Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов Красной Армии

Якушин Иван

"Шашки наголо"

Издание- Москва: Яуза, Эксмо, 2008 год

(сокращённая редакция)

Вторая мировая война.Город на Неве.Блокада Ленинграда.

Лето 1941 года выдалось теплое, солнечное, урожайное. Свежий воздух, аромат полей, садов и лесов, хорошая погода, встречи с близкими, родными людьми, парное молоко и свежие овощи - все это поднимало настроение. Где-то позади остались городские заботы, дорожные тревоги и волнения, компостирование билетов и ночные пересадки с поезда на поезд в переполненные вагоны. Мой мир замкнулся в беззаботном отдыхе на родном просторе. Это был рай для довоенного подростка: рыбалка, игры со сверстниками, дядин велосипед, купание в прозрачных ключевых водах Оки и загорание на ее мягких береговых золотых песках.

16 сентября 1941 года, Стрельну захватили немцы. (Блокада фактически началась еще раньше, 8 сентября.) Были еще поездки в конце ноября 1941 года в Озерки за «хряпой» - морожеными листьями и корнями капусты. Но от мороженых корневищ капусты было мало толку. Опоздали мы и на пожарище Бадаевских складов, которые немцы подожгли 8 сентября 1941 г. Там нам осталась только черная, чуть подслащенная земля. Старую нашу квартиру разбомбило, а в новой было пусто, ничего съестного.

Наш кирпичный пятиэтажный дом N 160 по каналу Грибоедова, в котором мы жили с 1926 года (до 1926 года мы жили на Гороховой улице), как и все дома, имел свою историю. До революции он принадлежал Покровской церкви, которая сдавала его внаем жильцам. В доме жили и солидные господа, из «бывших», занимавшие отдельные квартиры, и простые рабочие, и служащие в своих коммуналках. Жили мирно и дружно, знали каждого в отдельности, помогали друг другу, когда это требовалось.

На весь наш большой дом был только один пьяница - маляр Белкин, да и тот вел себя довольно спокойно, а когда был трезв, работал за двоих - быстро и качественно, и все старались к себе на ремонт пригласить только его. Казалось бы, наш дом, полный «бывших», стал бы лакомым кусочком длЯ НКВД, но в 1930-е годы у нас в нашем доме не было арестовано ни одного человека. Перед войной в доме было оборудовано хорошее газобомбоубежище с полной герметизацией, принудительной вентиляцией с химическими фильтрами, с медицинским отделением и мощными стальными шлюзовыми дверями.

Вот война пришла и к нашему порогу. Все жильцы, не ушедшие на фронт, получили противогазы, провели работы по светомаскировке окон своих квартир, наклеили на стекла крест-накрест бумажные полоски и по очереди во время воздушной тревоги дежурили у ворот, в бомбоубежище и на крышах. Четко работали формирования МПВО. Наряду с фугасными фашисты сбрасывали на город и множество зажигательных бомб. Несмотря на термитную начинку, дежурные на крышах, среди которых были и дети-подростки, успешно боролись с ними, ловко орудуя стальными щипцами.

Зажигалки тушили в ящиках с песком или сбрасывали с крыш на землю. Несмотря на героический труд горожан - защитников города, с каждым налетом авиации рушились дома, гибли и лишались крова ни в чем не повинные гражданские люди. Война есть война. Ко всему привыкает человек, даже к ежедневным воздушным тревогам, бомбежкам и артобстрелам. Все реже стали спускаться жильцы дома в бомбоубежище по сигналу воздушной тревоги. И если на улицах города дежурные МПВО обеспечивали строгий порядок при объявлении воздушной тревоги, то контроль за нахождением жильцов в квартирах осуществляться не мог.

Несмотря на опасную близость завода Марти, на который нацеливались фашистские бомбардировщики, в тот памятный день, 30 октября 1941 года, моя мама с братом Николаем также понадеялись на авось и не покинули квартиру по сигналу воздушной тревоги. Надеялись, что и на сей раз бомба минует наш дом. Мать продолжала мыть пол, согнувшись у самого окна, а брат вышел в коридор, когда во дворе раздался оглушительный взрыв полутонной фугасной бомбы ...

Каждый раз, когда я возвращался домой из спецартшколы после очередного налета, меня неотступно тревожила мысль: "д вдруг бомба угодила в наш дом, ведь опять бомбили возле завода Марти? Что с моими близкими?» - а в этот день смутное предчувствие особенно не давало мне покоя. У Аларчина моста повстречал расстроенную соседку Елизавету Генриховну. Чуть не плача она мне поведала, что на наш дом упала бомба, мою мать и брата увезли в госпиталь. Остаток пути до дома я бежал со всех ног ... Фасад дома, выходивший на канал, был не поврежден, только на заднем дворе, куда упала бомба, зияла большая воронка.

Окна всех этажей вместе с рамами и коробками были высажены начисто и зияли пустыми проемами. Стены имели глубокие трещины. Лестничные марши уцелели. Поднимаюсь по битому стеклу и завалам штукатурки на второй этаж к нашей квартире N 13. В квартире пусто, гуляет ветер вдоль голых кирпичных стен. Ни дверей, ни оконных рам, ни мебели, на стенах - только голый кирпич. Все снесено и впрессовано в капитальные стены взрывной ударной волной. Уцелели только узлы в бывшей ванной комнате, превращенной после революции в кладовку. Хранить вещи в узлах на случай бомбежки рекомендовала служба МПВО.

У домов, как и у людей, своя судьба. Одни (а их в блокадном Ленинграде было большинство) выстояли, другие полностью разрушены или сгорели от ежедневных бомбежек, третьи получили тяжелые или легкие ранения (разрушения), а четвертые (деревянные) были разобраны на дрова. Дважды пострадал от бомбежки соседний дом N 154 (Маклина, 35), построенный после революции для работников завода "Судомех» (на углу канала Грибоедова и Маклина). В нашем квартале на этот дом упала первая и последняя фугасная бомба. Даже после окончания войны еще долго у всех на виду в рассеченном сверху донизу Аоме на третьем этаже печально свисал с потолка оранжевый абажур. Стоя с дежурным у ворот дома N 160, я был свидетелем взрыва первой бомбы, упавшей на дом 154. Долго горел пострадавший от бомбежки дом «Сказка» на углу Маклина и Декабристов.

Тяжелый снаряд угодил в Аларчин мост и пробил его настил. При этом артобстреле у парадной своего дома был смертельно ранен и скончался на руках моей матери замечательный человек, военный инженер-строитель Николай Николаевич Федоров (родственник моей супруги). Николай Николаевич в качестве военного инженера участвовал в военных действиях и Первой мировой, и Гражданской войны. В мирное время работал в строительных организациях нашего города, принимал непосредственное участие и в перестройке дома N 156 по каналу Грибоедова, на пороге которого он, как старый солдат, скончался, сраженный осколком вражеского снаряда. В этом же году от голода умерла и его жена Любовь Владимировна Федорова.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Начался голод. В конце третьего квартала 1941 года и до весны 1942 года ленинградцы получали по карточкам в основном только хлеб. Причем хлеб имел примеси из целлюлозы и других заменителей от 20-25% и в отдельные дни до 40-50%. За первую блокадную зиму в Ленинграде погибло от холода более 600 тысяч человек, а в самые трудные месяцы, январь и февраль, более 200 тысяч человек.

Нежданно-негаданно грянула война. Взрослые были в большой тревоге, а мы, дети и подростки, еще не представляли, какое горе обрушилось на всех нас. В сентябре 1941 года ушел на фронт добровольцем мой брат, Миша. Ушел и не вернулся, погиб в бою под Ленинградом в 1942 году. В Шувалове, где мы тогда жили, появились беженцы из районов, прилегающих к финской границе. Приютили и мы одну семью. Беженцы влачили жалкое существование, у них ничего не было, карточек им не выдавали, и с наступлением голода и лютых морозов они умирали первыми.

Нас, молодых, да и старых, которые не работали, направили на оборонные работы. Мы рыли окопы и траншеи, а немецкие самолеты обстреливали нас на бреющем полете, иногда сбрасывали листовки: «Доедайте свои бобы и готовьте гробы!» При налетах мы прятались в вырытые нами окопы и отсиживались в них, пока не улетят самолеты. На поселки самолеты сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы. Деревянные дома не успевали тушить, и они сгорали дотла.

Об эвакуации стали поговаривать еще в январе 1942 года. Дистрофия начала выбивать из наших рядов наиболее слабых. От чрезмерного употребления воды вместо пищи мы стали опухать. Водянка сразу распознавалась по неглубоким ямкам, которые оставались при нажатии пальцем на опухшую руку. Ямки эти медленно выправлялись. Эвакуация спецшкол нужна была стране для восполнения кадров командного состава армии. Нам же она давала шанс на выживание от голода.

И вот настал этот день эвакуации. С собой нам разрешили взять теплую одежду и валенки. Провожали нас матери, отцы были на работе или на фронте. В дорогу выдали по 700 г блокадного хлеба, от которого в ожидании транспорта я отщипывал по маленькому кусочку, пока от него не осталось ни крошки. Не утолив голод, я стал переживать, что теперь я буду есть в дороге. Неизвестно, когда нас еще будут кормить. Забегая вперед, скажу, что уже на следующее утро я очень сожалел о том, что съел этот хлеб, а не отдал его матери, так как в Жихореве у меня, как и у всех нас, было уже много хлеба и пищи, а у них, провожающих нас матерей, было мало шансов на выживание. Голод как косой косил ленинградцев.

Провожая нас, наши матери были и рады за нас, что мы не умрем от голода, и опечалены расставанием. Доведется ли еще встретиться? Для них - блокада, для нас - армия, фронт. Война! И ей не видно конца. Фашисты под Москвой и рвутся к Волге. На Финляндском вокзале нас погрузили на пригородный поезд. Набили нас в вагон так плотно, что через несколько минут дышать было уже нечем. Из табельных малокалиберных винтовок стали стрелять по окнам, чтобы получить хоть немного свежего воздуха. Но эффект был слабый, пока не тронулся поезд и не стал набирать скорость.

На берегу Ладоги нас ждали грузовики. Экономя каждое место, нас плотно усадили на скамейки в кузов открытой машины. Было темно, мела метель. Мы, тесно прижавшись друг к другу, старались сохранить то тепло, которое набрали еще в поезде. Мне досталось место у борта, справа от кабины шофера. На первой скамейке сидели мы спиной по ходу движения. Сильный встречный ветер продувал меня насквозь, добираясь в разрез шинели до мозга костей, позвоночника. Крепко сжав зубы, чтобы они не выбивали чечетку, я вспоминал слова провожавших нас матерей о том, что в Сибири нас будут кормить белым хлебом, так как черного там не выпекают, у нас будет вдоволь мягких и вкусных булочек ... Ехали без остановок. Вверху темное небо, с которого сыпал редкий сухой снег, под нами белаs бескрайняя снежная равнина.

Проехав несколько километров, шофер затормозил и свернул в сторону от проторенной дороги. Впереди какая-то машина уходила под лед. Вокруг в темноте толпились люди. Не останавливаясь, шофер, объехав полынью, опять свернул на проторенную дорогу. Ехали молча... По ту сторону Ладоги на Большой земле нас ждала новая жизнь.

И вот настал день посвящения нас в курсанты! Нас перевели в казарму на территории училища. Выдали новое обмундирование, сапоги кирзовые, шинели английского сукна, темно-зеленого цвета и все остальное. Английская шинель мягкая, но холодная, непрактичная в полевых условиях, особенно холодно в ней было в Томске, в Сибири. Приняли присягу, получили курсантские погоны и ремни с латунной пряжкой и звездой на ней. Казарма большая, на дивизион, с двухъярусными койками. Я разместился на втором ярусе, там спокойнее, хотя были и некоторые неудобства. Плохо спрыгивать на пол по команде "Подъем!».

По неосторожности можно сесть на шею или угодить ногами в физиономию нижнему соседу. Наша курсантская служба началась с отработки основных правил устава внутренней службы: - Подъем! Отбой! Становись в строй! Построения для утреннего осмотра и на вечернюю поверку. Проверка заправки койки, своего обмундирования, и все это по нескольку раз и в считаные секунды и минуты. Все это было не так просто, как кажется.

В баню мы ходили на край города и, как правило, за счет сна. Однажды мы только сменились с караула, только легли спать, как раздалась команда: "Подъем! В баню!" Рассерженные, мы построились и пошли В баню. На команду "Запевай!" не реагировали. Минут через пять опять команда "Запевай!" - и опять мы молчим. Тогда старший лейтенант, который нас вел в баню, командует: "Бегом, марш!» Бежим. Команда: "Стой! Запевай!". Опять молчим. Опять бегом, опять стой, опять "запевай", и мы опять молчим. Новая команда: "Ложись! По-пластунски марш!" Ползем. Впереди лужа. Ползем по луже и грязи. Команда: "Встать! Шагом марш!" Все в грязи, мы входим в баню. Одежду сдаем в дезкамеру, сами в баню. Помывшись и поменяв белье, счищаем засохшую грязь с шинели и галифе. На обратном пути команды "Запевай!" уже не было. Подходя к училищу, старший лейтенант остановил батарею и перед строем произнес воспитательную речь, в которой была и такая фраза: «Тоже мне, ленинградцы. А вы читали «Как закалялась сталь» Шолохова?» Дружный хохот был нашим ответом. Больше этот старший лейтенант нас в баню не водил, водить в баню стали старшины.

8 1943 году в армию пришли восемнадцати- и девятнадцатилетние лейтенанты, выпускники специальных школ военного времени, окончившие ускоренные курсы военных училищ. Нас не пугал фронт, мы стремились скорее попасть на передовую, и, если бы сейчас нам сказали, что многие из нас по гибнут уже в первых боях, мы бы ни за что не поверили. Образно говоря словами спецов 1-й Московской САШ из книги «Покой нам и не снился... », можно сказать: «8 этом и есть, наверное, некая «тайна» войны. Человек не верит в то, что его убьют. Если бы он все время думал об этом, то он не смог бы подняться в атаку, и вообще не в силах был бы ни дня находиться на переднем крае».

На дворе стоял май 1943 года. Мы, молодые офицеры, всем по восемнадцать лет, прибыли на Центральный фронт. Городок районного значения, тихо, весна, солнце, как будто и нет войны. Сопровождающий нас командир взвода из 1-го ТАУ лейтенант Сербин в ожидании попутной машины к месту назначения разрешил нам погулять по городу.

Стоим на тротуаре, проходят редкие прохожие, проходит священник в рясе. Подойдя к нам, здоровается: «Здравствуйте, товарищи офицеры!» Мы удивлены. Ответили: «Здравия желаем!» Один из наших офицеров заметил на рясе священника орден Красного Знамени. Мы не поверили. Незаметно забежали вперед и убедились: действительно у священника боевой орден Красного Знамени. Мы были очень удивлены. Проходившая женщина, заметив наше удивление, объяснила, что священник был командиром партизанского отряда, а теперь опять служит в церкви.

Походив по городу И получив по аттестату продукты, мы выехали в район назначения, в местечко Свобода. Мы тогда не знали, что в этом населенном пункте был расположен штаб Центрального фронта (комфронта РокоссовскиЙ К. К.). В штабе лейтенант Сербин передал наши документы, распрощался с нами, пожелав нам успехов в боях с фашистами, и уехал. В течение получаса мы получили направление в 60-ю армию (командующий - генерал-лейтенант И.Д. Черняховский) и на попутной машине направились в расположение штаба 60-й армии, где были приняты командующим артиллерией армии. После короткого ознакомления с нами я и еще четверо моих товарищей были направлены в 497-й артиллерийский минометный полк. На мою реплику, что мы не минометчики, а артиллеристы, последовал ответ: «Молоды еще определять, где вам служить, будете воевать там, куда вас направили. Знания, полученные вами в училище, достаточны и для работы в минометном полку!»

В сопровождении связного поздним вечером мы прибыли в штаб полка. По трупному запаху и редким пулеметным и автоматным очередям чувствовалась близость переднего края. По ходам сообщения (траншеям) ночью связной привел меня в расположение 1-й батареи. Войдя в землянку, я доложил командиру батареи, что прибыл в его распоряжение. После короткого знакомства и выяснения, не земляк ли я его, комбат приказал ординарцу принести мне ужин и налил мне в алюминиевую кружку водки (для знакомства).

Я сказал, что не пью. На что он заявил, что на фронте все пьют и надо оставить всякие там домашние нежности. «Здесь фронт, война и надо быть мужчиной». Выпив водки и плотно поев, я отправился с ординарцем в отведенную мне землянку и там крепко уснул. Все землянки на батарее больше напоминали добротные блиндажи, имели по три-четыре наката. Разбудил меня по приказанию комбата тот же ординарец на другой день часов в 12 и сказал, что комбат меня вызывает. Наскоро помывшись и приведя себя в порядок, я представился ему.

Комбат сказал, чтобы я шел завтракать, после чего должен принять взвод. Так как «живых» минометов я не видел в училище, мы о них знали только по учебникам, я попросил у комбата время сначала ознакомиться с материальной частью и правилами стрельбы; изучить наставления и уже после этого принять взвод. В ответ комбат сказал, что наставлений у него никаких нет, нет и правил стрельбы, а есть только таблицы прицелов, и это он считает вполне достаточным, чтобы вести огонь взводом. Снова повторил приказ после завтрака принять взвод, а ознакомиться с матчастью и осваивать стрельбу из минометов рекомендовал в процессе работы со взводом. После завтрака комбат представил меня третьему взводу, построенному у огневых позиций.

Минометная батарея состояла из трех огневых взводов и одного взвода управления. Каждый огневой взвод имел по два 120-мм миномета. (Иногда минометные батареи имели по два огневых взвода, как в артиллерии, но по три миномета на взвод.) Представив меня личному составу взвода и приказав ему "любить и жаловать нового командира взвода», комбат удалился. Поздоровавшись со взводом и ознакомившись с каждым поименно, я приказал: - Разойдись! Командирам орудий, ко мне!

Личный состав взвода состоял из бывалых, обстрелянных во многих боях, пожилых бойцов, от 25 до 45 лет. Я понимал, что с первого дня должен завоевать авторитет командира у подчиненных и поэтому никак не могу показать свое незнание военной техники полка, в данном случае минометов, о которых у меня было смутное представление. Необходимо было показать и свою требовательность к подчиненным с первых дней своего знакомства со взводом. Оставив командиров орудий, я приказал им показать мне свою материальную часть (минометы).

Минометы находились в ровиках, отрытых в полный профиль (около 170 см глубиной) и тщательно замаскированы. Требования к маскировке в период обороны на Курском выступе были особенно строгими. Маскировка хорошо поддерживалась над землянками, ходами сообщения и другими сооружениями батареи. Дерн, которым обкладывались сооружения, должен был всегда быть свежим и зеленым. Батарея располагалась в яблоневом саду и дополнительно маскировалась фруктовыми деревьями и ягодными кустами. На мой своеобразный экзамен по матчасти командиры орудий отвечали четко и слаженно: - Вес миномета в боевом положении - 257 кг. - Основные части миномета: труба, двунога-лафет, опорная плита... и так далее.

Странно для меня, привыкшего к артиллерийским названиям, звучали части миномета. Но, проведя перекрестный опрос, я убедился, что ответы были правильными. Сделав замечание командиру шестого орудия о недостаточном уходе за минометом (на ручках опорной плиты была ржавчина), я отпустил командиров орудий и пошел знакомиться с офицерами батареи. Офицеры (лейтенанты 1-го и 2-го взвода) были практиками и выросли из сержантов. Приняли меня хорошо, поделились со мной таблицами стрельбы из минометов и подтвердили правильность ответов моих командиров орудий по матчасти миномета.

Полковые 120-мм минометы могли стрелять как с «жестким» креплением бойка (выстрел сразу после опускания мины в ствол), так и с «мягким» креплением бойка затвора для стрельбы за шнур, как у артиллерийских орудий. Вес мины около одного пуда (точнее - 15,9 кг) дальность стрельбы на б-м заряде 5,7 км, радиус поражения при осколочном взрывателе до 30 метров. Стрельбу можно вести при установке взрывателя как на осколочное действие, так и на фугасное, для поражения долговременных огневых точек (дотов). Минометная батарея 120-мм минометов так же, как и артиллерийская, могла стрелять залпом и подчинялась правилам артстрельбы за исключением прицела - прицелы были табличными. Из минометов нельзя было стрелять прямой наводкой по танкам. Для ПТО (противотанковой обороны) у каждого орудия было противотанковое ружье. «Фрицы» на нашем участке обороны вели себя спокойно. Ночью пускали осветительные ракеты, вели беспокоящий орудийный и пулеметный огонь. Огонь был не прицельный, но все же заставлял нас не ходить открыто, а пользоваться траншеями. Днем высоко в небе появлялся немецкий разведчик «рама» (Фокке-вульф 189). «Рама» имела бронированную кабину и была трудноуязвима.

Быстро освоившись со своими обязанностями, я уже через две недели вел ночную стрельбу из «кочующих» минометов. Стрельба эта очень эффективна и поражала в основном пулеметные точки противника. Утром после нашей стрельбы «фрицы» по данным своей звуковой разведки вели усиленный артобстрел предполагаемого места нашей батареи. Но нас там уже не было, т. к. сразу после окончания стрельбы «кочующие» минометы возвращались на свои основные огневые позиции. Утром, как обычно, в небе появлялась «рама». Для большей уверенности немцев в обстреле нашей батареи мы решили после каждой стрельбы «кочующими» минометами оставлять на временных огневых позициях ложные минометы, изготовленные из бревна и двух опор из жердей, благо этого материала было в достатке.

Эффект превзошел все наши ожидания. Утром после облета «рамы» немец обрушивал на нашу «ложную» батарею сотни снарядов. Мы были довольны нашей работой, жаль только, что после сильного артналета нам приходилось снова подбирать и устанавливать новые бревна и жерди, так как старые «минометы» были полностью уничтожены. И впредь почти всегда, уходя с временной огневой позиции на основную, мы оставляли после себя дубликат из деревяшек. Основные позиции батареи противником не были обнаружены и только изредка в расположение батареи залетали шальные снаряды беспокоящего, неприцельного огня.

Однажды со стороны Курска на бреющем полете возвращалась "рама", очевидно, уже подбитая нашими зенитчиками или истребителями. Недалеко от батареи солдат из пехоты вскинул винтовку и стал стрелять по "раме». После нескольких его выстрелов "рама" закувыркалась и упала в районе передовых позиций пехоты и НП нашей батареи. Возможно, она уже была подбита под Курском, но факт оставался фактом, что после выстрелов пехотинца она была сбита окончательно.

К нашей позиции с криками "Кто стрелял? Кто стрелял?» побежали офицеры. Солдат, добивший "раму", сначала испугался, что сделал чтото не то, и не хотел признаваться. Но офицеры его нашли, стали пожимать руку, поздравлять и представили к ордену. После этого случая мы также решили сбивать самолеты, тем более что у нас были на вооружении такие эффективные средства, как ПТР. Мы установили столбы, на них насадили колеса от старых повозок и, используя их как опоры (турели) для стрельбы, вели залповый огонь из всех шести ПТР по появляющимся немецким самолетам. Но все наши старания не увенчались успехом, мы не подбили ни одного.

Батарея периодически проводила ночные боевые стрельбы как с НП (наблюдательного пункта) батареи, так и с НП дивизиона. Батарея стреляла отлично, умело поражая огневые точки противника, хотя условия для стрельбы ночью были очень плохие. Для ночных точек наводки (местный предмет (веха или фонарь) использовался для горизонтальной наводки орудий при стрельбе с закрытых ОП) использовались самодельные фонари с керосиновыми коптилками, которые гасли и от ветра, и от выстрелов батареи. Керосина не хватало, и мы его частенько заменяли бензином, добавляя в него соль.

Ночи стояли теплые и тихие, если не считать отдельные перестрелки. Немцы иногда подвозили на свою передовую громкоговоритель и проводили пропагандистские передачи для наших солдат, используя выступления предателей и изменников Родины. «Я русский, курский из такой-то деревни, перешел к немцам. Здесь дают землю! Переходите к нам!" доносился голос из репродуктора. Он был слышен даже на наших огневых позициях, хотя мы располагались в более чем двух километрах от передовой.

Мы без устали обрабатывали передний край противника, уничтожая цели, разведанные за долгое сидение в обороне. Вели огонь всей батареей, накрывая площади немецких позиций и траншей по ту сторону Сейма. В то же время мне было странно, что обработку переднего края вела только наша батарея, в то время как на этом участке можно было сосредоточить огонь не только нашего дивизиона, но и других дивизионов полка. Долговременная и глубоко эшелонированная оборона противника, укреплявшаяся в течение трех месяцев, требовала массированного многочасового артиллерийского И авиационного налета многих соединений армии и фронта. Такого массированного налета произведено не было. После стрельбы на поражение заранее разведанных огневых точек, беглого огня и стрельбы по площадям нашей батареей началось наступление пехоты на нашем участке фронта ...

Огонь батареи был перенесен в глубину обороны противника. От беглого огня стволы минометов раскалились докрасна. Но, несмотря на нашу интенсивную артподготовку, немецкая оборона была еще довольно боеспособна, и при переправе через Сейм много наших бойцов погибло. Через расположение нашей батареи проходили толпы раненых, они говорили, что Сейм стал красным от крови. Безуспешное наступление продолжалось до самого вечера, до темноты. Я терялся в догадках, не понимая «неразумные» действия нашего командования.

С наступлением темноты неожиданно поступил приказ: "Отбой! На колеса!» Время для сбора и выступления отводилось не более трех часов. Поднять за такое короткое время батарею, которая прочно обосновалась и обжилась на одном месте в течение трех месяцев, было чрезвычайно трудно. Следует сказать, что обосновались мы капитально. Все минометные расчеты имели добротно оборудованные блиндажи в три наката. Потолки и стены их были затянуты плащ-палатками. Нары застланы свежей соломой и тоже заправлены плащ-палатками.

Возле нар имелся небольшой столик с лампой (гильзой от снаряда). Такие же блиндажи-землянки были и у офицерского состава, только вместо соломы на нарах были настоящие матрасы, добытые старшиной в разбитых домах. Огневые позиции были отрыты в полный профиль, глубиной на высоту ствола миномета. Стены окопов и траншей обшиты досками и закреплены кольями и так далее. Трудно было расставаться со всеми этими удобствами ... Несмотря на все трудности, сборы были закончены ночью, в течение времени, отведенного по приказу.

Вскоре после полуночи наш дивизион сосредоточился в большом саду. Командир дивизиона поставил задачу и указал место для огневых позиций. Я как старший на батарее разбил фронт батареи, указав место каждому командиру орудия. Сержанты вбили колышки в указанном мною месте и, очертив огневые позиции, принялись с расчетами их отрывать. В это время пришел мне приказ принять батарею, и я должен был выдвинуться на НП, совместно с командиром взвода управления готовить огни батареи. Пока оборудовали НП и тянули связь к ОП и к КП дивизиона, я решил немного отдохнуть и тут же, на огневой, свалился на землю и заснул. Это было ранним утром 16 августа 1943 года.

Разбудили меня близкие разрывы и сильный удар по ногам, как будто дубиной огрели меня по напряженным мышцам. Одновременно в носу появился какой-то ранее не знакомый мне привкус крови. Инстинктивно, в горячке, я поднялся и, пробежав метра три, прыгнул в свежевырытый ровик для миномета. Противник наугад обстреливал скопление наших войск из полковых минометов. Разрывы мины, в отличие от разрыва снаряда, своими осколками поражают все вокруг, как над землей, так и на земле, так что не спастись и лежа, если попадешь в радиус их действия. Еще не понимая, что я ранен, я старался разобраться в обстановке. Разрывом мины было накрыто еще человек пять батарейцев, и им делали перевязки индивидуальными пакетами.

Моя попытка встать ни к чему не привела. Левая нога стала как чужая и не двигалась. Кровь быстро просачивалась через галифе. Рука от прикосновения к ногам (были ранены обе ноги) стала мокрая от крови. Меня быстро перевязали. Сапог пришлось разрезать, так как он набух от крови и не снимался. Повязки на одну и вторую ноги наложили поверх галифе.

Ходить я уже не мог, и меня, как и других раненых, положили в одну из освободившихся бричек. Передав командование батареей командиру второго взвода и, попрощавшись с батареей, я разрешил ездовому ехать в медсанбат. Ездовой старался везти нас быстро, осторожно объезжая колдобины и кочки, но даже от малейшего толчка я испытывал сильную тупую боль в левой ноге ...

в медсанбат мы прибыли в ту же ночь. Нас положили на солому, сделали противостолбнячные уколы и стали готовить к операции. Операционная располагалась под большим брезентовым шатром. Внутри она была довольно ярко освещена карбидными лампами. На нескольких столах лежали раненые, возле них суетились медсестры. Меня раздели и, распоров галифе, положили ничком на холодный операционный стол. Рядом, на другом столе, также лежал ничком раненый, на котором не было живого места сплошное кровавое месиво. Он лежал тихо и не стонал. Картина создавалась тяжелая, раненый не подавал голоса, вероятно, был без сознания.

Как его угораздило получить такой плотный заряд мелких осколков в спину? Осколки ему удалили и теперь готовили к перевязке. Подготавливая меня к операции, сестры делились мнениями о своем хирурге: «Как может он уже трое суток не спать и производить операции, ведь он валится с ног!» Меня такая информация не радовала, но мне ничего не оставалось делать, как лежать и ждать, когда и меня будут резать, чтобы извлечь из бедра левой ноги злосчастный осколок. Один за другим производили уколы местной анестезии. Сколько их было, сказать трудно - только первые уколы были болезненные, а остальные я уже не ощущал.

Пришел хирург и начал резать. Я отчетливо слышал хруст разрезаемой ткани, сестра-ассистентка на успевала убирать кровь, и она холодной струей подтекала мне под живот. Сделав довольно широкий глубокий разрез, хирург пытался достать осколок различными хирургическими инструментами, но ничего не получалось. Осколок прошел сквозь все бедро, затащив в рану обрывки галифе, и не дошел до выхода с другой стороны какихнибудь 2 - 2,5 сантиметра.

Достать его было гораздо проще с другой стороны бедра, но тогда бы вся грязь, занесенная осколком, осталась бы в пробитых тканях. Хирург поступил правильно, прилагая все усилия для извлечения осколка через входное отверстие. Последующие разрезы я уже ощущал с болью, вероятно, наркоз не дошел до этих тканей или уже кончилось его действие. Боль была настолько сильной, что мне приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не стонать. Хирург, выполняя свою работу, успокаивал: - Потерпи, дорогой, скоро закончу, вот сейчас я его вытащу, еще немного, еще чуть-чуть ...

Мне показалось, что осколок он вытащил своими длинными пальцами, засунув в рану всю свою руку, так как попытки вытащить его хирургическими инструментами не удались. Вытащив осколок, хирург показал его мне и, завернув в кусок бинта, отдал мне его на память. Осколок был тяжелый, с острыми краями, размером 2,5-3 см. Очистив рану, медсестра в образовавшуюся впадину 9 на 12 см напихала тампоны и сделала перевязку обеих ног. После перевязки нас, раненых, погрузили на машины и повезли в тыл, в ближайший эвакогоспиталь. Эвакогоспиталь, куда нас привезли (возможно, это был еще медсанбат), был расположен в сельских деревянных домах. В одном из таких домов поместили и меня. Уложили на настоящую койку и накормили.

После всех волнений, переживаний и бессонной ночи я крепко уснул. Проснулся оттого, что рядом с моей койкой, на полу, кого-то разместили. Открыв глаза, я увидел, что со мной рядом на носилках лежит раненый майор медицинской службы. Постепенно разговорившись с ним, я узнал историю его ранения. Оказалось, что это тот самый хирург, который делал мне операцию! Он определил это сразу, как только я рассказал ему про свое ранение и где мне делали операцию. После того как нас увезли, на медсанбат произвели налет немецкие бомбардировщики. Операционный шатер разбомбили, многие раненые и сотрудники госпиталя погибли при бомбежке, а он (хирург) получил тяжелое осколочное ранение в живот и, по его мнению, часы его сочтены.

Я пытался его успокоить, что все обойдется, на что он ответил, что ему лучше знать, с каким ранением все обойдется, а с каким не обойдется. Вечером меня отправили дальше, в тыл. Раненый майор был нетранспортабельный - его даже не переложили на койку. Каждое неосторожное движение вызывало у него адские боли. На прощание я еще раз поблагодарил за операцию и пожелал скорейшего выздоровления. Он горько улыбнулся, пожелал мне всего хорошего, а о себе сказал, что его песенка спета, с ним все кончено. Эту горькую, печальную истину подтвердила и сопровождающая нас медсестра, когда меня погружали в санитарную машину.

Очередной эвакогоспиталь, а может быть, опять медсанбат, представлял собой большой барак с двойными, двухэтажными нарами, в три ряда. Лежали мы еще в гимнастерках, наши шинели лежали в ногах, а сапоги (со мной путешествовал один сапог) под нарами. Несмотря на большое помещение и большое количество раненых, порядок поддерживался хорошо, медсестра и санитарки заботливо ухаживали за ранеными. Тем, у которых были забинтованы руки, они сворачивали «козьи ножки». Курить разрешалось, но не всем сразу, а по одному. Барак хорошо проветривался, и воздух был сравнительно чистым. На новом месте после очередных уколов и измерения температуры я опять уснул. Проснулся от оживления в бараке, ко мне рядом кого-то укладывали, снимая с носилок. Раненые балагурили: - Лейтенанту повезло, под бок ему положили молодую и красивую.

Я с трудом повернулся и ощутил около себя что-то твердое. Возле меня лежала девушка, лейтенант медицинской службы, в гипсе с ног до головы. Открытым было только лицо. Девушка была в забытьи, лежала с закрытыми глазами и лишь изредка по ее лицу проходила судорога от боли. Что с ней было и что с ней стало, я не знаю, так как утром меня опять погрузили в машину и повезли к железнодорожной станции. Там нас погрузили в вагон госпитального поезда, причем не в телячий грузовой вагон, а в пассажирский со всеми удобствами. Меня положили на верхнюю полку, и как только поезд тронулся, я опять заснул. Надо сказать, что я всегда отсыпался дня три, восстанавливаясь после бессонных суток непрерывных боев, маршей, ранений и операций.

Наш поезд тронулся, по вагонам забегали сестра и санитары. Сказали, что сейчас нас будут выгружать и отправят в настоящий госпиталь. Через несколько минут поезд остановился, и нас действительно стали выгружать из вагона в санитарные машины. С вокзала машины повезли по улицам города. Это был Курск. Поместили во фронтовой госпиталь, который был размещен в здании, вероятно, принадлежавшем городской больнице.

Перед тем как направить в палату, нас помыли, переодели во все чистое и сделали перевязку. Меня поместили в офицерскую палату на втором этаже. В палате было четыре койки. На одной лежал старший лейтенант с ранением в ногу и стонал, на другой - майор, третья койка была свободной. После хорошего обеда, в чистой и мягкой постели опять все располагало ко сну. Но не тут-то было, захлопали зенитки, стали слышны отдаленные взрывы авиабомб, в общем, повторилась картина, до боли знакомая мне по блокадному Ленинграду. «Очередной налет фашистских бомбардировщиков, и так каждую ночь", - сказала нам дежурная медсестра.

Ходячие раненые при налете направлялись в бомбоубежище. Ну, а мы, лежачие, должны были лежать спокойно и не паниковать. Что мы и делали, так как ничего другого делать нам не оставалось. При близких разрывах дребезжали ОКОнАые стекла и здание вздрагивало, как живое. Бомбежка прекращаrась, фашисты улетали, и опять царило спокойствие. Слышалось только недовольное ворчание и стоны старшего лейтенанта. Утром был обход главного хирурга в сопровождении лечащих врачей. Наш врач докладывал историю ранения и состояние раненого.

Главный хирург осматривал раненого, справля.ся у него о настроении и что тревожит, давал короткие указания врачу и переходил к другому раненому. Возле старшего лейтенанта он надолго задержался, осматривая его рану, и сказал, что необходимо срочно ампутировать ногу: газовая гангрена прогрессирует и быстро распространяется по всей ноге. Ампутировать сегодня, завтра будет поздно. Старший лейтенант стал ругаться, кричал, что он не даст ампутировать ногу, что они коновалы, без ноги он полчеловека, что все обойдется и без их вмешательства, чтобы они убирались и оставили его в покое ...

Осмотрев меня и майора, главный хирург со своей свитой покинул нашу палату. При осмотре я пожаловался на то, что после операции мне свело левую ногу под 90 градусов, и я не могу ее разогнуть. Мало того, что это неудобно даже при ходьбе на костылях, но главное неудобство было из-за моего ревматизма в коленках. При сгибании и разгибании ног в коленях боли в суставах утихали. Теперь же я был лишен этой манипуляции левой ногой, и приходилось просить сестру растирать мне коленный сустав. На все это главный хирург сказал, что, несмотря на боль, надо постепенно, пересиливая себя, каждый день понемногу разгибать ногу, и она разогнется.

После ухода «медицины", мы С майором пытались убедить старшего лейтенанта дать согласие на ампутацию, что главный хирург не шутит и что без ноги можно жить. В ответ на наши советы он послал нас к такой-то матери и добавил, чтобы мы от него отстали, т.к. это его личное дело. А мне сказал, что я еще молод его учить, как ему поступать. Нам принесли обед, и мы с майором занялись этим полезным делом, но старший лейтенант есть не стал, а сестру, которая пыталась его накормить, также послал матом. Ночью опять бомбили. Сестра сказала, что опять бомбили вокзал, где было большое скопление воинских эшелонов.

Но бомбы рвались где-то рядом, да так, что наше здание сильно содрогалось. После бомбежки мы уснули и спали крепко. Проснувшись утром, я заметил, что не стало слышно стонов старлея. Повернувшись в его сторону, я увидел, что он уже накрыт с головой простыней. Вскоре пришли санитары, переложили его на носилки и унесли. Предсказания главного хирурга сбылись раньше, чем мы думали ... Майор был из штаба 60-й армии, знал наш полк. С ним было интересно беседовать на разные темы. От него я узнал и об отвлекающем наступательном маневре наших войск под Рыльском, О котором Я так недоумевал, и о главном ударе 60-й армии под Севском. Впоследствии войска Центрального фронта, преодолевая упорную оборону немцев в районе Севска, форсировали Десну и 21 сентября овладели Черниговом. Вслед за 13-й армией наша 60-я армия ген. Черняховского форсировала Днепр в р-не Ясногородки (севернее Киева). Подводя итоги Курской битвы, Верховный Главнокомандуiщий отмечал: «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой».

На следующий день опять осмотр главного хирурга. При осмотре ему не понравилась моя нога. Он сказал, что говорить пока рано, но может повториться та же история, что и со старшим лейтенантом. Газовая гангрена - вещь опасная, шутить с ней нельзя. Распознать ее в ранней стадии и лечить ее они пока не могут, но вот в Москве уже довольно успешно работают в этом направлении. На все эти рассуждения я высказал свое мнение: - Я не хочу остаться без ног, и тем более раньше времени отправиться на тот свет, как тот старший лейтенант. Прошу меня направить в Москву, где могут лечить газовую гангрену. Главный хирург ответил, что об этом он сейчас и думает ... Поразмыслив немного, он приказал врачу готовить меня к отправке и ушел.

Через полчаса санитарная машина уже везла меня к аэродрому. Когда меня выносили из машины, я видел, как тяжело взлетал последний санитарный самолет «Дуглас». Больше пассажирских и транспорт ных самолетов на аэродроме не было. Пусто, хоть шаром покати. Меня отнесли в палатку, которая стояла на аэродроме, и машина уехала. В палатке лежали еще три раненых офицера, их не смог взять только что улетевший «Дуглас» — И без них он был сильно перегружен. Пришел комендант аэродрома и стал рассуждать вслух, как ему поступить с нами, что с нами делать? Мы заявили, что нас надо отправлять во что бы то ни стало, так как у нас серьезные ранения. Он ответил, что ему это известно.

С легкими ранениями сюда не направляют. Постояв немного, он сказал, что у него есть два «кукурузника» (У-2), но они находятся в личном распоряжении командующего фронтом, Рокоссовского. Попробую созвониться со штабом фронта, и если мне разрешат, то я отправлю вас на «кукурузниках». Минут через пятнадцать он вернулся, сказал, что разрешение получено и дал указание готовить нас к погрузке в самолеты. Кроме летчиков в самолет У-2 можно было погрузить не более троих человек, двоих в кабину (за спиной летчика) и одного лежа в фюзеляже. Меня посадили в кабину лицом к летчику, впереди меня посадили раненого капитана.

В кабине было тесно. Нас пристегнули ремнями, пожелали счастливого полета и задвинули смотровое стекло. Обзор был прекрасный т.к. все можно было видеть через оргстекло кабины, даже не наклоняя головы. Взревели моторы, мы легко и плавно оторвались от земли и стали набирать высоту. Наш самолет летел первым. Летели на небольшой высоте, под нами мелькали села, леса, луга, реки и озера. Видны отдельные люди и скот на лугу. (С 1944 г. легкокрылая машина У-2 стала именоваться ПО-2.)

Я впервые летел на самолете, и для меня все было в этом полете необычным. Мотор самолета трещал, как трактор над самым ухом, и к этому шуму трудно было привыкнуть. Самолет то поднимался вверх, то опускался, то проваливался в воздушные ямы, да так, что сердце замирало. Постепенно нас стало укачивать. Капитан, который сидел ко мне лицом, изрядно побледнел. Видно, его стало изрядно мутить, да я тоже чувствовал себя не лучше. Через полчаса или час (время мы не засекали) мы пошли на посадку, плавно снизились и мягко приземлились на большой поляне среди фруктовых садов.

Летчики отодвинули стекла нашей кабины и куда-то ушли, Мы свободно вдохнули полной грудью ароматный воздух фруктового сада, наслаждаясь внезапно наступившей тишиной. Вскоре появились и наши летчики, неся за спиной большие мешки с яблоками. Мешки они уложили в хвостовую оконечность фюзеляжа в ноги лежащим там раненым. Вместе с летчиками к нам подошли работники совхоза (это был плодово-ягодный совхоз) и принесли нам, раненым, в подарок по вещмешку крупных спелых яблок.

У летчиков на груди было по несколько орденов, что в 1943 году было весьма редким явлением. Я полюбопытствовал у летчиков, за что они получили все эти награды. Оказывается, они их получали за количество боевых вылетов. И наш полет из Курска в Москву тоже относился к боевому вылету, так как мы летели вдоль линии фронта и, как нам сообщили летчики, при таком полете были случаи, когда на них налетали «мессеры». Их спасало то, что они могут летать над самой землей и имеют высокую маневренность во время полета.

«Кукурузниками» У-2 также прозвали за их высокие посадочные свойства, У-2 можно посадить даже на кукурузном поле. Сообщение о том,что мы еще во время полета можем встретиться с «мессершмиттами», нас не обрадовало. Но война есть война, и нам ничего не оставалось, как надеяться на благополучный полет. Справившись о нашем самочувствии, летчики заняли свои места, задвинули крышки кабин, запустили моторы, и мы плавно взлетели. Сделав круг над поляной, откуда нам махали работники совхоза, самолеты взяли курс на Москву.

Всего наш полет длился около шести часов. За время полета мы порядком вымотались. Сказывалась и большая потеря крови от ранения, и наша неприспособленность к таким полетам. К вечеру мы начали плавно планировать с выключенными моторами над Москвой-рекой, и мягко приземлились на аэродроме в Москве. Здесь же на аэродроме была предусмотрена большая санитарная палатка, куда нас и доставили. Медсестра аэродромного санбата удивилась, узнав, что мы из Курска летели на «кукурузниках», так как мы не успели на «Дуглас», который вылетел раньше нас.

- Это не тот ли «Дуглас», который сегодня разбился, еще говорят, что его сбили немцы? - Вероятно, он, мы его сегодня не принимали! вздохнув, сказала сестричка и вышла из палатки, чтобы позаботиться о нашей отправке. Поздним вечером нас доставили в Тимирязевскую академию, где был размещен большой госпиталь. По прошествии лет можно сказать, что комфронта Рокоссовский спас мне ногу и жизнь, дав разрешение использовать свои «кукурузники» для нашей эвакуации в Москву.

После некоторых формальностей нас развезли по палатам. Со мной был доставлен и мешок с яблоками. Этими яблоками я угостил всех раненых нашей палаты и медсестер. Сестры не хотели брать яблоки, так как каждое такое яблочко в Москве, как они говорили, стоило 25 рублей. Но я все-таки уговорил их и раздал свой совхозный подарок, оставив себе только три яблока. На осмотре у хирурга мне было сказано, что с гангреной справятся. Очистили рану (9х 12 см), сделали в районе раны несколько уколов (вероятно, пенициллина), засунули тампон и наложили повязку.

Раны мои зажили, и 21 октября 1943 г. я выписался из госпиталя и был направлен в Наро-Фоминск, в запасной артиллерийский офицерский полк. До Наро-Фоминска добирался поездом. В вагоне познакомился с лейтенантом, который так же, как и я, направлялся в Наро-Фоминск, тоже в запасной артполк. Но, в отличие от меня, не знал, примут его там или нет, поскольку он был не артиллерист, а командир прожекторного взвода пво. Он побывал в двух запасных полках, но так как он прожекторист, его в них не приняли. Спрашивал у меня совета - как ему действовать дальше, если и в Наро-Фоминске его не примут? Что я мог ему посоветовать, ведь я и сам впервые ехал в запасной полк, правда, с официальным Haправлением. На мои вопросы - где он служил, где воевал, попутчик-лейтенант поведал мне свою историю.

«Был я командиром прожекторного взвода в системе пво, оборонявшей Москву. Во взводе были одни девушки, с которыми было трудно. Приходилось считаться с их женскими потребностями и с их капризами. А дисциплину надо было держать строгую, если не сказать, жесткую и даже жестокую. Иначе нельзя - война, немец под Москвой. И все равно, идешь бывало проверять посты, а часового нет на посту. Смотрю, а под кустом, солдат из соседней части, забавляется с моим часовым ... ЧП, да и только. Разгоняю эту теплую компанию, девчонку под арест.

Ведь не под трибунал ее отдавать! А отдашь, самому не поздоровится. Под арест сажать тоже накладно, сразу два бойца выбывают из строя - арестованный и часовой. По тревоге ведь каждый боец на учете! Проводишь политбеседу с разбором ЧП. Стоят, слушают, а сами украдкой улыбаются или задают каверзные вопросы о подробностях ЧП. Стараюсь ко всем относиться одинаково, строго. Иначе нельзя. И вот случилось же такое, влюбилась в меня одна дурочка.

Вижу, сохнет по мне, глазки строит и все такое прочее, некстати вопросы задает о дружбе и любви. И все это на глазах остальных девчат и командиров отделений! Вижу, что взвод может стать неуправляемым. Начинаю «прижимать» влюбленную, посылаю на самую трудную работу, за мелкую провинность строго наказываю, все делаю, чтобы она выбросила из головы свои амурные мысли. Ничего не помогает ... И вот ЧП! Она застрелилась на посту, оставив записку, что я виноват в ее смерти, так как не оказывал ей должного внимания, наказывал строже, чем всех остальных, и так далее. Приехало начальство. Трибунал. И, несмотря на то, что меня защищал весь взвод, меня осудили ... И в штрафной батальон ... Воевал рядовым, в пехоте. Отличился в бою, был ранен, лежал в госпитале. После госпиталя восстановили в звании и направили в запасной полк. В какой, не указано.

запасной полк я мог явиться и спустя пять дней: при выписке из госпиталя я получил отпуск на пять дней и сухой паек. Ленинград по-прежнему был в блокаде, и мне ничего не оставалось, как направиться прямиком в запасной полк. В Наро-Фоминск я прибыл в тот же день, доложил командованию, сдал документы, продовольственный и вещевой аттестаты. Артдивизион, в который я был направлен, располагался в большой казарме, человек на сто. Свободных коек не было, да и без меня на одной койке располагалось по два офицера. Мне было предложено переночевать на подоконнике. Подоконник был широкий, но холодный как лед, бетонный, а в неутепленное окно дул холодный осенний ветер.

Офицеры дивизиона несли караульную службу в качестве часовых, были дневальными в казарме, мыли полы и выполняли все другие солдатские обязанности. Меня как новенького хотели сразу записать в наряд по казарме на следующий день, но я показал отпускное свидетельство, и от меня отстали. С утра я не ел, на обед опоздал, да меня, наверно, и не накормили бы, так как не был еще поставлен на котловое довольствие. Поэтому, захватив свой сухой паек, я вышел из расположения полка, чтобы зайти в соседний поселок и попросить хозяйку ближайшего дома сварить мне обед.

Постучался в первый попавшийся дом. Вышла девушка, сержант, поприветствовала и спросила: «Что вам надо?» Я сказал, что мне нужна хозяйка дома. Она улыбнулась и ушла в дом. Вскоре из дома вышла другая девушка, старший лейтенант, поприветствовала меня и сказала, что она и есть хозяйка дома. я извинился, сказал, что ошибся и хотел уйти, но она стала допытываться, зачем мне нужна хозяйка. Узнав, что я хотел бы пообедать, она пригласила меня в дом и сказала, что они тоже собирались обедать и будут рады гостю. Отказываться было уже неудобно и пришлось принять приглашение.

За обедом, кроме "хозяйки», были еще две девушки, сержанты. Обращались они друг К другу по-домашнему, по именам. За мной ухаживали хором и расспрашивали, откуда я и куда? Из беседы выяснилось, что в поселке стоит женский автоматный полк особого назначения. Почти все командиры полка женщины, многие из которых уже побывали в боях и имели правительственные награды. Хозяйка дома (старлей) приглашала меня заходить к ним обедать и в другой раз. Если есть желание, у них можно и заночевать. Я поблагодарил за обед, за гостеприимство и приглашение и вежливо ответил, что, к сожалению, должен вернуться к себе в полк, чтобы подать рапорт об отправке на фронт.

В полку были разные люди, и такие, как я, и направленные в полк после ранения из госпиталя, и такие, которые старались держаться подальше от фронта. Здесь я встретил и одного выпускника 1 -го ТАУ, которого направили в запасной полк после окончания училища в 1942 году, и он ни разу еще не был на фронте. Он даже с некоторым самодовольством рассказывал, как ему удается увильнуть от фронта, о том, что его часто посылают в командировки и что некоторые неудобства и плохое питание - это все пустяки против фронта и передовой. Ведь на фронте убивают или искалечат на всю жизнь. Для таких «патриотов», как он, лучше чистить уборные и быть живым, чем командовать взводом или батареей и рисковать своей жизнью.

Фронтовики мало задерживались в полку, они сами просились на фронт и их отправляли в первую очередь, ведь представители действующих частей всегда с большой охотой отбирали в свою часть обстрелянных офицеров - фронтовиков, прошедших суровую боевую школу. Вернувшись в полк, я подал рапорт командиру дивизиона с просьбой о немедленной отправке меня на фронт. Он пообещал удовлетворить мою просьбу при первой же возможности. Ночь я провел плохо, жесткий и холодный подоконник после мягкой госпитальной постели не давал уснуть, из окна дуло. Я все время ворочался с боку на бок, но это мало помогало.

В полудреме я думал, как, получив направление в часть, я заеду в Москву, встречусь со своей медсестричкой, погуляю дня два или три и только тогда поеду в часть. Заснул я под утро, под музыкальный храп на разных нотах спящих офицеровзапасников. «Патриоты» полка, а их было достаточно, надежно обосновались на своих позициях, на своих койках, и не собирались никому их уступать. Лучше спать «валетом» на одной койке, чем в сыром окопе под огнем противника. Позиция этих «патриотов», была едко сформулирована в стишке военной поры: На фронт умный не пойдет. Войну умный переждет, В тихом безопасном, Запасном прекрасном!

Второй день пребывания в запасном полку не принес ничего нового. Побродив по Наро-Фоминску, я вернулся в казарму. К давешним знакомым, военным девушкам, я не заходил, как-то было неудобно, да их, вероятно, и не было дома. Вся деревня будто вымерла. Пообедав в полковой столовой, я пристроился на свободной койке и уснул. У меня впереди оставалось еще три дня отпуска. Вечер прошел так же скучно и однообразно. После отбоя я вернулся на свой подоконник: на койку пришел спать ее «хозяин".

Около полуночи меня разбудил дежурный по казарме: меня вызывают в штаб дивизиона. Приведя себя в порядок, я явился в штаб, где уже собралось человек семь офицеров, которых так же, как и меня, подняли с постели. Дежурный по штабу зачитал приказ командира полка об удовлетворении наших просьб. Нас направляют в З-й Гвардейский кавалерийский корпус, и мы должны быть довольны, что будем воевать в таком прославленном соединении Красной армии. Я ждал всего, чего угодно, вместо артиллерии я уже повоевал в минометном полку, но воевать в кавалерии! Этого я не мог себе представить, просто не укладывалось в голове! - Есть вопросы? - спросил гвардии подполковник, представитель корпуса, и молодцевато щелкнул шпорами. Все молчали. Я спросил: - Есть ли дивизионная артиллерия в корпусе? Он ответил:

- В корпусе все есть, и танки, и «катюши", И самолеты, и всякая артиллерия. На вопрос: «Когда нам явиться в часть?" последовал ответ: - Немедленно! Сейчас мы доставим вас в корпус на студебеккерах. Машины ждут у здания казармы! Все дальнейшие события развивались в сумасшедшем темпе, как в ускоренном кино. Нас погрузили на машины, и через несколько часов мы были уже в штабе корпуса, у командующего артиллерией. Короткое распределение по дивизиям ... И вот я уже в штабе 5-й гвардейской кавдивизии. Оттуда я был направлен в штаб 24-го гвардейского кавалерийского полка. В штабе полка меня встретил начальник штаба, культурный и вежливый гвардии капитан Тодчук, воплощавший в себе все лучшие качества кадрового офицера-кавалериста.

С улыбкой он сообщил мне, что свободных артиллерийских вакансий в полку пока что нет, но полк идет маршем к фронту, и свободные места скоро появятся. Увидев мое разочарование, он сказал: - Не унывай, специалист! Ты же в прославленном гвардейском Краснознаменном полку, в дивизии Котовского! Пока что поступай в распоряжение командира нашей полковой батареи, а там мы что-нибудь придумаем.

Затем он вкратце рассказал мне историю дивизии. Зародилась дивизия в еще в годы Гражданской войны как кавалерийская бригада Котовского. После Гражданской она была переформирована в 3-ю кавалерийскую дивизию. В Великой Отечественной войне дивизия участвовала с самого начала, с 1941 года. Дивизия отличилась в боях и была переименована в 5-ю гвардейскую дивизию, а наш полк, ранее бывший 158-м кавполком, стал 24-м гвардейским. Дивизия принимала участие в битве за Сталинград, и большинство офицеров и солдат было награждено медалью «За Оборону Сталинграда».

Столь длительные военные традиции полка и дивизии меня впечатлили. Однако в то время я думал, что кавалерии не место на современном поле боя, и про себя решил уйти из кавалерии после первого же ранения. Позднее мое мнение радикально поменялось, и я всегда возвращался в свой родной полк. Тодчук вызвал связного и приказал ему проводить меня в расположение батареи полковой артиллерии. Затем он пожал мне руку, пожелал удачи, щелкнул шпорами и удалился. Связной пошел искать кого-нибудь из полковой батареи, а я в это время стал наблюдать за жизнью кавалерийского полка. Все для меня было ново и необычно.

Полк стоял на дневке и спешно готовился к ночному маршу. Всадники сновали туда-сюда. В отличие от пехотинцев, все кавалеристы были обуты в сапоги, а шинели имели длинный разрез на спине, чтобы в них можно было сидеть в седле. Погоны у всех были с светло-синей выпушкой и кавалерийской эмблемой подковой с двумя перекрещенными клинками. В дополнение к стрелковому оружию каждый кавалерист был вооружен шашкой. Несмотря на промозглую ноябрьскую погоду, все всадники выглядели опрятно и молодцевато.

Связной вернулся и доложил, что возле штаба стоит бричка старшины батареи и что старшина меня отвезет на батарею. Старшина оказался высоким и разговорчивым кадровым младшим командиром. Мешая русские и украинские слова, он стал расспрашивать меня, откуда я родом, где воевал и так далее. Узнав, что я из городских, он сообщил мне, что в кавалерии самое важное - конь. Это альфа и омега для каждого всадника. Прибыв в полковую батарею 24-го гвардейского кавполка (5-й гвардейской кавдивизии), я разыскал комбата и доложил о своем прибытии в его распоряжение в качестве офицера резерва. Комбат, молодой офицер лет двадцати пяти, принял меня хорошо, познакомил с командирами взводов, с которыми я как-то сразу нашел общий язык и подружился. Особое участие ко мне проявил гвардии лейтенант Кучмар.

Он познакомил меня с особенностями действий артиллерийской батареи в составе кавполка. Он же, раскуривая свою неразлучную трубку, с приветливой улыбкой предложил мне на первых порах находиться у него во взводе, на что я с удовольствием согласился. Батарея размещалась на опушке леса и готовилась к ночному маршу. На вооружении батареи были четыре 76-мм полковые пушки образца 1939 года Каждую пушку перевозила шестерка добротных лошадей, в то время как такое же орудие в пехотных полках перевозила только пара тощих лошадок. Это и понятно, ведь артбатарея в кавалерии не должна отставать от эскадронов полка.

Гвардии лейтенант Кучмар, общительный и культурный инженер с Урала, лет тридцати, всегда готов был прийти мне на помощь. Вот и сейчас он позаботился обо мне, когда на своей «зенитке" (так называли здесь походную кухню) приехал батарейный повар и начал раздавать ужин. Ужин получали в котелки, на два-три человека. В эти же котелки, наскоро помыв их, наливали и чай. Коновод Кучмара принес в двух котелках ужин и для меня, и для себя. Под деревом он расстелил плащ-палатку, поставил на нее котелки с кашей, чаем, положил рядом нарезанный хлеб, достал из-за голенища для меня свою ложку (у Кучмара была своя) и позвал нас ужинать.

Несмотря на дождь, который лил нам за ворот, смачивал хлеб и добавлял воду в кашу и чай, все ели с большим аппетитом. Не успели мы поужинать, как со стороны штаба полка запела труба горниста. «Вот и «Седловка», - проговорил Кучмар, поднявшись с плащ-палатки. Быстро темнело. Но, несмотря на темноту, ездовые и бойцы расчетов привычно, без суеты и шума, седлали коней и запрягали их к орудиям и к боевым бричкам. Сигнал «Седловка» повторялся горнистом по несколько раз. Звук этого протяжного мелодичного сигнала то затихал, то становился громче и требовательней. «Хло-о-пцы, кото-ов-цы, сед-ла-ай ло-ша-дей!» выводил трубач, предвещая долгий и трудный поход. Протяжные и мелодичные, нехитрые сигналы трубача кавполка в трудные походные дни, а скорее ночи, доходили до сердца каждого конника, тревожили его душу. Почти к каждому сигналу горниста для лучшего запоминания были и словесные приложения. Кроме общеизвестных по большим и малым парадам сигналов - «Слушайте все!» и других, мне особенно запомнились сигналы нашей дивизии «Седловка!» и «Сбор командиров!».

«Седловка!» - протяжный мелодичный сигнал поднимал как по тревоге невыспавшихся бойцов, заставляя их не мешкая седлать коней, запрягать их в тачанки, боевые брички и орудия. Вечером, перед закатом солнца, где-то за селом, на хуторе или немецком фольварке, горнист подавал приказ командира полка, предвещающий поход в тыл противника, скоротечные встречные бои, а иногда и затяжные бои.

Запомнился и бодрый, задорный, веселый сигнал - «Сбор командиров!». В походе он предвещал скорую остановку на дневку или на кратковременный отдых. Усталые бойцы с надеждой провожали взглядом командиров, которые, пришпорив коней, спешили в голову колонны к командиру полка для получения необходимого приказа по размещению подразделений на дневке. «Ко-ман-диры, ко-ман-ди-ры, собе ри-тесь, собе-ри-тесь! .. » - выводил трубач. Иногда сигнал заканчивался протяжным - «Ка-саа-ет-ся всех!», то есть всех офицеров полка. Эти сигналы, как правило, подавались за 3-5 км до остановки на дневку или до места сосредоточения перед вводом в прорыв.

После недолгих сборов батарея вытянулась (построилась) в походную колонну и заняла свое место в общей колонне полка. Стало совсем темно, и только пофыркивание коней да приглушенный стук колес боевых бричек говорил о продвижении полка. Всю ночь не переставая шел холодный дождь. Грунтовые дороги совместными действиями конских копыт, колес и дождя развезло так, что они превратились в сплошную реку жидкой грязи. Глубина этой грязной жижи доходила до боевых осей орудий, и орудия даже не катились, а плыли по этой бесконечной топкой реке-дороге.

Несмотря на плащ-палатки и плащ-накидки, которыми мы укрывались поверх шинели, на нас не осталось ни одной сухой нитки. В сапогах хлюпало. К рассвету похол одал о , вместо дождя с неба посыпалась острая, колючая снежная крупа. Плащпалатки и шинели замерзли и стали на нас колом. Двигаться стало все труднее и труднее. Мы все промерзли, как говорится, до мозга костей. Люди и лошади с нетерпением ждали сигнала трубача «Сбор командиров!» И вот долгожданный сигнал: «Командиры ... Командиры ... Соберитесь ... Соберитесь!» - выводил трубач, двигаясь вдоль колонны. Значит, скоро остановка, и мы сможем переобуться, лросушиться, обогреться и отдохнуть. Место для дневки нашей батареи было отведено у двух уцелевших домов. Поскольку у меня пока еще не было определенных обя занностей, Кучмар предложил мне обогреться, привести себя в порядок и просушиться В одном из домов. Для меня это было очень кстати, и я направился в ближайший дом.

В избе на полу лежали вповалку конники ранее прибывшего сюда эскадрона. Было здесь тепло и сухо, но воздух такой густой, настолько спертый, тяжелый, что хоть топор вешай. С русской печки свешивались две детские головки. Глазенки детей с любопытством разглядывали спящих бойцов. Сердобольная хозяйка преДложила мне раздеться, снять сапоги и просушить все на печке. «Да И сам полезай на печь к ребятам, пока все просохнет, там согреешься и поспишь". Я не заставил себя долго ждать и, перебравшись через спящих, в два прыжка юркнул на печь. Блаженству, которое я испытал, согреваясь на печи, не было предела.

Холод приятно выходил из моего промерзшего тела. Согревшись, я сразу уснул. Разбудил меня коновод Кучмара, позвавший на обед. Завтрак я проспал. В хате было пусто, солдат уже не было, они разошлись по эскадронам и готовились к новому маршу. Обмундирование мое подсохло, и его, теплое от печи, было приятно надевать на отдохнувшее тело. Умывшись и плотно пообедав на батарейной кухне, я готов был к новым дорожным испытаниям. Дождь перестал совсем, и легкий морозец подсушил дороги.

После нескольких переходов мы пошли дорогами Псковщины. Под вечер на одном из дневных переходов, на марше, по колонне передали: слева от дороги могила Матросова. Весть о подвиге А. Матросова к этому времени облетела все войска. С группой бойцов мы бегом, чтобы не отстать от полка, направились В указанном направлении. Недалеко от дороги, на небольшой голой возвышенности, одиноко возвышался, наскоро оборудованный могильный песчаный холмик. После героического подвига А. Матросова (23.02.43) прошло не более девяти месяцев. Время было тяжелое, и стране, и населению ближайших сел было не до обелисков героям. Об этом страна не забудет в послевоенные годы. Постояв у могилы героя, своим телом закрывшим амбразуру вражеского дзота, мы бегом бросились догонять батарею, удалившуюся от нас на порядочное расстояние.

Где-то позади осталась деревня Чернушки, Великие Луки, а впереди меня ждали неизвестные бои. Какие-то они будут? В начале .нового пути, в новой обстановке, некоторое время находишься еще под впечатлением старых своих связей, друзей и товарищей. Чем больше отдаляешься от них по времени, и расстоянию, тем чаще и чаще начинаешь думать о том, что впереди, пока эти мысли полностью не овладевают тобой, и тогда старые связи уходят в далекое прошлое. Со старого моего места службы, 497-го армейского минометного полка, по-прежнему не было вестей. Я знал только, что полк участвовал в освобождении Киева, за что был удостоен звания "Киевский".

Наша батарея расположилась в восьми километрах от Городка в местечке Новые Войханы. Офицеры и взвод управления батареей разместились в просторной избе на окраине поселка. Батарея готовилась к боям, а я изучал боевой устав кавалерии и знакомился с полком. В часы отдыха гвардии лейтенант Кучмар рассказывал мне о нашем корпусе.

Ночью меня неожиданно вызвали в штаб полка. Осторожно перешагивая через крепко спящих вповалку, на чистом дощатом полу моих товарищей, я тихонько вышел из избы. На улице шел слабый снег и мела поземка. В штабе меня встретил помощник начштаба и передал мне приказ командира полка, в котором предписывалось мне, младшему лейтенанту Якушину, немедленно выехать в распоряжение штаба дивизии. Коня я должен получить в музыкальном взводе, а седло в саперном взводе полка. Взводы эти были расположены недалеко от штаба.

Разыскав и разбудив старшину музвзвода, я передал ему распоряжение штаба о выделении мне коня. И вот здесь я совершил первую свою ошибку в кавалерии, попросив старшину подобрать мне хорошего коня, т.к. в конях Я пока не разбираюсь. Разглядев на мне артиллерийские погоны с красным кантом (у кавалеристов погоны с синим кантом), старшина выбрал мне самого плохого коня, по-цыгански расхваливая его достоинства и доказывая, что это один из лучших коней его взвода. Получив коня, я в поводу повел его к саперному взводу. Там уже знали, что мне нужно, и дневальный предложил мне на выбор любое драгунское седло, находящееся в конюшне. Я показал на первое попавшееся мне на глаза седло и приказал подседлать им моего коня. Самому седлать мне еще не приходилось.

Выведя коня из конюшни, Я стал искать удобное возвышение, с которого я смог бы сесть на коня, так как садиться, как полагается, вдев ногу в стремя, я также еще не умел. После нескольких попыток, заведя коня в канаву, я с ее бровки с большим трудом сел на коня. (В минометной батарее у нас были кони, но не под седло.) Мое счастье, что все мои упражнения с конем происходили ночью, в темноте, когда меня никто не мог видеть, иначе я надолго потерял бы авторитет у своих однополчан и долгое время был бы героем веселых рассказов гвардейцев-кавалеристов. Проехав несколько десятков метров, конь остановился, и, несмотря на все мои попытки, сдвинуть его с места мне не удалось. Мелькнула мысль, что конь не идет потому, что у меня нет шпор, чтобы его пришпорить. Пришлось с коня слезать. Привязав коня к забору, я пешком направился в расположение нашей батареи.

Я все больше и больше стал убеждаться в том, что главное в кавалерии - это конь, а бойцы, орудия, оружие и прочее стоят на втором месте. Разыскав взвqд и помощника командира взвода гвардии старшего сержанта Евстигнеева, который временно исполнял обязанности командира взвода, я сообщил ему о своем назначении и приказал познакомить меня с личным составом и материальной частью. Времени на построение взвода для официального знакомства не было, и о моем назначении бойцы узнали от командиров орудий, с которыми я осматривал коней, орудия и боевые брички. На вооружении взвода и батареи были 45-мм противотанковые пушки, которые перевозились двумя парам и лошадей (в пехоте сорокапятку таскали только две лошади).

Колонна остановилась. Где-то в голове ее прозвучал сигнал трубача «Сбор командиров». Комбат пришпорил коня и рысью направился к штабу, к командиру полка. Через несколько минут он вернулся, коротко ознакомил нас с обстановкой и передал приказ командира полка, по которому все наши орудия придавались эскадронам (по одному орудию на эскадрон). Мой взвод придавался третьему и четвертому эскадрону. Не теряя времени, я повел орудия к эскадронам. С третьим орудием пошел сам, с четвертым пошел мой помкомвзвода. Полку была отведена линия обороны вдоль железной дороги, она же была исходной позицией для наступления. Мы сменили пехоту 3-й ударной армии.

3-й эскадрон стал окапываться на западном склоне открытой возвышенности, примыкающей к железной дороге. До рассвета оставалось еще достаточно времени, чтобь незамеченными окопаться, установить орудие и замаскировать огневую позицию. Вместе с командиром орудия гвардии сержантом Паланевичем я наметил место огневой позиции в 100 метрах от окопов 3-го эскадрона, на голой высоте, продуваемой со всех сторон холодным декабрьским ветром, так как в других местах не было необходимого сектора обстрела для прямой наводки. Расчет приступил к оборудованию огневой позиции, Вгрызаясь в промерзшую, твердую, как камень, землю с помощью шанцевого инструмента, добытого еще под Сталинградом. Рыли окопы для расчета, капонир и площадку для орудия. Работали дружно, тщательно маскировали снегом вырытый грунт.

Впереди железная дорога, по которой курсирует бронепоезд противника. Закончив работу и закатив орудие на огневую позицию, подготовив снаряды, расчет пошел с котелками к кухне, оставив у орудия одного наводчика. Кухня расположилась в овраге, неподалеку от орудия.

Получив горячую кашу и промерзший хлеб, солдаты дружно заработали ложками. Как работали дружно, так и ели дружно, по два-три человека на котелок, поочередно черпая ложкой теплую, наваристую гречневую кашу из концентратов. Совместная взаимопомощь на марше и взаимовыручка в бою, где оплошность одного из них может стоить жизни всему расчету, сплотила этих людей, разных по характеру, возрасту и национальности, в единый организм, с полуслова пони мающих друг друга и беспрекословно выполняющих волю своего командира.

Тщательно, до крошки очистив котелки и попив горячего чая, бойцы закурили махорочку, пряча цигарки в рукава шинели. И потекла неторопливая, тихая беседа о довоенной жизни. Каждый отгонял свои мысли о завтрашнем дне, о том, как поведет себя противник на этом пока незнакомом участке фронта. Зима брала свое, чем ближе к утру, тем крепче мороз. Поднялся ветер, по земле мела колючая поземка, против ветра стало трудно дышать. Приобретенное после сытного ужина тепло постепенно выветривалось, под шинель забирался знобкий неприятный холодок. С немецкой стороны время от времени раздавались автоматные и пулеметные очереди.

Трассирующие пули пролетал и над высоткой в lаправлении леса, где в овраге расположились тылы эскадрона (кони, брички, тачанки). Некоторые пули ударялись о камни и, рикошетируя, свечой взлетали в темное декабрьское небо. Метров в трехстах от нас, в глубине нашей обороны, на видном месте, одиноко стоял чудом уцелевший дом. Дом как дом, со стенами, крышей, целыми оконными рамами, дверью и русской печкой. Окна завешены, а на столе коптилка-моргалочка. И вот в этот дом, как в санаторий, получив разрешение своих командиров, потянулись отдельные бойцы, чтобы обогреться и набрать хоть немного тепла про запас. Дом был битком набит бойцами: пехотинцами, артиллеристами, кавалеристами. Кто сидел, кто спал лежа под столом и под лавками, кто забрался на печь, а кто пришел позднее, дремал стоя, прислонившись к печи или к плечу соседа.

Воздух в доме был настолько спрессован, что при открытии двери входившего валило с ног теплом, пропахшим потом, портянками и запахом давно немытых человеческих тел. Несмотря на духоту и тесноту, это был райский уголок, случайно уцелевший на переднем крае. Время от времени дверь отворял ась, впуская очередного промерзшего с неразгибающимися пальцами бойца или выпуская обогревшегося и отдохнувшего с запасом на два-три часа солдата.

Примостившийся у стола старлей-пехотинец несколько раз предупреждал всех, чтобы до рассвета все покинули избушку, так как он не ручается ни за дом, ни за тех, кто в нем. С рассвета будет артналет с немецкой батареи и с бронепоезда, курсирующего по железной дороге, так что избушка на этот раз может не уцелеть. Предупредив всех, старлей встал, забрал свою пехоту и вышел из дома. Стало свободнее. Снова открылась дверь, впуская еще одного до костей замерзшего солдата. Был он среднего роста в белом маскировочном халате с немецким автоматом на шее, руки от мороза у него не сгибались. Сняв рукавицы и развязав завязки шапки-ушанки, обратился к нам:

- Братцы, спасите мою душу! Промерз до мозга костей ... Дайте обогреться! - Откуда ты такой, молодец? - спросил я его. - Оттуда! - ответил он и махнул рукой в сторону передовой. - Ходили за языком, промерзли! Не привели! Разрешите немного обогреться, потом опять пойдем и будем лежать в засаде, пока не приведем «фрица» или сами не превратимся в ледышку. Все это он сказал не переводя дыхания и как был, в маскхалате и с автоматом, полез на печь. Я сказал ему, чтобы он долго не задерживался на этом «курорте» и до рассвета покинул помещение. Он что-то пробормотал в ответ и сразу же заснул крепким сном.

Покидая такой уютный дом, я наказал солдатам, чтобы они уходя не забыли разбудить разведчика. На позициях еще яростнее мела поземка, но мне было уже приятнее смотреть на свет божий, так как под шинелью и в сапогах был запас тепла, полученный за время моего пребывания в доме. Командир орудия похозяйски проверял готовность орудия к предстоящему бою. Из домика вернулись последние солдаты. Я спросил про разведчика. Они ответили, что разбудили его, он встал, но потом опять полез на печь и сказал: «Будь, что будет, а я еще с полчасика посплю!»

С рассветом послышался шум приближающегося поезда ... Из дефиле, скрывающего железную дорогу от нашего наблюдения, медленно выдвигались бронеплощадки немецкого бронепоезда и ... Шквал огня по всей нашей высотке из крупнокалиберных пулеметов и орудий разных калибров! Достаточно было моей короткой команды «Орудие И расчет в укрытие!». В одно мгновение орудие оказалось в капонире, а расчет - в окопах. Ураганный огонь с бронепоезда продолжался, вероятно, недолго, но нам казалось, что нет конца этому шквалу огня. Велся ли нами ответный огонь? Прямой наводкой ответить не осмелился никто. Несмотря на то что за нами стояли 76-мм орудия ЗИС-З, они тоже молчали

. Да и не удивительно: огневой налет бронепоезда был настолько неожиданным и плотным, что выдержать дуэль с ним на открытой местности было практически невозможно. А огонь с закрытой огневой позиции, если бы и велся, был бы малоэффективен. Так же неожиданно, как и начался, огонь прекратился, и бронепоезд исчез в дефиле. Покинув укрытия, мы стали осматриваться. Весь расчет цел, не повреждено и орудие, но район огневой позиции вдоль и поперек перепахан снарядами, воронка на воронке, разрушен бруствер, незначительно осколками поцарапаны станины орудия.

Подобная картина наблюдалась и в траншеях, занимаемых эскадроном. Наибольший урон понесли пулеметные гнезда. Картина налета постепенно прояснялась. Бронепоезд вел прицельный огонь, получив предварительно данные от разведчика-корректировщика. Вскоре было обнаружено и место его нахождения. Оно было на вышке в глубине немецкой обороны, метрах в 700 от от полотна железной дороги. Командующий артиллерией ставит задачу «Снять корректировщика!». Секунды потребовались для подготовки орудия в положение «к бою!».

Расчет выкатил орудие из капонира, занял свое место, и я командую: - По вышке, осколочным, прицел ... Наводить в середину верхней площадки! Огонь! Выстрел! Взять ниже. Огонь! Четыре снаряда, беглый огонь! Очередь! После четвертого снаряда верхняя площадка с корректировщиком была сбита. Командую: - Стой, записать: цель N1 - вышка корректировщика!

Я и расчет были довольны своей работой. Подвезли еще снаряды. Из оврага ящичные подтаскивали их к огневой позиции. И тут только мы обратили внимание на то, что домика, нашего ночного рая, уже нет. На его месте возвышалось нагромождеlие из кирпича и бревен с полуразрушенной трубой от русской печки. Над всем этим поднимался слабый дымок, разгоняемый ветром. Успел ли покинуть свой теплый приют неизвестный разведчик или он похоронен под развалинами дома? Жаль, если не успел! У развалин появились два солдата в обмотках (пехотинцы), походил и вокруг, махнули рукой и ушли. А мы готовились К новому визиту бронепоезда. Я побывал на КП командира эскадрона и согласовал с ним свои действия. Комэска обещал после боя дать мне недостающего коня в артупряжку взамен убитого при артобстреле коня переднего уноса.

До вечера бронепоезд больше не показывался. Разведчики с саперами взорвали железнодорожное полотно у дефиле, так что путь для очередного налета бронепоезду был прегражден. С наступлением темноты пришел приказ о переброске нас в другой район. До отбоя нам, артиллеристам, было приказано тщательно обработать передний край противника для безопасной смены позиций пехотным ротам. Огонь вела с закрытой ОП и батарея ЗИС-З из дивизиона сына В.И. Чапаева. Нам было на руку ведение огня, так как мы могли значительно сократить количество снарядов, которые было не под силу поднять нашим боевым бричкам. Меняя прицел и изменяя угломер вправо и влево, мы вели беглый огонь по четыре снаряда на каждой установке, методично обрабатывая передний край и по фронту, и в глубину обороны противника.

Выпустив за 15 минут не менее 60 снарядов, я скомандовал отбой. В темноте ночи орудие заняло свое место в боевых порядках походной колонны эскадрона. Проходя мимо развалин еще недавно такого уютного и теплого дома, я не удержался и, несмотря на темноту, решил проверить, уцелел или погиб под развалинами незнакомый нам разведчик. Мои надежды на то, что он жив, не оправдались. Под грудой битого кирпича разрушенной печи виднелись клочья белого маскхалата и лохмотья шапки-ушанки. «Жаль разведчика, - думал я, догоняя колонну. - Решив поспать еще минут пять-десять после рассвета, уснул навечно».

Коней не хватало, и, несмотря на обещание комэска-З, орудие гвардии сержанта Лаланевича передвигалось на трех лошадях вместо четырех. Не хватало и верховых лошадей для орудийного расчета. Расчет сопровождал орудие пешком, подсаживаясь на станины орудия при переходе эскадрона на рысь. Мороз усиливался, гривы коней покрылись инеем, бойцы зябко поеживались ОТ сильного ветра. Благополучно пройдя через опасный перешеек, полк продолжал движение и днем, под прикрытием ненастной погоды. С неба сыпала колючая пороша. К вечеру полк сосредоточился в длинном широком и достаточно глубоком овраге.

кировала нас от налетов авиации. Исключением мог быть только высокоточный минометный огонь. Противник вслепую вел беспокоящий артиллерийский огонь по участкам сосредоточения наших войск. Во время очередного артналета от разорвавшегося вблизи шального снаряда был убит конь под командиром нашей дивизии, а сам генерал Чепуркин Н.С. был ранен. В полку уважали и любили своего генерала за его отцовское, культурное отношение к солдату и офицеру. Все были глубоко опечалены и обеспокоены ранением генерала, но это не привело к замешательству в подразделениях.

Полк четко выполнял свои боевые задачи, готовился к новым боям, к новому наступлению. Полковые кухни, прижавшись поплотнее к высокому, спасительному склону оврага, по-хозяйски готовили сытный обед. Ездовые и конники кормили лошадей, ветинструкторы и кузнецы осматривали их, и каждый, используя временное затишье, занимался своим делом. Командиры орудий осматривали материальную часть и боевые брички, пулеметчики хлопотали у тачанок.

Связные созывали командиров в штаб полка. Перед наступлением хотелось просушиться, но разводить костры не разрешалось, и солдаты ограничивались осмотром ног, разувая поочередно сапоги и перематывая портянки на натруженных ногах ... Явился комбат и спокойно, неторопливо доложил обстановку и боевое задание: тылы полка и коноводы остаются в балке (овраге), боевые подразделения вечером пере. ходят в наступление.

Первый взвод поддерживает первый и второй эскадрон, второй взвод - третий и четвертый. При встрече с противником возможны танки. С наступлением темноты без шума, тихо и спокойно полк вытянулся в пешем строю в боевую колонну. Мы шли во втором эшелоне полка, а головной отряд уже вошел в соприкосновение с противником и завязал бой. Бой не принес успеха, и полк был вынужден занять оборону. План стремительного продвижения кавалерии в тыл противника на сей раз не сработал. Прорыв обороны противника пехотой был неглубоким, 10-15 км. Вероятно, командование фронта не знало о наличии у противника второй, хорошо укрепленной линии обороны. Об этом стало известно только после того, как наша полковая разведка была обстреляна всеми видами оружия со второй линии обороны немцев.

Мы были вынуждены перейти к обороне. Участок нашей обороны располагался на низкой, заболоченной местности, сзади нас небольшой лес. Даже сильные морозы не сковали грунт, и окопаться практически было невозможно. Как только мы снимали грунт на штык лопаты, появлялась вода, и нам приходилось лежать под огнем противника в неглубоких сырых ячейках. За ночь вода подмерзала, и наши шинели примерзали к грунту. Выданные накануне валенки отсырели, и за ночь портянки примерзали к ним.

По телу пробегала противная дрожь; чтобы немного согреться, приходилось время от времени по-пластунски отползать к лесу и там, в лесу, основательно попрыгать и побегать. Здесь же в лесу стояли наши орудийные кони и боевые брички со снарядами. В лесу была небольшая возвышенность, и ездовые вырыли для себя окопы почти во весь рост, застелив дно лапником от здесь же растущих елок. Противник нащупал сосредоточение наших войск, подтянул артиллерию и начал обстреливать наши позиции.

Наибольший урон мы несли от налетов шестиствольного миномета, «Ишака", как мы его прозвали за противный рев реактивных снарядов. Настроение было скверное. Сырость и ограниченность движения гнетуще отражались на здоровье бойцов. Вдобавок ко всему немец перерезал и тот небольшой коридор, связывающий нас с нашими тылами, прекратилось продовольственное снабжение и боепитание. Мы окружены. Люди голодали. В редкую летную погоду появлялись наши «кукурузники» (У-2) и сбрасывали нам мешки с сухарями. Но сухари не всегда доставались нам, часть мешков падала в расположение противника, а нам оставалось только облизываться. Потрескавшимися, воспаленными губами мы проклинали и поганого фрица, и погоду, и сырую болотистую землю, которая не могла нас укрыть от вражеских пулеметных очередей и артналетов. Появились и постоянные спутники холода, голода и грязи - вши.

Комэска четвертого эскадрона, изрядно выпив, без согласования с командиром полка решил поправить наши дела стремительным наступлением на позиции немцев. Подняв эскадрон, сам впереди в полный рост, он повел его в атаку без предварительной артподготовки и даже без нормальной огневой поддержки пулеметов. Не дойдя метров 20 до немецких окопов, комэска был убит наповал, атака захлебнулась из-за плотного автоматного и пулеметного огня. Оставшиеся в живых бойцы вернулись на исходные позиции. Поступок командира эскадрона был строго осужден командованием и всеми офицерами полка, но судить было некого, главный обвиняемый остался лежать мертвым на поле боя. Убитых решили вынести ночью, чтобы избежать новых жертв.

Настроение падало, давали знать себя голод и холод. Обходя расположение ездовых орудийных упряжек и боевых бричек в лесу, метров 200 от переднего края, я заметил дымок от костра. Подойдя ближе, я увидел, как у небольшого костра, в лощинке, по-фронтовому, у «маленького Ташкента» сидела и грел ась группа офицеров, среди которых был и начмедслужбы полка. Некоторые сидели голыми по пояс и прожаривали свои нательные рубашки и гимнастерки на костре. Вши, гроздьями гнездившиеся на рубашках, с треском лопались от огня, доставляя немалое удовольствие их владельцам.

Спереди было тепло, но по спине бегали мурашки. Офицеры зябко поеживались, проклиная войну и немцев в самых жестких русских выражениях. Я тоже подсел поближе к огню и стал отогревать свои озябшие руки. Капитан медсанслужбы предложил новый метод уничтожения паразитов, не снимая гимнастерок и рубашек.

Он вынул индивидуальный пакет, развернул бинт и заправил его себе за шиворот. Просидев таким образом минут 10-15, он вытащил бинт. На чистом бинте сидело 5-8 вшей. Отрезав этот кусочек бинта ножницами, он бросил его в костер. Бинт сгорел вместе с паразитами, которые звонко лопались на огне. Всем понравился этот метод вылавливания паразитов на бинт, как на у,очку, и мы дружно стали практиковать его на себе. Конечно, все это было временным успокоением, и скорее забавой, ведь вши размножались на грязном и истощенном теле гораздо быстрее, чем мы их вылавливали. Всем нужна была хорошая дезинфекция. Но в наших условиях об этом можно было только мечтать.

Даже небольшой дымок от нашего маленького "Ташкента» вызвал артналет противника. Костерок загасили. Пора было возвращаться к орудию. Положение было напряженное, фрицы могли начать наступление на наши позиции в любой момент. Командир орудия, гвардии сержант Паланевич, по-хозяйски устраивался на ночь, заставляя расчет подтаскивать к орудийным окопам сухой хворост и елочный лапник из леса. Вечер был пасмурный, низкий туман ограничивал видимость со стороны противника. Я подправил свой окопчик, расположенный метрах в семи от орудия, возле небольшого бугорка, и заменил мокрую подстилку сухой. Коновод принес скудный обед, он же и ужин. Суп-болтушка в котелке был еще горячий, и я, поставив его на бугорок, с аппетитом поел и согрелся, несмотря на то что промерзший хлеб крошился и не имел вкуса хлеба. Не дожидаясь очередного налета, я малой саперной лопатой начал расширять свой довольно тесный окоп.

Сняв покров снега с прилегающего к окопу бугорка, я наткнулся на кусок немецкой шинели. Дальнейшая раскопка обнаружила труп убитого и замерзшего "фрица». Такое соседство меня явно не устраивало. Неприятно было и то, что этот бугорок, то есть труп засыпанного снегом фрица, я только что использовал как стол для обеда, а ночью прижималея к нему, прячась от ветра и стужи. Пришлось спешно отрыть новый окоп и замаскировать старый окоп свежим снегом. Проверив часового у орудия и переговорив с комэска-З о совместных действиях, я улегся в мягкий от лапника, но холодный и сырой окоп. Кое-как согревшись, я уснул. В полночь, продрогнув до мозга костей, я проснулся и, решив, будь что будет, пошел в лес и забрался в свою бричку, под сено. Разбудил меня грохот мощных разрывов по всему лесу.

Это Был очередной налет шестиствольного миномета "Ишака». Кони, запряженные в мою бричку, неслись по лесу как бешеные, по кочкам и пням, не выбирая дороги. Вскочив спросонья, я остановил коней, из которых один был тяжело ранен, а два других имели на крупах глубокие касательные кровоточащие раны. Осколками мин были изрешечены борта брички. Чтобы выпрячь тяжелораненого коня, который после бешеной скачки упал, я стал звать ездового. Ездовой не откликался. Прибежавщий с огневой позиции Паланевич сказал, что ездовой, наверно, спит в своем окопе, который был под бричкой. Я ему не поверил. Не может быть, чтобы такой исполнительный и хозяйственный пожилой солдат, каким был ездовой, Спирин, мог спать после адского налета "Ишака».

Я побежал к окопу. Ездовой лежал в окопе без движения. В первый момент я тоже подумал, что он спит, но когда я начал его тормошить, то убедился, что он убит. Подошедший сержант расстегнул на Спирине шинель и гимнастерку и обнаружил небольшое осколочное отверстие в районе сердца. Пока сержант занимался с лошадьми, мы забрали документы убитого и в этом же окопе схоронили его, установив небольшой столбик с дощечкой. До сих пор я не перестаю удивляться: как это могло случиться, что я, находясь на бричке, более полуметра над землей, остался жив и даже не ранен (только в нескольких местах осколками мне посекло шинель), а ездовой, который лежал под бричкой, в окопе глубиной больше метра, был убит.

Только мы успели схоронить нашего ездового, как вновь противно завыл "Ишак», и еще одна партия смертоносных мин накрыла участок леса недалеко от нас. Шестиствольный миномет в лесу был наиболее опасен за счет взрывов мин над землей при соприкосновении взрывателя с ветками деревьев. Осколки при таких взрывах летят сверху вниз и поражают людей даже в окопах.

Таким же образом меня ранило на Курской дуге в саду при минометном налете на мою батарею ... Тяжелораненую лошадь пришлось пристрелить и тут же разделать на мясо. Мясо распределили по подразделениям, и в этот вечер бойцов вдоволь накормили свежей кониной. В окружении мы были несколько дней, но для меня они были самыми тяжелыми воспоминаниями за всю войну (не считая пережитых мной дней в блокадном Ленинграде). В ноябре 1943 года, в один из вечеров, поступил приказ об оставлении занятых позиций и выходе из окружения. Вражеское кольцо одним ударом нашего передового отряда и авангарда полка было прорвано, и в образовавшуюся брешь, без шума, в полной темноте, была выведена из окружения вся наша Группировка. Настроение у всех было приподнятое. Впереди нас ждали баня и довольно сносное жилье. Выходя из окружения, я допустил грубую ошибку, которая могла стоить мне жизни или, хуже того, я мог попасть в позорный плен.

Выведя орудие Паланевича с бричками и присоединив их к боевой колонне эскадрона и полка, я решил проверить другое мое орудие, гвардии сержанта Петренко, приданное третьему эскадрону. Дошел ли до них приказ и не забыл ли о нем эскадрон? Если расчет с орудием останутся в окружении, отвечать все равно придется мне, несмотря на то что я находился с другим орудием и в другом эскадроне. В то время у меня еще не было личного оружия, и я, взяв карабин у своего бойца, вернулся в лес и направился к месту расположения 4-го орудия.

Кругом была тишина, и только ветер раскачивал кроны деревьев да под моими ногами поскрипывал снег. Загнав патрон в патронник карабина, я с карабином наперевес, озираясь по сторонам, перебежками приближался к огневой позиции моего орудия. В расположении эскадрона и на огневой позиции не было ни души. Следы на снегу говорили о том, что орудие вместе с эскадроном покинуло свои позиции и вышло на соединение с полком. Со стороны противника не было активных действий, иначе он сел бы нашим отходящим частям на хвост и навязал бы нам ненужный в настоящей обстановке бой.

Противник не знал наших действий и, как всегда, периодически пускал осветительные ракеты и вел беспокоящий огонь из пулеметов и орудий. Но это было где-то вдали. А здесь было тихо. Но я мог напороться на разведку немцев, и тогда мне с моим карабином было бы тошно. Против разведгруппы я бы явно долго не продержался. Закинув карабин за спину, я бегом пустился догонять своих. От сильного бега болело сердце и стучало в висках. Запыхавшись, я перешел на шаг. Мысль о том, что я могу отстать от своих и остаться R окружении, подстегивала меня, и я снова бежал, пока почти вплотную не наскочил на арьергард полка. Поразмыслив, я о своем поиске орудия никому не доложил, боясь хорошей взбучки от командования. Рапорт о состоянии взвода комбату я отдал с опозданием, но, поскольку наш комбат докладывал командиру полка последним, все обошлось благополучно и мое кратковременное, но опасное отсутствие осталось незамеченным.

Выйдя из окружения, полк не спеша продвигался к месту сосредоточения. Еще не доходя до места назначения, на дневке, санинструкторы и старшины готовили нехитрые сооружения для дезинфекции и бани. Где и как они добывали железные бочки для "вошебоек», как оборудовали их для своего подразделения в считаные часы, отведенные для этой санитарной операции в полевых условиях, остается одной из нераскрытых тайн русского солдата в минувшей войне.

В обязанность санинструктора входило не только продезинфицировать белье и обмундирование бойцов, но и помыть их в наскоро организованной бане. В банные дни организация требовалась не менее тщательная, чем при боевой операции. Командующими всей этой операцией были старшины подразделений, которые через помощников командиров взводов и командиров отделений (орудий) выполняли все указания санинструкторов, а после бани одевали бойцов в чистое, пахнущее каким-то особым домашним запахом, белье.

Такие полевые бани были вроде праздника и поднимали настроение и боевой дух бойцов не хуже хорошего духового оркестра. На следующей дневке за дело принялись ветеринарные инструкторы, организовав поголовную проверку конского состава совместно со взводными кузнецами. Кузнецы были в каждом взводе, и от них также зависела боеспособность лошадей. Плохо подкованный конь захромает и станет обузой во взводе.

Командиры орудий использовали каждую свободную минуту, проверяя боевую технику: орудия, боевые брички, стрелковое оружие бойцов и конское снаряжение. Никто не знал, надолго ли будет передышка. И только при размещении подразделений полка в населенных пунктах, вдали от фронта, можно было надеяться на то, что отдых будет не менее недели. После очередной дневки орудия покинули эскадроны, и батарея уже на марше стала двигаться в полном своем составе. Все говорило о скорой продолжительной передышке для доукомплектования подразделений новым пополнениеМ бойцов и лошадей. В одном из сел Витебской области, сохранившемся после фашистской оккупации, полк разместился на длительный отдых. Наша батарея заняла отдельный дом неподалеку от штаба полка. В доме разместились офицеры и тылы батареи. Расчеты построили себе легкие землянки. Для коней оборудовали открытые коновязи. Местное население, побывавшее под оккупацией, жило очень бедно.

Выручала картошка. Если бы ее не было, население бы голодало, - есть было больше просто нечего. Картофель, приправленный толченым чесноком, да кусок черного хлеба были пищей и взрослых, и детей. Поскольку население голодало, плохо было и нам, и нашим коням. Не было ни сена, ни соломы. Получаемый для коней овес не мог восполнить отсутствия грубых кормов. Зима 1943-1944 годов стояла суровая. Кони стали падать в теле. За день они перегрызали толстые бревна коновязи. Возникла угроза массового заболевания коней колика ми. Штабом полка было предложено счищать снег и срезать из-под него прошлогоднюю траву. Первые же попытки показали, что это напрасный труд. Трава под снегом была низкая и смерзшаяся с землей. Комбат старший лейтенант Агафонов собрал нас, командиров взводов и старшин, на совет и предложил снарядить обоз в три-четыре брички и направить его на поиски соломы с крыш заброшенных строений. Это было разумное решение, и все его поддержали.

На одной из дневок пришел приказ: сдать все трофейное оружие, автоматы оставить только у командиров орудий. Вообще в боевой обстановке на наличие нештатного стрелкового оружия у расчетов смотрели сквозь пальцы. Один из командиров орудия из нашей батареи всегда возил с собой даже ручной пулемет. На мои вопросы" зачем он ему, следовал ответ: «Пусть будет, вдруг пригодится», Вместо сданного оружия мы получили для ездовых и для расчетов старые длинноствольные винтовки, которые никак не подходили ни тем ни другим.

Но приказы не обсуждают, и мы принялись приводить В порядок эти чудо-винтовки. Винтовки были старые, в плохом состоянии, Один из молодых бойцов, прочищая ствол, так загнал шомпол, что его никто и никак не мог вытащить из ствола. Боец чуть ни плакал от обиды. Пришлось прийти ему на помощь. Приказав вынуть пулю из гильзы патрона, я заложил ее в патронник винтовки, закрыл затвор и, отойдя подальше от людей, выстрелил шомполом в небо. Шомпол улетел, и из винтовки уже можно было стрелять. Это было нарушение всех правил, но другого выхода у нас в то время не было.

Место, где мы расположились на отдых, было между лесом и проселочной дорогой. Во время пристрелки к нам подъехал незнакомый подполковник (как позже выяснилось, начальник особого отдела дивизии) И устроил нам разнос. Выяснилось, что, когда он ехал по дороге, возле него свистели пули от нашей стрельбы. Мы переглянулись. Я указал подполковнику направление нашей стрельбы. Он не поверил и, погрозив нам кулаком, уехал. Осматривая канал очередной винтовки, я обнаружил, что ствол у нее кривой ... Вот почему пули из этой винтовки летели на дорогу. Помкомвзвода не огорчился и сказал, что он знает, кому надо вручить это «ружье».

В новом пополнении есть солдат, который не прочь стрелять из-за угла, как в том анекдоте: «Воевать, так воевать, пишите в обоз на последнюю бричку и дайте мне кривое ружье, чтобы я мог бить фашистов из-за угла!» И пошли солдатские анекдоты ... Командир орудия не моргнув глазом рассказал, как он сам наблюдал во время атаки следующую картину у соседей в пехоте. Командир роты поднимал бойцов в атаку словами: «Вперед, орлы!» Все поднялись, а два солдата сидят в окопе. Политрук спрашивает у них: «Почему сидите, вся рота наступает?» Отвечают: «Команда была орлам, а мы львы!» Мне было не до шуток, слава Богу, что с подполковником все обошлось, с Особым отделом шутки плохи, доказывай потом, что мы в него не стреляли ...

Вообще с особистами я дел имел мало. Один раз он меня вызвал и сообщил, что мои бумаги с предыдущего места службы, из армейского минометного полка, еще не пришли. У меня екнуло сердце. Несколько позже особист вызвал меня снова и сообщил, что все в порядке. Особист также требовал от меня информации о бойцах, кто как себя ведет в бою, не позволяет ли себе лишних высказываний? Особенно он требовал следить за бойцами из нового пополнения, то есть из Полтавской области - они успели побывать под немецкой оккупацией.

Я просто сказал особисту, что дерутся все хорошо, а если ему надо посмотреть, кто чего стоит, то ему надо самому поучаствовать в бою. На этом наши контакты с ним прекратились. Наша дивизия была кадровая и сохранила костяк довоенного офицерского состава. Это были первоклассные наездники. Ткаленко, командир полка, при любой возможности устраивал занятия по верховой езде, лично наблюдал за ними. Все офицеры полка участвовали в этих выездах. Для меня поначалу это было сущим мучением, ведь я в первый раз сел на коня по прибытии в дивизию.

- Учебной рысью! Ноги из стремян убрать! Мааарш! - командовал Ткаленко. И начиналось сущее мучение, задняя часть отбивалась страшно. Говорят, что у кавалеристов не бывает камней в почках - все вытряхивается при езде на коне. - ОХ уж эти мне артиллеристы! - ворчал Ткаленко, имея в виду в первую очередь меня. Однако со временем я научился сносно ездить на коне, и меня уже было не отличить от кадрового кавалериста.

Несмотря на то что я служил в кавалерийском полку, я продолжал носить артиллерийские погоны с красной выпушкой, только поменял артиллерийские эмблемы на кавалерийские. Каждый раз при встрече командир полка говорил мне: «А, здравствуй, пехота!" Каждый раз я отвечал, что я не пехота, а артиллерист. На что Ткаленко всегда говорил: «Все равно пехота!" Только позже я понял, что таким образом Тка. ленко прививал мне уважение и любовь к кавалерии, этому элитному в Красной армии роду войск.

И опять начались ночные марши. На одном из маршей не обошлось без происшествия. Завершая утомительный переход, мы в полной темноте вошли в большое село. Было холодно, сильный ветер бросал колючие крупинки снега прямо в лицо. Естественно, что у каждого было желание хотя бы на пять минут зайти в избу и обогреться. А вот этого, в таком состоянии бойцов на марше, делать было нельзя. Комбат по колонне передал команду: «Никому В дома не заходить!» Я предупредил командиров орудий и наказал им особенно следить за новым пополнением.

В середине села колонна, как назло, остановилась минут на десять, и младшим командирам пришлось, как пастухам, все время следить за бойцами, что в полной темноте оказалось нелегким делом. И, как всегда, после остановки колонна перешла на крупную, продолжительную рысь. Когда полк перешел на шаг, командиры стали проверять нахождение в строю личного состава. у меня во взводе не оказалось бойца Балацкого из нового пополнения! На поиски Балацкого я направил его командира орудия, гвардии сержанта Петренко. Спустя полчаса он явился без Балацкого. Потеря бойца, особенно в небоевой обстановке, - это же ЧП!

Поэтому я, предупредив комбата, сам отправился на поиски Балацкого. В темноте проезжая в обратном направлении, вдоль колонны полка и дивизии, я время от времени громко кричал: «Балацкий! Балацкий! Балацкий!» - но ответа не было. Прошла уже наша дивизия, за ней, с некоторым интервалом, пошли полки 6-й гвардейской кавдивизии, а Балацкого все не было. И только не доезжая несколько километров до злополучного села, я на свой зов получил слабый отклик: «Ось я! Ось я!» У меня как камень свалился с души.

Я направил коня на отклик. Сквозь темноту я разглядел, как по обочине дороги навстречу мне двигалась маленькая фигурка солдата. Это был Балацкий, солдат полтавского набора, прибывший с новым пополнением. Коня при нем не было. Наскоро выяснив причину случившегося, я от радости, что солдат нашелся, и от возмущения из-за его поступка, приказав ему держаться за мое стремя, за короткое время догнал свою батарею. А все произошло так, как предвидел наш комбат Агафонов.

При нашей остановке в селе Балацкий, изрядно продрогший, подошел к ближайшему дому, привязал коня (монголку) к изгороди, зашел в дом обогреться и сразу же уснул на стуле. Проснувшись, выбежал из дома, коня у изгороди уже не было. Конь или сам отвязался и пошел за колонной, или был уведен конниками других полков дивизии. Поиски коня в полной темноте не принесли успеха, и Балацкий, испугавшись, что его могут принять за дезертира, стал пешком догонять полк. В кавалерии сбережению коня и уходу за ним уделяли исключительное внимание. В своей брошюре «Конница в Отечественной войне" легендарный полководец Ока Иванович Городовиков писал: «Для того чтобы кавалерийские части имели высокие боевые качества, надо воспитать во всем личном составе большое чувство ответственности за сохранность коня. Конь является боевым оружием кавалериста, и утеря коня должна рассматриваться как утеря боевого оружия».

Знал ли все это Балацкий - не знаю. Вид у него был жалкий и растерянный. Вину свою он сознавал и, чтобы не отстать от части, бегом с передышками, изо всех сил догонял свою батарею. В этот момент он готов был понести любое наказание, лишь бы ему простили его проступок. Он чуть не плакал. Мне и жалко было его, он был мой ровесник, но вел себя как малый ребенок, несмотря на свои девятнадцать лет. Но жалость плохой советчик в армии, особенно в канун новых сражений. Впереди нас ждали бои, и Балацкий как орудийный номер мог обходиться и без коня, передвигаясь на лафете (на станинах) орудия.

Строго наказав Балацкого, я приказал ему добыть коня и седло в первом же бою. Забегая вперед, скажу, что в бою Балацкий не оплошал и добыл себе коня и седло. Спустя несколько дней мы расквартировались в довольно большом селе с невеселым названием Голодуша. Начались дни усиленной боевой подготовки личного состава. Я и командиры орудий отрабатывали с расчетами огневую подготовку, изучали материальную часть орудий, занимались политической и строевой подготовкой, изучали личное оружие, так как молодые бойцы обо всем этом имели слабые знания. Как-то спросил у молодого бойца:

- Из каких частей состоит карабин? И получил ответ: - Из трех частей: железяки, деревяки и ременяки! Выяснилось, что, кроме этой шутки, он ничего не знал. В один из весенних дней я получил приказ готовить одно орудие на смотр боевой техники корпуса.

Нам, всем участникам смотра, был отведен полигон для боевой стрельбы, у каждого был свой сектор обстрела и свои цели. Целями нашего орудия были три макета пулеметов на расстоянии 1,5 км (более расстояния прямого выстрела 45-мм орудия). Рядом со мной расположилось 76,2-мм орудие полковой артиллерии, у которого также были свои цели (пулемет и дзот). На подготовку нам был отведен один день. Этого было вполне достаточно, чтобы изготовить и установить макеты целей, отрыть и оборудовать огневую позицию. Промерив шагами расстояние до целей, я с большой точностью определил прицелы. Командир орудия гвардии сержант Паланевич подготовил и наклеил на щит орудия схему ориентиров. Утром все было готово. Вся боевая техника корпуса, от ручного пулемета до танка Т -З4 вытянулась по фронту полигона в одну линию. Появилось командование корпуса, генералы и старшие офицеры. Они двигались большой группой от одного вида оружия к другому. Отстрелялось стрелковое оружие.

Командование приближалось к нам. В группе генералов я заметил и нашего командира полка и командира нашей дивизии. Коротко и четко представив свое орудие с его характеристикой, я попросил разрешение на ведение огня. Получив разрешение, подаю команду, сначала целеуказание, затем: - Ориентир № 1, правее о-за, прицел ... и так далее. - По пулемету, гранатой, взрыватель осколочный, один снаряд, огонь! Расчет повторяет мою команду. Четкий щелчок затвора поглотившего снаряд, выстрел и ... Разлетевшийся в щепы макет пулемета! На все три цели мне понадобилось всего четыре снаряда. Даже без бинокля было хорошо видно, как от разрывов разлетались мои деревянные цели. Генералам наша стрельба понравилась, и они приказали мне продолжить огонь по другим макетам. Я доложил, что эти макеты не мои, но генерал приказал поразить один макет полкового орудия. Что я и сделал, одним снарядом уничтожив и эту «цель».

С большим подъемом и чувством отлично выполненного долга возвращались мы к месту нашего расположения. На душе было легко и радостно. Один из старослужащих запел старинную артиллерийскую песню:

- Ориентир в зеленом поле ... - Застыл связист у телефона, еще минута и приказ! - мелодично выводил запевала. Расчет дружно подхватывал припев: - Готовь снаряд! Готовь снаряд! - Гранаты и шрапнели! - Команды жди! Команды жди! - Не тратя лишних слов - По цели бьем! По цели бьем! - Не тратя зря снарядов - По цели бьем! Все цели разобьем!

Так с молодецкой песней вошли мы в наше село, где нас ждал сытный, на редкость вкусный обед. Повар был в ударе и постарался на славу. Я перед строем взвода поблагодарил гвардии сержанта Палане вича и его расчет за отличную стрельбу. Этот день для нас был как большой праздник. Мы доказали себе и командованию, что готовы к предстоящим боям. Приятно было сознавать, что время на боевую подготовку взвода потрачено не зря. Через несколько дней проводились учения полка «Наступление полка с боевой стрельбой». Учения проводились в обстановке, приближенной к боевой. Боевые патроны и снаряды, применяемые на учениях, необходимы были нам чтобы «обстрелять» не только солдат нового пополнения, но и новых коней. Необстрелянные кони особенно опасны в упряжках. При близких разрывах снарядов в боевой обстановке они шарахаются в сторону и путают постромки. Один необстрелянный конь может в самый ответственный момент сорвать своевременную доставку орудия на огневую позицию.

При ведении огня минометной батареи у одной мины в полете отвалился стабилизатор, и мина упала в цепь наступающего эскадрона. От разрыва мины пять человек были выведены из строя. Но, несмотря на потери, результаты учений, приближенных к боевым, оправдали себя. В предстоящих боях полученные навыки сохранили жизни десяткам и сотням бойцов, которые приобрели первый опыт поведения в бою. Всегда с болью приходится вспоминать первые бои, где, как правило, погибали в основном молодые, неопытные бойцы.

После боевой стрельбы орудийные расчеты усердно банили и пыжевали стволы орудий, чистили личное оружие, готовились к предстоящим боям. Особенно надо отметить прекрасные характеристики советских противотанковых пушек. 45-мм противотанковая пушка отличалась хорошей маневренностью, была легкой и подвижной даже на сильнопересеченной местно сти. Малые габариты (у некоторых пушек были даже откидные щитки) обеспечивали хорошую и быструю маскировку на огневых позициях. Пушка обладала способностью пробивать любую броню танков противника 1941 -1942 года выпуска. При дальности прямого выстрела (900-1100 метров) она пробивала броню до 160 мм.

С появлением у немцев средних и тяжелых танков с усиленной броней на фронт поступили 57-мм пушки, которые успешно справлялись со всеми типами немецких танков. К концу войны на вооружение поступили и сверхмощные 100-мм противотанковые пушки, насквозь прошивающие «тигров». В подразделениях полка проходили очередные отчетно-выборные комсомольские собрания. На комсомольском собрании батареи я был избран комсоргом батареи, или, как в шутку называли в войсках, - «комсомольским богом», комсомольским вожаком. Кроме обязанности командира взвода, у меня появилась еще и общественная обязанность - комсорга батареи.

Гвардии сержант Силютин, санинструктор нашей батареи ПТО, был самым старшим по возрасту из всех нас. Небольшого роста, скромный и тихий, он не выделялся из общей массы батарейцев. Исправно справлялся со своими обязанностями как в бою, на марше, так и между боями. Лечил бойцов по своим способностям и возможностям. Перевязывал раны, лечил пилюльками, мазями, шутками и прибаутками. Проверял бойцов на вшивость, организовывал бани, дезинфицировал обмундирование. Героических подвигов не совершал, но службу свою нес исправно и пользовался, как говорится, заслуженным авторитетом среди батарейцев.

Почти за каждую боевую операцию нашего корпуса награждался медалью ЗБЗ ("За боевые заслуги»). А так как операций было много, то и медалей этих у него была полная грудь. К ним нужно добавить еще медаль «За оборону Сталинграда». Он их берег. Начищал и надевал по праздникам. Однажды я был свидетелем его разговора с молодым бойцом из нового пополнения. Боец жаловался на головную боль. Силютин взял его руку, пощупал пульс и изрек: - Пульс 65. Здоров, как молодой олень! Пошто в шинели? - Голова болит и знобит.

- А шинель-то новая, пехотинская. Где выдали? В запасном полку? Как же ты в этой шинели на коня сядешь? Сделай разрез по самый пояс и будь кавалеристом. Как орел, а не как курица на яйцах. Ну, так что у тебя? - Я же сказал. Голова болит и знобит.

- Голова болит, заднице легче! Задница не болит? Холку коню не стер? - Нет, и задница не болит, и холку коню не стер. Голова болит. - Ну, вот и молодец. Видно, хорошо учился. А задница - это главное у конника, так же, как у пехоты ноги. А головная боль бойцу не помеха. Я дам тебе пилюльку, боль как рукой снимет. А вот если задница заболит у конника, дело дрянь. Тогда прощай, кавалерия! Читал книжку «Всадник без головы»? Так там все его боялись и без головы. А ты говоришь, голова болит. Получай еще одну таблетку и иди к своему командиру орудия и доложи, что ты здоров. До свидания! Кругом! Марш! Заметив меня, Силютин вздохнул и сказал: - Трудно при выкать сынкам к нашей службе. Еще молодые. А что поделаешь. Война. Через два, три боя забудут свои болячки.

- Если будут живы. С танками шутки плохи! Хозяйка дома, где мы стояли, заговорила о том, что мы скоро уедем. Незаметно пробежали майские и июньские деньки 1944 года в районе Пушкинских Гор на реке Великой (2-й Прибалтийский фронт). Все предвещало скорую переброску нас поближе к линии фронта. Не знали мы еще тогда, что наш корпус снова перебросят в Белоруссию, под Витебск ... Как и откуда бабы первыми узнавали секретные сведения о передислокации полка, было для меня загадкой, так как этими сведениями заранее не располагал даже штаб полка. И действительно, через два дня полк поднят сигналом «Седловка!».

Через час полк выступил в походной колонне. Двигались всю ночь, а утром нас погрузили в железнодорожный эшелон и повезли на юг. В поезде было хорошо и уютно. Отдыхали и люди, и кони. Хорошо было путешествовать под стук колес, когда весь твой взвод на месте, в соседних вагонах и кони, и пушки, и брички с ящиками снарядов. На коротких остановках, на полустанках или прямо в поле бойцы с удовольствием разминали ноги, выскакивая из вагонов за фуражом, сеном, скошенной травой, водой или продуктами для питания. Единственное беспокойство за то, чтобы никто не отстал от эшелона.

Под вечер эшелон остановился в открытом поле, и поступила команда: «Выгружаться!» Мы опять на марше. Временно сосредоточились в лесу. Могучие деревья, кроны которых уходят высоко вверх, внизу только гладкие, как колонны, стволы деревьев. Лучи солнца почти не пробивались сквозь кроны деревьев, на земле не росла трава, и было просторно, как в колонном зале сказочного дворца. Лучшего места для маскировки большого скопления войск с воздуха трудно было бы отыскать ... Здесь, кроме нас, были сосредоточены и разные пехотные части, и фронтовые тылы. На импровизированной сцене (на открытом кузове автомашины) по соседству с нами выступали артисты.

Здесь я впервые услышал вальс «8 лесу прифронтовом», и, поскольку обстановка соответствовала этому вальсу, впечатление от его исполнения было огромное. Затем мы опять двигались вдоль фронта, теперь уже на северо-запад. И вот мы в новом районе сосредоточения. Это березовое мелколесье со множеством веселых полянок. Погода по-летнему солнечная. Но нам никуда не разрешается выезжать и выходить. Требуется тщательная маскировка. При выезде из расположения части по срочным делам службы личному составу меняли погоны на общевойсковые и снимали шпоры, а с транспортных средств убирали опознавательные знаки частей (в то время лошадиная голова с номером дивизии).

Утром 23 июня 1944 года после мощной артподготовки началось наше наступление. После прорыва фронта частями 5-й армии генерала Крылова в прорыв в районе Сенно вошла наша конно-механизированная группа генерала Осликовского. За нами в прорыв вошла армия Ротмистрова. Наш полк завязал упорные бои на фланге армии Крылова в районе Богушевска. В головном отряде полка шел 2-й эскадрон гвардии старшего лейтенанта ОлеЙникова. Он первым принял бой в этой операции. Внезапно нарвавшись на немецкий заслон, Олейников принял решение: двумя сабельными взводами связать немцев и отвлечь их внимание, а в это время двумя другими взводами обойти немцев и атаковать их с тыла в конном строю.

План удался с блеском. Конники лихо, с шашками наголо бросились на окопы немцев с тыла. Немцев охватила паника, они повыскакивали из окопов и были перебиты бойцами Олейника. После этого путь на Богушевск был открыт. На исполнение этого дерзкого плана Олейникову потребовалось не более часа. Мы продолжили наступление на Борисов. Одно за другим освобождали мы деревни и города нашей многострадальной Белоруссии. Мы прошли Яново, Зеленко, Догановка, Коковчино, Прихобь, Селец.

При освобождении села Смоляны особо отличился расчет нашей батареи гвардии сержанта Малахова. Когда мы подошли к Смолянам, село уже горело, подожженное немцами. На окраине деревни немцы оставили заслон из двадцати человек с ручным пулеметом. Этот небольшой немецкий заслон не давал подняться нашим бойцам. Малахов выдвинул свое орудие на прямую наводку. Немцы открыли по нему убийственный артиллерийский огонь. Малахов, не обращая на огонь немцев ни малейшего внимания, уничтожил своим огнем немецкий пулемет и автома шину, на которой немцы пытались подвезти боеприпасы к своим пушкам. Малахов был награжден орденом Красной Звезды за этот бой. К 7 утра 26 июня мы полностью овладели Смолянами. В Смолянах мы обнаружили, что перед отступлением немцы расправились с беззащитным местным населением.

По слухам, где-то перед нами отступала власовская кавбригада. Эти сведения меня немало тревожили. На учениях до Белорусской операции я видел на полигоне стремительную сабельную атаку двух эскадронов. Это было потрясающее зрелище. Я понял, что, если мы, противотанкисты, столкнемся с власовской кавалерией, от нас останутся лишь рожки да ножки. Мы успеем сделать только два выстрела, прежде чем конная лава доскачет до нас и всех зарубит. Я старался максимально подготовиться к этой возможной встрече и всеми правдами и неправдами пытался достать картечь для 45-мм пушки.

Но у нас на складах ее не было. И только в Белоруссии мне удалось найти два ящика картечи у брошенной немцами трофейной советской сорокапятки. На следующий вечер мы покинули Смоляны, И К утру 27 июня после тяжелых боев освободили Обольцы, Неклюдово, Волосово, Обчуга. у небольшого села настала очередь моего взвода вступить в бой с немцами. Два эскадрона полка прямо с марша налетели на немецкий заслон, спешились, завязали бой и началй теснить немцев на открытое поле за селом. Поддерживая конников огнем и колесами, орудие гвардии сержанта Паланевича заняло огневую позицию на краю села и беглым огнем осколочными снарядами начало сечь отступающих немцев.

Слева от нас немцы еще держались и открыли огонь по нашему орудию из автоматов. Пули противно защелкали по щиту и станинам орудия, но никого не задели. Это был первый бой для молодого расчета из полтавского пополнения, и все бойцы вели себя в первом бою по-разному. Командир орудия, наводчик и заряжающий спокойно посылали снаряд за снарядом по отступающей немецкой пехоте. Ящичный Чихин И.Г. вдруг ни с того ни с сего решил, что настало время окапываться. Без приказа он в считаные минуты отрыл себе такой окоп, что скрылся в нем с головой и сидел в окопе как заяц, пока я не приказал такому же молодому бойцу Черкащенко Ивану вытащить его из окопа для работы у орудия.

На учениях Чихин никогда не проявлял такой прыти. Особенно не любил он рыть окопы - то грунт как камень, то лопата поганая, то живот болит, то еще какая напасть. А тут в бою побил все рекорды по рытью окопа для одиночного бойца даже без моей команды. Черкащенко и Балацкий, тоже молодые бойцы, вели себя образцово, действовали как ветераны. Да, это был тот самый рядовой Балацкий, из-за которого у меня было столько неприятностей во время ночного марша, когда он отстал от колонны и потерял своего коня.

Черкащенко, как только орудие было приведено в положение «к бою» под пулями, бегом направился к боевым бричкам и, обливаясь потом, принес ящик со снарядами . Балацкий в расчете был коноводом, и его задача в бою с другими коноводами и ездовыми была отвести коней в укрытие и оставаться там до команды «Коней К орудию!». Балацкий же не потерял головы, привязал коней в укрытии и открыл огонь по немецким автоматчикам, что были левее нас. Я никак не ожидал от него, такого робкого и запуганного, до сих пор переживающего свою вину бойца столь решительных действий в бою. Молодец, Балацкий! Справа от нас, осторожно, на небольшой скорости из леса выползла головная тридцатьчетверка сопровождавшей нас танковой колонны. Выползла и остановилась. Из люка башни по пояс высунулся командир танка и стал осматривать поле боя. Я ему кричу: - Жми вперед, немцы бегут!

На мою реплику он никак не отреагировал, захлопнул люк и даже не удосужился открыть огонь по немцам. Стал дожидаться своих. И только когда подошла вся колонна, танки двинулись вперед, стреляя на ходу из пушек. Это окончательно деморализовало немцев, они дрогнули и побежали. И тут же одновременно с танками из-за леса крупной рысью вырвалась на поле лава третьего и четвертого эскадронов полка. Я скомандовал отбой. Прицепили орудие к передку, коноводы подали коней, и мы рысью стали догонять наступающие эскадроны. Слева по дороге, поднимая тучи пыли, заглушая все остальные звуки боя, шли наши танки. Из-за грохота моторов, гусениц, стрельбы подавать команду голосом было невозможно, и для управления артиллерийской упряжкой я выхватил шашку из ножен и обнаженной шашкой показывал направление движения командиру и ездовым орудия.

А справа от дороги, рассыпавшись по полю, без оглядки бежали немцы, за ними с шашками наголо мчалась наши эскадроны. Мне впервые довелось увидеть конную атаку в боевой обстановке, не на учени ях - это было впечатляющее и незабываемое зрелище. Конники рубили бегущих немцев направо и налево. Одни делали это профессионально, одним мощным ударом разрубая надвое голову фашистского гада. у других, молодых и неопытных конников, посаженных на низкорослых «монголок», это получалось хуже и не так красиво, но все равно убедительно - от их ударов все меньше и меньше оставалось на поле бегущих немцев.

Конная атака удачно поддерживалась огнем наших танков и полевых орудий. Во время этой бешеной скачки какой-то ошалелый фриц метнулся прямо под ноги моему коню, пытаясь перебежать дорогу. От неожиданности конь отпрянул в сторону, а я с размаху рубанул немца шашкой. После боя ездовой переднего уноса артиллерийской упряжки сказал мне: - Хорошо ты его рубанул. Упал он в канаву и больше оттуда не появлялся.

Здесь я хотел бы сказать особое слово благодарности нашим боевым коням. Они, как и бойцы, тонко понимали, что от них требуется и в походе, и в бою, в часы при вала. Им не нужны были дополнительные команды и унизительные удары плети или кнута. Они и без команды по самой обстановке чувствовали, когда надо скакать бешеным аллюром навстречу врагу, не обращая внимания на разрывы снарядов, пулеметные и автоматные очереди. Каждый конник с уважением относился к своему обстрелянному четвероногому другу, который так помогал и в бою, и в долгих изнурительных переходах. И как можно сравнить боевого коня с пусть даже самым чистокровным скакуном, не знавшим боя! Обстрелянные боевые кони, уже познавшие запах пороха и крови, никогда не шарахались в сторону от каждого выстрела или разрыва, а четко выполняли свою нелегкую и опасную работу в любой боевой обстановке.

За все свое пребывание на фронте я видел только несколько атак в конном строю. Обычно кавалеристы, столкнувшись с сопротивлением неприятеля, спешивались и воевали, как обычная пехота. Коноводы, которых было несколько в каждом эскадроне, в это время собирали коней и уводили их в безопасное место. Атаки в конном строю устраивались, как правило, на отступающую, бегущую, деморализованную пехоту противника. И эффект этих атак был ужасающим, бегущих немцев рубили беспощадно.

Мой взвод уже спит, отдыхают мои кони, мои орудия, боевые брички со снарядами и пушки - все на месте. Взвод в любой момент может подняться и занять свое место в колонне полка. Впереди и сзади по просеке расположились эскадроны полка. Моя работа взводного сделана, что еще надо? Но мне все не заснуть. На рассвете мы сменяем 17- й полк нашей дивизии, преследующий наступающих немцев. Все, надо выспаться. Укладываюсь поудобнее, ослабляю ремень, передвигаю кобуру с пистолетом на живот и заворачиваюсь с головой в плащ-палатку. Земля снимает усталость.

Корпус рвался к Березине. Задача: овладеть переправами через реку и форсировать ее севернее Борисова. Город Борисов был ключом к белорусской столице, городу Минску. Плацдарм на западном берегу Березины открывал войскам 3-го Белорусского фронта дорогу на Молодечно и Виленка. Погода стояла сухая, дождей не было давно. Первыми к Березине вышли полки 32-й Смоленской кавдивизии. 28 июня они уже поили в ней своих коней.

Но за переправы пришлось отчаянно драться. Немцы заметались. Головной полк 6-й кавдивизии атаковал 120-й охранный полк СС с танками и САУ. Мощная колонна немцев обрушилась и на наши боевые порядки, но командир нашей 5-й гвардейской кавдивизии принял рискованное, но, очевидно, правильное решение: в заслоне оставил наш 24-й кавполк, он с остальными частями дивизии ушел вперед. Спустя двое суток мы нагнали свою дивизию, но до этого нам пришлось отражать серьезные атаки противника.

К Березине мы подошли ранним утром. Пройдя под прикрытием утреннего тумана с полкилометра вдоль берега, мы вышли к наведенной саперами переправе. Саперы гвардии лейтенанта Грибанова еще заканчивали свою работу, бойко стуча топорами, когда головной отряд полка, а за ним наш эскадрон с моим орудием поспешно начал переправу. Ритмично стучали копыта коней и громыхали колеса боевых бричек, плавно и бесшумно катились колеса сорокапятки по наскоро сколоченному деревянному настилу. В то время мы не думали о том, сколько труда, мастерства и смекалки вкладывали саперы в такие вот переправы. Под огнем и непрерывными налетами авиации гвардии лейтенант Грибанов подавал личный пример мужества и всегда находился со своими бойцами.

Многие саперы из его взвода получили ранения на переправе, но не ушли со своего боевого поста до тех пор, пока последняя бричка полка не переправилась через Березину. Сразу за пере правой была низина, поросшая густой травой, за которой на небольшой возвышенности зеленел лес. Наши головные дозоры уже подошли к нему, когда слева, с возвышенности, открыли огонь по переправе окопавшиеся там стрелки немецкого заслона. От их огня пал конь упряжки пулеметной тачанки, шедшей за нашими боевыми бричками. Это задержало движение колонны, и я со своим орудием и двумя боевыми бричками оказался один на переправе. В результате мы приняли на себя весь огонь заслона противника. Надо было срочно выйти из сектора обстрела.

Конец переправы резко обрывался перед низким берегом, сходни с моста были сдвинуты со своих мест ранее прошедшими эскадронами. Чтобы благополучно, без поломок, сойти с переправы на берег, нужно было показать ездовым, куда направлять орудие. Я спрыгнул с лафета орудия и стал показывать ездовым безопасный путь съезда с переправы. Орудию и сошедшей на берег бричке я приказал рысью преодолеть простреливаемый участок и укрыться на опушке леса. Отдав тот же приказ последней бричке «гони!", я надеялся подсесть на одну из идущих следом тачанок. Но их не было видно, что-то случилось на том берегу. Вероятно, переправа была разрушена одним из шальных снарядов. Немецкая батарея с закрытых огневых позиций вела постоянный беспокоящий огонь по переправе.

Надо было догонять свой взвод. Я спустился с переправы и бегом кинулся вдогонку последней бричке, удаляющейся от переправы рысью. Но не тут-то было, немцы сосредоточили на мне весь свой ружейный огонь и устроили на меня настоящую охоту! Пули заныли и засвистели вокруг, я уткнулся в траву. Дальше пришлось продвигаться по-пластунски. Ползти так, да еще в гору, да еще под прицельным огнем противника, становилось все тяжелее и тяжелее.

Вспомнились занятия в училище, где командир взвода строго следил за отработкой правильных приемов переползания по-пластунски. Если у курсанта приподнималась голова или высовывалось заднее место, то ему снижали оценку и приказывали повторить упражнение. Здесь, на фронте, экзаменатором был противник, и оценкой за плохую подготовку была смерть или, если повезет, ранение.

Поэтому я изо всех сил вжимался всем телом в землю-матушку. Используя каждую складку местности, бугорок или канавку, я полз, делал короткие перебежки и тем самым постепенно сокращал расстояние до своего взвода. Потом опять полз, проклиная себя за то, что не сел на последнюю бричку, а по надеялся на тачанки. Полз и полз, так как фрицы постоянно держали меня на прицеле и били из винтовок - пули то и дело то свистели над ухом, то били в землю совсем рядом со мной.

Выручила меня идущая следом пулеметная тачанка, которая наконец-то появилась с переправы, и фрицы сосредоточили на ней весь свой огонь, оставив меня в покое. Я вскочил на ноги и уже в полный рост добежал до мертвой зоны у опушки леса, где стал недосягаем для немецких стрелков. Здесь меня ждал мой взвод, который видел мою игру с огнем, но не мог мне помочь, так как находился в мертвой зоне. Сердце сильно стучало, готово было прямо выпрыгнуть из груди, в висках толчками пульсировала кровь, пот лил градом, и я еле стоял на ногах. Присев на лафет орудия, не отдышавшись, я подал команду: - Прямо! На хвост ушедшей вперед колонне! Путь проходил по лесной дороге. От быстрой езды и легкого ветерка я быстро пришел в норму. Впереди показалась колонна. Сзади рысью нас догоняли пулеметные тачанки. Взвод в полном составе занял свое место в колонне полка.

Борисов оставался слева, где-то в 14 километрах от нас. В лесу было тихо и прохладно, кроны деревьев надежно укрывали нас от наблюдения с воздуха. Я понемноГу успокоился после приключения у переправы. Немцев было не видно и не слышно. Цветущий летний лес живо напомнил мне довоенное время, школу, с которой попрощался в сорок первом году, походы за грибами, ягодами и наши школьные «зарницы».

В лесу на станции Озерки под Ленинградом ... я совсем расслабился, когда по колонне от взвода к взводу до нас дошла команда: - Командир второго взвода батареи ПТО в голову колонны! Ничего не поделаешь - пришлось пересесть со столь удобного лафета орудия на коня и вместе с коноводом скакать к командиру полка за получением боевого приказа. Обогнав всадников впереди, я с ходу, осадив коня, доложил командиру полка о своем прибытии.

Гвардии подполковник Ткаленко, как всегда, был краток. Со взводом противотанковых орудий мне было приказано вернуться к развилке дорог на город Борисов. Я должен был занять там противотанковую оборону и не допустить удара немецких танков, идущих от Борисова, по арьергарду полка. Взяв с собой две сорокапятки и две боевые брички со снарядами, я вернулся к месту предполагаемой встречи с танками. В лесу было тихо и ничего не напоминало о приближающейся опасности. Выбрав огневые позиции вдоль дороги уступом, я с коневодом пошел в сторону Борисова разведать обстановку.

Командиры орудий поспешно готовили орудия и огневые позиции к бою. Помкомвзвода с коноводами укрывали коней, передки орудий и боевые брички в лесу, в низинке, в метрах сорока от орудий. Выбор огневых позиций для противотанковых орудий - дело ответственное, и, когда есть время, необходимо так установить орудие, чтобы сектор обстрела был хорошим и чтобы вести огонь можно было не только по фронту, но и в тыл, на тот случай, если противник обойдет. И самое главное - это маскировка орудий и огневых позиций. Пока противник не засек орудие, оно может вести огонь на поражение спокойно и безнаказанно.

Мы прошли вдоль дороги метров триста до поворота, прислушались. Стал слышен отдаленный шум моторов. Шум то возрастал, то затихал. Мы изучили дорогу до поворота, наметили ориентиры в местах ожидаемого появления танков, прошли еще немного вперед и повернули к своим позициям. Пока мы ходили на разведку, расчеты орудий подготовили огневые позиции, закатили на них орудия и занимались маскировкой. Все понимали, что бой будет тяжелым, поэтому бойцы работали быстро и слаженно.

Каждый занимался своим делом. Заряжающие старательно протирали подкалиберные и бронебойные снаряды. Командиры орудий и наводчики хлопотали у прицелов-коллиматоров. Указав командирам орудий ориентиры и место возможного появления танков, я опять, во второй раз, пошел по дороге, останавливаясь и прислушиваясь через каждые десять шагов. Шум моторов постепенно стихал. Очевидно, танки повернули назад. Или они просто заглушили моторы и остановились в засаде? Надо было проверить. Пройдя еще несколько десятков метров, мы вернулись, чтобы разведать ситуацию уже на конях. Проскакав около полутора километров в сторону Борисова, мы увидели место, до которого дошли танки. Было видно, что танки круто развернулись и ушли назад.

Надо было сообщить об этом в полк, но это и не потребовалось, так как прискакал связной от Ткаленко с приказом снять заслон и догонять полк. Полк ушел далеко вперед, и нам потребовалось немало времени, пока мы снова заняли свое место в боевом порядке полка. Ближе к вечеру третий эскадрон занял место головного отряда, орудие гвардии сержанта Паланевича вошло в состав головной походной заставы. Я пошел с ним.

Вообще-то в противотанковом взводе два орудия, и с каким из них находиться - решать самому командиру взвода. Я, восемнадцатилетний младший лейтенант, не особо думал о смерти, ранении, опасности и обычно шел к орудию, которое вело бой. Командир первого взвода, лейтенант Зозуля, был женат, у него уже были дети, и он старался держаться с орудием, что было подальше от передовой. Я его не понимал тогда, а после войны мы с ним серьезно из-за этого поссорились. Ну, что было, то было.

Дорога по-прежнему пролегала по лесу, мы шли севернее Борисова в направлении Минска. В сумерках все силуэты стали расплывчатыми, неясными, и мы стали больше полагаться на слух, чем на зрение. у небольшой полянки головная походная застава остановилась, чтобы подождать головной отряд полка и таким образом сократить расстояние до него на дальность голосовой связи. Бойцы спешились и тихо переговаривались, не нарушая тишины леса. Спокойствие вечернего леса всех нас расслабило.

Неожиданно из-за поворота прямо на нас, тихо шурша шинами, выскочила легковая машина. Заметив нас, не доезжая метров двадцать-тридцать, легковушка резко затормозила и какие-то секунды оставалась неподвижноЙ. В голове не укладывалось, что это был враг, до того буднично и мирно выглядела машина, столь лихо, без охраны выскочившая прямо к нам навстречу! Мы все застыли. И только в тот момент, когда машина стала разворачиваться, я от неожиданности скомандовал: "к бою!» А ведь достаточно было одной очереди из пулемета или даже из автомата, чтобы остановить ее! Пока расчет приводил орудие к бою, "Мерседес» развернулся, дал газу и скрылся за поворотом дороги. Только после этого мы опомнились И поняли, что, скорее всего, упустили важную птицу, причем когда она была у нас почти в руках ... Ну, теперь только вперед, пока немцы не успели опомниться!

Я перешел к орудию гвардии сержанта Петренко, так как его орудие было придано 4-му эскадрону, который должен был теперь идти в головном отряде полка. Пройдя несколько километров по открытой местности на запад, эскадрон круто свернул с дороги на юг и рысью направился к видневшемуся впереди в отдалении лесу. Мы с орудием поотстали и двигались теперь примерно в трехстах метрах позади. Свернув в сторону леса за конниками, я заметил, что параллельным курсом с нами в нашем тылу двигалась большая воинская колонна с обозом. Что-то мне показалось в этой колонне подозрительным, я вскинул бинокль и отчетливо разглядел в колонне немецких солдат. Немцы в колонне, очевидно, тоже приняли нас за своих и спокойно продолжали свой путь. Я принял решение обстрелять колонну, чтобы не дать ей возможности зайти в тыл эскадрону и подал команду орудию: "к бою! Немцы слева!»

Одновременно с этим я послал связного к командиру эскадрона доложить обстановку. Командую: - По фашистскому обозу, гранатой, взрыватель осколочный, прицел 1О, один снаряд, огонь! - Выстрел! Разрыв в середине обоза. Перехожу на беглый огонь по четыре снаряда с переносом огня то вправо, то влево от середины колонны. Не дожидаясь команды, к орудию подъехал на боевой бричке ездовой Ведерников и начал неспешно выгружать ящики со снарядами. Это было хорошо, но, с другой стороны, недопустимо нахождение брички у орудия, ведущего огонь с открытой огневой позиции. Немцы между делом опомнились и открыли прицельный огонь по орудию.

Ведерников со своей бричкой демаскировал нас и подвергал опасности себя и своих коней. - Немедленно убирайся отсюда! - орал я ему в промежутках между выстрелами. Но Ведерников как будто не слышал. Несмотря на свист пуль, он неторопливо, как будто у себя дома в колхозе, выгрузил последние ящики, собрал стреляные гильзы в пустые ящики и только после этого покинул огневую позицию. Такой вот был у нас боец Ведерников - спокойный, неразговорчивый, медлительный, но по-хозяйски заботливый. В идеальном порядке поддерживал коней, бричку и оружие. Беззаветно преданный своему делу, он никогда не терялся, будь то в бою, на марше или на боевом смотре полка.

А орудие между тем продолжало расстреливать немецкую колонну. Расчет быстро и слаженно выполнял команды. Азарт и горячка успешного боя захватили всех. Петренко командовал орудием, стоя во весь рост, весело повторял команды и приговаривал: - Вот вам, гады, еще подарочек! Колонна начала разбегаться, организованный огонь по нашему орудию почти прекратился. Петренко продолжал комментировать ход боя. Ствол орудия раскалился от беглого огня. Противник совсем прекратил огонь. На дороге остались повозки и десятки убитых, уцелевшие рассеялись по полю. Ввязываться в этот бой было рискованно, так как с нашей стороны не было стрелкового прикрытия. На наше счастье, в этой немецкой колонне не оказалось ни орудий, ни минометов, ни пулеметов. Немцы даже не попытались контратаковать. Одним орудием мы уничтожили немецкий обоз и до роты пехоты. Боевая задача была выполнена, и надо было догонять эскадрон головной походной заставы. Они успели ускакать далеко вперед, и опять нам пришлось потратить много времени на то, чтобы их догнать.

Двигаясь по большаку, утром 4 июля мы подошли к крупному железнодорожному узлу Красное. По данным разведки, в Красном немцы оборонялись силами до полка с танками и штурмовыми орудиями. Утро было солнечное, предвещая жаркий день. Эскадрону была поставлена задача войти в лес, обойти Красное и ударить по немцам с тыла. Свернули в лес. Сначала шли по проселочной дороге, а потом резко свернули в довольно топкое место. Легкие верховые кони эскадрона и тачанки прошли достаточно легко, даже не нарушив травяного покрова. Наша же орудийная упряжка стала увязать сразу после нескольких метров.

Попытки обойти это топкое место справа и слева успехом не увенчались. Кони стали увязать по грудь, а орудие просело в болото по боевую ось. Пришлось срочно распрягать коней и по одному вытаскивать из болота и коней и орудие, так как, промедлив, мы могли потерять боевой расчет в полном составе. За этим довольно неприятным занятием мы провели часа три. Вывалялись в грязи как черти. Хорошо еще, что в эту трясину не успели заехать тяжело груженные боевые брички со снарядами. Кое-как почистив себя, коней и орудие, мы вернулись на лесную дорогу, затем на большак и двинулись в сторону Красного.

Навстречу нам, куда-то спеша, скакал адъютант командира полка. Поравнявшись с нами, он удивленно окликнул меня: - Якушин, ты что, С того света вернулся? я был не в настроении для шуток и ему вдогонку прокричал: - Все шутишь, да? С какого того света, я из болота! Пока мы провозились в болоте, Красное уже освободили, никуда нам спешить было не надо, и мы шагом въехали в этот большой населенный пункт. На улицах было безлюдно, и только в некоторых местах были видны следы только что закончившегося боя.

Попадавшиеся навстречу офицеры полка задавали мне все тот же вопрос, что и адъютант: - Ты что, из мертвых воскрес?! - Якушин, тебя ж похоронили ... а ты, выходит, живой?! Я ничего не понимал. Только позднее все выяснилось. Оказывается, при атаке третьего эскадрона на Красное (им было придано орудие гвардии сержанта Паланевича из моего взвода), был тяжело ранен леЙтенант из соседнего полка нашей кавдивизии. Паланевич стал его перевязывать, но рана была смертельная, и лейтенант из братского полка умер у сержанта на руках. Проезжавший мимо офицер штаба нашего полка, знавший Паланевича в лицо, спросил его, кого это он держит на руках.

- Это наш лейтенант, - ответил Паланевич. Под словом «наш» он имел в виду, что это был лейтенант из нашей кавдивизии, а не из стрелковой дивизии, которая тоже вместе с нами наступала на Красное. А штабист понял это так, что Паланевич говорил о своем командире взвода, лейтенанте Якушине, то есть обо мне. Так он и доложил в штабе полка. Провозись я чуть дольше в этом проклятом болоте, то и похоронку успели бы выписать! Так меня чуть заживо не похоронили, на этот раз офицеры штаба.

в этот же день наши конники завязали бои за освобождение Молодечно и Лебедево. Северная окраина Молодечно и железнодорожный вокзал несколько раз переходили из рук в руки. После освобождения Красного немецкие гарнизоны были вынуждены оставить и Молодечно, и Лебедево. До нашего прихода немцы зверски расправлялись с местным населением. Оставшиеся в живых жители рассказывали нам об истреблении советских граждан, которое немцы называли «чисткой». В Молодечно, Запрежье, Волжин немцы уничтожили всех евреев. Дети, женщины, старики были сожжены в сараях. Шло массовое убийство всех «восточных" - русских, белорусов и других советских людей.

После таких рассказов чувство мести все больше и больше захватывало наших бойцов. Несмотря на усталость, бессонные ночи, полк продолжал двигаться вперед, приближая момент полного освобождения нашей земли от немецких захватчиков. Уже вечером 5 июля в штаб фронта пошла телеграмма об освобождении Лебедево и Молодечно. Наступление продолжалось. Полк сметал все немецкие заслоны на своем пути и продвигался вперед. Для некоторых немецких гарнизонов наше появление у них в глубоком тылу было полной неожиданностью. Были случаи, когда немцы и полицаи выбегали нам навстречу на улицу в одном нижнем белье и в таком виде сдавались, вызывая дружный смех окружавших их конногвардейцев. Но были и серьезно подготовленные гарнизоны с хорошо продуманной обороной, которые встречали нас стеной огня и отчаянным сопротивлением. В бою с одним таким гарнизоном меня чуть не по хоронили во второй раз, на этот раз немецкие артиллеристы.

Наш головной отряд, пройдя песчаные дюны с мелколесьем, вышел на довольно гладкую равнину, которая простиралась до деревни. Дозоры доложили, что деревня занята противником, которые окопался на ее окраине. Спешившийся головной отряд короткими перебежками пошел в атаку на деревню, но был остановлен плотным пулеметным огнем. Наступление не имело успеха и с прибытием второго эскадрона полка. Конники залегли и стали окапываться.

Мне была поставлена задача выдвинуться с орудием на передний край и подавить немецкие пулеметы. На выбор огневой позиции времени не было, да и подходящего места на открытой равнине нельзя было отыскать: впереди, за небольшим оврагом, было чистое поле, освещенное солнцем со стороны противника. Ничего не оставалось делать, как установить орудие у одиноко стоящего дерева. Засечь пулеметы противника не составляло труда - они били по очереди, не давая поднять головы нашим бойцам.

Снаряды стали рваться совсем рядом с орудием - стреляли немцы хорошо. Я понял, что если мы все останемся у орудия, то все тут и погибнем, и приказал расчету покинуть орудие и укрыться в овраге. Менять огневую позицию под огнем, на виду у немцев, было невозможно. У орудия остались я и наводчик. Мы стали лихорадочно окапываться - наводчик слева от орудия, я справа. Грунт был легкий, после двух штыков пошел песок. Огонь немецкой батареи по орудию усиливался. После каждого разрыва мы высовывались из окопчиков и спрашивали друг друга: «Живой?" От близких разрывов мой окопчик осыпался, песок ручьями осыпался на дно... Вдруг сильный взрыв потряс воздух, оглушил меня, сверху свалилось что-то тяжелое, и я потерял сознание.

Пришел в себя я от тряски и ударов по спине это мои бойцы тащили меня в овраг на плащ-палатке. Наша сорокапятка была разбита прямым попаданием, а меня завалило в окопе и сверху придавило упавшим деревом. Высунувшийся из своего окопа наводчик увидел, что моего окопа больше нет, сразу же выскочил на огневую позицию и начал меня откапывать. Расчет, наблюдавший за расстрелом нашего орудия из оврага, тоже поспешил на помощь. Согнувшись в три погибели, они оттащили меня на плащ-палатке в безопасное место. К счастью, огонь немцев стал ослабевать, так как в тыл и фланг к ним зашли основные силы полка.

Вскочив на ноги, я был потрясен наступившей вокруг тишиной. Только по открывающимся ртам бойцов, которые обступили меня, и по разрывам снарядов в отдалении, я понял, что бой все еще идет. Это я оглох от близкого разрыва, и все вокруг для меня бы ло как в немом кино. Несмотря на контузию, я отдал приказ забрать наше разбитое орудие с огневой и отправить в тыл лолка для замены на новое. Деревню освободили обходным маневром. Нашему полку была дана передышка, и мы последовали вперед во втором эшелоне дивизии. Слух стал постепенно возвращаться, и я отказался от госпитализации. Через три дня я уже слышал по-прежнему, и к этому времени нам доставили новенькую сорокапятку. Мой взвод был готов к продолжению боев в полном составе. Через некоторое время наш полк опять пошел в авангарде, а орудие Петренко из моего взвода было опять придано головной походной заставе (ГПЗ). Я присоединился к расчету Петренко. Вперед полк и дивизия двинулись в сумерках.

Наша ГПЗ в составе сабельного взвода, пулеметной тачанки и сорокапятки Петренко с боевой бричкой неслышно продвигалась вперед в темноте леса. Впереди и с флангов на расстоянии голосовой связи двигались парные конные дозоры. Мы шли первыми, и встречи с немцами можно было ожидать в любую минуту. Но после долгих ночных маршей и непрерывных дневных боев нам всем было сложно бороться со сном и быть начеку. Ночь была тихая, теплая и безлунная. Плавное покачивание в седле убаюкивало всадников, притупляло бдительность.

Я был с орудием гвардии сержанта Петренко. Петренко был ветераном многих сражений. На такого опытного и хорошего командира орудия я мог положиться. Орудийный расчет из нового, полтавского, пополнения уже успел поучаствовать в боях. Так что мне, как командиру взвода ПТО, вроде бы можно было и расслабиться. Оговорив с начальником ГПЗ порядок следования орудия, я удобно расположился на передке боевой брички рядом с ездовым Ведерниковым. Монотонное движение брички меня сморило. Наша маленькая колонна продвигалась вперед шагом, в тишине еле слышно поскрипывала бричка, всадники двигались беззвучно ...

Колонна остановилась. Впереди послышалась немецкая речь. Спросонок я подумал, что наши взяли пленного, и наш лейтенант, начальник ГПЗ, пытается завязать с ним разговор. С чего это я такое подумал? Еще несколько секунд ... и на нас в упор обрушился шквал пулеметного и автоматного огня! В темноте не было видно ни противника, ни наших бойцов, только огненные стрелы трассеров снопом проносились вдоль шоссе. Этот огневой налет был настолько плотным и неожиданным, что наши бойцы в первые секунды растерялись. Тут уж было не до сна!!!

Кони встали на дыбы, грозя опрокинуть бричку со снарядами. В считаные секунды мы с ездовым убрали бричку с дороги, заставив коней перемахнуть через достаточно широкий кювет. Мы спасли от огня наших драгоценных коней (кони орудийной упряжки, особенно коренные, обладали редкими для коней качествами: они были достаточно сильными, чтобы перевозить тяжелое орудие по бездорожью, и достаточно выносливыми при стремительных передвижениях в составе эскадрона). В коротких вспышках пулеметного огня я разглядел на дороге силуэт нашей сорокапятки. От крутого разворота орудие само отцепилось от передка и смотрело в сторону противника. Стараясь перекричать пулеметную трескотню, я выкрикнул:

- Расчет, к орудию! К бою! Вместе с подоспевшим Петренко мы вдвоем подбежали у орудию, укрывшись за щитком, рывком развели станины орудия и привели орудие в боевое положение. - Осколочным! - продолжил командовать я. - Осколочных нет, они все на бричке, тут только бронебойные! - Давай бронебойным! Заряжай! Огонь! Выстрел!

Стреляю прямо в огненную пасть немецкого заслона, который окопался в каких-то пятидесяти метрах от орудия. Хлесткий, металлический выстрел в упор бронебойным снарядом сразу меняет всю обстановку на поле боя. Конечно, осколочный снаряд был бы убойнее, но такого психологического эффекта, как бронебойный, не дал бы. Немцы просто опешили. После второго и третьего нашего выстрела они вообще прекратили огонь.

К этому моменту наши конники пришли в себя и открыли огонь из пулеметов и автоматов. К орудию подполз с ящиком осколочных снарядов Черкащенко, а за ним появился и весь остальной расчет. Обстановка резко изменилась в нашу пользу. Как на учениях, расчет спокойно начал вести беглый огонь осколочными снарядами. Взвод конников поднялся в атаку и с мощным "ура!» стал преследовать удирающих немцев. Уже светало.

Перед нами в окопах мы обнаружили брошенные станковый и ручной пулемет, ящики с боеприпасами, а чуть дальше стояла разбитая повозка с убитой лошадью. Вокруг лежало около десяти мертвых фрицев. Впереди была крупная деревня. Обгоняя спешившихся бойцов ГПЗ, мимо нас с шашками наголо промчался эскадрон головного отряда полка. Я скомандовал: «Отбой!» Нам надо было догонять эскадрон и поддержать его атаку огнем. Преследование противника и конная атака продолжились и за пределами деревни. Нельзя было дать опомниться противнику, когда он в панике бежит, нельзя дать ему закрепиться на новом рубеже! Только вперед!

Ни с чем нельзя сравнить чувство победы, азарт преследования, когда бойцы мчатся вперед на конях за отступающим противником. Это чувство охватывало всех бойцов и командиров, все были опьянены стремительной атакой, никакие преграды и смерть уже были не страшны! Мы со своим орудием с трудом нагнали эскадрон и проследовали дальше вместе с ним. Корпус продолжал наступать севернее Минска, впереди была Лида. Подвижные группы немцев, усиленные танками и самоходками, закреплялись в населенных пунктах и оказывали нам сильное сопротивление.

Мы вырвались далеко вперед, и танки, и пехота отстали. Ждать их значило упустить время и дать немцам время подготовить оборону. Поэтому все три кавдивизии нашего корпуса повели наступление на Лиду с трех сторон, не дожидаясь подхода дополнительных сил. б-я гвардейская кавдивизия первой повела наступление с севера, мы пошли в наступление на восточную окраину города, а с юга в город ворвались конники 32-й Смоленской дивизии. В боях за Лиду особо отличился наш братский 17-й гвардейский кавполк гвардии подполковника Шевченко. В конном строю они атаковали немцев с направления, откуда меньше всего ожидали удара, и ворвались в город фактически без сопротивления.

В городе эскадроны спешились и начались уличные бои. Многих сильных и смелых бойцов недосчитались мы в наших рядах. В уличных боях был смертельно ранен гвардии подполковник Труханов, командир соседнего с нами полка. Его похоронили в городе, и его именем была после войны названа одна из улиц в Лиде. Четвертый эскадрон и приданные ему орудия моего взвода расположились на отдых на одной из улиц города. Все бойцы еще были возбуждены после боя, настроение приподнятое. Особый восторг вызвало появление старшины батареи с полевой кухней и сияющим поваром на передке. Старшина привез и письма, и газеты. Особой популярностью пользовалась наша корпусная газета «Конногвардеец».

Ели бойцы по-семейному, по два-три, а то и четыре бойца из одного котелка, поочередно опуская в него каждый свою ложку. На аппетит никто не жаловался, съели все и не забыли попросить добавки. Оставшийся хлеб завернули в полотенце и по-хозяйски оставили про запас. Когда еще нас догонит кухня, а на пустой желудок и воевать неинтересно. Я спросил у старшины:

- Как там в тылу дела у других орудий батареи? - А чего дела? Дела все как надо. Вы тут так разогнали фрицев, что они как неприкаянные слоняются по лесам, кто сдается, кто сопротивляется, пытается пробиться к своим. По довольному, изрытому оспинами лицу старшины было видно, что на батарее дела действительно в порядке. Старшина добавил:

- Да, еще комбат приказал подать рапорт: кто как воевал. Требует описать состояние взвода и подготовить список отличившихся В боях для представления к наградам. Давайте быстрее, я сейчас покормлю первый взвод и обратно отправлюсь, заодно отвезу рапорт комбату. И еще не забудьте отметить Глушаня, он доставил в штаб двенадцать пленных фрицев. Это было для меня новостью, что-то не верилось, но старшина заверил меня, что данные точные, он сам видел, как Глушань привел в штаб этих поганых фрицев.

Пристроившись поудобнее в тени дерева, я написал рапорт комбату Агафонову о боевых операциях, состоянии личного и конского состава и матчасти взвода. Далее представил список бойцов, отличившихся В боях. Не забыл упомянуть и о Глушане, отметив, что он за взятие в плен двенадцати немцев достоин представления к медали «За отвагу». С Глушанем у меня вообще была целая история. Это был боец из нового пополнения, тихий и застенчивый, но с образованием 1О классов, что тогда среди бойцов было большой редкостью. На первых порах он показал себя не лучшим образом, старался всячески увильнуть от тяжелой работы, и командир орудия его иначе, как «сачок», не называл. Пришлось мне самому заняться им. После очередного наряда вне очереди, который Глушаню выдал командир орудия, я вызвал его к себе для беседы.

Доложив о своем прибытии, стоя по стойке «смирно», он терпеливо, но с полным безразличием выслушал все мои наставления. На мой вопрос, как он будет вести себя дальше, особенно в боевой обстановке, он ответил, что будет стараться. Такой ответ меня не устроил, и я стал допытываться, почему он, образованный боец Красной армии, прославленного гвардейского полка, ведет себя недостойно и пытается увильнуть от трудной, но необходимой работы. В ответ он сказал, что ему проще показать, чем рассказать. Я разрешил показать. Глушань снял гимнастерку, нательную рубаху, и моему взгляду предстал его торс, полностью покрытый большими фурункулами. Фурункулы были красные, воспаленные, некоторые гноились. Я был потрясен. Никогда в жизни я такого не видел. Я вспомнил, как у меня был один фурункул и как я с ним мучался, а у Глушаня их были десятки!

Приказав одеться, я повел Глушаня к Силютину. Силютин, оказывается, знал о проблеме Глушаня и спокойно заявил, что медицина бессильна, они должны пройти сами. Мое обращение к начальнику медсанчасти полка о госпитализации Глушаня не увенчалось успехом. Начальник только рекомендовал на время освободить бойца от тяжелых работ. В тыл полка его никто не брал, свободного места писаря тоже нигде в полку не было.

Мне пришлось определить его помощником на бричку к Ведерникову. Ведерников пытался возражать, но ничего не мог поделать, приказ есть приказ. Таким образом Глушань оказался во втором эшелоне полка. Подробности того, как Глушань пленил двенадцать фрицев, я узнал только после Белорусской операции, за которую Глушаня наградили орденом Красной Звезды. После торжественного вручения наград все бойцы собрались на праздничный обед, все были в приподнятом настроении.

Мне за участие в Белорусской операции вручили орден Отечественной войны второй степени. Это был мой первый орден на фронте. Я поздравил бойцов моего взвода с наградами и направился к орудию Петренко, откуда слышались взрывы хохота. Подойдя поближе, я увидел, что весь расчет находится в таком бурном веселье, с которым вряд ли что-то может сравниться. Часть бойцов каталась по земле, схватившись за животы. Сквозь слезы они причитали: - Глушань! Ой, уморил! Ой, уморил! Только Глушань и Ведерников стояли с серьезными лицами и спокойно наблюдали всю эту картину. Когда все немного успокоились, я спросил У Петренко причину столь бурного веселья. Оказалось, виной потехи был Глушань, который рассказал все подробности пленения им немцев. Петренко, все еще фыркая от смеха, предложил Глушаню повторить свой рассказ.

- Пусть гвардии лейтенант послушает, такого в театре не услышишь! Глушань не заставил себя долго ждать и без тени улыбки во второй раз пересказал свою историю. А рассказал он следующее. Второй эшелон полка медленно продвигался за основными силами по направлению к Лиде. В Лиде еще шли бои, и обоз второго эшелона, в котором была и бричка Ведерникова с боеприпасами, остановилась на дороге, ожидая дальнейших приказаний. Справа и слева от дороги колосилось ржаное поле. Пользуясь временной передышкой, Глушань попросился у Ведерникова сбегать в рожь по большой нужде. Ведерников нехотя разрешил, но наказал не задерживаться, так как колонна мoла двинуться вперед в любой момент. Глушань отошел от дороги шагов на двадцать, расстегнул штаны, и . ..

- Только я устроился поудобнее, как прямо на меня выходят здоровенные фрицы, с автоматами в руках, как будто они идут в атаку. Что тут со мной было! Я от страха чуть не помер! А они идут ... Подходят ко мне, здоровые, грязные, небритые, и все, как по команде, руки вверх поднимают! Не помню, как пришел в себя, как встал, заправился и вышел на дорогу. Иду впереди, а за мной фрицы. Двенадцать человек, все с автоматами и поднятыми руками. Подхожу к Ведерникову, немцы за мной. Ведерников посмотрел на нас, поморщился и произнес недовольным тоном: «Ну И куда ты их привел? Зачем они нам? Навязался ты на мою голову! Раз привел, то веди в штаб!» Делать было нечего, повел я их в штаб. Повел их в таком же порядке, как мы вышли к дороге: я спереди, а за мной фрицы с автоматами и поднятыми руками. Слышу, Ведерников кричит мне с брички: «Стой, карабин свой возьми и держи его наготове! И немцев вперед пропусти!» Так я и сделал. Привел немцев в штаб, там у них отобрали автоматы, а мне сказали возвращаться обратно, только записали мою фамилию, какого я взвода и сколько немцев привел. Вот и вся история ... не понимаю, чего тут смешного! - закончил свой рассказ Глушань под дружный хохот взвода.

Полк стремительно продвигался вперед. Не было времени на отдых для бойцов и коней. Коней поили и кормили на ходу, используя для этого скупые минуты простоя колонны. Как только эскадрон попадал в место, где была вода, бойцы, схватив брезентовые ведра, бежали к воде и поили коней. Напоив коней за два-три захода, вешали на головы коней торбы с овсом и с тревогой вслушивались в команды командиров. Команда «Прямо!» как ветром сдувала брезентовые ведра и торбы с голов коней, и колонна сразу возобновляла марш.

Неожиданно кончился лес, и эскадроны вы рвались на открытое поле, сев на хвост крупному немецкому обозу. В нем немцы увозили награбленное имущество, а также продовольствие и обмундирование со своих армейских складов. Ездовые и немецкая охрана разбежались, оставив обоз на дороге: И в этот момент впереди в воздухе появились «мессеры». Они стремительно налетели на нас со стороны солнца. Летели строгими звеньями, быстро приближаясь к нашей колонне. Только когда «мессеРЫ» один за другим начали пикировать на нас, прозвучала команда «воздух!» и эскадрон повзводно рассыпался по правую и левую сторону от большака. Мы с орудием галопом направились к небольшому хуторку, густо заросшему кустами акации. Подпрыгивая на картофельном поле, орудие и боевые брички неслись к укрытию.

Но добраться до хутора удалось только орудию, боевые брички застряли на грядках, когда «мессеры» начали поливать нас из пулеметов. Пули зашелестели по картофельной ботве. Две лошади были ранены, и их пришлось пристрелить. Кое-как загнав орудие под яблони, я направился к бричкам, но пробежав несколько метров, запутался ногами в картофельной ботве и с размаху упал между грядок. «Мессеры» утюжили нас до наступления темноты. Одно звено сменяло другое, не давая нам ни минуты передышки и возможности сменить позицию. Лежа на спине, я сквозь листья картофеля видел не только пикирующие самолеты, но и лица пилотов.

С самого начала войны я не переносил свиста пуль. Трудно было мне привыкнуть не кланяться им. Если пуля просвистела, значит, она не твоя, она пролетела мимо и нечего ей кланяться - так учили меня бывалые бойцы. Несмотря на это, я не мог побороть в себе эту привычку и хоть изредка, но кланялся злодейке. К минам, снарядам, бомбам я как-то привык уже в блокадном Ленинграде, а затем во время службы в артиллерийских подразделениях. Но к пулям, особенно летящим с неба, мне привыкнуть было невозможно. Время от времени в голове появлялась мысль, что вот со следующего захода «мессер» пригвоздит навечно к любимой матушке-земле.

С наступлением темноты «мессеры» оставили нас в покое. Оказалось, что у немцев рядом был аэродром, поэтому они могли, сменяя друг друга, постоянно штурмовать нашу колонну на протяжении 3-4 часов. Несмотря на беспрерывные атаки с воздуха, потери у меня были незначительные: во взводе я потерял трех коней, два бойца были легко ранены. По полнив упряжку боевой брички новыми конями и, разместив орудие с расчетом на короткий отдых, я пошел искать орудие гвардии сержанта Петренко. 4-й эскадрон, который сопровождал Петренко, успел достичь опушки леса и скрылся там до налета «мессеров». В лесу было сложно ориентироваться, было темно, но лес был полон наших бойцов, которые показали мне дорогу.

Орудие Петренко разместилось у крыльца дома лесника. Возле небольшого костра сидели бойцы и на большой сковороде жарили яичницу-глазунью. На перилах крыльца, как на буфетной стойке, стояли бутылки разных калибров с красивыми этикетками. Орудийный расчет уже поужинал, и теперь ужин завершали ездовые. Заметив меня, сержант подал команду: - Встать! Смирно! Я остановил его, предложив продолжить ужин и доложить обстановку. Доклад был коротким.

«Эскадрон, захватив большой обоз, натолкнулся на крупные силы немцев, завязав бой, перешел к обороне. Часть обоза осталась на нейтральной территории. Орудие на линии обороны в тридцати метрах отсюда. У орудия ведут наблюдение два бойца, остальные - на отдыхе. Прошу, товарищ гвардии лейтенант, отведать нашей глазуньи. Есть и чем горло промочить», - закончил свой рапорт Петренко. Проголодался я изрядно и, наскоро помыв руки каким-то французским вином, так как воды поблизости не было, стал с аппетитом поглощать яичницу. За счет трОфеев расчет пополнился не только провизией, но и прибарахлился шелковым бельем, сапогами и тканью на портянки и на попоны для лошадей. Разглядывая мои потрепанные в походах кирзовые сапоги, Петренко предложил тотчас же заменить их на хромовые.

Да и белье было бы гигиеничнее заменить, уже не говоря о портянках, от которых осталось одно название. С таким предложением нельзя было не согласиться. Перебрав несколько пар хромовых офицерских сапог, дудочкой, которые никак не налезали на ногу из-за малого подъема, я все же нашел одну пару, которая больше других походила на наши русские сапоги, и с большим трудом натянул их себе на ноги. Солдатские, немецкие сапоги были неудобны как кавалеристам, так и нашей пехоте из-за широких голенищ. Широкие и невысокие голенища мешали всаднику при езде, а пехоте - при переползании по-пластунски.

Проверив с Петренко посты у орудия и у ездовых, я направился к орудию Паланевича. Не доходя до орудия, удобно устроившись на пеньке, решил поменять белье на трофейное, шелковое. С трудом сняв сапоги, обмундирование и поменяв белье на новое, стал вновь натягивать сапоги. Белье приятно холодило тело, но сапоги, хоть плачь, на ноги не налезали. Намокшие при хождении по траве, обильно орошенной росой, они сели и не поддавались, несмотря на все мои старания. Пришлось постепенно надрезать голенища ножом, пока не распорол их до самой подошвы. И так, с распоротыми голенищами обоих сапог пришлось вернуться к орудию Петренко.

Хорошо, что еще не рассвело, и никто не заметил, как я добирался до старых своих кирзовых сапог, про себя, на чем свет стоит, проклиная немецких сапожников всех разом. Нет ничего лучше русских сапог! После Белорусской операции я получил новые кирзовые сапоги, а старшина для парада сшил мне еще новые яловые сапоги, в которых я воевал и в Польше, и в Пруссии, и в Германии. В Россию все же приехал в новых кирзовых сапогах, так как при последнем ранении в ногу, осколком немецкого снаряда, мне пропороло голенище левого сапога. Кровь затекла в голенище, и при перевязке в медсанчасти, чтобы снять сапог, голенище распороли и левый тот яловый сапог сняли и выбросили. Так в одном правом сапоге и доставили меня в госпиталь. Жаль, хорошие были сапоги ....

Закончив свои мытарства с сапогами с рассветом, отыскал я комбата Агафонова и доложил ему о состоянии взвода. Приняв рапорт, комбат приказал мне после завтрака дождаться его, так как он направляется к командиру полка на военный сбор командиров, после которого будут особые указания. Еще не вернулся комбат, как меня через связного вызвали к командиру полка. Не доезжая до штаба, встретил комбата, который сообщил, что положение нашего корпуса серьезное, полк вернут назад для прорыва окружения, а мой взвод со 2-м эскадроном останется в заслоне. Я заметил, что 2-й эскадрон поддерживает взвод ПТО гвардии лейтенанта Зозули. - у Зозули жена и двое детей в Виннице ... - как бы про себя, не глядя на меня, ответил комбат. Я не нашелся, что сказать, и уже был не рад, что напомнил комбату о Зозуле. Подъехали к штабу. Я доложил комполка о своем прибытии. Утро стояло солнечное. Птицы в лесу заливались на все лады. Немец молчал. Офицеры полукругом обступили командование полка. Утро было яркое, праздничное, в отличие от нашего положения. Слишком далеко мы забрались к немцам в тыл и слишком многих потеряли в боях.

- Во второй половине дня 18-го июля, противнику удалось сбить с позиций наши стрелковые части и вернуть себе район Лойки - Белля - Церкевна Келбаски. Враг перерезал коммуникации корпуса. Части дивизий СС «Мертвая голова" и пехота противника опрокинули заслон 5-й гвардейской кавдивизии в Липске и снова овладели городом. Корпус охвачен с трех сторон, с запада, юга и востока численно в несколько раз превосходящими силами противника. Только на севере поддерживается непрочная связь с 174-й стрелковой дивизией, которая ведет упорные бои, неся тяжелые потери. Обстановка плацдарма осложнилась, нависла угроза полного оперативного окружения корпуса. Командование корпуса приняло решение на некоторое сокращение обводов занятого нами района ...

Офицеры молчали ... Военный сбор командиров завершил командир полка Ткаленко. Он сказал: - Полк отходит в заданный командиром дивизии район. Для обеспечения беспрепятственного отхода полка на месте остается заслон, в составе усиленного 2-го эскадрона, взвода противотанковых орудий гвардии лейтенанта Якушина и минометного взвода гвардии старшины Водзинского. Заместителем на чальника заслона по артиллерии назначить гвардии лейтенанта Якушина. Командование полка надеется на вас. Задача вам ясна? Драться до последнего снаряда и патрона! Без приказа не отходить! Есть вопросы? У нас вопросов не было.

Установив орудия на огневых позициях и предупредив командиров орудий без моей команды не стрелять, я пошел к комэска, начальнику заслона, чтобы согласовать наши действия. Немец молчал, изредка ведя беспокоящий огонь. Но молчание это было тревожное. С его стороны все отчетливее слышался шум моторов и лязганье гусениц. Фашист подтягивал танки и САУ. Предстоящий бой предвещал быть жарким, и именинниками в нем будем мы, артиллеристы противотанковой батареи. С комэска обсудили, как лучше вести себя в данном положении. Решили не дразнить немца, а самое главное - не дать ему понять, что нас мало, что основные силы ушли. Надо было приберечь патроны, мины и снаряды для решающей схватки, а пока решили изредка постреливать из стрелкового оружия, тем более что мины у минометчиков были на исходе.

Старшина Водзинский тоже должен будет стрелять только на поражение. Уходя к комэска, я боялся за своих бойцов, чтобы они не вы пили лишнего, благо трофейные брички со всем этим добром стояли нетронутыми. Приказал командирам орудий выдать бойцам по 100 грамм, и не более. Каково же было мое удивление по возвращении на огневую позицию! Все мои бойцы наотрез отказались от спиртного и были до неузнаваемости серьезными и сосредоточенными. Как можно в такой ситуации не пить?! Все же понимали, что нам, скорее всего, крышка. Я думал, что бойцы решат выпить как следует в последний раз, но оказался неправ.

Да, в заслоне не шутят и редко когда из заслона возвращаются живыми. Каждый готовился с честью провести свой последний бой и перед смертью уложить как можно больше фашистов. Пусть они дорого заплатят за наши жизни! Командиры орудий в который уж раз проверяли орудия, прицелы, их готовность к бою. Пока еще не завязался бой и было время, еще и еще раз проверяли снаряды, маскировку, окопы, стрелковое оружие, гранаты, схему ориентиров, готовность к круговой обороне и прочее.

В бою времени на подготовку орудий не будет, и каждая оплошность и упущение будут нам стоить жизни. Расчеты заканчивали оборудование запасных огневых позиций, расчищали скрытные пути доставки к ним орудий. В воздухе на бреющем полете появился желтокрылый самолет-разведчик. Летел он вызывающе низко, высматривая наши позиции, желая как бы вызвать огонь на себя и засечь наши огневые точки. Сделав один круг над нашими позициями, летчик, видно, не стал больше рисковать, и самолет скрылся за лесом. Мы ждали начала наступления ... Но немец не торопился и продолжал накапливать силы, подтягивая к нашим позициям свои резервы, сосредотачивая против нашей обороны свою боевую технику. Шум моторов и лязганье гусениц не прекращался. Фрицы готовили мощный таран. Это было понятно даже новобранцу.

Обедали без аппетита. В мозгу все время сверлила мысль о предстоящем бое. Вдруг с той стороны, куда ушел полк, сначала тихо, потом отчетливо, стал слышен топот копыт одиночного всадника. Все насторожились. Всадник широкой рысью приближался к нам. Бойцы как-то сразу притихли и навострили ушки. Я вышел навстречу всаднику. Им оказался связной штаба нашего полка. Поприветствовав, он спросил: - Где начальник заслона? - Я его заместитель и поведу к начальнику заслона. - С чем прибыл? - спросил я его по пути, причем довольно тихо. - Сниматься! - так же тихо ответил он. Его ответ был как отмена смертного приговора. Гора с плеч, могильный камень с души.

«Ну, гады, теперь только оторваться от вас, и мы спасены!» - подумал я, направляясь со связным к комэска. Узнав приятную новость, комэска сразу стал готовить эскадрон к отходу. Командир полка отозвал заслон по двум причинам. Первая - заслон выполнил свою задачу, полк благополучно оторвался от противника. Вторая - мы были полку нужны для прорыва окружения и дальнейших боев. Я предложил свой план отхода заслона: - Я с орудиями отхожу на расстояние 400-500 метров не доходя до коноводов эскадрона и огнем орудий прикрываю отход эскадрона в пешем строю. Как только эскадрон поравняется с орудиями, я отхожу в район коноводов, на опушку леса, и оттуда снова огнем прикрываю отход эскадрона.

Комэска одобрил мой план, и мы принялись за его исполнение. Ведя огонь, мы перекатами подошли к месту размещения коноводов. В одно мгновение конники были в седлах, пулеметы на тачанках, эскадрон вытянулся в боевую колонну. Связной доложил, что дорога заминирована, через небольшие интервалы сделаны завалы из крупных деревьев. Для конников преодолеть эти препятствия не составляло труда, не так трудно было пройти лес тачанкам и бричкам с минометами. Сложнее было нам, артиллерийским упряжкам. При поворотах между деревьями постромки передней пары цеплялись за них и препятствовали продвижению коренной пары лошадей.

Да и передок с орудием не приспособлен выписывать замысловатые вензеля между часто растущими деревьями. Орудия стали отставать от колонны. Такой порядок меня не устраивал, тем более что фрицы в любой момент могли сесть мне на хвост. Я потребовал от комэска поставить за мной тачанку и не менее одного сабельного взвода, что было и сделано. Конники помогали расчетам орудий преодолевать узкие места лесного бездорожья на всем пути до основных сил полка. В полку нас не ждали, считали погибшими, да им было и не до нас. Они вели бой, пробивая кольцо окружения. Прямо с марша и мы вступили в бой, но это был уже обычный бой, кругом были свои, дрались не одни, а в составе всего полка. А на миру и смерть красна.

21 июля бои достигли наивысшего накала. Гитлеровцы полностью окружили части корпуса. Раненых отправляли на большую землю на «кукурузниках». Сопровождавшие раненых до полевого аэродрома конники на обратном пути попали в засаду и были зверски убиты немцами. Прибывший на место боя комендант ский эскадрон корпуса был свидетелем страшного зрелища. Трупы наших бойцов были изуродованы до неузнаваемости. Фашисты вырезали у них на груди и на спинах звезды, у многих отрезаны носы и уши, выколоты глаза. Об этом рассказал нам парторг полка майор Островский. Не было предела гневу наших бойцов. Никакой пощады фашистским палачам! Кончились боеприпасы. Эскадрон вышел к небольшой реревушке, занятой немцами. Завидев эскадрон, немцы под прикрытием танка пошли в атаку. Когда до них оставалось метров 30, парторг полка Островский с криком "За Родину! Смерть фашистам! За мной, вперед!» поднял бойцов врукопашную.

Эскадрон с мощным "ура-а!» ринулся на врага. Сошлись врукопашную. Островский застрелил трех немцев. Метким броском гранаты бойцы подорвали танк и устремились вперед ... Вскоре деревня была отбита. Мощным тараном конногвардейцы корпуса самостоятельно прорвали кольцо окружения, вернули себе инициативу и 23 июля соединились с пехотоЙ. Еще двое суток наша 5-я гвардейская кавдивизия гнала на юг теперь отступающих немцев. Вновь началось наступление на Августов. Но бои не проходили бескровно, вновь и вновь на поле боя мы теряли своих боевых товарищей, очень много было раненых. 25 июля получил в бою свое третье ранение отважный минометчик, мой боевой друг комвзвода старшина ВодзинскиЙ.

Вот мы и на польской земле. Непривычно раскинулись поля, разрезанные узкой чересполосицей единоличных хозяйств Белостокского воеводства. Я опять в ГПЗ, и мы первыми вступаем на польскую землю. Раннее утро, в польских селах тишина, безлюдно. Жители еще или спят, или попрятались в своих склепах (погребах), ожидая нашего боя с немцами. А немцы, видно, далеко отступили. У крайнего дома, в палисаднике, в ряд как по ранжиру, уложены трупы целой польской семьи. Лежат дед и бабуля, пожилой поляк с женой и четверо детей, один другого меньший. Никого не пожалели фашисты, ни старого ни малого. Чем они им помешали? Для чего такая жестокость? Кто уложил их в таком строгом порядке, по росту и по возрасту?

Выехали из села по проселочной дороге. Из крайнего дома бежит к нам одинокая фигурка бедно одетого, пожилого крестьянина. На бегу он кричит нам: «Братушки! Братушки!» и еще что-то на польском языке. Подбежал к нам с непритворной радостью, с сияющими, полными слез, глазами и все время повторял: «Братушки! Братушки!» Потом заметался, побежал обратно к стожку клевера, набрал его полную охапку и бегом к нам, к нашей бричке. Забросил клевер в бричку и еще долго стоял на дороге, махая нам рукой, пока не скрылся за поворотом из виду. Эта встреча на польской земле с бедным крестьянином, вероятно, батраком, с неподдельной радостью встречающим наши войска, с желанием хоть чем-то помочь нам, освободителям его родины, говорит о многом. Но были и другие, затаившиеся в своих «каморах", С тревогой и недоверием ожидающие - что-то несут им советские «жолнежи,,? И опять дорога, дорога ...

На перекрестках распятия «Пана Езуса", с иконой под маленьким, угловатым навесом. На очередной привал, в небольшое село, прибыли мы поздним вечером. Погода резко изменилась, подул южный ветер с мокрым снегом. Мы теперь шли во втором эшелоне корпуса, и было относительно тихо. Пока ездовые и расчеты распрягали, поили и кормили коней, мы с сержантом Петренко зашли в дом обогреться. Там уже вели оживленную беседу с молодой, веселой хозяйкой: наш санинструктор, Силютин, и двое молодых бойцов из хозотделения. Хозяйка рассказывала что-то смешное, у всех были веселые лица. Наше появление внесло еще большее оживление. Поздоровавшись с нами, миловидная хозяйка любезно предложила нам стулья. Приятно было после холодной, сырой погоды посидеть в тепле, в светлой и уютной комнате. Комната была освещена большой керосиновой лампой. С разрешения хозяйки мы закурили махорку, перемешанную с крепким самосадом. С лукавой улыбкой, обращаясь ко мне, хозяйка на ломаном польско-русском языке сказала: - Если паны жолнежи желают, она будет показывать фокус. Приморозит стакан с водой к потолку.

Мы сказали, что желаем, и она приступила показывать фокус. Налила полный стакан воды, взяла в одну руку крупный кристалл соли, в другую стакан с водой и стала на табурет. На табурете она, лукаво улыбаясь, начала жестикулировать со стаканом, приговаривая, что сейчас будет фокус. Неожиданно кристалл соли выпадает из ее руки и падает на пол. Она просит меня подать его ей. То ли из-за того, что мне было лень подниматься со стула, то ли предчувствуя какой-то подвох со стороны хозяйки, я предложил поднять соль сержанту Петренко.

Сержант наклонился у табурета, чтобы поднять упавшую соль, а хозяйка, не спеша вылив ему за воротник весь стакан воды, проворно спрыгнула с табурета и, довольная своим «фокусом», со смехом убежала в соседнюю комнату. Петренко под дружный хохот всех собравшихся стал отряхиваться, а потом кинулся искать проказницу. Но не тут-то было. Хозяйка как сквозь землю провалилась. И только когда Петренко поостыл и смирился со своим положением, из-за двери высунулось лукавое лицо молодой хозяйки. Она, улыбаясь, начала просить прощения, чтобы на нее не сердился пан «жолнеж», так как это у нее произошло случайно.

Осенью 1944 года, пройдя победным маршем не одну сотню километров по Белостокскому воеводству, корпус получил приказ доукомплектоваться людьми, конским составом и боевой техникой для решающих боев в Восточной Пруссии. На период доукомплектования нашему полку приказано держать оборону на довольно спокойном участке фронта, в районе мяста (города) Гониондза. Командир полка, гвардии подполковник Ткаленко в конном строю повел нас, группу офицеров полка, на рекогносцировку местности непосредственно, на переднем крае нашей обороны. Выехав на небольшую возвышенность, от куда был отличный обзор местности, он стал знакомить нас с боевой обстановкой. Впереди, на три километра, простиралась топкая, заболоченная равнина, за которой на возвышенности находился противник.

Вероятно, несмотря на значительное расстояние, наша конная группа хорошо просматривалась, так как не успел комполка закончить свой приказ о боевой задаче полка, как немцы открыли прицельный артиллерийский огонь и возле нас стали рваться снаряды. По команде «в укрытие!» мы галопом направились в небольшой овраг и с ходу стали спешиваться. Я забыл, что у меня на шее висит не пристегнутый к ремню полевой бинокль, и, когда я поспешно спешивался, бинокль с маху ударил меня по верхней губе и рассек ее до крови. Потом это место долго не заживало, и самое обидное, что после заживания на этом месте не росли усы, которые были в моде у всех офицеров полка.

Огневые позиции мы копали уже под новые 57-мм противотанковые пушки ЗИС-2, которые нам доставили вместо сорокапяток. Новые орудия имели значительные преимущества: по дальности прямого выстрела (1100 метров против 800 метров 45-мм пушки). 57-мм пушка могла поражать все танки фашистской Германии. Для сопровождения эскадронов артиллерийские упряжки комплектовались уже из шестерки лошадей, а вместо двух ездовых теперь на упряжку орудия полагалось три ездовых. Огневые позиции рыли ночью, чтобы их не обнаружил противник. Рыли в полный профиль, С капонирами для орудий и укрытиями для расчета. Грунт был мягкий, огневые позиции были вырыты и замаскированы до рассвета.

Днем, оставив у орудий одних наблюдателей, расчеты спали. Наставлений по материальной части и по боевой стрельбе из новых орудий не было, приходилось рассчитывать на свой опыт. А орудия надо осваивать до настоящего боя. Хоть и спокойная оборона, но все же это фронт, и за болотом немец, а впереди новое наступление и встречные бои. По просьбе командира орудия я дал разрешение на один выстрел, а потом еще на два снаряда. Со второго снаряда (с прицелом на 3000 м), мы накрыли немецкие траншеи, но получили в ответ такой плотный артналет по нашим позициям, что пришлось срочно закатывать орудия в свежие капониры.

Вдобавок за самовольную стрельбу я получил нагоняй от начальника артиллерии полка Впоследствии я ознакомился с орудиями и обучал взвод по немецким (трофейным) наставлениям. Я вообще любил порыться в бумагах в разбитых немецких штабах. И в одном из них нашел полное описание и наставлеНие на нашу новую 57 -мм пушку ЗИС-2! Пришлось полагаться на него, так как отечественных наставлений нам так и не предоставили.

Неподалеку от огневой позиции был довольно вместительный склеп (погреб), в нем мы и разместились с расчетами. Склеп был сложен из крупного камня и надежно защищал нас от артобстрела. К нам часто заходила армейская разведка. Отдыхали у нас в склепе до ночи, как до выхода, так и после. Угощали нас водкой, консервами и прочими продуктами. Надо сказать, что разведчиков снабжали очень хорошо, вероятно, за их нелегкую и опасную работу. Так как перед нами пехоты не было и только мы держали в этом районе оборону, старший по разведке договаривался с нами о месте, времени и сигналах при их возвращении.

Возвращаясь с «языком» через наши позиции, они подавали условный сигнал. Поиски разведчиков проводились в полной темноте. Иногда они волокли с собой «языка», но бывали и неудачные ночи, когда не только не было «языка», но и сами возвращались не в полном составе. Днем на ничейной земле, между болот, хорошо просматривались бродившие две овцы и жеребенок. у моих ребят эта картина вызывала повышенный аппетит, и они надоели мне с просьбой отпустить их за живым шашлыком. Днем показаться на ничейной земле нельзя - весь трехкилометровый участок хорошо просматривался и простреливался немцами. А с наступлением темноты в промежутках между осветительными ракетами наши и немцы делали вылазки по болоту. Я разрешил двум опытным бойцам, из старослужащих, поймать одного барашка, что и было выполнено довольно быстро. Бойцы целую неделю лакомились свежей бараниной.

Там же, на границе Польши и Восточной Пруссии, мне запомнилась выводка коней нашего полка. Выводка для нас была и экзаменом, и праздником. Целые сутки перед выводкой мы чистили и мыли коней, заплетали им хвосты и гривы в косички. Косички расплетали в день выводки, чтобы гривы и хвосты вились как волосы молодой девицы-красавицы после завивки. Не только бойцы, но и ветинструктор, и кузнец взвода хлопотали, каждый по своей части, проверяя здоровье, упитанность и ковку. Каждый боец и командир подразделения отвечали за своих коней перед дивизионной комиссией, проводившей выводку. Коня берегли больше, чем оружие, и выводка составляла не последнюю часть боевого смотра перед наступлением части. Плохо, конечно, когда выводку назначали неожиданно, особенно после длительного марша, да в чужом краю и в сжатые сроки для подготовки.

Так случилось и в этот раз. Приказ о выводке комбат привез из штаба за день до начала самого мероприятия. Мы были на дневке. Мой взвод размещался в небольшом фольварке, в спешке оставленном немецким населением недалеко от границы с Восточной Пруссией. Бойцы кто брился, кто штопал свое обмундирование, подшивал подворотнички, приводил в порядок оружие, орудия и боевые брички.

На вечернем совете решали вопрос чистки коней. Комвзвода Зозуля предложил чистить коней всю ночь, а утром, до обеда, дать бойцам отдохнуть. Я же, посовещавшись с моим помкомвзвода и командирами орудий, решил: ночью отдыхать, а утром, на зорьке со свежими силами заняться чисткой коней, отдав должное коноходам, щеткам и скребницам. Проблема была только с белой тройкой ездового Ведерникова. На белых лошадях бросалось в глаза каждое пятно, особенно от навоза. Но Ведерников заявил, что проблем не будет, и на выводке его кони будут не хуже других. Надо сказать, что в этот день наш санинструктор сержант Силютин, облюбовал неподалеку от моего дома кирпичный сарай и натопил его для бани солдат нашей батареи.

Ночь прошла спокойно, если не считать утреннего скандала. На рассвете меня разбудили истошные крики сержанта Силютина, который на чем свет стоит крыл Ведерникова и, войдя ко мне, с возмущением требовал наказать его на всю катушку. Выйдя во двор, я застал Ведерникова выводящим из бани последнего своего коня и молча отмахивающегося от Силютина, как от назойливой мухи.

Оказалось, что Ведерников всю ночь отмывал свою белоснежную тройку в силютинской баньке. Пообещав Силютину примерно наказать виновного и, приказав Ведерникову надлежащим образом убрать и помыть баньку, а также нагреть воды, я направился проверять артиллерийские упряжки. Оглянувшись, заметил, как Ведерников, неспешно, по-хозяйски привязывает своих коней на короткий чембур, чтобы они, не дай бог, не смогли лечь. Я, с одной стороны, был на стороне Силютина, а с другой - в душе хвалил Ведерникова за смекалку. Ветинструктор батареи гвардии старшина Минибаев в очередной раз измерял температуру коням, вставляя под хвост граненые градусники, и привязывал их к хвостам белым бинтом. Проверяя ковку, кузнец взвода поочередно поднимал все четыре ноги коня и зажимал их в своих коленях.

Кони пофыркивали, дружелюбно и спокойно реагировали на все эти операции. На выводку мы привели своих коней к полудню и заняли свое место в колонне полка сразу за четвертым эскадроном. Всего коней было у нас на батарее не менее ста голов. Осматривала коней авторитетная дивизионная комиссия во главе с начальником ветеринарной службы дивизии. Члены комиссии ставили оценки по пятибалльной системе каждому коню - по телу, упитанности, чистке, уходу, поковке и по другим ветеринарным показателям. Офицеры представляли свои подразделения. Каждый конник вел своего коня или по очереди своих коней и, подведя к комиссии, четко поворачивался лицом к голове коня, держа в двух руках растянутый между ними повод, и докладывал: «Конь артиллерийской упряжки, кличка Богатырь ...» И так далее.

Члены комиссии осматривали коня и докладывали писарю свои оценки. Кони моего взвода, все 30 лошадей, прошли на отлично, особенно понравились комиссии кони Ведерникова. На солнце они сверкали своей белизной, как сказочные. Но всю обедню чуть было не испортил замыкающий взвода, ездовой брички Слабосиленко. Представляя последнюю лошадь своей тройки, он звонко доложил: «Конь боевой брички, кличка Гитлер!»

Комиссия опешила. Председатель, гвардии полковник, возмущенно заикаясь, закричал: - ЧТО?! КАКАЯ КЛИЧКА?! ПОВТОРИ! Кто выдумал назвать боевого друга, коня кличкой ГИТЛЕР?! Комвзвода, доложи, какая у коня кличка?! Я на ходу окрестил его «Найденыш» - настоящую его кличку, по описи, никто не помнил и добавил, что конь трофейный и временно заменяет захромавшую пристяжную брички. Председатель пробурчал:

- Если трофейный, то нечего его и представлять на выводке. Но, несмотря на это, оценку взводу не снизил. А коня этого мы приобрели в Польше из разбитого нами немецкого обоза и вели за собой как резерв боевых бричек. Его как-то сразу невзлюбили во взводе за его непомерно большую голову, капризный характер и агрессивный нрав. Вдобавок он еще и кусался. За все это бойцы прозвали его Гитлер. Кличка эта пристала к нему, и все забыли его кличку по описи ветинструктора. За отличную подготовку батареи к выводке, несмотря на отдельные замечания во взводе гвардии лейтенанта Зозули, нам была объявлена благодарность в приказе командира полка, гвардии полковника Ткаленко!

17-й гвардейский кавполк нашей дивиЗии шел в этот день головным. При спуске с возвышенности в долину нам хорошо была видна на снегу темная лента его боевой колонны. Мы шли ВО втором эшелоне. Неожиданно в небе появились наши «илы» И С ходу начали поливать огнем на бреющем полете боевые порядки 17-го полка. И только после наших многократных сигналов ракетами штурмовики перенесли огонь на противника. Летчики, видимо, приняли головной отряд дивизии за немцев, за власовскую кавбригаду. Дороги в Пруссии, как и дальше по всей Германии, хорошие. Но начался сильный гололед. Больно было смотреть, как тяжелые кони артупряжек, скользя на асфальте, покрытом слоем льда, падали и задерживали движение колонны.

В подковы коренных лошадей артупряжки «на круг» были ввернуты Н-образные шипы, но при таком сильном гололеде они не спасали от падения. Нужны были острые шипы, хотя бы на подковы передних копыт. Справа от дороги валялись, задрав кверху копыта, убитые арткони 17-го полка. На их подковах четко были видны острые шипы. Вызвав к себе взводного кузнеца, я молча указал ему на убитых лошадей. Он понял меня без слов. Вооружившись своим нехитрым инструментом, он в считаные минуты вывернул из подков убитых лошадей шипы. За короткие минуты остановок колонны кузнец заменил шипы в подковах коренников наших упряжек. Падение лошадей упряжек прекратилось.

Вспомнился мне случай (когда-то прочитанный), что Кутузову один солдат подарил четыре подковы от французских лошадей. Они были без шипов. Начался гололед. Кутузов понял намек смекалистого солдата и, оценив его подарок, изрек: «Этим подарком, Семен Жестянников (так, по-моему, звали солдата), ты подарил мне всю французскую кавалерию!» К ночи 21 января 1945 г. наш 24-й гвардейский кавполк стал головным в дивизии, а я со своим орудием вошел в состав ГПЗ (головной походной заставы). Очень кстати пришлись нам выданные накануне белые маскхалаты, а точнее комбинезоны. Они, кроме своего основного назначения, надежно защищали нас от холодного ветра, прижимая к ногам полы наших кавалерийских шинелей. Дорога проходила лесом по свежевыпавшему снегу. На лесной поляне появился двухэтажный деревянный дом. В доме не было огня. При тусклом свете зажженных нами бумажных жгутов в большом зале столовой был виден стол с еще не остывшей пищей. Вероятно, это был охотничий дом. Хозяева только что покинули его. Им было уже не до еды.

Не задерживаясь в доме, ГПЗ пошла дальше. Пройдя километров пять, головной дозор наткнулся на немецкий заслон и был обстрелян сильным пулеметным и автоматным огнем. Бойцы ГПЗ спешились и залегли ... Чтобы уничтожить пулемет, надо было его видеть, а он строчил короткими очередями в кромешной темноте. Скомандовал орудию: «К бою! По пулемету, гранатой, взрыватель осколочный! Зарядить!» И, приказав командиру орудия ждать меня, я пополз по-пластунски к пулемету. Маскхалат надежно скрывал меня от противника, и я, чуть ли не вплотную, подполз к пулемету. Уточнив его место, я тем же путем вернулся к орудию. Двух выстрелов было достаточно, чтобы пулемет замолчал. Замолчали и автоматчики. Остальное завершили бойцы ГПЗ. На поле боя остались разбитый пулемет и труПы немецкого заслона. Сбив заслон противника, мы продолжали движение на АлленштаЙн.

Когда прошли без выстрела еще километров восемь, путь ГПЗ преградили крупные силы противника, укрепившиеся в большом населенном пункте. Завязался бой. В бой подключился и головной отряд (усиленный эскадрон), гвардии старшего лейтенанта Коновалова. Противник, силой до двух батальонов с танками, оказывал сильное сопротивление. Населенный пункт находился на возвышенности. Я с орудием, под прикрытием темноты, остановился на дороге. Для уточнения обстановки мною был послан связной к командиру эскадрона.

Шоссе, на котором остановилось орудие, круто спускалось вниз, к деревне. Головной отряд наступал. В процессе боя загорелось несколько домов, которые своим огнем осветили остальные постройки. На противоположную от нас окраину, освещенную пожарищем, выползли три танка. Мы в темноте. По данным комэска, переданным связным, головной отряд захватил больше половины населенного пункта. Удобного места для огневой позиции нет.

Принимаю решение - уничтожить хорошо освещенные танки противника, развернув орудие, прямо здесь, на шоссе. Расчет, в основном состоящий из нового пополнения, еще не вел боя с танками, хотя на учениях стрелял неплохо. Танки были как на ладони, на расстоянии 500-600 метров. Командую: «К бою! Подкалиберным по головному танку. Огонь!» Танк был подбит с первого выстрела. Но не успели мы перенести огонь по замыкающему танку, как наше орудие осветило светом как-то сразу вспыхнувшего пожаром ближнего к нам дома. Незамедлительно последовал ответный огонь танков. Разрыв снаряда слева от орудия. Надо срочно менять огневую позицию! Причем э то сделать легко: свести и поднять станины, тогда орудие само скатится под горку, в мертвую зону для фашистских танков. Командую: «Отбой! Орудие под горку!» Но молодой расчет дрогнул после первого разрыва снаряда и без команды отступил в кювет.

Подбегаю к орудию сам и повторяю команду с добавлением крепкого русского слова. Расчет подбежал к орудию и начал сводить станины. Как ни странно, но такие не предусмотренные уставом слова в нужный момент действовали безотказно. Еще секунды, и орудие само бы скатилось в безопасную зону. Но время было упущено. Вторым снарядом орудие было выведено из строя. Три бойца расчета получили ранения, один, рядовой Орловский, убит. Все из нового пополнения. Немецкие танкисты умеют стрелять не хуже наших. Подошли основные силы полка. Почувствовав наше превосходство, танки, бросив нами подбитый танк, на предельной скорости сбежали с поля боя.

Осколком снаряда и я бьл ранен в кисть правой руки с повреждением кости. Подоспевшие санинструкторы начали перевязку и эвакуацию раненых в тыл. Я пытался сам индивидуальным пакетом сделать себе перевязку, но левой рукой это не получалось. Из-за мороза кровь было трудно остановить, да и рука, замерзнув, сильно болела. Мне помогли. Только после второго индивидуального пакета кровь перестала сочиться, а несколько глотков из фляги замполита гвардии майора М.Н. Новикова согрели меня лучше всякой грелки.

Впоследствии, анализируя этот бой, я еще и еще раз убеждался в том, насколько опыт и стойкость расчета обеспечивают без потерь четкое выполнение боевой задачи. Если бы расчет состоял из «стариков», орудие без суеты было бы выведено из опасной зоны. В последующих боях уцелевшие бойцы расчета уже не поддавались секундной слабости, четко и стойко выполняли свои обязанности при дуэли с танками. Сражения с танками противника у нас, за редким исключением, проходили неожиданно, скоротечно, во встречных боях, когда нет времени для выбора и оборудования огневых позиций и огонь приходится вести с ходу. И тут уже кто кого. Происходит дуэль с танками, но право на первый выстрел чаще всего за нами. Но если ты его (танк) не уничтожишь, то он не промахнется и уничтожит тебя и твое орудие. Кроме права на первый выстрел, у нас были и другие преимущества: Мы защищали свою Родину, они вели захватническую войну.

Мы твердо стояли на земле, они были в железной коробке, начиненной взрывчаткой и горючей смесью. Нас было трудно заметить, они были на виду (если только танк не в засаде). Вкратце расскажу о боях нашей дивизии и полка за время моего отсутствия. На рассвете 22 января 1945 года б-я кавдивизия с запада и наша 5-я кавдивизия С юга начали наступление на второй по величине город Восточной Пруссии - АлленштаЙн. В конном строю, в необычном боевом порядке, эскадроны повели наступление веером. Впереди каждого из них мчались танки и СДУ. В городе началась паника. Толпы гражданского населения пере мешались с кавалеристами, создавая хаос и беспорядок. Наш 24-й и соседний 23-й кавполки захватили железнодорожную станцию. Один из комэсков обратил внимание на настойчивые звонки телефона. Его ординарец, свободно владеющий немецким языком, снял трубку и услышал запрос с соседней станции: может ли Алленштайн принять воинский эшелон? Комэска приказал передать: - Станция готова принять эшелон! Только разоружили охрану, как у семафора раздались паровозные гудки.

- Эшелон прибывает, тов. подполковник. Что будем делать? - подбежал к Ткаленко капитан Масленников. - Встречать надо, как полагается! И приказал командиру эскадрона быстро расставить людей вдоль полотна, а конникам старших лейтенантов Олейникова и Коновалова взять все подъездные пути в кольцо. Состав пропустили на станцию и тут же разоружили ошеломленный конвой. Только отогнали эшелон на запасную ветку, как у семафоров вновь раздались гудки. Один за другим прибывали на станцию вражеские эшелоны, их принимали по всем правилам эксплуатации железных дорог. Немцы, служащие станции, проинструктированные должным образом, старались вовсю. Пулеметчики и автоматчики по обе стороны насыпи встречали эшелоны. Охрана,видя такой теплый прием, бросала оружие и сдавалась. Станция работала по-немецки четко и организованно. Добровольцы стрелочники и телефонисты, теперь уже из немцев, - поддерживали связь с соседней станцией.

К исходу дня станционные пути были забиты сотнями вагонов. Всего же наши полки захватили, а затем приняли с соседних станций 22 эшелона с 37 паровозами и 1200 вагонами и платформами, груженными боеприпасами, танками, горючим, продовольствием. За успехи в этом бою наш 24-й кавполк получил наименование «АлленштаЙнскиЙ". 22 января 1945 года Алленштайн был полностью освобожден от фашистов нашим корпусом. Упорными были уличные бои. Во многих домах на чердаках засели снайперы и фаустники. Многих бойцов потерял корпус, но немец потерял и того больше. За успешные боевые действия в Восточной Пруссии наш 3-й гвардии кавкорпус был награжден орденом Красного Знамени, а нашей 5-й гвардии кавдивизии присвоено наименование Танненбергская. Многие генералы, офицеры, сержанты и рядовые были награждены орденами и медалями, в их числе генерал-лейтенант Осликовский - орденом Суворова первой степени. Наш комдив генерал-майор Чепуркин - орденом Суворова второй степени. Я был награжден орденом Красной Звезды.

Сустав заживал дольше. Еще в медсанбате мне хотели его ампутировать, но я не дал согласия. А в госпитале обнадежили меня, заявив, что палец будет работать. Не получилось, несмотря на все старания врачей. Поскольку сустав был разбит и не действовал, палец срастили в согнутом положении. В дальнейшем это мешало мне стрелять из пистолета и владеть шашкой. Сбылись предсказания моей бабушки, когда в детстве она предупреждала меня не показывать пальцем на радугу: палец будет кривой! А я не слушал, смеялся над ее суеверием. Время шло, фронт быстро продвигался на запад. Поступившие к нам сведения говорили о героическом наступлении нашего корпуса уже в Померании.

Так как лечебная гимнастика не помогала выправить мой указательный палец, а время шло, начальник госпиталя удовлетворил мою просьбу о выписке из госпиталя. Но, ссылаясь на какие-то приказы, несмотря на просьбу направить меня в свою часть, мне отказали. Зная о том, что командир полка всегда приветствовал возвращение своих бойцов и офицеров в свою часть, я, недолго думая, раздобыв у ребят по палате синий карандаш, поперек направления размашисто написал: "в свою часть". Поставил крючок, похожий на подпись начальника госпиталя, и стал собираться. Имея теперь три основных документа - удостоверение личности, справку о ранении и направление в часть (не считая аттестатов), я, распрощавшись с ранеными и медперсоналом, направился в путь, на запад, догонять свою часть.

Было это утром 5 марта 1945 года. Догнать кавалерию оказалось не так-то просто. Сведения от регулировщиц и КПП на основных прифронтовых дорогах о прохождении наших ма шин были неутешительными. Весь подвижной состав отдельных корпусов имел свои опознавательные знаки. На моей памяти это была конская голова с номером дивизии, потом подкова с номером дивизии и последний знак - треугольник и номер дивизии. Знаки наносились на автомашинах, танках, бричках и даже на самолетах. По знакам проходящих через КПП машин я ориентировался в моем направлении на запад.

Девчата, регулировщицы, информировали меня, как часто и в каком направлении проходили машины с подковой ... Сведения были скудные. Главная моя надежда на военных комендантов прифронтовых городов не оправдалась, коменданты имели сведения обо всех частях, наступающих на их направлениях, кроме особо секретных. Кавкорпус, а точнее сведения об их дислокации на прифронтовых территориях носили секретный характер. Это и понятно, так как нахождение на фронте любых родов войск еще ни о чем не гoворит, а появление в прифронтовой полосе крупных кавалерийских соединений говорит о направлении главного удара, ввЬде их в прорыв для развития наступления на оперативном просторе.

Фронтовое братство тех времен безотказно действовало на всех прифронтовых дорогах. Шоферы попутных машин не только охотно подвозили меня, но и поили, и кормили всем, чем они располагали, делились табачком, сожалели, когда мне приходилось менять маршрут и пересаживаться на другие машины. Военные дороги Пруссии и Померании в то время были переполнены потоками беженцев всех народов и национальностей. Шли пешком, ехали на подводах и велосипедах. Казалось, вся Европа пришла в движение. Цивильные (гражданские) затрудняли движение воинских частей. Как по команде (которую никто не подавал) каждый гражданский передвигался с нарукавной повязкой. Немцы с белой, советские граждане с красной, поляки с красно-белой, французы, англичане и др. тоже с повязками своих национальных флагов.

На подводах и велосипедах были закреплены аналогичные флажки. С окон и балконов домов немецких городов свисали белые простыни (знаки капитуляции). На одной дороге я стал свидетелем комичной сцены: группа красноармейцев, окружив бывшего военнопленного француза, обвиняла его в том, что он работал на Гитлера. Несчастный француз на ломаном немецком пытался объяснить, что не работал на Гитлера, а проводил время с разными немками. Навстречу нам двигались и многочисленные колонны пленных ... Четкого маршрута у меня не было. В одном из крупных городов (вероятно, это был Данциг) я добился встречи с военным комендантом города. Сообщить мне направление движения нашего корпуса он не мог (не располагая этими сведениями), но дал мне адрес одного населенного пункта, где, по его словам, мне дадут точную информацию о нашем корпусе, и предложил мне получить талоны на питание и направление в гостиницу. Переночевав в гостинице и имея новый пункт следования, поутру я снова был в пути. Попутными машинами, а где и пешком добрался я вечером до указанного военным комендантом пункта.

Навстречу нам сплошным потоком шли, везли тележки со скарбом и ехали на подводах беженцы всех национальностей. Впереди показался небольшой городок, и мы покатили по брусчатке. На окраине решили сделать привал и перекусить. Остановив броневик у небольшого опрятного дома, вошли в дом. Нас встретила миловидная девушка лет шестнадцати. На наш «гутен таг!» ответила «добрый день!». Оказалось, что она украинка, была угнана в Германию, живет в прислугах у старой фрау, хозяйки дома. Мы попросили ее приготовить нам что-нибудь перекусить.

Она уже собралась пойти в погреб, но с испугом остановилась, взглянув на старую фрау. Тут только мы заметили, что в углу на кресле-коляске сидела старая фрау и зло сверкала глазами, что-то выговаривая нашей юной соотечественнице. Пришлось нам вмешаться и объяснить хозяйке и Гале (так звали девушку), что власть переменилась, что Галя свободна и теперь под охраной Красной армии. Командовать теперь может Галя, а не старая фрау. Галя накрыла на стол. Мы поели, усадив за стол и Галю, но ей не шел кусок в горло. Она все еще рабски оглядывалась на свою старую, властную хозяйку. Боялась наказания. На наше приглашение к столу и фрау хозяйка сердито отказалась. Немного отдохнув после обеда, а мы закусили и продуктами капитана, простившись с Галей и поблагодарив ее и хозяйку за обед, на что фрау только резко махнула рукой, мы собрались в дорогу. На прощание посоветовали Гале обратиться к советскому военному коменданту. «Оседлав» свой броневик, мы снова тронулись в путь. Теперь уже стали попадаться на дороге машины и брички нашего корпуса. К вечеру, когда уже стемнело, мы въехали в город Кезлин.

Встретили еще четырех офицеров из разных полков, которые, как и мы, догоняли свои части нашей дивизии. В Кезлине разместился штаб нашей 5-й дивизии. Один из офицеров нашей группы доложил начальнику штаба, что семь офицеров дивизии после госпиталя догоняют свои части и просят пристроить их на ночлег. Начштаба, довольный прибытием пополнения, дал распоряжение коменданту города разместить нас в гостинице и накормить. В благоустроенном доме, временно превращенном в гостиницу, к нам приставили англичанина, бывшего военнопленного. Он оказался довольно расторопным и радушным малым. Показал нам ванную комнату, спальню, накрыл на стол в столовой, принес откуда-то французского вина. Мы с ним разговаривали на плохом немецком языке, так как английского мы не знали, а он не знал русского. После первых тостов стали пони мать друг друга превосходно. Застолье затянулось надолго ... Спали отлично. Поднялись в десятом часу. Пока умывались, завтракали, похмелялись, пробило уже 11 часов. Я начал справляться, где мой 24-й полк. Оказалось, что полк утром рано прошел мимо нашей гостиницы и теперь находится километрах в двадцати от города. Надо было срочно догонять полк, пока он не затерялся в так называемом оперативном просторе. Распростившись с англичанином, мы вышли за город на дорогу. Нас было трое однополчан.

Начали ловить попутные машины. Но машин не было. У дороги была свалена целая гора новеньких велосипедов. Я предложил продолжить путь на велосипедах, пока нас не обгонит попутная машина. Оба моих спутника согласились. Выбрав из кучи по но венькому велосипеду, двое из нас поехали, а третий продолжал вести его руками. Выяснилось, что он ни разу еще не садился на велосипед! Делать было нечего. Мы выбросили велосипеды в кювет и стали голосовать. Первая машина, а это был трактор с прицепом, нас не устраивала, двигалась довольно медленно. Через 15 минут нас догнал «студебеккер», И уже через полтора часа мы «сели на хвост» нашего полка. Поравнявшись со своим взводом, я остановил машину. Спрыгнув из кузова, я оказался в объятиях своего помкомвзвода Чернова.

Он командовал взводом во время моего отсутствия. Коновод подвел мне моего коня. И вот я, уже в седле, веду свой взвод в походной колонне. Не успев доложить комбату, я вынужден был первый свой рапорт отдать командиру полка, гвардии подполковнику Ткаленко, который стоял на обочине, проверяя движение колонны. Приняв мой рапорт, Ткаленко удивился моему неожиданному появлению в полку, тем более на марше. Подозвав к себе, он расспросил меня о том, как я оказался в колонне. Я коротко доложил о своих приключениях и о том, как я вместо запасного полка вернулся в свой родной полк. Похвалив меня за находчивость, он поздравил меня с награждением орденом Красной Звезды за минувшие бои в Восточной Пруссии. Поблагодарив за награду словами: «Служу Советскому Союзу!», я, получив разрешение, при шпорил коня и поспешил к комбату Агафонову. Теплая встреча ... И я вновь со своими боевыми друзьями!

Полк двигался к побережью Балтийского моря, к полуострову Леба. Перед корпусом поставлена задача держать оборону и готовиться к последним боям, последнему штурму, к Берлинской операции.

Необходимо было создать долговременные огневые точки, обеспечивающие противодесантную береговую оборону полка. Вначале подготовили открытые огневые позиции, установили на них орудия. Потом оборудовали капониры с укрытиями в три наката и амбразурами с достаточными секторами обстрела. Копать в песке было легко, да и строительного материала было достаточно - рядом хороший строевой лес. Батарейцы работали охотно.

На следующий день штаб полка подбросил в помощь местное население. Нам на батарею направили стариков и больных, от которых было мало толку. Я выразил свое неудовольствие помощнику начштаба, который направлял нам людей. Он обещал в дальнейшем прислать молодых. На другой день нам прислали молодых девчат, лет по 16-18. С ними стало еще хуже. Хихоньки да хаханьки. Старики хоть не мешали работать, а девчата только отвлекали и завлекали солдат, в общем, одна морока с ними. В лес за бревнами с солдатами они не идут, боятся, а на огневых позициях они солдатам строят глазки, а солдаты их щиплют. Никакой работы ... Им бы только поиграть с молодыми солдатами да повеселиться. Что для них война? Ведь они на своем полуострове ее не видели!

Я заявил помощнику начштаба, капитану Головко, чтобы он больше такой помощи мне не присылал. Да она нам больше и не требовалась, работа подходила к концу. Оставалось только хорошо замаскировать огневые позиции. Наш участок обороны оказался довольно спокойным. На горизонте иногда появлялись боевые корабли, но к берегу не подходили и огня не вели. Были небольшие стычки только на участке 6-й дивизии.

Однажды наши наблюдатели обнаружили на поверхности воды странный предмет, похожий на плавучую мину. Были предложения расстрелять ее из орудий, но я приказал обождать. Пусть прибьет его поближе к берегу, тогда и определим, что это такое. Я оказался прав. Когда предмет прибило к берегу, он оказался симпатичным анкерком, бочонком с пресной водой. Открыв пробку, на которой на цепочке укреплен был металлический стаканчик, мы попробовали воду. Вода была холодная, пресная, пригодная для питья. Вероятно, анкерок уцелел при гибели английской или немецкой шлюпки и путешествовал, пока не прибился к нашему берегу.

В то время когда командиры орудий оборудовали огневые позиции, наши помкомвзводов со старшиной батареи выехали за пополнением. Необходимо было доукомплектовать батарею не только личным составом, но и пополнить ее лошадьми, амуницией и фуражом. Из трОфейных складов помкомвзвода Чернов привез всего этого в достаточном количестве, прихватив и несколько бидонов этилового спирта. Овес, правда, был с ячменем, но это было не во вред нашим коням. Параллельно велась работа и по оборудованию казарм. Под казармы были отведены просторные светлые помещения. Чернов где-то раздобыл металлические койки и постельные принадлежности, так что казарма была оборудована как в доме отдыха. У каждого бойца своя койка. Посредине большой стол, накрытый скатертью. На столе графин и стаканы. Из-за этого графина чуть было не разразился большой скандал. А дело было так.

Через неделю к нам с инспекторской проверкой прибыл генерал от командующего корпуса. Осмотрев нашу казарму и похвалив за хороший порядок в ней, он взял графин и хотел налить его содержимое в стакан, но передумал, сказав при этом, что графин, наверно, для «украшения" И вода в нем несвежая. «Лучше напьюсь на вашей кухне, там у повара вода всегда свежая". Я не стал убеждать его в обратном. Чернов все это время наблюдал за нами в полуоткрытую дверь. Выходя из казармы, я не узнал своего помкомвзвода. Он был бледен и сильно взволнован, что происходит с ним крайне редко. - Ух! Пронесло! - вымолвил он с облегчением и перекрестился .

- Ты что, Володя, ведь генерал доволен вроде?! - Да! Доволен! Но в графине был спирт!!! 100 процентов! Вот был бы номер! За такую оплошность, такой «номер", Чернов получил от меня на полную катушку. Следует сказать, несмотря на то, что спирта (этилового) было вдоволь, пьяных не было. Выпивали в меру, для аппетита, не более. При отличном питании, да на чистом морском воздухе, на нашем состоянии это не отражалось. Хотя для «аппетита" употребляли по стакану неразведенного, без задержки запивая водой. Пьяниц на батарее и в полку строго наказывали. Дни шли своим чередом. Предприимчивый Володя Чернов где-то раздобыл легковой автомобиль. Целый день он с кузнецом взвода возился с ним, приводя его в рабочее состояние. На следующий день Чернов торжественно заявил:

- Машина в исправности и подана мне для следования в штаб полка! Русскому офицеру, победите лю, негоже ездить в штаб на лошади, на то есть автомобиль! Приедете с шиком, как генерал. Пусть другие посмотрят, на чем ездят батарейцы! - промолвив ЭТО, он галантно распахнул передо мной дверцу машины. Согласившись, я сел в машину, но на всякий случай приказал коноводу с лошадьми следовать за нами.

Проехав с полдороги, машина зачихала и встала как вкопанная. Все старания новоявленного механика-водителя ни к чему не привели. Машина молчала даже тогда, когда Чернов обозвал ее гитлеровским отродьем. Хорошо, что под рукой был коновод с лошадьми. До штаба мы доехали на конях, а Чернов остался копаться в машине. На обратном пути я увидел нашу машину вверх колесами, не было возле нее и нашего горе-механика. В расположении батареи Чернов заверил меня, что я все-таки буду ездить в штаб на машине, как подобает русскому офицеру, так как у него в запасе есть еще две легковые машины. Но и эти трофейные машины постигла та же участь. На море было спокойно, ни одного дымка на горизонте. Орудийные расчеты где-то раздобыли муки, масла и сковородку. Пекли на костре вкусные поджаристые оладьи и блинчики. Стали угощать и меня. Блинчики были тонкие и таяли во рту, особенно после стаканчика спирта.

Из штаба полка сообщили, что в полку организована отправка посылок из Германии, домой, на родину. У Зозули были кое-какие трофеи, а у меня - ничего. Разве у нас в передовых отрядах, на переднем крае фронта, могли быть трОфеи? Оних мы и не думали. Главный наш трофей - это наша жизнь! Остаться живым и неискалеченным в смертельных схватках с противником - вот главное на войне, а не трофеи. Вот у тыловых работников полков, дивизий, корпусов, армий, фронтов, которых, кстати, так же, как и нас, именуют участниками войны, трофеи были, и доставались они им без риска для жизни и здоровья. Даже у нашего батарейного писаря и то было несколько десятков часов, которые он без труда выигрывал у бойцов, играя в игру «Махнем не глядя». Игра заключалась в том, что оба играющих, например, разыгрывая часы, прятали их в руке за спиной и по команде (при обоюдном согласии) обменивались ими не глядя. Писарь подсовывал бойцам иногда одни крышки от часов, получая взамен хорошие часы на ходу.

Серьезность момента и ответственность за четкое выполнение первого этапа завершающей операции войны от командиров передавалась бойцам. Чувствуя предстоящую опасность, чутко реагировали на шенкеля наши боевые друзья - кони. Команды подавались вполголоса, неслышно было разговоров, ржания коней, никто не курил, а если и курили, то на бричках под плащ-палаткой. Нервы сжаты в комок, контролируя каждого в отдельности и всю колонну в целом. Как живой единый организм, мы были готовы развернуть ся во всю мощь с выходом на оперативный простор после форсирования этой большой водной преграды. Вспомнился приказ Рокоссовского, повторенный штабом полка перед наступлением: «Беречь солдата, особенно в последних решающих боях!» Перед атакой нам, артиллеристам, предписывалась тщательная, качественная артобработка переднего края противника с надежным подавлением всех его огневых точек. Кроме наших трех батарей, полку придали еще шесть артиллерийских батарей, калибром от 76-мм до 122-мм гаубиц. Вся эта приданная полку боевая техника вместе с танковым полком корпуса двигалась по надежным дорогам, наведенным саперами где-то на флангах полка, то опережая, то отставая от него. Форсирование Одера прошло отлично, без потерь и отставаний основных соединений полка.

После короткой артподготовки прицельного огня прямой наводкой моих пушек и орудий гвардии лейтенанта Кучмара, а также минометного налета взвода Водзинского, огневые точки противника замолчали. З-й эскадрон гвардии капитана Масленникова в пешем строю с криками "ура!» бросился на немцев. Оборона оказалась не такой уж крепкой, как нам казалось, исходя из силы и плотности огня. Как только конногвардейцы вошли в боевое соприкосновение с обороняющимися немцами, они дрогнули и побежали, побросав оружие. Многие сразу стали сдаваться в плен. Одного такого пленного доставили к командиру полка Ткаленко. Это был пацан лет 15-16. Он дрожал от испуга и грязными руками размазывал текущие по лицу слезы и сопли. И вот такие молодцы из небольших укрытий жгли наши танки!

Ткаленко, указывая на пленного, обратился к офицерам полка со словами: - Вы посмотрите, кто против вас воюет! Мальчишки воюют! Выдохся Гитлер, если надеется на таких вояк. Вперед! Победа близка! Видя бесполезность дальнейшего сопротивления, немцы целыми подразделениями сдавались в плен. у штаба полка уже не хватало конников для конвоирования пленных в тыл. Стали практиковать отправку пленных отдельными маршевыми группами во главе с немецким старшим офицером и запиской от начштаба полка Тодчука. Несмотря на небольшие потери, и у нас во взводе чувствовалась нехватка личного состава, особенно в боевых расчетах.

На одном из привалов, во время обеда, когда расчет третьего орудия с аппетитом расправлялся с нехитрой стряпней нашего повара, к нам подошел молодой немецкий солдат без оружия и стал просить что-нибудь поесть. Ребята усадили его на ящик со снарядами, дали ему котелок каши, хлеб, ложку. Фриц, как его прозвали в расчете, со словами "Данке, данке, гут, гут. Гитлер капут!» стал жадно поглощать содержимое котелка. После того как котелок опустел, ребята предложили ему добавки, он справился и с добавкой. Угостив его и табачком, командир орудия предложил фрицу остаться при орудии. Есть он здоров, значит, и работать будет хорошо!

Выставив надежное охранение, мы заночевали. В этом доме оказалось все для отдыха: узкопленочные киноаппараты, фотоаппараты, мягкая мебель, шикарная библиотека, запасы продовольствия. Но нам было не до этого, не до трофеев. После бессонных ночей и утомительных маршей бойцы, не расседлав и не распрягая коней, накормив и напоив их, погрузились В сон. Дорога каждая минута. Неизвестно ведь, сколько нам отпущено спать в этот раз: в любую минуту может прозвучать сигнал трубача и команда: «По коням!»

Первое мая 1945 года. Плотный утренний туман скрывает построенную еще до рассвета боевую колонну нашего полка. Прохладный ветерок забирается под ворот и вызывает легкий озноб. По колонне передают команду: - Гвардии лейтенанта Якушина, со взводом, в голову колонны! Пришпорив коня, я С двумя 57-мм противотанковыми орудиями и бричками со снарядами, обогнав колонну, остановился у штаба полка. Там меня ждали: командир полка Ткаленко, начальник штаба Тодчук, замполит Новиков и командир 2-го эскадрона гвардии капитан Олейников. Командир полка поставил задачу:

- Второму эскадрону со взводом ПТО выдвинуться в район дороги на Виттенберг, оседлать ее и остановить продвижение военной техники противника на запад! От себя Ткаленко добавил: - Иди, лейтенант. Там тебя ждет Золотая Звезда! Заверив командование, что боевая задача будет выполнена, мы отправились в тыл противника. Зайдя в тыл к немцам, эскадрон спешился и занял боевые порядки. Впереди - Бенинвальде.

С комэска оцениваем обстановку: впереди, слева от нас, метров 300, немецкая батарея ведет огонь по нашим тылам. Они нас не видят, мы бесшумно зашли им с тыла. Туман рассеялся, и даже без бинокля было видно, как впереди, по дороге, на расстоянии одного километра от нас движется на запад большая колонна танков, самоходок и тягачей с орудиями. Принимаю решение подбить одну из боевых машин и создать пробку на дороге. Подпрыгивая на грядках лесопосадки, орудия выдвигаются на огневые позиции, на прямую наводку, благо расстояние позволяет. Командую: «Орудия К бою!» Расчеты быстро и слаженно, отцепив орудия от передков, устанавливают их в нужном направлении. Сбросив часть ящиков со снарядами, ездовые рысью уводят коней к лесу, в укрытие. Лица бойцов серьезны. Предстоит нелегкий бой, а войне ведь скоро конец ... Подаю команду: - По танку, что в середине колонны! Подкалиберным! Прицел, упреждение ... Расчеты повторяют мою команду. Открываются затворы орудий, с характерным щелчком поглощая снаряды. - Первое орудие! Огонь!

Выстрел. Звонко выбрасывается гильза. Хорошо виден полет трассирующего снаряда. Прошел чуть выше. Делаю поправку и стреляю взводом. Снаряды точно накрывают цель. Танк разворачивается на 180 градусов и замирает, создав пробку. Движение колонны остановлено. Одни машины начали съезжать с дороги, другие пытаются развернуться на забитом шоссе. Я очень боялся, что немецкая батарея, которая рядом с нами, развернет орудия и в упор откроет огонь по нашим огневым позициям. Но случилось непредвиденное. Немецкие артиллеристы при первых наших выстрелах, опасаясь удара в спину, побросали свои орудия и разбежались. Так что необходимость менять огневые позиции у нас отпала. Но тут боевое охранение дороги противника (солдаты СС) пришло в себя и открыло беспорядочный огонь по наступающему эскадрону.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Видя, что конники несут потери и обстановка усложняется, я принимаю решение продолжать огонь взводом прямой наводкой по огневым точкам и живой силе противника уже осколочными снарядами. В результате нашего ураганного беглого огня нам удалось уничтожить две огневые точки, три миномета и пять автомашин с боеприпасами. Эскадрон перешел в наступление. Но эсэсовцы, очевидно, определили, что мы наступаем малыми силами, и опять с танками и самоходкой возобновили контратаку, уже в полный рост ведя огонь из автоматов. Опять веду огонь подкалиберными, подбиваю танк и два бронетранспортера и опять перехожу на осколочные. Подавляю пулеметы и живую силу. Захлебнувшаяся контратака дала возможность эскадрону перейти в решительное наступление и полностью опрокинуть эсэсовцев. Однако немецкая самоходка засекла, откуда мы бьем, и накрыла наше орудие со второго выстрела - мы не успели сменить позицию

Орудие разбито, расчет вышел из строя, я тоже ранен. Под прикрытием огня эскадрона меня вместе с другими ранеными отвели в безопасное место, где подоспевшие ездовые перевязали рану на ноге индивидуальным пакетом. Фриц помогал в эвакуации раненых. Опираясь на ездового, я вышел к полевой дороге. По ней нам навстречу двигался полк во главе с командиром и штабом. За их спинами возвышались расчехленные полковые знамена, одно с орденом Красного Знамени, врученное еще в Гражданскую войну в бригаде Котовского, другое гвардейское, врученное полку за Елецкую операцию в декабре 1941 года.

Впервые за всю войну можно было видеть картину, когда среди бела дня командир полка со штабом и знаменами двигался к месту боя! Конечно, противник был уже не тот, что в сорок первом, но огрызаться он мог по-настоящему. Стоя на одной ноге и опираясь на моего наводчика, я коротко доложил командиру полка боевую обстановку. Выслушав меня, он ввел в бой основные силы. Обгоняя эскадроны, с шашками наголо, вперед вырвались конники разведвзвода. В бою были убиты и ранены несколько бойцов. Раненого помощника командира взвода разведки положили ко мне в бричку. Двигаться в тыл к медэскадрону было нельзя, там находились еще довольно крупные силы немцев. Пришлось двигаться за полком с его тылами. Позади нас оставалась дорога с разбитой нами боевой техникой и живой, точнее, мертвой силой войск сс.

Такой был мой последний бой и последнее ранение, а полк продолжил свой победный рейд к Эльбе. Именно наш корпус встретился на Эльбе с американцами. Встрече на Эльбе нашему корпусу предшествовали скоротечные непрерывные бои. Около 160 км за трое суток, с боями, прошел корпус в Берлинской операции, сковав значительные силы гитлеровцев, шедших на помощь осажденному Берлину. Пять раз объявлял благодарность Верховный Главнокомандующий нашему корпусу за взятие городов: Элазем, Торгунов, Штрасбург, Бад, Доберан, Нейбуков, Барен, Зезинберг и других. Виттенберг, с населением 40 тысяч жителей и военным гарнизоном в количестве 10 тысяч (в основном гестаповцев и СС), на ультиматум 32-й кавдивизии капитулировал. Город и жители не пострадали. 1О4-й танковый полк нашей дивизии, подойдя к городу Ленцен, внезапной атакой захватил город, взял в плен 3000 солдат и офицеров, в том числе десять генералов, захватил огромные трофеи.

Захваченный в плен командир артдивизиона тяжелых орудий сокрушенно спрашивал: "Как же так? Как все это могло произойти? Ведь мой дивизион стрелял по Ленинграду... Д теперь вы здесь! Нет, я этого не могу понять!» Немецкое командование пыталось сдержать наше наступление на основных и промежуточных рубежах путем маневренной обороны, создав для этого отдельные боевые группы, усиленные танками и СДУ. Однако деморализация и растерянность солдат и офицеров противника не способствовала этому. Маневренной тактике обороны противника части корпуса противопоставляли еще более гибкий и смелый маневр.

К 22 часам 1 мая наш полк вышел в район Тееп. Бой продолжался ночью в лесистой местности. В 2 часа ночи 2 мая бойцы полка захватили переправу в районе Шпольп, что дало возможность обеспечить выход главных сил нашей дивизии. Полк вел тяжелый бой в лесу. Немцы били фаустпатронами в упор. В этом бою погибли командиры взводов гвардии лейтенанты: Княжев из минометной батареи и мой лучший друг и наставник Кучмар из полковой батареи и другие офицеры, сержанты и бойцы полка. До рассвета 2 мая наша дивизия выбила противника из населенного пункта Рюдов и развила наступление на Перлеберг. Поддерживающие наше наступление 1 04-й танковый полк и 1814-й полк СДУ, взяв на броню десантников нашего 24-го кавполка, на больших скоростях ворвались В Перлеберг, и после скоротечного боя комендант этого города и его гарнизон сдались.

Не доходя до Эльбы, гитлеровцы прекратили сопротивление и, побросав оружие и боевую технику, устремились к реке. В панике они бежали сдаваться нашим союзникам - американцам. Первыми в полосе 2-го Белорусского фронта вышли к Эльбе части нашего 3-го гвардейского кавкорпуса, а в корпусе - наш 24-й гвардии кавполк и 104-й танковый полк в районе Ленцена. В районе Виттенберга вышли полки 6-й и 32-й кавдивизий.

Подойдя к Эльбе, головной отряд конников с высоты земляного вала застыл, пораженный увиденным. Все пространство между Эльбой и дамбой, вправо и влево от горизонта до горизонта было заполнено гитлеровцами и гражданскими, сбежавшими сюда, казалось, со всей Германии. Солдаты, офицеры, генералы, женщины, подростки, полицейские стояли плотной массой, ближайшие к нам подняли руки вверх, а у самого берега реки слышались крики о помощи, хлопки выстрелов, плач женщин. В небо с треском полетели ракеты, с противоположного берега над Эльбой взвились ответные зеленые ракеты. Связь с союзниками была установлена. Из-за леска взмыл в небо крошечный самолет и стрекозой закружился над подходящими к берегу колоннами кавалерии и танков. На противоположном берегу было видно, как американские солдаты сталкивают в реку понтон и вскоре понтон, стуча подвесным мотором, приблизился к нашему берегу. Войне конец!

Осколочное ранение левой голени, полученное мной в последнем бою, к счастью, оказалось без повреждения кости, хотя рана была приличная (9х6 см). Осколок распорол мышцы голени глубиной до 5 см. Ездовой меня и помкомвзвода разведки доставил в медсанчасть полка. Там нам сделали противостолбнячные уколы, перевязали и направили в медэскадрон. Пробыв в медэскадроне не более суток, я был снова эвакуирован дальше в тыл, в эвакопункт ЭП-124, где и была на меня заведена медицинская карта с указанием даты ранения 3 мая вместо 1 мая. Эвакопункт разместился в лесу, в большом двухэтажном деревянном доме. Были в нем и металлические кровати, и даже прикроватные тумбочки. В палате нас было 15 раненых, большинство ходячих.

Мне еще не разрешали ходить, даже на костылях. Кругом тишина, не слышно выстрелов и канонад - только успокаивающий шум сосен из открытого окна. Несмотря на боль, приятно лежать в чистой, в меру прохладной, мягкой постели. Одно тревожило: кругом еще бродят недобитые разрозненные вооруженные группы головорезов войск СС. Охраны у нас в эвакопункте не было, не было и поблизости наших воинских частей. А по сухим деревянным стенам эвакопункта достаточно одной очереди зажигательными патронами, и дом вспыхнет как факел. А в зажигательных, трассирую щих и разрывных патронах у немцев недостатка не было.

Не успели мы оценить нашу обстановку, поговорить, как нам быть, если сюда пожалуют немцы, как снаружи, неподалеку от эвакопункта послышалась стрельба одиночными и очередями из всех видов стрелкового оружия ... Выстрелы приближались, бой, как нам казалось, разгорался и приближался к нам. Никому не хотелось в последние дни войны быть убитым или заживо сожженным в эвакопункте. В считаные минуты палата опустела. Раненые разбежались кто куда вслед за сбежавшим еще раньше медперсоналом. В палате нас осталось двое, неходячих.

Мы не могли ходить, но могли ползать. Я сполз с койки, вытащил из полевой сумки свой пистолет. Хочу повторить, что я всегда после ранения перекладывал его из кобуры в полевую сумку, чтобы не отобрали в госпитале. Полевые сумки и их содержимое в госпиталях не осматривали. И я как был в нижнем белье с пистолетом в руке выполз сначала из палаты, а потом из дома. Надо было как можно дальше отползти от огнеопасного дома. Метров через тридцать я остановился и заполз под куст. Был вечер 8 мая. В лесу было темно. Стрельба не стихала. Выстрелы слышались все ближе и ближе. Вдруг на поляну выскочил солдат в обмотках, наш «славянин» (так мы в шутку называли наших солдат). Вскинув автомат вверх, он дал очередь. Я резко окликнул его: - Стой! Где немцы?

Дав еще несколько очередей из автомата в воздух, он побежал дальше, мимо нашего эвакопункта, сообщить еще кому-то радостную весть. Тревогу как рукой сняло... Победу мы ждали, но не думали, что она придет так скоро и так неожиданно. Тем же путем я вернулся в палату. Спрятал пистолет в полевую сумку ... В палате было пусто, если не считать второго лежачего, который сполз со своей койки. Ранение у него было тяжелое, и он дальше палаты выползти не мог. Я стал громко кричать: - Ура! Победа! Победа!..

На мои крики стали осторожно появляться раненые. Из медперсонала первой прибежала наша сестричка. Узнав, что кроме нее в эвакопункте никого нет, мы потребовали водки или спирта обмыть Победу. После некоторого сопротивления она на радостях сдалась - у нас появился спирт с закуской. Когда возвратилось начальство, мы были уже «хорошие», по-своему отметив долгожданный День Победы. На общих радостях нашей сестричке за спирт не влетело, а нам, тем, кто ползал, заменили белье. На следующий день новая эвакуация в тыл, а точнее теперь уже на восток, в другой полевой госпиталь.

Новый госпиталь, полевой передвижной ППГ-93, был хорошо оборудован. Размещался в бывшей немецкой больнице. Белоснежные палаты, ванные комнаты, операционные и перевязочные со стенами, выложенными кафелем. Полуторные койки на колесиках легко и бесшумно передвигались по палате в случае надобности. Кормили здесь как в хорошем санатории. Перед приемом пищи давали по 100 грамм разведенного медицинского спирта для аппетита. В палате нас было восемь раненых офицеров: капитан, старшие лейтенанты и лейтенанты.

Все получили ранения в последних боях, за исключением одного старшего лейтенанта. Он был начпродом и получил травму ног, катаясь на трофейном мотоцикле - врезался в дерево. Своими стонами начпрод не давал нам спать. Рядом со мной лежал капитан с тяжелым ранением живота и повреждением позвоночника. Иногда он скрипел зубами от боли, но терпел, не показывал вида. Мы вызывали сестру, она делала ему укол, и он успокаивался. Несмотря на боли, капитан был общительным, принимал участие в наших разговорах, шутил, слушал наши байки и сам рассказывал анекдоты и интересные случаи из своей жизни.

Полной противоположностью ему был начпрод: он все время вызывал сестру или врача, требовал особого внимания к своей персоне. Надоел он нам до чертиков. Мы потихоньку начали совещаться, как нам от него избавиться. Рядом с нами, по коридору, находилась палата женщин. И вот ночью когда все уснули, включая начпрода, мы, ходячие (мне уже разрешили ходить), осторожно выкатили его кровать из нашей палаты и повезли по коридору. Бесшумно открыв дверь, вкатили его в женскую палату. Поставили кровать на свободное место и, прикрыв дверь, удалились в свою палату. Утром у женщин был большой шум ... А к нам пожаловал главный врач. Мы притворились спящими. Один капитан не спал, его опять беспокоили раны.

- Спите, мазурики! Кто спровадил старшего лейтенанта в женскую палату? Молчите?! И еще целый ворох вопросов и наставлений посыпались на наши головы. Мы молчали, как напроказившие дети. Капитан, который не мог участвовать в на шей «операции» И бывший вне подозрения, сказал, что ночью он сквозь сон видел, как какие-то санитары в белом увезли начпрода из палаты, наверное, на операцию. Не добившись нашего признания, главврач пригрозил нам пальцем и на прощание сообщил, что начпрод им тоже порядком надоел, да и перелом и ушибы его пустяковые. - Но все равно так поступать нельзя, ведь он своими стонами перепугал всю женскую палату!

Больше начпрод в нашей палате не появлялся. Несмотря на наши проказы, медперсонал относился к нам очень хорошо. Медсестры даже отправили посылку из трофеев госпиталя домой, моим родным. И снова эвакуация, теперь уже в госпиталь города Пренцлау. Там разместился ленинградский госпиталь, полевая почта 02483 (СЭГ-1924). В этом последнем для меня госпитале я пролежал до 6 июня 1945 года. Госпиталь поселился в многоэтажном здании возле большого озера. Здесь было все, как на хорошем курорте. Меня, как выяснилось, единственного ленинградца, баловали и прощали все проказы. Погода стояла летняя, несмотря на начало июня. На озере куnались и загорали на его берегах-пляжах. Мне разрешалось прогуливаться по территории госпиталя, но не выходить за его пределы.

Так как верхом на коне мне было трудно передвигаться с еще не зажившей раной, меня щадили, и первые сутки я удобно устроился на одной из боевых бричек взвода. Из рассказов бойцов и офицеров я постепенно восстановил картину последних трех боев. 2 мая, за день до встречи на Эльбе, в бою погиб гвардии лейтенант Кучмар, прекрасный человек, инженер с Урала, всегда спокойный, рассудительный и бесстрашный в бою офицер, командир взвода полковой батареи, мой боевой друг и наставник. С восторгом рассказывали бойцы о встрече на Эльбе с союзными войсками, показывали свои награды, полученные от английского и американского командования.

В 39-м томе Большой Советской Энциклопедии помещена фотография встречи конногвардейцев нашего 3-го гвардии кавкорпуса с солдатами 13-го американского пехотно-танкового корпуса в мае 1945 года, состоявшейся на 1411-й день войны. «Кавалерийские корпуса и дивизии участвовали в боевых действиях на всех этапах войны начиная с 22 июня 1941 года. Особенно успешно действовали кавкорпуса в наступательных операциях совместно с мехкорпусами: Как правило, они вводились в прорыв И успешно действовали на оперативном просторе ... За период войны стали гвардейскими семь кавкорпусов и 17 кавдивизиЙ. Генералы В.В. Баранов, П.А. Белов, Л.М. Доватор, Ф.В. Камков, В.д. Крюченкин, Н.С. Осликовский, И.А. Плиев - славные имена среди полководцев!» (Маршал К.С. Москаленко)

Двигаться верхом мне по-прежнему было трудно, особенно при движении рысью. От напряжения рана кровоточила, и требовались частые перевязки. Передвижению на бричке я предпочитал орудийный лафет. Орудие мягко шло даже по самой ухабистой и булыжной мостовой. На бричке по плохой дороге было тряско передвигаться даже здоровым бойцам. А на орудийном лафете (между станин) надо было только не дремать и все время держаться. Иначе при резком крене на ухабах можно вывалиться и попасть под колеса орудия. Помкомвзвода Чернов доложил мне о состоянии взвода и о том, кто и что находится во втором эшелоне. На каждое орудие во втором эшелоне приходились две цивильные повозки, и таким образом на взвод, кроме четырех боевых бричек, приходились еще четыре трофейные повозки. По приказу командира полка во втором эшелоне везли трофеи для оборудования Красного уголка (мебель), комплект постельного белья на каждого бойца и прочие хозяйственные вещи.

Когда я с Черновым побывал у своих цивильных повозок, а второй эшелон двигался в хвосте дивизии (как говорил А.В. Суворов, «дабы не позорить доблестное русское войско»), Я был разочарован отношением ездовых к грузу и его состоянию. Ездовые из последнего призыва, старики из нацменов, не знали, да, вероятно, и не хотели знать того, что они везут. Лампы приемников «Телефункен» были разбиты, на диванах отпилены ножки, так как они мешали ездовым - упирались им в спину во время езды. На мои замечания Чернов оправдывался, ссылаясь на то, что с этими чучмеками нет никакого сладу. У них одна забота о своем «курсаке» (животе).

- Путь большой-большой, а курсак пустой-пустой! - говорили они, отвечая на мои замечания. - Моя твоя не понимал! Хорошо, что еще одеяла и другие постельные при надлежности были в сохранности. Одно спасение, что этих «вояк", которые, к счастью, еще не успели побывать в боях, скоро первыми демобилизуют. В отличие от военного времени теперь мы двигались днем, без маскировки. Ночевали в населенных пунктах, периодически останавливаясь на дневку, на одни, а иногда и на двое суток. При наступлении мы двигались севернее Варшавы и Берлина, теперь же шли южнее этих городов. Население юга Польши относилось к нам по-разному. Где встречали нас дружелюбно, как освободителей и победителей, а где и с боязнью, и даже враждебно.

При нашем появлении в некоторых селах прятались молодые паненки, отцы которых еще помнили проказы казаков царского воинства и поход Первой конной в годы Гражданской войны. Через час-другой население осваивалось и находило с нами полное взаимопонимание. На одной из дневок меня вызвали в штаб полка, где собралось десятка два награжденных орденами за последние бои в Германии. В торжественной обстановке, под звуки духового оркестра, у развернутых знамен полка, генерал вручал нам боевые награды. Мне был вручен орден Александра Невского.

Для военных билетов не требовалось. Поезд состоял из товарных вагонов, наскоро оборудованных деревянными нарами. Двигался малой скоростью, подолгу стоял на станциях, пропуская скорые, да и некоторые пассажирские поезда. В вагоне, в котором я устроился, было довольно свободно. Народ попался степенный. Хорошо было ехать и спать на верхних нарах. Двери были открыты настежь, и вагон обдувался теплым, чистым ветерком, наполненным ароматом родных полей и лесов. Одно беспокоило, надо спешить, дни идут, а на отпуск отпущено всего 15 дней с дорогой.

Через двое суток поезд прибыл в Москву. С вокзала на метро, с метро на Ленинградский вокзал, и я у билетной кассы. Странно, но у кассы никого. С волнением подаю проездные документы. Жду отказа. Но кассирша взяла мой проездной, воинское требование, проворно Оформила билет и доброжелательно предупредила, чтобы я не опаздывал, так как поезд на Ленинград отправляется через 15 минут. Бегу к поезду. Мои мучения кончились, и я, С удобством устроившись на нижней полке, двигаюсь по финишной прямой.

Сойдя с поезда на Московском вокзале в Ленинграде, я долго раздумывал, как мне добраться до дома. Прошло три с половиной года, как я покинул Ле нинград. Но это были не годы, а целая вечность. Война внесла свои поправки в измерение времени. Я уехал мальчишкой, школьником, а вернулся солидным офицером-фронтовиком, с тремя боевыми орденами на груди. Спросив для верности, как проехать на Покровскую площадь, у первого встречного, я сел на трамвай и поехал по родному городу. Признав во мне фронтовика, почти половина пассажиров поспешили ко мне с расспросами. Каждый пытался узнать хоть что-нибудь о своих родных и близких, об отцах, сыновьях, братьях.

«Возможно, вы воевали с ними в одной части или прослышали что-нибудь о них или об их воинских частях?» Спрашивали, когда можно ждать родных мужчин домой. И еще целый град вопросов задавали женщины мне, перебивая друг друга. Ведь я был один из первых отпускников, прибывших с войны. Что мог я сказать им, этим истосковавшимся по своим родным ленинградкам, чем их обрадовать? Сколько в той войне было фронтов, армий, корпусов, дивизий, полков...

Ленинградцы ждали своих родных. От многих не было вестей. Отпуска только начинались, и естественно, что женщины жадно набрасывались с расспросами на каждого фронтовика. Даже тогда, когда я сошел с трамвая на Покровке, многие последовали за мной, сойдя с трамвая раньше своей остановки, и не отпускали меня, пока не расспросили о самом важном для них. Они искренне завидовали моим родителям, к которым я явлюсь живым и невредимым. А мои родные: мать, отец и младший брат - ничего не знали о моем отпуске. Оповестить я их не мог, ведь об отпуске сам узнал неожиданно. Из моих последних писем они знали, что я жив, что был ранен в последнем бою, был в госпитале и нахожусь в Польше.

Подхожу к дому, поднимаюсь по лестнице, звоню в квартиру. Дверь открыла незнакомая мне соседка. Спрашивает: «Вам К кому?» Соседи новые и меня не знают. За ее спиной слышу знакомые шаги мамы, за ней и брата ... Неописуемая встреча. Слезы радости. Объятия и поцелуи. Сбежались все соседи посмотреть на живого фронтовика. Расспросы. На радостях нашлось что выпить и чем закусить. Проговорили почти всю ночь. Утром, так и не выспавшись, отец ушел на работу, а я, позавтракав, отправился искать своих однокашников, с которыми расстался в 1941 году. Приятно было идти по знакомым с детства улицам Союза печатников, Лермонтовскому проспекту, проспекту Декабристов, по которым еще до школы маршировал строем под звуки горна и барабана с любимой пионерской песней о «Юном барабанщике»

Город еще не оправился от блокады. Разрушенные дома были заделаны большими щитами из фанеры. Вовсю торговали рынки и барахолки. На всю длину Сенная площадь (от церкви до кинотеатра «Смена») была запружена продающими и покупающими. Торговали даже на трамвайном пути. Вагоновожатые все время звонили, пробираясь через площадь. Трамваи были основным видом транспорта, но всегда переполненные. В часы пик люди висели на подножках и на «колбасе». Вот в такое время я рискнул, получив деньги по сберкнижке из сбербанка на Площади труда (10 пачек на 17 000 рублей), рассовал их по карманам галифе, а остальные завернул в газетку. Втиснулся в вагон трамвая. И только сойдя на своей остановке (Аларчин мост) начал проверять, все ли деньги целы. Пачки торчали у меня из карманов, но все были на месте. Это был большой риск. То ли воришек не было в вагоне, то ли они боялись военных, но мне повезло, деньги были целы.

Результаты поисков одноклассников были нерадостными. Многие умерли в блокаду от голода, кто-то погиб на фронте. Те, кто остался жив, еще не вернулись домой. На фронте погибли мои лучшие друзья детства, Павел Петров и Сергей Зорин. Из школьных товарищей разыскал только Михайлова. И в трамвае случайно встретил сержанта Сергея Смирнова. Михайлов пришел с фронта после тяжелого ранения и ампутации ноги еще в 1943 году. Воевал на Ленинградском фронте. Как инвалид войны поступил на льготных условиях в Ленинградский университет на юридический факультет. Студент 2-го курса. Встречу отметили в небольшом ресторанчике на Невском проспекте. Михайлов и рассказал мне все, что знал о наших одноклассниках, кто где и чем занимается. В Ленинграде, кроме Михайлова, оказались еще трое наших девчат: Мазо, Маринина и Никитина. Мазо поступила в институт (в дальнейшим пошла в аспирантуру и защитила кандидатскую). В блокаду от голода умер Шулькин и еще восемь ребят, которые остались в городе. Помянули всех погибших... Побывали и у бывшей нашей учительницы. Она нам очень обрадовалась и пригласила к себе на вечер по случаю возвращения с фронта ее мужа.

Дня через два встретил Смирнова Сережу. Я ехал на трамвае. На задней площадке стоял щеголевато одетый, в офицерском обмундировании, сержант. На груди его висел фотоаппарат «лейка». Сержант внимательно разглядывал меня. - Якушин, ты? Что, не узнаешь меня? Ведь я Сергей Смирнов! Только после этого узнал я своего одноклассника. Мы все сильно изменились за годы войны, особенно облачившись в военную форму. Смирнов похвастал, что всю войну служил и служит сейчас фотокоррес пондентом в армии. Служба легкая, безопасная и интересная. Он всем обеспечен. Вращается в офицерском кругу, свидетель многих интересных событий и встреч на уровне армии и даже фронта.

Расспросив про мою службу, за что я получил награды, он через две остановки распрощался со мной и, спрыгнув с трамвая, заспешил на какое-то совещание в штабе армии... Забегая вперед, расскажу и о другой мимолетной встрече с этим интересным, на мой взгляд, человеком. Вторая встреча была в 1946 году, в Ленинграде, на Покровской площади. Мы были уже на гражданке. Я учился в Ленинградском судостроительном техникуме. Оба мы торопились по своим делам, но встрече были рады. На ходу делились новостями. На мой вопрос: «Где ты учишься?» Смирнов ответил: «Нигде! Зачем мне учиться? Я работаю фотокорреспондентом ТАСС, хороший заработок, частые и полезные командировки. Оттуда я привожу все хорошее. У меня есть все. Работа интересная. Что еще надо? Фотоаппарат меня кормит, одевает и обувает!»

Потратив на встречи и угощения все свои сбережения (14 000 рублей), я купил на прощание своим старикам на Сенном рынке патефон с пластинками за 1200 руб. Сфотографировался на память с отцом, матерью и братом и стал собираться в дорогу, в обратный путь. Впереди новая, совсем другая, гражданская жизнь!