрану, чтобы не допустить гитлеровских подрывников...

Многоэтажное здание у железнодорожной станции Кельнишехайде — важный узел сопротивления противника на нашем пути к центру города. Его надо брать только штурмом. Атаки соседнего справа полка и мотоциклистов успеха не имеют. Прилегающие строения надежно прикрывают объект от непосредственного удара. — Третий этаж, пятое окно справа, пулемет противника. Минометы, огонь! — командует своей роте старший лейтенант Ганеев, подавляя огневую точку врага, преградившую путь автоматчикам.

Первая мина ударяется в стену ниже цели, вторая рвется выше, а третья попадает в окно и разрывается на мелкие осколки внутри помещения. Пулемет смолкает, и автоматчики повторяют атаку. Они уже на пятом этаже, оттуда машут товарищам шапками, вызывают огонь на крышу. Но вскоре внутри дома вспыхивает жаркий бой: гитлеровцы продолжают удерживать третий этаж, прорываются на второй. Сержант Грибков и рядовой Курицын находят пролом между четвертым и третьим этажами, но внизу в комнате около десятка гитлерюгендцев с двумя пулеметами. Разведчики бросают гранаты, вслед за взрывами прыгают и огнем из автоматов очищают комнату и коридор. Вскоре все здание оказывается в руках мотоциклистов. Бой перебрасывается на пассажирские платформы. Впереди — горы камня, скрученные рельсы, обгорелые вагоны, поваленные паровозы. Трудно наступать в таких условиях. Применение танков невозможно. Врага не обнаружить, пока он не выдаст себя стрельбой. Полк непрерывно атакует, но успеха не имеет. Мусатов нервничает.

Старший сержант Федор Приезжев отбирает четырех человек и исчезает с ними в развалинах, чтобы где-то под землей пробраться к вокзалу с другой стороны. В одном подвале находится немец, который охотно соглашается быть проводником. По какой-то трубе, по тоннелю метрополитена и опять по трубе смельчаки выходят в тыл противника уже западнее здания. Заняв место для наблюдения, они засекают огневые точки, бронеколпаки и замаскированные орудия. При возвращении разведчики сталкиваются с гитлеровцами. Завязывается перестрелка. Проводник-немец вооружается автоматом и также действует против фашистов, затем возвращается вместе с нашей группой.

С фактами, когда местные жители на своих лодках переправляли наших бойцов через Шпрее, каналы, показывали им броды, места засад фаустников и пулеметчиков, часто являлись добросовестными проводниками, так необходимыми в развалинах Берлина, нам приходилось встречаться не раз. Но такое; чтобы немец с оружием в руках в критический момент заодно с нашими разведчиками дрался против гитлеровцев, встретилось впервые.

Разведчики гвардии младший сержант Василий Чепик и гвардии ефрейтор Михаил Вовк бросаются искать подземный ход к неприступному объекту и попадают в подвал с гражданскими людьми. — Как пройти к угловому дому? — обращается Чепик. — Там фашисты засели. Находится знающий русский язык. Он переводит вопрос разведчика. Женщины наперебой дают советы, как лучше подобраться к дому и скорее выйти на соседнюю улицу.

Разведчики прорываются на соседнюю улицу. Чепик видит замаскированную «пантеру» в засаде, поджидающую наши танки. — Миша, прикрой меня, я с ней поговорю! — Чепик хватает валявшийся фаустпатрон и бежит через улицу. Из окон соседних домов раздаются десятки выстрелов. Пули громко щелкают по булыжнику. Однако Василий благополучно скрывается в старых развалинах. Вблизи рушится пятиэтажный дом. Облако искр и пыли на время ослепляет Вовка, и он теряет из вида Чепика.

Одна минута, пока оседает облако пыли, для Вовка томительна, невыносимо мучительна. Чепику же кажется, что минута ускользнула незаметно. Он торопится отыскать «пантеру». Вот и ее силуэт, всего лишь в 30 метрах. Надо угодить снарядом в укладку боевых припасов. Василий тщательно прицеливается, стреляет. Мощный взрыв сотрясает воздух, разваливает короб танка, отбрасывает в сторону башню с орудием, расшвыривает внутренности машины.

Вовк видит Чепика и опасность, нависшую над ним: гитлеровец с ножом подползает с тыла. Еще секунда, и фашист набросится на Василия. Михаил вскидывает автомат и короткими очередями отводит беду от друга. Штурмовая группа майора Гавришко вырывается на широкую улицу, автоматчики и саперы штурмуют очередные объекты, а танкисты и артиллеристы обеспечивают их действия. Под ее ударами один за другим рушатся вражеские опорные пункты обороны...

30 апреля противник оказывает сильное сопротивление на рубеже, проходящем по улицам Анхалтер, Шонебергер, севернее пруда Хафен, по северному берегу Ландвер-канала и восточной окраине Зоологического парка. По боевым порядкам нашей армии отбомбились 60 самолетов противника. Несмотря на обреченность, враг дерется жестоко, он то и дело переходит в контратаки, которые для него заканчиваются большими потерями убитыми и пленными.

Центр Берлина. Скопление правительственных учреждений. Еще идет бой, а гвардии старший лейтенант Балюк с Веряевым, разделавшись с гитлеровцами на крыше, спускают на тросах рядового Алесаняна к массивному орлу, удерживающему в хищных когтях свастику. Разведчик орудует зубилом, молотком, и эмблема фашизма с грохотом валится на асфальт, дробится, поднимая облако белой пыли, тут же развеиваемой теплым весенним ветерком. На мостовой валяются тряпки от коричневого флага. Враг стиснут в Тиргартене. Обстановка в городе изменяется с падением каждого дома, очередного квартала, с каждым часом.

Гвардии сержанту Дмитрию Лукину, непременному участнику всех рейдов Володи Подгорбунского, поставлена задача проникнуть в Тиргартен и захватить «языка». Срок жесткий — всего два часа. Правда, до парка недалеко, не более 300 метров, но разве в разведке время можно определять расстоянием? Иной раз попадешь в такой переплет, что под огнем два часа пролежишь и не пошевелишься.

В Берлине у Лукина обнаруживаются новые способности: он обладает острым чутьем ориентировки в подземных сооружениях. Восемь разведчиков спускаются в подвал, оттуда попадают в водосточную трубу и вылезают из колодца наверх у стены многоэтажного дома уже в Тиргартене. Вокруг здания деревья, метрах в двухстах — развалины, а за ними слышится бой у рейхстага. Разведчики бесшумно пробираются в дом и на втором этаже забрасывают огневую точку гранатами. Захватив трех гитлеровцев, они опять исчезают в колодце.

«Языки» говорят об отчаянном положении фашистов. Нет боеспособных частей, людей много, но все во временных командах, группах. Мало боеприпасов, нет горючего, в четыре раза сокращен продовольственный паек. Пройдет день-два, а потом голод. Медикаменты на исходе, а раненых тысячи. Попытки пробиться из «Тиргартен-котла» успеха не имеют. — На Эльбе уже встретились советские и американские войска. На что же вы надеетесь и на что рассчитываете, проявляя упорство в Берлине? — спрашиваю пленного генерала.

— На столкновение русских с англо-американцами, — коротко отвечает он. Ответ не удивляет, он только еше раз подтверждает сведения о том, что гитлеровцы всеми силами стремятся столкнуть союзников между собой. Геббельсовская пропаганда широко распространяет провокационный лозунг: «Лучше сдать Берлин англичанам и американцам, чем русским». Гитлер отдал приказ снять с Западного фронта армию генерала Венка, бросить ее против советских войск и открыть путь к своей столице с запада. День Первого мая начинается так же, как и предыдущие: артиллерийская канонада, налеты нашей авиации на Тиргартен. Но сегодня огонь противника более жаркий. Об этом докладываю генералу Шалину, хотя он и сам слышит оглушительную стрельбу

Когда разведывательная группа старшего лейтенанта Ганеева выходит на ипподром, ей навстречу бегут солдаты в конфедератках под красно-белым флагом. Неожиданно для себя Зуфар оказывается в крепких объятиях усатого жолнежа со значком «Гвардия», тремя польскими наградами и медалью «За отвагу» на крутой груди.

— Неужели не узнаешь? — допытывается поляк. — Что-то не припомню. — Местечко Мелец помнишь? Сигизмунда помнишь? Забыл, как мы вам пленных давали? — Так это ты? Но тогда была борода до пояса, — обнимает Ганеев Сигизмунда. — Вот так встреча, в самом центре логова!..

Дверь широко распахивается, и в ней появляется командарм М. Е. Катуков. Он быстро подходит к столу и склоняется над картой с группировкой противника на всех фронтах. Перечисляю более значительные вражеские группы, продолжающие сопротивление: курляндская, в районах устьев Вислы и Одера, на косах Фриш-Нерунг и Путцигер-Нерунг, северо-западнее Берлина, юго-западнее Дрездена, в Чехословакии и в Австрии.

— И сколько у них набирается войск? — спрашивает командарм. — Около полутора миллионов солдат и офицеров, не менее тысячи самолетов, полутора тысяч танков и самоходных орудий и свыше десяти тысяч полевых орудий. Правда, техника мертва — нет горючего и боевых припасов, — отвечаю. — Нам еще рано опускать подпруги, надо быть в постоянной готовности к сабельным боям, — замечает М. Е. Катуков, прибегая к кавалерийской терминологии. — Только что звонил маршал Жуков и приказал в Берлине сменить армию Рыбалко, которая пойдет в район северо-западнее Дрездена.

В приемной генерала Шалина меня поджидает майор Лапко. Он сообщает, что в развалинах северозападной части Шенеберга — района в центре Берлина — обнаружены эсэсовцы, отказывающиеся сложить оружие. Для их уничтожения высылаю группы из 6-го мотоциклетного полка и 12-го гвардейского мотоциклетнего батальона. Утром 3 мая группы возвращаются с пленными, среди которых генерал. Держится развязно, вызывающе.

— Сдача в плен генерала Вейдлинга и других таких же трусов не означает капитуляцию всей доблестной армии. Нас, верных подданных фюрера, миллионы! Если так судьба распорядится, мы уйдем в подполье и удесятерим борьбу, — отвечает гитлеровец на замечание, что Берлин капитулировал.

— Известно ли вам, что Гитлер отравился? — Знаю! Эта карта оказалась битой. Пройдет время — и мы найдем другого фюрера. Нам в этом помогут ваши же сегодняшние союзники, а наши завтрашние друзья.

Так бы и пристрелил недобитого в боях фашиста! Но так поступить нельзя. Да и что от этого изменится? Не от него первого слышу, что втайне от Советского Союза ведутся встречи представителей США и Англии с эмиссарами рейха, что был приказ Гитлера снять войска с Западного фронта, бросить их против русских на рубежах как можно дальше на восток, а Берлин сдать американцам и англичанам. Когда падение гитлеровской столицы свершилось и капитуляция на всех фронтах стала неизбежной, вражеские войска бросились на запад, чтобы скорее сдаться в плен нашим союзникам.

В последующие дни под ударами войск Белорусских фронтов противник откатывается на запад за Эльбу, а южнее Берлина фашисты продолжают упорно сопротивляться, и лишь мощные удары Советской Армии заставляют их складывать оружие. 7 мая сдался 40-тысячный гарнизон города и крепости Бреслау 8 мая 1-й Украинский фронт овладевает Дрезденом и форсирует главный хребет Рудных гор, а 4-й и 2-й Украинские фронты — Оломойцем и рядом мелких городов восточнее Праги.

В ночь на 9 мая наши части облетает радостная весть: на восточной окраине Берлина состоялось подписание акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Свершился долгожданный и справедливый приговор международному разбойнику! Днем радио Москвы сообщает о сдаче противника на севере Германии, и лишь генерал-фельдмаршал Шернер со своей миллионной группой армий «Центр» в Чехословакии отказывается сложить оружие ведет упорные бои и спешит уйти на запад. Однако это ему не удается. В 4 часа утра 9 мая 3-я и 4-я гвардейские танковые армии врываются в Прагу и совместно с восставшими пражанами освобождают столицу братской страны. Подходят части 4-го Украинского фронта и восточнее Праги соединяются с 1-м Украинским фронтом. Главные силы вражеской группы армий «Центр» оказываются в прочном «котле» и вынуждены сдаться частям Советской Армии.

В Берлине 9 мая — день ликования победителей Готовимся отметить праздник великой победы и мы в отделе. Неожиданно получаю приказ срочно прибыть в особняк маршала Жукова. Немедленно выезжаю по столь внезапному вызову. Оказывается, экипаж бронетранспортера из подчиненной мне разведывательной части и выделенный в распоряжение А И Микояна, разделяя общий восторг победителей, открыл огонь из крупнокалиберного пулемета, чем вызвал переполох у охраны маршала.

Не успеваю выслушать от адъютанта командующего фронтом упреки за неуместную стрельбу моих подчиненных, как из здания выходят А. И. Микоян и Г. К. Жуков. Они оживленно разговаривают и направляются в конец двора, где стоит бронетранспортер. К изумлению адъютанта и начальника охраны, Анастас Иванович и Георгий Константинович производят по длинной очереди из крупнокалиберного пулемета.

Смотрю на проходящие в центре Берлина под звуки революционных маршей разведывательные подразделения, на этих богатырей, отстоявших в жестоких боях честь и независимость Родины, принесших славу советскому оружию, и меня обуревает чувство гордости за Отчизну, за наш народ.