Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Эрих Керн

"Пляска смерти. Воспоминания унтерштурмфюрера СС"

Перевод с английского Г.П. Бляблина. Издание - Москва: ЗАО Центрполиграф, 2008 год

(сокращённая редакция)

вторая мировая война. Восточный фронт. Немецкие солдаты. 1943 год.

Наша дивизия находилась на марше с раннего утра. Уже многие часы грузовики громыхали мимо дымящихся развалин домов. Попадались и валявшиеся на обочине трупы дюдеЙ. Солдаты рассматривали их пристально, с растущим волнением. То были останки бойцов сибирских и монгольских полков, покинувших свои семейные очаги на востоке, чтобы защищать границы своего государства на западе.

Откуда-то спереди доносился зловещий гул близкого сражения. Танковые клинья Клейста уже проникли в глубь вражеской территории. Продвигаясь по Северному шоссе, они почти вплотную подошли к Киеву. Оправившись от внезапного удара, противник практически окружил танковую группу Клейста, застывшую на месте, подобно могучей скале среди бушующих волн, без горючего и боеприпасов, которые не успели подвезти.

Перед нашей дивизией была поставлена задача: очистить Северное шоссе от вражеских войск и обеспечить доставку горючего танковому авангарду. Пока мы не видели ни одного самолета противника, но уже услышали первые залпы советской артиллерии, несколько снарядов разорвалось в роще, рядом с нашей колонной. Командир батальона вызвал к себе адъютанта и приказал ему, взяв двух человек в помощь, разведать подходы к Северному шоссе. Молодой лейтенант указал на своего водителя и на меня.

Мы поехали по холмистой местности, мимо полей поспевавшей пшеницы, брошенных хат с омытыми дождями коричневыми и голубыми стенами и соломенными крышами. Время от времени лейтенант сверялся с картой. Внезапно он повернулся ко мне и проговорил как-то неестественно натянуто: - А ведь карта врет.

Взглянув на офицера, я с удивлением увидел крупные капли пота, выступившиеe у него на лбу. Мы давно уже потеряли всякую связь с нашим батальоном, углубившись на добрых шесть километров на территорию противника. Вокруг царили мир и покой, атмосфера тихого счастливого воскресенья. Перестал даже доноситься шум далекого танкового сражения. Мы въехали на вершину высокого холма, откуда открывался великолепный вид на обширное пространство, простиравшееся на много километров. Почти у самого горизонта широкая серая полоска. Северное шоссе! Над ним висели густые облака пыли. - Иваны подтягивают подкрепления, - констатировал лейтенант, наконец справившись с первоначальным волнением и страхом, и приказал водителю повернуть назад. Между тем и наш батальон постепенно продвигался вперед, и мы встретили его на полпути. Офицер доложил о результатах разведки, и наша машина возглавила колонну. Когда мы вновь достигли вершины холма, пыль вдали уже улеглась и наступили вечерние сумерки. Не останавливаясь, мы продолжали движение; никаких признаков противника.

Личный состав пребывал в приподнятом настроении и от души веселился. Сидевший рядом со мной сержант радостно заявил: - Через шесть недель мы будем в Москве, лишь бы Иваны бежали достаточно быстро. С высоты своего грузовика я любовался мирным ландшафтом, всеми силами стараясь побороть непонятное беспокойство. Я не узнавал самого себя. Не новичок на войне, я к тому же прекрасно знал ее цель. Нам предстояло отвести угрозу с востока, ликвидировать ее раз и навсегда. И тем не менее перед лицом этих бескрайних просторов меня охватило чувство глубокой подавленности и страха, того самого страха, какой испытывает человек, предчувствующий расставленную ему ловушку. Все это было, разумеется, смешно и глупо и противоречило реальным фактам. Наши армии повсюду победоносно наступали; германские танковые группы неудержимо катились вперед, громя и преследуя беспорядочно отступающие войска противника.

Читайте также:

Сталинград

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Постепенно воздух сделался прозрачнее, дневная дымка исчезла, и окрестности хорошо просматривались. Вечер опускался на широкую равнину, ночные тени уже ложились на болота и рощи, мимо которых мы следовали. Но вот раздались радостные возгласы: мы достигли шоссе. По обе стороны протирался густой лес. Замерли разговоры, и умолкли песни. Кругом тишина, ни единого выстрела, мы продолжали движение. Наша автомашина шла теперь в общей колонне второй. Командир батальона жестом подозвал нас к себе, и я слышал, как он приказал лейтенанту выяснить обстановку на ближайшем перекрестке. Возьмите мотоцикл, он более маневренный», - посоветовал командир. Лейтенант кивком пригласил меня следовать за ним, и мы умчались на мотоцикле в ночную темноту, опережая батальон.

Я вновь обрел прежнюю уверенность в себе. Мы проехали один километр ... два ... три. Сзади успокаивающе слышался шум шедшего за нами полным ходом батальона. Вдруг лейтенант приказал остановиться. Перед нами лежала развилка, а справа, наполовину в канаве, - броневик ... русский.

- Наши танки ловко расправились с ним... Иваны бросили его и сбежали, - проговорил, улыбаясь, лейтенант, не спеша закуривая сигарету и указывая на распахнутую дверцу, затем, проведя рукой по заклепкам, добавил: - Дрянная работа ... Тем временем я тоже подошел к броневику и заглянул через открытую дверцу внутрь.

- И все-таки ощущение не из приятных, - заметил я, отступая. Лейтенант рассмеялся и захотел основательно проинспектировать внутренность вражеской боевой машины. А я тем временем отошел в сторону, желая установить, догоняет ли нас батальон во главе с командиром.

В этот момент раздался выстрел. Лейтенант повернулся, на лице застьmо выражение крайнего изумления, и тут же упал. Через секунду броневик пришел в движение и выехал на дорогу. В мгновение ока, повинуясь инстинкту самосохранения, я и водитель мотоцикла скатились в кювет, длинная пулеметная очередь прошила воздух над нашими головами. Прежде чем мы успели что-либо сообразить, вражеская машина исчезла во мраке ночи.

- Вы в порядке? - потряс водитель лейтенанта за плечо. Никакого ответа. Я попробовал приподнять его голову, но моя ладонь ощутила что-то влажное. Несмотря на опасность, я рискнул коротко включить карманный фонарик, секунды хватило, чтобы разглядеть аккуратную дырочку посредине лба юного лейтенанта. - Готов! - прошептал водитель и грязно выругался. Мы поспешили назад, но неожиданно в той стороне, где, по нашим предположениям, должен был находиться батальон, поднялась неистовая беспорядочная стрельба. Совершенно сбитые с толку, мы в недоумении смотрели друг на друга.

- Самое лучшее для нас - оставаться на месте, - заметил водитель. Стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. С большим облегчением мы услышали шум приближавшегося батальона. Через несколько минут автомашина командира затормозила рядом со мной. Когда я, все еще не пришедший в себя от потрясения, доложил ему о случившемся, он начал кричать на меня во весь голос; какие слова он при этом произносил, мне неведомо и по сей день. Вскоре батальон вновь тронулся в путь. К тому времени сделалось настолько темно, что с трудом можно было различить что-либо дальше одного метра. Вдруг тихую ночь прорезали оглушительные выстрелы, и сразу поднялась невообразимая суматоха, раздавались громкие отрывистые команды. Мимо меня промчался молодой офицер, крича: - Быстрее, не останавливаться! Всем машинам свернуть на боковую дорогу и образовать каре!

Вскоре тяжелые грузовики тесной колонной свернули в сторону, прочь от опасного перекрестка. Заговорили пулеметы противника, раздались стоны и крики первых раненых. Шедшис;впереди колонны самоходные 37-миллиметровые зенитные орудия развернулись в цепь и открыли ответный огонь. Промежутки между ними заняли пулеметные расчеты, создав непрерывную линию обороны. Прячась за тяжелыми грузовиками, солдаты пытались обнаружить врага. Весь хаос звуков перекрывали характерные выстрелы танковых орудий. Стреляли легкие танки русских. Ярким пламенем вспыхнул один из грузовиков, доверху набитый боеприпасами, но чудесным образом огонь удалось быстро загасить. Обстрел со стороны противника все сливался, отовсюду гремело и грохотало. Постепенно мы поняли, что окружены.

Вместе с несколькими незнакомыми мне солдатами я, лежа в придорожной канаве, не переставая палил в темноту, освещая ее нитями трассирующих пуль. Кто-то тронул ·меня за плечо. Это был Кауль. - Нам конец, - проговорил он хрипло. - Нужно сначала разделаться с этими ублюдками и подождать до утра, - попытался я отшутиться. Кауль смотрел мне прямо в лицо, белки широко раскрытых глаз отражали вспыхивающие отблески разрывов. - Тебе страшно? - спросил я упавшим голосом. - Если бы тебе пришлось пережить столько же, сколь ко мне... - улыбнулся горько Кауль, - ты бы ничего больше не боялся ... Конечно, мне хотелось бы остаться в живых ... знаешь, моя жена ... у нас с ней не все ладится в последнее время ... но ведь еще есть дети ... - Не говори ерунды, - прервал я его. - Тебя не так- то легко отправить на тот свет. - Легче, чем ты думаешь, - усмехнулся Кауль. - Мне нужно отлить, - сказал я, поднимаясь. - Не делай глупости, не будь идиотом, - попытался остановить меня Кауль.

Пригибаясь, я отошел немного в. пшеничное поле, колосья скрывали меня до плеч. Не успел я. справиться с нуждой, как в нескольких метрах от меня из темноты появилась человеческая фигура. - Осторожней! - крикнул я. - Здесь кругом летает много всякой всячины ... Вдруг я заметил, как фигура подняла над головой ручную гранату. С криком «Иван!» я бросился плашмя на землю. В этот момент прозвучала очередь из автомата Кауля, не издав ни звука, русский упал, а я через мгновение уже опять укрылся в придорожной канаве.

Кауль смотрел на меня без всякого выражения. Яне знал, что ему сказать, не находил слов. - Знаешь, я поступил на военную службу в 1939 году, - пояснил он спокойно. - Руководил, понимаешь, подразделением се в маленьком городишке. Другого занятия там не было. Но это меня нисколько не изменило, я оставался прежним слабаком и слюнтяем. Тогда я решил закалять свой характер и поступил в элитную часть СС "Мертвая голова".

Мне пришлось еще целый год служить охранником концентрационного лагеря. Ты знаешь·, многое из того, что рассказывают, - далеко от правды или, по крайней мере, сильно раздуто. Но и то, что бьmо на самом деле, уже достаточно скверно ... Множество людей годами теснятся на крошечном пространстве. Со временем у меня сложились довольно дружеские отношения с одним из них - польским профессором. И вот в один прекрасный день он вместе со всеми, как обычно, работал, но затем неожиданно направился к лагерной ограде. «(Стреляйте! - попросил он меня спокойно. - Ну давайте же, стреляйте. У меня нет сил борьше терпеть».

«Остановитесь! - закричал я в ужасе, поднимая винтовку и прицеливаясь - на этот счет у нас существовал строгий приказ, - но он уже был слишком далеко, не видел и не слышал меня: мысленно уже переселился в мир иной. - Стойте, ради всего святого ... стойте! Вы знаете приказ!. - вновь крикнул я. - Кауль немного помолчал. - Он пересек границу запретной зоны, закрыв глаза. Я не мог выстрелить, был не в силах ... Охранник по другую сторону ограды нажал на спусковой крючок ... Я писал Гиммлеру, всем, кто мог оказать хоть какуюто протекцию. Во что бы то ни стало стремился попасть на фронт ... Не хотел быть тюремщиком. В конце концов я добился своего. После всего того, что было, здесь для меня, - Кауль указал глазами. на ночную темь, испещренную точками трассирующих пуль и зарницами разрывов, - сущий рай.

- у тебя просто немного сдали нервы, - заметил я с тревогой. - Сам не знаешь, что говоришь! Кауль горько усмехнулся. Тем временем русские продолжали сжимать кольцо окружения, обстрел сделался интенсивнее. Какой-то офицер, указав на меня, Кауля и еще одного солдата, скомандовал: - Давайте быстро снаряды для 105-миллиметровых орудий! Ящик за ящиком таскали мы боеприпасы к орудиям занявших позицию в глубоком рву справа от нас. Рядом, у края дороги, - крупнокалиберный пулемет. Всякий раз, когда он начинал строчить, огонь пехоты противника прекращался. Я обменялся несколькими словами с фельдфебелем, корректировавшим огонь 105-миллиметровых пушек и похвалившим нас за быстроту при доставке боеприпасов. После, пожалуй, десятой ходки я присел на корточках у его ног и зажег cигapeтy. Внезапно у него поДогнулись колени и он поцалился на землю. - Прямо в голову, - прошептал Кауль, переворачивая фельдфебеля на спину. - Парню повезло: легкая смерть. Его заменил один из ближайших унтер-офицеров.

Когда мы вернулись с очередным грузом снарядов, он, к моему ужасу, тоже уже лежал бездыханным рядом с фельдфебелем. - Понимаешь, именно так я всегда представлял себе в своих мечтах се, - сказал меланхолично Кауль. - Я не думал ни о концентрационных лагерях, ни о гестапо, ни о полиции безопасности, а о храбрых солдатах, которые сражаются и умирают, выполняя приказ. - Помолчав, он с грустью добавил: - Ни тебе заборов из колючей проволоки, крематориев, ни «душегубок» В полном замешательстве, я не нашелся что ему ответить. Через секунду наше каре накрыла несколькими зал пами вражеская батарея, но наши самоходки быстро заставили ее замолчать. Под утро поползли слухи, будто все подразделения нашей дивизии окружены и радиосвязь с ними прекратилась. Вскоре по цепи передали следующее распоряжение командира: «С рассветом ожидается атака противника. Согласно приказу батальон должен удерживать важный перекресток дорог. Об отступлении или капитуляции не может быть и речи .. Все вы видели вчера обезображенные тела ваших товарищей и знаете, что вас ожидает».

К утру обстрел со стороны противника внезапно прекратился. Все солдаты укрылись, как могли:одни - в наспех вырытых окопчиках, другие - за автомашинами. Рядом с собой я положил несколько магазинов, чтобы иметь их под рукой. «Часа на два боя их, пожалуй, хватит, - подумал я, - а потом ... » Не было смысла беспокоиться о том, что наступит потом. В течение получаса не последовало ни одного выстрела - абсолютная тишина. Наши нервы были напряжены до предела. Скорее бы что-нибудь началось, скорее бы они атаковали. Hо ничего не происходило. Прошел еще час в томительном ожидании, и наступило утро. - Достаточно света для прицельной стрельбы, - заметил Кауль, обстоятельно раскуривая свою трубку.

Прищурившись, чтобы лучше видеть, я пристально всматривался в даль, в широкую полоску шоссе. Боже! Не может быть!: Вне себя, я помчался к укрытию нашего командира. - На подходе с запада немецкие мотоциклисты! - доложил я, с трудом переводя дыхание.

Взглянув на меня, командир поднял бинокль. - За мной! - рявкнул он, и мы, вскочив на мотоцикл, понеслись вдоль цепи ошеломленных солдат. Толстый и невозмутимый майор вермахта неуклюже вылез из мотоциклетной коляски; лицо его расплылось в широкой улыбке.

- Просто умора, - проговорил он. - В последней деревне нас уверяли, что слышали, как здесь всю ночь стреляли ... Однако я вижу, что у вас все спокойно! - Очень спокойно, - ответил наш полковник, откашлявшись, странным глухим голосом. - У меня всего лишь сорок человек убитых. Но, - продолжал он,- противник, судя по всему, отступил. Вскоре мы вновь расселись по автомашинам и покатили далее на восток. Постепенно небо заволокли тучи и пошел мелкий дождик. После бессонной ночи измученные и мокрые солдаты сидели в грузовиках, нахохлившись и дрожа от сырости. С неба донесся шум авиационного мотора.

Неужели вражеский самолет? Сверху полетели авиабомбы, рвавшиеся справа от дороги. Но это были немецкие бомбы - в эту погоду летчики люфтваффе приняли нас за отступавших русских. Солдаты вскочили со своих мест, неистово размахивая руками. Просвистело еще несколько бомб, однако никто не спешил укрыться. Наоборот, все кричали, ругались, жестикулировали. В конце концов до летчика дошло, кого он бомбил, и он, вероятно устыдившись, резко взмыл вверх и исчез. Этот эпизод закончился без людских потерь, тем не менее данное происшествие не позволило нам проникнуться уважением к германским военно-воздушным силам.

В полдень мы обнаружили, что узкая сельская дорога, по которой мы следовали, выводила нас прямехонько к цели - Северному шоссе. Теперь мы уже двигались вслед за бронемашинами передового батальона дивизии - верный признак назревавших событий. Между тем мы все ехали и ехали. Временами мы слышали выстрелы одиночных снайперов, но никто и не помышлял останавливаться: время бьmо слишком дорого. Всем была уже известна наша главная задача. Танки l-й танковой группы фон Клейста остановились в нескольких километрах от Киева, не имея горючего и располагая лишь скудными остатками продовольствия и боеприпасов.

Русские уже замыкали кольцо, и наши бронированные машины оказались в западне. Добраться до них транспорту с горючим и другими необходимыми материалами было невозможно: противник удерживал в своих руках главную магистраль. Нам предстояло разблокировать ее и позволить танковым частям вермахта вновь обрести дыхание. А потому мы неудержимо стремились вперед. В четыре часа утра мы пересекли старую советскую границу . Позже этим же утром мы подверглись первым вражеским воздушным налетам - каждый раз тридцати-сорока самолетов. Наши потери - двое убитых и несколько раненых. Ближе к,закату у деревни Романовки мы вступили в ожесточенную схватку с упорно сопротивлявшимся противником И В конце концов вынудили его отступить. Лично я в этом бою не участвовал. в тот же вечер мы остановились в крупном колхозе.

Значительную часть при надлежавшего колхозу скота перестреляли отступавшие советские войска. И здесь я впервые имел возможность поговорить с человеком немецкой национальности, проживавшим за пределами германского рейха.

- Есть ли кто-нибудь из вас из Пфальца? - спросила молодая женщина, угощавшая нас молоком и медом. К сожалению, среди нас не оказалось никого из тех мест. По словам женщины, ее предки переехали сюда из Рейнланд -Пфальца. Мы поинтересовались у женщины условиями ее жизни. - Условия жизни? - переспросила она устало. - До 1928 года мы вполне сводили концы с концами ... А потом? Моего отца расстреляли: он был против колхозов ... Быть может, ему больше следовало думать о семье. Но он постоянно повторял: мы заплатили за наш участок земли деньгами и собственным потом, и никто не имеет права отнимать его. Его расстреляли, как саботажника и контрреволюционера. Обоих моих братьев осудили на десять лет, и мы с тех пор ничего о них не знаем ... Правда, Георг, младшенький, написал однажды из Иркутска, но с тех пор - ни весточки. Мама с горя лишилась рассудка и повесилась. Моего мужа Ганса месяц назад мобилизовали на рытье окопов. Хотелось бы знать, увижу ли я его когда-нибудь снова ... Что-то не верится ... И вот я осталась одна с тремя детьми.

Трое маленьких ребятишек, две девочки и мальчик, робко держались за юбку матери. Мы в крайнем недоумении переглядывались. Нас сильнее всего поразил тот факт, что женщина говорила о своих бедах как о чем-то обыденном, само собой разумеющимся, будто рассказывала обычные деревенские новости. Потом заговорил старик украинец. Во время Первой мировой войны он попал в австрийский плен и немного говорил по-немецки. - Вы не должны думать, что страдали только фольксдойче, - сказал он на ломаном немецком языке. - Я был осужден на пять лет тюремного заключения за то, что дважды опоздал на работу. У меня не было часов, и жил я далеко от колхоза. А моего брата расстреляли.

Тон его был таким же обыденным, почти безучастным. - Но вы говорите об этом так, словно обсуждаете погоду или виды на урожай, - не удержался я. - Вы говорите об ужасных вещах, будто ... - А вы знаете, что это такое - жить постоянно рядом со смертью? - горько улыбнулся старик. - Ничто не бывает таким страшным, как кажется на первый взгляд. Мы ничего не ответили. Беседа на этом закончилась. А следующим утром опять в дорогу, через обширные леса, плодородные поля, протяженные болота, все глубже и глубже в эти бескрайние Просторы чужой страны. Разрушенные мосты заставляли нас искать объезды, но мы строго держались взятого курса. Наконец 11 июля мы достигли цели - широкой благоустроенной дороги. Передовые роты развернулись в боевые порядки вдоль нее, заняв позиции среди кустов и небольших возвышенностей. Впереди рассредоточились штурмовые орудия.

Около девяти часов на дорогу вышел немецкий унтерофицер, без пилотки и ремня, но с «парабеллумом» в руке. Стерев кровь с лица, он сообщил следующее. Мотоциклетный батальон вермахта уже в течение трех дней находится в окружении в деревне Соколово, в двух километрах к северу от главной дороги. Унтер-офицера послали оттуда, чтобы он вызвал подмогу, и он всю ночь полз через места расположения советских войск. Под конец его все же заметили и обстреляли, но ему чудом удалось уцелеть и пробиться к своим.

Через несколько минут штурмовые орудия с десантом на броне уже катили в сторону Соколова. Вскоре открыло огонь противотанковое орудие противника. Первым же выстрелом была подожжена головная самоходка, вспыхнувшая ярким пламенем. Второму штурмовому орудию повезло больше, и оно успело уничтожить противотанковую пушку.

На въезде в деревню мы попали под интенсивный вражеский огонь. Пехота, спрыгнув с брони, тотчас же заняла позицию в придорожной канаве. Прижимаясь к земле, я смотрел в том направлении, откуда велась стрельба. Штурмовые орудия беспорядочно палили куда попало. Внезапно я увидел голову в чердачном окне дома напротив и встретился взглядом с русским солдатом, устанавливающим пулемет для стрельбы по цепи немецких солдат, лежавших в неглубокой выемке в тридцати метрах позади меня.

Я поднял винтовку и прицелился. До дома было не более десяти метров. Как только русский солдат поднял пулемет, я нажал на спусковой крючок и увидел кровь, заструившуюся из его лба. Я неподвижно лежал на месте, не в состоянии пошевелиться. Солдаты , поднявшись из укрытий, бросились через дорогу в дом напротив. - Ты в порядке? - крикнул один из них, пробегая мимо и толкнув меня.

Я встал, дрожа всем телом и отирая со лба холодный пот, колени подгибались. Я только что убил человека, и впервые - так хладнокровно и преднамеренно. Последующие несколько минут казались мне сном. Я видел себя бежавшим вместе с другими по деревенской улице; справа катилась самоходка, стреляя из орудия и пулеметов. Затем я смотрел в светившиеся радостью потные, чумазые лица, десятки рук, тянущихся ко мне. Стройный, элегантный офицер в безукоризненной форме, резко выделявшийся из своего окружения, рывком втащил меня в укрытие. - Я убил человека, - с трудом проговорил я и тут же взял себя в руки. Пожилой полковник, представительный мужчина лет пятидесяти, пристально взглянул на меня- и, улыбнувшись, сказал: - Продолжай в том же духе, сынок, тебе еще нужно долго жить.

Я остался рядом с ним. Он поднял винтовку -и начал стрелять по темным фигурам, перебегавшим через прогалину напротив, я последовал его примеру и слышал, как он сказал: - Вы, ребята, славно потрудились. Мы практически закончили. Я всегда буду помнить вашу дивизию и помощь, которую вы нам оказали. Между тем командир штурмовых орудий, оценив обстановку, вызвал по рации подкрепление. Вскоре в Соколово прибыла целая рота самоходно-артиллерийских установок. Русские отошли, не дожидаясь нашей атаки. - Вы уже завтракали? - внезапно спросил меня полковник. - Если нет, то будьте моим гостем.

Буквально огорошенный неожиданным приглашением, я попытался привести мою выпачканную в грязи военную форму в более или менее божеский вид. Солдат положил белоснежные бумажные салфетки перед полковником, его адъютантом, толстым майором, и мной, разлил по белым тарелкам суп на говяжьем бульоне, затем сервировал мясо и овощи. Все это походил о на сказку. Во время еды полковник постоянно получал донесения из подразделений полка и отдавал приказания. Закончив трапезу, я встал и попросил разрешения вернуться к своим солдатам, все еще лежавшим в плоской выемке в какой-то сотне метров от нас. Поворачиваясь, я взглянул в ту сторону, откуда мы приехали этим утром, и увидел несколько десятков стальных шлемов, возвышавшихся над колосьями у кромки пшеничного поля рядом с узкой грунтовой дорогой.

- В тылу у нас Иваны, - доложил я торопливо. - Это, должно быть, ваши подкрепления, - скептически улыбнулся полковник. - Наши шлемные чехлы не блестят на солнце, - возразил я, вглядываясь попристальнее, Мгновенно сделавшись серьезным, полковник крикнул: - Саперная рота, водители автомашин, связные, писари, повара - ко мне! Сзади нас русские! Люди сбегались отовсюду - из штаба, различных укрытий - и незамедлительно вставали в строй. в этот момент русские, численностью до роты, пошли в атаку. Вместе со всеми я стрелял, не целясь, из автомата по пшеничному полю. Orветный пулеметный огонь вынудил нас залечь.

Выпуская магазин за магазином,·я заметил упавшую на меня тень. Оглянувшись, я увидел в трех шагах от меня стоявшего во весь рост подполковника в белых кожаных перчатках и с пистолетом у пояса. - Правее, ребятки, еще правее. И лучше цельтесь ... Заставь замолчать этот пулемет, Франц, - обратился он к пулеметчику. - Дай несколько очередей пониже. Видя такое, я тоже поднялся, но, должен признаться, не очень поспешно. Теперь я мог кое-что разглядеть. Через мгновение все наши солдаты встали и бросились в контратаку. Русские побежали прямо под ружейно-пулеметный огонь подходовших подкреплений, шедших нам на помощь.

Тем временем к нам присоединились все подразделения нашего батальоца. Над нашими головами начал кружить германскиЙ-воздушный корректировщик артиллерийского огня. Наконец-то артиллерия поддержит нас! Но не успели мы опомниться, как вокруг нас стали рваться снаряды противника. Особенно достал ось командному пункту. И вновь над нами закружил немецкий самолет-корректировщик, и опять на нас обрушился град снарядов с необыкновенной точностью. Среди солдат возникло замешательство.

А огонь уже вели 280-миллиметровые тяжелые орудия. Земля под ногами шаталась и вздрагивала. - Черт побери! Да ведь это летает русский- вскричал стоявший рядом со мной Кауль, указывая на самолет. И верно, как бы в подтверждение его слов вражеские снаряды вновь посыпались на нас с уничтожающей точностью. Санитары не успевали уносить раненых. Командный пункт перенесли в другое место, а мы рассредоточились среди деревенских строений. Между батальоном и дивизией шел оживленный обмен радиограммами. Наконец было получено разрешение открыть по немецкому самолету огонь, и когда он появился снова, то оказался в плотном кольце разрывов.

Самолет набрал высоту и продолжал кружить над нами. И опять, в который раз, наши позиции накрыл артиллерийский залп противника. Затем самолет исчез. Вероятно, легкий немецкий самолет F-156 когда-то попал в руки неприятеля и теперь использовался против нас, сохранив все опознавательные знаки люфтваффе. К вечеру враг был разбит и оттеснен к Рокитнянским болотам. Как бы уравновешивая эту победу, дивизии пришлось затем в течение Трех дней вести ожесточенные оборонительные бои на отрезке в шесть километров вдоль главной магистрали. В этот период прошел слух, что Буденный намерен нанести сокрушительный удар по нашему правому флангу.

Хотя противник обладал значительным численным превосходством и беспрерывно подтягивал резервы, наша дивизия, невзирая на тяжелые потери, стойко отражала все атаки и даже несколько расширила занятую территорию. В конце концов нам предоставили один день отдыха в селе Мотышине. Здесь я впервые встретил украинских промышленных рабочих, занятых в гончарных мастерских по соседству. Мне бьmо чрезвычайно любопытно потолковать с людьми, представителями класса-гегемона в раю трудящихся, тем более что один из них, поляк по национальности, говорил по-немецки.

- Как мы живем? - повторил он мой вопрос. - Описать не трудно ... Мы зарабатываем около четырехсот рублей в месяц. Пара ботинок стоит пятьсот-шестьсот рублей, костюм не меньше шестисот рублей. Буханка хлеба-девять рублей, килограмм мяса - пятнадцать рублей. - Но так жить невозможно, - заметил я. - Их это не беспокоит, - пожал плечами поляк. - Ди- ректор получает, разумеется, три тысячи, а инженеры - не менее тысячи пятисот. Я стал сомневаться, уж не ослышался ли я.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

- Мы даже не знаем, что они там получают, но все они выглядят достаточно упитанными и хорошо одетыми. У нас же все по-другому ... Положим, вы хотите купить пальто за четыреста рублей, зеленое и сорок шестого размера. Продавец же сует вам с вешалки красное и пятидесятого размера. Возьмете вы или нет - это ваше дело: других все равно нет. По правде говоря, мы рады вообще что-то надеть, причем откладывая деньги на покупку целый год. - Но у вас же пролетарская демократия? - возразил я. - Почему вы не предпримете что-то во время выборов? В ответ на мои слова сначала воцарилась тишина, затем раздался дружный смех.

- Список для голосования, - пояснил поляк, утирая катившиеся по щекам слезы, - всегда возглавляли Иосиф Сталин и Молотов, затем шли Жданов, Берия и остальные члены Центрального комитета. Потом - местные кандидаты от коммунистов и блока беспартийных. Все - на одном бюллетене, единственном, допущенном для голосования. Такой порядок был определен избирательным законом 1936 года. Других списков не было, а не голосовать совсем - значило напрашиваться на неприятности. Так что если вы дорожили своей жизнью и свободой, то шли и голосовали вместе со всеми. Это и есть так называемая «пролетарская демократия».

Это была диктатура, какой не знала новая история. И цари, например Наполеон, были, если сравнивать с этой диктатурой их режимы, можно сказать, грудными младенцами. Сталин и его люди осуществили то, о чем многие диктаторы и императоры лишь мечтали. Верхушка партии определяла порядок поведения и условия существования людей, контролировала их мысли и поступки, бесцеремонно вторгалась в семейные отношения, безраздельно властвовала над жизнью и смертью своих граждан. А Сталин -поистине всесильным диктатором.

- Это и есть суть того, что за рубежом называют «пролетарской демократией», - сказала старая немка. - Насколько распространено данное забдуждение, свидетельствуют ваши же вопросы, вопросы немецкого солдата. Но в самой России дошло до того, что люди, голодая и нищенствуя, не ропщут, полагая, что иначе и быть не может. Они дорожат своими оковами, не изведав ничего другого! На этом беседа закончилась: был получен приказ к выступлению. В этот вечер мы остановились в довольно крупном селе. Как только местные жители заметили, что я стараюсь установить с ними контакт, сотни мужчин и женщин обступили меня. Интеллигентного вида юноша ухватил меня за рукав.

- На протяжении многих лет мы- украинцы, страдаем и умираем, - заявил он. - Теперь мы можем расквитаться. or вас, немцев, нам ничего не нужно, мы же готовы на все. Дайте нам только винтовки и боеприпасы. Волнуясь, юноша последние слова произнес, по-украински, и толпа мгновенно дружно подхватила: - Пушек! Пушек!

- Я всего-навсего рядовой солдат, - ответил я, глубоко тронутый проявлением искренних чувств, - но горячо надеюсь, что ваше желание будет удовлетворено. - Понимаете, пан, - продолжал юноша, - мой отец был старым большевиком, сосланным в Сибирь еще царем; он верил в идеалы свободы, равенства и братства.

Позднее мой отец воевал в партизанах, и мы очень им гордились. Но когда на заводе он выступил против,бессмысленного террора и классовых предпочтений при распределении продуктов питания и промтоваров, то бесследно исчез, и с тех пор мы его не видели. Та же судьба постигла почти всех членов старой партийной гвардии. Им навесили ярлыки троцкистов, саботажников и изменников. И это людям, проливавшим за революцию свою кровь.

Во всей Украине таких осталось в живых не более десятка. Остальных заклеймили «врагами народа» и расстреляли или уморили в тюрьмах и лагерях. ВКП(б) - партия большевиков - дала нам свободу - свободу умереть или подчиниться; она принесла нам равенство - равенство с четким классовым разграничением; более суровым, чем при худшей капиталистической системе. Беспартийный не может получить привилегированную карточку на продукты и промтовары, а без нее невозможно свести концы с концами. Они дали нам и братство - братство с комиссарами и пулей в спину.

Услышав слово «комиссар», толпа словно обезумела. - Комиссар! - взвыл старый инвалид, указывая на свою искалеченную спину. - Комиссар! - крикнула молодая женщина, указывая на отсутствующий глаз. Две девушки вынесли к нам на примитивных носилках женщину средних лет. Она, обхватив мою руку тонкими худыми пальцами, настойчиво вновь и вновь шепотом повторяла слова, которые я не мог понять. - Это жена нашего сельского священника, - пояснил юноша сочувственно. - Когда части Красной армии шли на фронт, комиссары согнали всех «неблагонадежных » селян и расстреляли их.

Женщина на носилках не сводила с меня пристального взгляда. - Среди них были наш священник и его двое сыновей. Младшему было восемь лет. От потрясения она впала в беспамятство и разбита параличом. Теперь она хочет, чтобы вы, немцы, тысячекратно отомстили за ее детей. - Пушек! Пушек! - вновь заревела толпа, мужчины и женщины, все вместе. Взволнованный силой проявленных ими чувств, я пожал множество протянутых ко мне рук и удалился.

Пехотные части уже вышли форсированным маршем на ближние подступы к Киеву. Мы миновали все еще дымящийся Житомир. Противник оказывал яростное сопротивление всеми имеющимися средствами, и нeсколько последующих дней его артиллерия и авиация превратили нашу жизнь в сплошной ад. В один из этих дней в ходе боя я познал еще одну, дотоле неизвестную мне сторону моей натуры. В тот момент вражеские бомбы снова с жуткой аккуратностью рвались в наших порядках, и рядом со мной вздымались к небу фонтаны земли.

Среди металлического воя разлетавшихся над головой осколков Я вдруг услышал умоляющий зов: «Дайте индивидуальный пакет!. Автоматически я сунул руку в карман. Последний! Мы перевязывали раны весь день, и, хотя я утром предусмотрительно захватил три пакета, я уже все израсходовал, кроме одного. Я заколебался. А если мне понадобится перевязка самому? Но затем я взял себя в руки, подполз к раненому солдату и отдал ему пакет. От стыда за свою мимолетную слабость я не мог взглянуть ему в лицо. Один за другим, в быстрой последовательности, мы заняли населенные пункты Медоваду и Зипанановку. В последнем ~ узнал, что Макс Амон, с которым мы вместе призывались, убит - первый из моей старой части.

У Зипанановки мы по-настоящему поняли, с каким ожесточением с обеих сторон велась эта война на Востоке. Мы были вынуждены временно оставить этот населенный пункт, а когда вновь захватили, то обнаружили могилы наших солдат разоренными и оскверненными. Продолжая наступать, мы очистили от войск противника Новоархангельск. Неприятель окопался на окрестных холмах и отчаянно сопротивлялся, и всей видимости решив во что бы то ни стало удержать свои позиции в качестве основы всей оборонительной линии.

Особенно нас донимала батарея легких гаубиц, расположившаяся за невысокой складкой местности в пологой ложбине, в нескольких сотнях метров от наших передовых позиций. Отказываясь отходить, она вела интенсивный огонь по нашей наступающей пехоте, нанося ей тяжелый урон. Командир приданной нам 6-й зенитной батареи, быстро оценив обстановку, выдвинул одно из своих орудий (на солдатском жаргоне «антон.)

В боевые порядки пехоты, и началась захватывающая дуэль между верным «антоном» И батареей русских. Снаряды за снарядом вылетали с грохотом и воем из раскалившихся стволов. Увидев нашего фельдфебеля стоявшим на снарядном ящике и корректирующим огонь «антона» С биноклем в руках, советский командир батареи тоже стал, расхаживая взад и вперед и не обращая внимания на сыпавшиеся вокруг осколки, руководить огнем стоя. Первый снаряд «антона» - недолет, второй - перелет. Поразить цель в низине было не так-то просто.

Мы страшно переживали за нашу зенитку, окруженную вздымавшимися фонтанами разрывов. Третий снаряд упал ближе k цели, а четвертый, должно быть, накрыл батарею: она умолкла, но вскоре возобновила огонь с удвоенной силой. Затем снаряд «антона» угодил прямо В центр ложбины. В небо взметнулись исковерканные части пушек и человеческих тел. Советский командир завершил свою борьбу за мировую революцию. Немецкая пехота перешла в наступление и уже вечером закрепилась на холмах.

Когда я вернулся в село, на поля подсолнечника опустилась ночь и только постукивание телеграфных ключей нарушало первозданную тишину. На обоих наших флангах мы не имели контакта с другими германскими частями и подразделениями. Не успел я лечь спать и укрыться одеялом, как услышал зов дежурного офицера: «Связной!» Мне предстояло отправиться в 17-ю роту и передать ей приказ отойти назад на пятьсот метров, чтобы не допустить просачивания русских через незащищенное пространство Между ротами. Мы ехали на мотоцикле без света и то и дело натыкались на воронки от снарядов, оставшиеся от последнего боя, происходившего накануне. Вскоре водитель остановился и заявил: - 17 -я находится прямо перед нами.

К несчастью, связной 17 -й роты еще в полдень был ранен, а мне было неизвестно место нахождения других рот, кроме своей. Итак, я пошел прямо вперед, шатаясь от усталости и спотыкаясь о борозды и мертвых русских. Иногда я падал и, поднимаясь, старался придерживаться взятого направления. Я хотел закурить, но победила осторожность, и я положил сигарету снова в карман. Царила мертвая тишина, но шестое чувство подсказывало: в любой момент что-то может произойти. И это произошло. Внезапно я понял, что заблудился, и на мгновение запаниковал; я брел в кромешной темноте по меньшей мере с полчаса и по-прежнему не слышал ни звука.

Издалека слева доносилось эхо нескольких разрывов, но вокруг меня все было тихо. Я лег плашмя и прижал ухо к земле. Еще в детстве я читал, что земля проводит звуки лучше, чем воздух. Но земля молчала. И тогда, вставая, я ясно осознал, что окончательно и полностью потерял ориентировку. Внезапно я уловил какой-то звук и стал напряженно прислушиваться, вглядываясь в темноту. Звук повторился уже более отчетливо: группа людей шла в мою сторону. Я было двинулся им навстречу и уже приготовился их окликнуть, когда услышал: «Нет, нам нужно вправо ... » В ужасе я замер и затем тихо укрылся в ближайшей ложбинке.

Вероятно, это был русский разведывательный дозор, прощупывавший немецкую оборону. Вот они приблизились, я услышал звяканье оружия. Их сапоги прохрустели по обе стороны, всего в нескольких шагах от моего укрытия. Сердце в груди неистово колотилось, и я боялся: вдруг враги услышат, как оно стучит. Я только тогда понял, что патруль прошел мимо, когда раздалась команда «направо!». Я с усилием поднялся и крадучись последовал за ними. Судя по всему, патруль состоял не более чем из десятка людей.

- Стой! Кто идет? - внезапно кто-то спросил по-немецки. - Осторожнее! Здесь русские! - крикнул я, падая и выпуская длинную автоматную очередь. Почти одновременно со мной открыл огонь и пулемет. Практически весь русский разведдозор был уничтожен, только нескольким русским, воспользовавшись темнотой, удалось скрыться. А я наконец нашел 17-ю роту. Следующим утром бои продолжались и успех неизменно был на нашей стороне.

К полудню сопротивление русских усилилось. Мы нанесли удар через Ольгополь и захватили Пулаковку, где нашли огромный советский танк, брошенный экипажем из-за отсутствия горючего. Открыв люк башни, мы заглянули внутрь. Боеприпасы еще оставались. Здесь же валялись объемистая книга - «Капитал» Карла Маркса. Не спеша я переворачивал страницы грандиозного сочинения. Многие годы теория прибавочной стоимости несла народам мира гибель и разрушения. Стачки, длительные тюремные заключения и смертные приговоры - прямые последствия этого псевдоучения. За несколько десятков лет оно умудрилось уничтожить сотни тысяч человеческих жизней, еще больше согнало с насиженных мест и при несло всему миру сплошные беды и несчастья. В своей твердыне, России, - самой огромной лаборатории мира - это учение превратил о людей - по отдельности и всех вместе - в подопытных кроликов, обрекая на смерть миллионы.

Нас часто удивляло то почти нечеловеческое упорство, с каким сражались красноармейцы, невероятная стойкость даже совсем юных комсомольцев, по сути пятнадцатилетних подростков, которые, не щадя собственной жизни, защищали свои позиции, огневые точки, боевые машины. Но однажды пленный с Кавказа открыл секрет. Как только ситуация на каком-либо участке фронта становилась абсолютно безнадежной, рассказал он, комиссары, под каким-нибудь благовидным предлогом, покидали доты и танки и уходили на новые оборонительные рубежи. Оставленным внутри бесхитростным и легковерным советским воинам, например сибирякам, всю жизнь внушали, будто все европейцы - фашисты и капиталисты, убивающие военнопленных с применением ужасных пыток.

Следующим вечером я вновь встретился с Каулем. К тому моменту на фронте установилось относительное затишье. Я рассказал ему об увиденном в украинском селе. - Лишь бы только суметь использовать правильно таких людей, - заметил Кауль, вздыхая. - Уж не думаешь ли ты, что мы их проигнорируем? - с удивлением взглянул я на него. - Все эти люди на грани душевного взрыва от возмущения. Неужели ты допускаешь, что мы сделаем вид, будто ничего этого нет?

- Ты одно забываешь, дружище, - слабо улыбнулся Кауль, - мы сами связали себя по рукам и ногам. И еще есть и такая мелочь, как предоставление им прав и статуса, в которых мы им наперед уже отказали.

- Но, Кауль, - возразил я, - ты превращаешься в циника. На тебя сильно подействовала служба в концентрационном лагере. Дело вовсе не в доктрине, хорошей или плохой, правильной или неверной ... О ней я и не думал. Не идеология имеет теперь значение. Просто речь идет о жизни, обыкновенной жизни, и смерти ... На карту поставлено абсолютно все: будущее Германии и судьба остального мира ... и не в последнюю очередь судьба тех несчастных, кто, пройдя сквозь ад, восторженно встретил нас и ожидает от нас свободы и равноправия. - Хорошо, хорошо! - прервал Кауль мою тираду. - Подождем и посмотрим, что возобладает: партийная доктрина или здравый смысл ...

Я расстался с Каулем недовольный самим собой. Этот человек обладал редкой способностью портить настроение. И я был не на шутку напуган: а что, если он прав? Ощущая сильное утомлени~ и упадок духа, я расстелил свое одеяло. На другое утро ожесточенные бои и атаки возобновились. Весь день мы быстро продвигались вперед. Я не заметил, как приблизились сумерки. Заходившее солнце еще освещало гряду холмов, где русские разместили минометную батарею, но на село, оставленное противником без единого выстрела всего два часа назад, уже наползала вечерняя тень.

Небольшая глинобитная хата у дороги выглядела подходящим местом для короткого отдыха. Мы постучали, и в проеме распахнутой узкой двери возникла тонкая фигурка украинской девушки с целой копной каштановых волос. - Да, место у нас есть, - сказала она, отвечая на наш вопрос. Мы прошли в дом. Как обычно, единственное помещение - горница - служила одновременно и кухней и спальней.

С ближайшего стога мы принесли соломы. Двое маленьких детей неотступно следили за каждым нашим движением. Девушка, по сути еще шестнадцатилетний подросток, уже не ребенок, но еще и не женщина, улыбнулась, увидев, как мы, накрыв солому одеялами, не раздеваясь улеглись на полу.

- Где ваш отец? - спросил я девушку. - Расстрелян ... - За что? - Не знаю ... - А ваша мама? - - Умерла ... в прошлом году ...

- Но чем же вы питаетесь? Ты и двое маленьких детей? - Семечки! - рассмеялась она, демонстрируя свои бе лые зубы и кивая на внушительную кучу поджариваемых на плите семечек. Весь предшествовавший день мы неустанно преследовали врага, и я проснулся лишь глубокой ночью. Неужели никому из нас не выпало нести караульную службу или, быть может, о нас просто забыли?

С деревенской улицы отчетливо донеслась мерная поступь проходившего мимо патруля. Где-то вдалеке жалобно мычала раненая корова, порой эхо доносило отзвуки одиночных выстрелов. В остальном ничто не нарушало ночной тишины. При мерцающем свете стоявшей на столе керосиновой лампы я различал девушку-подростка, лежавшую на своей узкой кровати. Одеяло сползло на пол, и при тусклом освещении неясно обозначился хрупкий девичий силуэт. Стараясь не шуметь, я осторожно приблизилcя к кровати девушки и бережно накрыл ее одеялом. Она в испуге проснулась.

- Не бойся, - тихо сказал я, стараясь успокоить ее. - Как тебя зовут? Оказалось, что ее имя - Текле, довольно необычное для украинки и более свойственное женщинам Литвы или Латвии. Но, судя по всему, она вообще была довольно неординарным человеком, не убежавшим, а сознательно принявшим на себя все тяготы и заботы отсутствующей матери. - Завтра, Текле, - улыбнулся я ободряюще, - ты должна рассказать мне свою историю. - Хорошо, завтра, - ответила она покорно, и нежная краска распространилась с тонкой шеи по всему лицу. Но солдатская судьба неисповедима. С рассветом мы атаковали и после яростной схватки выбили противника с позиций на холмах, оттеснив его к городу, чьи башни и фабричные трубы виднелись в туманной дали.

Тревога прозвучала внезапно. Мы едва успели собрать наши "ещи и даже не успели поесть. Я хотел объяснить Текле, но раздалась резкая команда ротного, и я выбежал на улицу. На какой-то момент Текле застыла в дверях, будто парализованная, а затем бросилась в дом. Нас она догнала на выходе из села и сунула что-то в карман моего мундира. Я успел только пожать девушке руку, как застрочили русские пулеметы. Творилось что-то невообразимое. Воздух был густо насыщен металлом, и наши головы казались нам слишком большими. Ползая по-пластунски и меняя огневые позиции, я постоянно чувствовал, как что-то мешает мне справа. Рука нащупала семечки! Я тут же с удовольствием кинул первое семечко в рот.

- Что это ? - поинтересовался мой сосед. Я протянул ему горсть семечек. Сначала удивленный, он затем с удовольствием принялся их грызть. Другие тоже пожелали отведать семечек, и мой карман вскоре опустел. Между тем бой становился все жарче, низко над нашими головами с визгом и воем проносились осколки, сея разрушение и смерть. Вечером мы вступили в город и через короткое время спали мертвым сном.

На следующий день из рот стали одна за другой поступать плохие вести. Из лесного массива подверглась напаДению с фланга саперная рота, и только энергичные действия двух зенитных батарей помогли спасти положение и отбить атаку. С трудом сдерживали массированное давление неприятеля 16, 18 и, в меньшей степени, 17-я роты. Вскоре по радио оттуда поступил сигнал бедствия: «Боеприпасы кончаются. Пришлите немедленно снаряды и патроны всех калибров, иначе будем вынуждены отойти».

В довершение ко всему с самого утра зарядил проливной дождь, дороги размьшо, они утонули в непролазной грязи, в которой вязли грузовики. С лихорадочной быстротой мы погрузили боеприпасы на гусеничный артиллерийский тягач: только он мог преодолеть образовавшуюся непроходимую топь. Затем командир, обращаясь ко мне, сказал: - Дорогу вы знаете... Возьмите с собой двух человек и действуйте. Боеприпасы должны быть доставлены вовремя. На максимально возможной скорости мы отправились в путь. По обе стороны от нас кипела яростная схватка, но у нас не было времени вдаваться в подробности. Требовалось во что бы то ни стало доставить боеприпасы к цели.

Мы достигли холма, где накануне шел ожесточенный бой, и повернули к небольшому полуразрушенному мосту, продвигаясь по узкой долине, укрывавшей нас от вражеского огня. Водитель с тревогой поглядывал на непролазную грязь, по которой мы едва ли не плыли, но машина благополучно миновала опасное место и выехала к только что занятому нами отрезку дороги. Поперек открытого поля к нам бежал незнакомый солдат.

- Вам нужна 16-я рота? Одному Богу известно, где она сейчас. Здесь ее, во всяком случае, нет: все ушли вперед. На вершине холма что-то с воем пронеслось над кабиной тягача, представлявшего собой великолепную цель. А что, если начнет стрелять противотанковая пушка? Водитель будто прочитал мои мысли.

- Боеприпасы! - прошептал он. - Если они пропадут? Все страхи за собственную жизнь улетучились.·Снаряды и патроны бьшо необходимо доставить на место. - Возьмите нас с собой! - умоляли лежавшие в траве у дороги двое немецких раненых. - Не бросайте нас здесь! Но боеприпасы следовало доставить на место. - Не могу! - крикнул я, избегая взглядов несчастных. - Но мы непременно вернемся!

Далеко впереди справа мы заметили в поле несколько человеческих фигур. Наши или нет? Оказались все же, что те, кого я искал, правда не из 16-й, а из 18-й роты. О прибытии я доложил лейтенанту, принявшему на себя командование. Еле волоча ноги сквозь высокую пшеницу, подошли двадцать или тридцать военнопленных, и через несколько минут ящики с патронами и снарядами были аккуратно сложены в штабеля и тщательно укрыты для маскировки соломой. Военнопленные, понурые и жалкие, сгрудились, сидя на корточках в придорожной канаве. Низко над нашими головами с воем пронеслись два самолета русских - редкостное зрелище в те дни, - ведя огонь из всех видов бортового оружия, правда в основном мимо цели.

Раскинувшееся вокруг обширное поле было сплошь усеяно телами красноармейцев. Я направился туда, где, по моим предположениям, находилась 16-я рота; вместе со мной пошел какой-то унтер-офицер, смутно представлявший место дислокации 16-й роты. Внезапно я застыл как вкопанный: один из русских мертвецов пошевелился. - Не волнуйся, - проговорил унтер-офицер, доставая пистолет из кобуры.

В мгновение ока «покойник» вскочил, взмахнул гранатой. Но пистолетный выстрел опередил его. С недоверием разглядывали мы остальные трупы врагов, лежавшие кучками и в одиночку. Смерть здесь изрядно потруди лась. Нам слишком часто приходилось видеть, как эти жертвы Кремля безропотно, будто завороженные грохотом немецких пулеметов, с остекленевшими глазами масса ми гибли под градом наших пуль. Выражение их лиц не меняла даже близкая смерть. С неумолимой настойчивостью они атаковали вновь и вновь. И этот фанатизм противника, характерный для Восточного фронта, был особенно пугающим.

В конце концов я нашел 16-ю роту и указал, где мы складировали боеприпасы. Известил я об этом и командира 17-й роты. Затем мы отправились в обратный путь по долине, густо изрытой воронками от вражеских снарядов. На командном пункте батальона царило радостное оживление. Со всех сторон поступали сообщения о достигнутых успехах. Читая радиограммы, командир батальона впервые за весь день позволил себе улыбнуться.

С наступлением сумерек наши роты вновь закрепились на занятых позициях, взяв город Умань в кольцо. Вечернее небо пылало заревом пожарищ и вспышками артиллерийских орудий. Моя рота, расположившаяся на крутом речном берегу, имела прекрасную позицию для ведения огня, однако на противоположной стороне не было заметно никакого движения. Взятые в течение дня пленные - лейтенант и шестьдесят солдат - сидели, сгрудившись, в неглубокой выемке позади наших окопов.

Вскоре меня разыскал посьmьный и сказал: - Ротный приказал вам доставить военнопленных в тыл. В помощь возьмите с собой еще кого-нибудь. С трудом я поднялся, поманил к себе Руди и построил пленных. Во главе колонны шагали я·и лейтенант, шествие замыкал Руди с автоматом в руке. Мы шли на запад навстречу гаснувшей вечерней заре, мимо разбросанных по полю убитых и раненых. Порой нам попадались санитары с носилками, но вскоре все это осталось позади, и мы оказались одни в быстро наступив шей ночной темноте.

«А что, если русским вдруг взбредет в голову напасть на нас? - мелькнуло у меня в голове. - Нам двоим не выстоять против шестидесяти». Рядом со мной ковылял, спотыкаясь, русский лейтенант. - Хотите папиросу? - спросил я, и он молча кивнул. Я протянул лейтенанту пачку сигарет и при свете спички с напряжением вглядывался в его бесстрастное лицо, горько сожалея о незнании русского языка. Какие мысли бродили в мозгу лейтенанта?

Было слышно, как бранился в конце колонны Руди: то и дело кто-нибудь выходил из строя. Мы маршировали в ночной тьме в полном одиночестве уже более часа, и у меня все сильнее разгоралось желание поскорее встретиться с тыловыми службами. Я не представлял себе, что до командного пункта батальона так далеко.

Неожиданно слева от нас поднялась беспорядочная стрельба, и я в тревоге остановился. Пленные сбились в кучу вокруг меня, словно перепуганные овцы. - Прекратите палить, идиоты! - крикнул я. - Здесь колонна военнопленных!

Но перестрелка только усилилась, вскоре послышались и пулеметные очереди. - Командир! - закричал Руди, подбегая ко мне. - Это Иваны! Пули свистели над головой. Инстинктивно я бросился плашмя на землю и стал отползать к придорожной канаве, одновременно вынимая пистолет из кобуры. «Сейчас кто-то из них бросится на меня», - подумал я, но ничего подобного не произошло.

Я слышал тяжелое прерывистое дыхание лейтенанта, следовавшего за мной. Судя по шуму боя, русские были не далее как в двухстах метрах от нас. Оглянувшись, я увидел, что пленные дружно ползут вслед за нами; лица - застывшие, безжизненные маски. Внезапно я почувствовал себя уверенно и в полной безопасности. Страхи и сомнения улетучились.

Время от времени слышались крики атакующих русских. Мои пленные не издали ни звука, а послушно ползли за мной, грудью прижимаясь к украинской земле. Но вот дорога спустилась в глубокий овраг, и я, с облегчени ем вздохнув, поднялся на ноги. С противоположной стороны донесся боевой клич контратакующей немецкой пехоты. Она подоспела вовремя.

В кромешной темноте мы прибыли на командный пункт батальона, где я, к своему величайшему неудовольствию, получил приказ отвести пленных дальше в тыл и передать их военной полиции. И мы продолжили путь, усталые и до крайности измученные, и в конце концов прибыли к лагерю военнопленных. Принимавший колонну толстый фельдфебель наградил увесистым пинком одного из пленников, замешкавшегося с выполнением команды.

- Не торопись! - остановил я его. - Эти бедняги могли бы в два счета разделаться с нами обоими. И я рассказал фельдфебелю о том, что нам пришлось пережить. Однако в его глазах не отразилось сочувствия. Затем я отдал пленникам весь свой табак, Руди сделал то же самое. И большего я, младший командир, не мог для них сделать.

- А знаете ли вы, - начал Руди, когда мы возвращались на передовую, - я уже было приготовился пустить в ход свой автомат. Подумал: если уж нам суждено погибнуть, то стоит прихватить с собой еще кое-кого. Но вы правы: так, как вы поступили, было лучше.

Я промолчал. Этот девятнадцатилетний юнец прибыл на фронт недавно; да он меня и не понял бы, если бы я попытался ему что-то объяснить. Тогда я и сам не вполне понимал, что творилось в головах военнопленных: почему они повели себя именно так, а не иначе. Ведь там были свои, была свобода и возможность соединиться со своими частями, здесь же - всего лишь два немецких солдата.

Отчего же они не кинулись бежать? Мы не смогли бы их остановить и даже не пытались бы. В нашем положении мы были бы рады сами остаться в живых. Однако столь странное поведение пленников объяснялось достаточно просто. Советские власти считали всех побывавших в плену красноармейцев политически неблагонадежными элементами. Ведь даже короткое соприкосновение с врагом, даже мимолетный взгляд по ту сторону железного занавеса мог открыть им глаза, помочь отличить правду от лжи. А это уже опасно! Значит, военно-полевой суд, тюрьма или расстрел.

Допросы могли продолжаться много дней, практически бесконечно. «Каково было обращение? Что интересовало немцев и о чем они выспрашивали? Какое у вас сложилось о них впечатление?» И горе тому бедняге, чьи ответы возбуждали недоверие или казались подозрительными; если он, напуганный арестом, в растерянности допускал неосторожное слово, его ожидала неминуемая смерть.

Как бы глубоко ни проникла в сознание солдата Красной армии постоянно внушавшаяся комиссарами звериная ненависть к врагу, он, однажды оказавшийся волею судьбы живым вплену, больше всего на свете страшился перспективы вновь попасть к своим. Уже сам факт, что он вернулся неистерзанным и физически не надломленным, а в полном здравии, служил бы наглядным свидетельством лживости антинемецкой пропаганды большевиков. Следовательно, было необходимо заклеймить такого солдата определением «предатель». Дескать, только изменник мог вернуться из плена целым и невредимым.

Утром, на рассвете, противник открыл ураганный огонь. Снаряды рвались в сотне метров справа от нас в расположении соседнего батальона, где русские пытались прорваться накануне вечером. На этот раз первыми на штурм наших позиций устремились танки русских с автоматчиками на броне; непосредственно за ними двигалась конница, затем артиллерия на конной тяге и пехота. Неприятель накатывался волна за волной. В помощь оборонявшимся перебросили две батареи 88-миллиметровых орудий, открывших огонь по атакующим прямой наводкой.

Беспрерывно строчили наши пулеметы, пылали подбитые танки, падали люди, лошади. раскрыв глаза, мы наблюдали из окопов за разворачивавшимся перед нашими взорами спектаклем, словно зрители какого-то неведомого театра. Через час все было кончено. Попытка прорыва из окружения не удалась, кольцо вокруг Уманского котла продолжало сжиматься. Около полудня нас, сменила пехотная часть, и мы возобновили движение в сторону Черного моря.

Все утро не прекращались схватки с противником, окопавшимся на высокой железнодорожной насыпи и оказывавшим яростное сопротивление. Четырежды мы устремлялись в атаку и все четыре раза были отброшены на исходные позиции. Командир батальона рвал и метал, не стесняясь в выражениях, ротные командиры пришли в отчаяние.

Артиллерийской поддержки, о которой мы настойчиво просили, мы не получили, вместо нее нам прислали полк венгерских гусар. Можно было бы посмеяться, если бы не хотелось плакать. Но мы ошиблись. Эскадрон за эскадроном гусары выстроились в боевой порядок. Прозвучала команда, высокий полковник вынул из ножен саблю, и вся эта конная масса устремилась через широкое открытое поле на противника, сверкая обнаженными клинками.

Забыв об осторожности, мы выскочили из траншей, чтобы лучше наблюдать развернувшееся перед нашими глазами, подобно кинофильму, невиданное зрелище. Странно, но навстречу мчавшейся лавине прозвучали лишь одиночные выстрелы. Затем мы, не веря своим глазам, увидели, как русские, до тех пор со стойкостью фанатиков отражавшие все наши атаки, в панике бросились бежать; началась беспощадная рубка бегущих. Нервы русских мужиков не выдержали устрашающего блеска сверкавших на солнце клинков: простые натуры сокрушило простое оружие. Погрузившись на автомашины, мы вновь устремились вслед за отступавшим противником, но с наступлением темноты потеряли с ним контакт.

Незадолго до этого стало известно, что две правофланговые немецкие роты, увлекшись, ушли слишком далеко вперед и уже довольно долго не выходят на связь; хотя в их распоряжении имеются радиостанции. Нашему батальону было приказано выступить на их поиски и, если понадобится, помочь им соединиться с главными силами. Мы колесили почти до полуночи, несколько раз натыкаясь на мелкие вооруженные группы противника, который опять замаячил где-то поблизости. Однако не обнаружили никаких при знаков двух исчезнувших рот. Наконец, когда мы достигли громадного вишневого сада, командир приказал остановиться на ночлег.

Батальон немедленно занял круговую оборону, оборудовав наспех временные позиции. - в чем дело? - услышал я неожиданно, к своему удивлению и испугу, резкий голос командира. - Откуда, по-вашему, могли взяться здесь какие-то трупы? Ложитесь- ка лучше спать, это сейчас для вас самое подходящее. Я завернулся в свою плащ-палатку и погрузился в глубокий сон без сновидений. Проснулся я от грубого толчка в плечо. Рассвет едва наметился. - Старик требует тебя. Поспеши! - Вы были, черт побери, правы, - сказал командир ба- тальона, когда я прибежал в штаб, запыхавшись. - Пойдите и полюбуйтесь ....

Неподалеку от командного пункта в неглубокой ложбине, усаженной вишневыми деревьями, собралась кучка солдат, взволнованно переговаривавшихся между собой. Я протолкнулся сквозь толпу и отпрянул в ужасе от уви денного. Не вишни висели на деревьях, а немецкие солдаты, босые, со связан·ными за спиной руками. Все разговоры смолкли. В центре ближайшего небольшого села несколько захваченных накануне военнопленных рыли общуюмоги. лу.

Толпа увеличивалась: подходили все новые офицеры и солдаты; когда могила была готова, пленным приказал и перенести в нее тела повешенных. В состоянии полной апатии, с безучастным видом они взваливали окоченевшие тела на спину и несли их по узкому коридору выстроившегося почетного караула. Тем временем к толпе присоединились также офицеры и рядовые того батальона, в который входили две несчастные роты.

- Боже мой! - воскликнул стоявший рядом со мной унтер-офицер. - Да ведь это мой родной брат Карл! Весь побелев, он вытащил пистолет, гулко разнеслось эхо выстрела, и пленный, несший его брата, повалился на землю мертвым. Другой военнопленный молча и так же безучастно поднял Карла, и процессия возобновила движение. Какой-то капитан заслонил собой унтер-офицера. - Легче, парень, - сказал он.- Я понимаю твои чувства, но дело касается не только тебя.

Медленным движением, словно во сне, унтер-офицер вложил пистолет в кобуру. - А что я напишу матери? - Пробормотал он, будто разговаривая с самим собой. - Я должен был присматривать за ним, самым младшим. Историю произошедшего мы услышали от местных жителей, очевидцев событий. Когда оба командира рот убедились, что солдаты израсходовали все боеприпасы и что ожидать помощи неоткуда, они решили сдаться - всего около ста человек, - рассчитывая на гуманное обращение. Что за этим последовало - уже известно.

Мы начали преследовать неприятеля в полдень. Он принял бой, который был на редкость ожесточенным, но в конце концов вражеские части были рассеяны, не выдержав удара наших доблестных войск. Еще раздавались редкие выстрелы и рвались одиночные снаряды на широком поле спелых золотистых подсолнухов, освещенных лучами заходящего солнца, однако битва закончилась. Н снова превосходящие силы противника отступили, не устояв перед беззаветным мужеством немецких солдат. Н, снова проходя длинной улицей немецкого поселения Новая Данция, я наблюдал ту же самую картину, что и под Киевом, у Днепра и Черного моря - селения без мужчин. Я разговорился с хозяйкой дома, куда был определен на постой.

- Мой муж? - с удивлением переспросила она. - Его забрали красные однажды ночью четыре года тому назад. С тех пор мне ничего о нем не известно ... Моего брата арестовали, как шпиона. На кого шпионил - никому не ведомо. Его забрали вместе с моим мужем и осудили на десять лет исправительно-трудовых работ. С тех пор от них ни строчки, а я осталась с шестью ребятишками на руках. Живы ли они, не знаю ... Я вообще ничего о них не знаю ... О господи! Что за жизнь ... - Женщина зарыдала.

- А мой сын в исправительно-трудовом лагере в Сибири, - добавила соседка моей хозяйки. Порой казалось, что подобные события и переживания невозможно выдержать, что они выше человеческих сил. Н тем не менее ужасы Восточной кампании порядком встряхнули нас, выве~и нас из состояния благодушия и самоуспокоенности, вновь напомнили нам о тех идеалах, ради которых мы выступили; они вновь обрели былое величие, и любая мелочь только подтверждала правоту наших национал-социалистических идей. - Добрый вечер, - прервал мои мысли тонкий детский голосок. - Сколько сейчас времени?

Автоматически я ответил, но потом замер на месте. Сколько же тысяч немецких поселенцев было уничтоже но в тюрьмах и лагерях. этого «рая» трудящихся? Сколько сел и деревень на Украине и на Волге остались без мужского населения? И вот после двадцати лет притеснений меня останавливает на деревенской дорожке мaленькая девочка вопросом: «Сколько сейчас времени?» Только сегодня утром меня распирало от гордости за нашу быструю победу. Но теперь я внезапно понял: наша победа - всего лишь очередной верстовой столб на пути прогресса всего человечества, на пути, у которого нет конца и который будет продолжаться вечно.

я продолжал прогулку по сельской улице, окутанной вечерними сумерками. У полуразвалившейся школы группкa пленных советских солдат из среднеазиатов пела что-то заунывное на родном языке. В песне слышалась тоска по далеким горам и долинам.

Чей-то тонкий смех донесся из темноты со стороны колхозных сараев, ночной покой нарушила мерная поступь патруля. В моем кармане я нащупал фотографию_незнакомой женщины; завтра я передам снимок в канцелярию для пересылки в воинскую часть, в которой служили убитые солдаты. Когда мы только заняли это немецкое селение и еще продолжали прочесывать строения, ко мне подошел старик и потянул меня за рукав.

- Вот там, - прошептал он. - Там они лежат. Не успел я поинтересоваться, в чем дело, а он уже провел меня через небольшой огород к заброшенным меловым карьерам, расположенным на границе земель колхоза имени Ленина. - Здесь, - проговорил он глухо; слезы струились по его морщинистым щекам. Мы подогнали пленных с лопатами. Они убрали крупные обломки породы и начали рыть. Вскоре обнажился немецкий армейский сапог, а затем и мертвый немецкий солдат. Всего их было шестеро, отрезанных от своей части и сражавшихся до конца, прежде чем попасть в плен. Их допрашивали в штабе красных, но они молчали, их допрашивали снова, но они не произнесли ни слова. Их поставили на краю мелового карьера.

Здесь же присутствовал русский генерал. Шестеро знали, что их ожидает, и смотрели генералу прямо в лицо. Один из них достал фотографию из кармана, фотографию своей жены; с нею в руке он и умер. А женщины этого немецкого поселения стояли поодаль и плакали. Тела расстрелянных торопливо забросали камнями: на опушке ближайшего леса уже появились первые штурмовые отряды ваффен СС. Долго стояли мы молча над телами наших погибших товарищей, рядом лежала армейская фляга, несколько солдатских опознавательных жетонов и фотографическая карточка. Я подобрал ее и пошел быстрым шагом вдоль по улице. Удаляясь, я слышал позади лязг лопат о камень: на этот раз пленные готовили убитым достойное захоронение. Было уже довольно поздно, когда я вернулся ксебе на

квартиру, но никто еще из моих коллег не ложился спать. - Фотография еще у тебя? - спросил один из них, слегка смущенный. Я кивнул, и они долго рассматривали снимок, передавая из рук в руки. Не в характере солдат открыто демонстрировать свои эмоции. Мы слишком часто смотрели в глаза смерти, чтобы вслух рассуждать о героизме и жестокостях войны. но в этот вечер мы особенно тщательно чистили свое оружие. На рассвете мы вновь атаковали превосходящие силы противника, прорвали его последние рубежи обороны и отбросили остатки к побережью Черного моря.

На следующий день около полудня в штаб нашей дивизии поступил приказ, предписывавший расстрелять всех военнопленных, захваченных нами в последние три дня, в качестве возмездия за не-гуманное обращение с попавшими в плен немецкими военнослужащими. И, как нарочно, именно в эти злополучные дни к нам в плен попало около четырех тысяч человек. Они молча, не поднимая глаз, с неподвижными лицами, выслушали переводчика, сообщившего об ожидавшей их участи.

Пленных ставили в ряд по восемь человек на краю противотанкового рва. Когда раздался первый залп, все восемь человек свалились вниз, будто сбитые с ног гигантским кулаком. Но уже выстраивалась следующая партия.

Было странно наблюдать, как эти обреченные на смерть люди использовали оставшиеся им последние минуты пребывания на этом свете. Один, например, аккуратно сложил свою шинель и положил ее рядом на землю, прежде чем отправиться в последний путь. Быть может, он надеялся, что его шинель еще поможет уберечь когото от холода, или он сызмальства привык бережно относиться к вещам. Другие жадно затягивались напоследок свернутой из газетного обрывка самокруткой. Никто не пытался написать прощальные строки родным.

Внезапно один из при говоренных, высокий грузин или осетин, схватил лежавшую около него на земле лопату и с силой ударил по голове - нет, не немецкого солдата, находившегося поблизости, а стоявшего рядом красного комиссара. - Большевик, проклятый! - проговорил он, задыхаясь. Командовавший экзекуцией капитан подошел к нему и спросил: - Офицер? - Да, - ответил кавказец.

- Ступайте за мной, - приказал капитан и попытал ся отвести кавказца в сторону. - Вот мой фронт, - проговорил он медленно, указывая на мертвых товарищей. Затем, отбросив папиросу, занял место в ряду на краю противотанкового рва.

Отступление частей Красной армии Юго-Западного и Южного фронтов постепенно превратилось в паническое бегство. Терпевший поражение за поражением маршал 50Буденный, прославленный герой Гражданской войны, проявил себя недостаточно умелым военным руководителем, слабо разбирающимся в вопросах стратегии и тактики, как, впрочем, и маршал Тимошенко . Следующим утром мы уже достигли окраин Херсона. Русская артилщ~рия, поддержанная корабельными орудиями Черноморского военного флота, вела ураганный огонь, однако снаряды падали далеко влево от нас, практически не причиняя нам никакого вреда.

На железнодорожных путях стоял состав из платформ, груженных танками Т -34, которым так и не довелось побывать в бою. Наш командир еще принял решение относительно дальнейшего продвижения. В городе в нескольких местах полыхали пожары, часто доносился грохот мощных взрывов: взлетали на воздух склады с боеприпасами. Наконец молодой офицер родом из Австрии получил задание разведать ближайший городской квартал. Наш мотоцикл с ревом понесся по пустынным улицам. Никаких признаков неприятеля. Там и сям попадались горевшие здания. Повернув за угол, мы увидели испуганного пожилого мужчину в гражданской одежде, бежавшего к ближайшему дому.

- Стой! Стой! Незнакомец замер как вкопанный на месте. Подойдя к нему, я попытался расспросить его, пользуясь чрезвычайно скудным запасом известных мне русских слов. Как он утверждал, красноармейцев в этом квартале не было.

- Магазины? Вино? Шнапс? - О да, - улыбнулся мужчина, - это можно найти направо за углом в большом кирпичном здании, там же находятся, - продолжал он, - и подвалы НКВД. - Мы не станем брать в плен этого старика, - заявил австрийский офицер. - Но давай-ка снабдим его хотя бы бутылкой вина. Пойдем посмотрим. Нужное нам здание мы увидели сразу. Ворота были раскрыты настежь, и мы, не раздумывая, въехали в узкий проход, ведущий во внутренний двор. И тут мое сердце замерло: двор был полон вооруженных красноармейцев, их было сорок или пятьдесят человек. Тесный проход не позволял развернуться.

Офицер вскинул свой автомат, красноармейцы не пошевелились. Я слез с седла, подошел к ближайшему солдату и на ломаном русском языке спросил: - Хочешь сигарет? Настоящих немецких? - Да, да - Лица солдат радостно засветились.

Я протянул пачку сигарет, и мы закурили. Краем глаза я наблюдал, как австриец, держа автомат наготове, помогал водителю повернуть мотоцикл. Сердце по-прежнему тревожно сжимал ось. - Войне конец - сказал я. - Сталин плохо для России. Собравшиеся вокруг меня красноармейцы, ухмыляясь, согласно закивали. Один из них принес мне полный ковш вина, я отпил половину, а остаток передал лейтенанту. - О боже! - рассмеялся он, уже успокоенный. - Откуда, черт побери, это?

Я спросил моих русских друзей, и они указали на мрачный вход в подвал. Взглянув на своих товарищей, стоявших у мотоцикла, я со смешанными чувствами последовал за тремя или четырьмя красными солдатами в подземелье. Мои проводники зажгли спички и тускло осветили довольно обширное помещение, до колен залитое вином. Я указал на небольшой бочонок, и мои русские помощники с радостными возгласами выкатили его во двор. Затем мы погрузили бочонок на мотоцикл, с кряхтеньем принявший на себя дополнительную тяжесть. Прежде чем пуститься по объятым пожарищами улицам в обратный путь, я предложил красноармейцам сложить оружие, пообещав вернуться в скором времени.

Едва мы успели передать вино нашему командиру, как поступил приказ о переходе в наступление. Уже через несколько минут наши солдаты спешно выкатывали бочки с вином НКВД. Помогавших русских мы затем оставили при нашей части и использовали для выполнения различного рода работ.Таким образом, это вино принесло им счастье.

Херсон был для нас первым настоящим морским портом, который мы заняли в Советской Украине. До тех пор нам попадались лишь села и мелкие города, которые мы в ходе операций миновали или за которые сражались. В Херсоне перед моими глазами предстала иная Россия. Население вело себя хотя поначалу и сдержанно, но в общем дружелюбно, освободившись от невыносимого давления со стороны комиссаров, которые в последние несколько днеЙ~ли себя будто сорвавшиеся с цепи умалишенные.

Наладить контакт между нами и запуганным населением помогли дети, во множестве шнырявшие вокруг. Главную роль при этом сыграл сахар - даже здесь, в богатой Украине, почти недоступное лакомство для простых людей. Здешние девушки держались приветливо, но вели себя вполне достойно, соблюдая приличия. На первых порах я познакомился с пожилой женщиной, к моему удивлению бегло говорившей по-немецки.

Родом она была. из одного немецкого поселения в Поволжье. Довольный, что мне удалось найти кого-то, с кем я мог свободно беседовать, я пригласил ее посетить меня на отведенной мне квартире. Сначала она сомневалась, следует ли принять мое приглашение, но потом все же согласилась. Мне и двум другим солдатам отвели для постоя большую комнату, прежние ее жильцы бежали за Днепр перед нашим приходом.

- О чем я должна вам рассказывать? - несколько торжественно произнесла женщина после первой чашки чая. ~ Ведь вы все равно не поймете душу русского человека. Для этого нужны другие мерки. Русским испокон веков навязывали чуждые им культурные традиции других народов ... А русскому человеку всегда хотелось непременно докопаться до сути вещей, добраться до самых корней. Так он жил при царях, так и потом, после того как Ленин постарался пересадить на русскую почву чужеродные марксистские представления о жизни. Но раз уж вы хотите меня послушать, будет лучше, если я расскажу одну правдивую историю.

В молодости у меня сложились близкие отношения с семейством Лаваль из Марселя. Пьер Лаваль имел собственную импортно-экспортную фирму в Одессе, где я воспитывалась в лучшем пансионе для благородных девиц. Как-то случайно я познакомилась с его женой Маргаритой Лаваль, которая была старше меня на десять лет, но моложе собственного мужа. Вскоре мы подружились. Но вот наступила весна 1919 года ... Изрядно потрепанные остатки белогвардейских воинских частей в беспорядке отступали к Одессе, подвергаясь беспрерывным атакам красных.

Офицеры оккупационных сил Антанты, особенно французские, с лихорадочной поспешностью реквизировали все находившиеся в порту суда: от боевых кораблеи до транспортов и катеров. Они запаслись топливом и продовольствием, какое смогли найти, затем погрузили на суда своих солдат, заставляя их бежать по сходням. А снаряды красных уже рвались на улицах Одессы, подгоняя отступавших белогвардейцев.

Вскоре солдаты Красной армии сломили последние очаги сопротивления и 6 апреля вступили в поверженный и опустошенный город. С этого момента комиссары и чекисты стали вершить свое кровавое дело: начались расстрелы, продолжавшиеся несколько дней. Однако число контрреволюционеров, скопившихся В городе, бьmо столь велико, что даже комиссары-чекисты не знали, как управиться с такой массой обреченных на смерть людей.

В конце концов многих погрузили на списанные за негодностью три старых грузовых корабля, вывезли за несколько километров от берега и, связав парами, без суда и следствия сбросили в море. Среди несчастных были белые офицеры, члены враждебных большевикам партий, служители религиозного культа, бывшие царские чиновники и даже представители трудового народа. Однако тела утопленников продолжали плавать на поверхности, а с приливом их прибило к берегу. Поэтому в последующем к ногам сбрасываемых в воду предварительно привязывали металлические. предметы.

Не успевший в царившей тогда неразберихе эвакуироваться Пьер Лаваль остался с женой и детьми в Одессе и был во время массовыx облав арестован большевиками. Напрасно Лаваль уверял в своей непричастности к политике, напрасно доказывал свое французское гражданство. Прежде чем его семья смогла добраться до главного комиссара, Пьера отконвоировали на один из трех кораблей и вместе с остальными кинули в море. Его жена Маргарита все-таки добилась того, что ее приняли в комиссариате внутренних дел красных.

Оказавшись в неловком положении, советское правительство быстро дало ей разрешение отыскать тело мужа. Задача облегчал ась тем обстоятельством, что Пьер Лаваль в момент казни бьm одет в белый костюм. Было великолепное летнее утро. Мадам Лаваль стояла молча рядом с водолазом, которого звали Григорий Иванович, когда катер вез их к одному из трех судов, все еще стоявших на якоре в одесской гавани. К одиннадцати часам море достаточно успокоилось и водолаз смог спуститься под воду на относительном мелководье.

Ритмично работали насосы, Маргарита не отрываясь смотрела туда, где исчез водолаз; находившийся неподалеку представитель красной милиции не сводил глаз со своих наручных часов, Но не прошло и трех минут, как из глубины последовал условный сигнал тревоги, и матросы быстро подняли водолаза на борт, Внешне на водолазном костюме не было заметно никаких повреждений, но когда отвинтили шлем, то увидели, что Григорий Иванович мертв, Ошеломленные, потерявшие дар речи матросы сгрудились над мертвым телом,

- Мадам, - проговорил чекист, руководивший поисками, после того как все попытки вернуть Григория Ивановича к жизни не увенчались успехом, - Как видите, произошел несчастный случай, Мы удовлетворили вашу просьбу, и я не могу вам больше чем-либо помочь, - Но разве на судне нет другого водолаза? Чекист вопросительно посмотрел на стоявших вокруг моряков, которые под его взглядом в испуге отшатнулись, - Граждане! - сказала мадам Лаваль, - Я уплачу десять тысяч рублей тому, кто вернет мне тело моего мужа.

- Десять тысяч рублей! - послышался недоверчивый шепот, - Целых десять тысяч рублей, - Быстренько решайте, - проговорил чекист, - Француженка сдержит свое обещание, я ручаюсь, Кочегар, решившийся на погружение, спокойно наблюдал за тем, как с мертвеца стаскивали водолазный костюм, Потом, не произнеся ни слова, натянул его на себя и исчез под водой.

Кольцо за кольцом равномерно разматывлсяя трос, а пунктир поднимавшихся из глубин воздушных пузырей указывал на то, что новый водолаз уверенно продвигается к тому самому месту, где, предположительно, находятся утопленники. И вновь несчастная французская женщина не сводила глаз с поверхности моря, и опять присутствовавший при этом чекист отсчитывал роковые минуты.

Внезапно последовал отчаянный рывок за сигнальную веревку. Матросыдружно ухватились за трос, и скоро ко чегар снова оказался на борту. Когда же сняли с него шлем, то увидели кровь и пену, идущие у него из носа и рта. Он дико поводил глазами. - В чем дело? - рассердился чекист. - Ты что, спятил? - Десять тысяч рублей! - пронзительно завопил коче- гар. - Там десять тысяч мертвецов, идущих по дну моря! Священники, буржуи, генералы и солдаты.

Он с криком начал кататься по палубе и неистово размахивать руками. Подобные массовые утопления особенно практиковались после занятия 6 ноября 1920 г. Красной армией Крыма, когда десятки тысяч воинов Русской армии Врангеля, а также десятки тысяч русских мирных беженцев, поверив обещаниям амнистии, сдались в плен и были зверски убиты командами палачей под руководством эмиссаров из Москвы - Белы Куна и Розалии Землячки. - Вы слышали, товарищ? Здесь, в больнице, лежит человек, который их видел. - Кто кого видел? - Мертвецов, - объяснила женщина, выходя из булоч ной с караваем хлеба, полученным по распределению.

- И среди них возвышается во весь рост священник с развевающимися волосами и воздетыми к небу руками, проклинающий нас и наш город. Все они стоймя бродят по морскому дну. Слышите, стоймя! Слухи о бродящих мертвецах распространились от дома к дому, проникли В красноармейские казармы, в тюремные камеры приговоренных к смерти, поползли по узким кривым переулкам и трущобам Одессы, где обитал пролетариат. Вечером в городе, в разных концах, стали раздаваться угрозы по адресу руководителей красных.

На следующее утро в порту вспыхнул бунт и началась забастовка. Туда поспешил главный комиссар чк. - Мертвые не бродят! Идиоты! - яростно кричал он возбужденным собравшимся. - Тела стоят прямо, потому что после трех дней пребывания в воде стремятся всплыть на поверхность, а груз, привязанный к ногам, держит их у дна. Кончайте базарить, товарищи, и возвращайтесь на свои рабочие места. - Мертвые шлют вам свои проклятия! - крикнула какая- то женщина. - Мертвые околдовали наш город, наших детей и тебя, сволочь! - взревела толпа.

Главный комиссар исчез за шеренгой чекистов с винтовками на изготовку. - Очистить улицу! Разойдись! Из толпы полетели камни, и люди, судя по всему, не собирались отступать. Комиссар махнул рукой в кожаной перчатке. Когда дым рассеялся, улица была пуста. Главный комиссар, перешагивая через убитых, поспешил к своему автомобилю. Пожилая женщина, сделав последний глоток, поставила чашку на блюдечко.

- Мы намереваемся освободить русский народ, - заверил я, - освободить от красного рабства и бессмысленного существования. - До женитьбы мой муж принадлежал к меньшевикам, - продолжала моя собеседница. - Он тоже мечтал об освобождении народов России. Каждый россиянин мечтает об этом, независимо от его взглядов или ощущений. Но моему мужу в ходе борьбы пришлось столкнуться с теми же самыми явлениями, какие мы наблюдаем вокруг и сегодня. Он умер после двадцати лет принудительных работ, так и не дождавшись осуществления своей мечты, а расстрелы, виселицы и депортации по-прежнему продолжаются.

- Мы спасем русских людей, - упрямо повторял я. - Позвольте мне поблагодарить вас, солдат, за вашу доброту, проявленную к старой женщине, - сказала она, поднимаясь - Но прежде чем уйти, я сообщу вам великую правду: русский народ спасет и освободит не тот, кто сильнее, а тот, кто милосерднее. Оставшись одни, мы долго, далеко за полночь, сидели вокруг самовара. Утром стало ясно: где-то в городе обосновался вражеский наблюдательный пункт. Снова и снова снаряды корабельных орудий Черноморского флота, а также сухопутных ба,тарей, установленных на большом острове посредине Днепра, падали именно на те здания, в которых разместились немецкие войсковые штабы.

Все городские строения, квадрат за квадратом, тщательно обыскали, на первых порах никого не обнаружили. Помогла местная полиция, созданная для поддержания в городе правопорядка, из числа антикоммунистических элементов. При ее активном содействии в конце концов удалось арестовать мужчину, передававшего противнику координаты важных военных объектов с помощью почтовых голубей.

На следующий день в районе порта я встретил диковинную процессию. Пять немецких полицейских и несколько местных полицаев водили по улицам мужчину в наручниках. У него, шагавшего довольно бодро и даже как будто весело, с шеи свисал большой плакат. «Я тот самый человек, который наводил на Херсон огонь советской артиллерии и который повинен в смерти 63 русских женщин и детей и определенного числа германских солдат:"За это я буду сегодня повешен». По пути движения процесс ии отовсюду сбегались мужчины, женщины и дети, которые, прочитав надпись, молча уступали место другим. Когда один пожилой крестьянин не смог сразу разобрать надпись, приговоренный к смерти с готовностью и явным удовольствием повторил ему текст слово в слово.

- Значит, это ты, - проговорил крестьянин. Мужчина спокойно кивнул. - Тогда поделом тебе, - заметил крестьянин так же спокойно. - Я Рад, что этих проклятых комиссаров наконец- то прогнали ко всем чертям. - Они еще вернутся, - пообещал невозмутимо мужчина с плакатом. Крестьянин со страхом взглянул на него и истово перекрестился. Несколько стоявших вокруг женщин тоже осенили себя крестным знамением.

- Ну что же, пусть Господь пошлет тебе легкую смерть, - сказал крестьянин и предложил осужденному папиросу, которую тот неуклюже принял скованной рукой. - Когда это должно произойти? - Нынешним вечером, - ответил коммунист с готовностью. Затем процесс ия двинулась дальше. Мы, наблюдавшие за этим эпизодом немецкие солдаты, переглянулись в полном недоумении. Вероятно, пожилая женщина с Поволжья правильно подметила: чтобы понять душу русского человека, мотивы его поведения, требуются другие, не совсем обычные мерки.

На следующее утро нас отвели в район города Бобринца на отдых и переформирование. Из Германии прибыли новобранцы, призванные восполнить наши тяжелые потери в личном составе, а с ними почти сразу и дизентерия. Госпитали оказались переполненными заболевшими. Первым из моих друзей заразился Кауль, которого я не встречал уже давно, с тех пор как его перевели в особое подразделение другого батальона. Он жаловался на серьезное расстройство желудочно-кишечного тракта, и, когда мы встретились, я воочию увидел, какой он бледный и худой. Мы разговорились, и я рассказал ему о женщине из немцев Поволжья.

- Быть может, она права, - задумчиво проговорил Кауль. - Вполне возможно. Одно не подлежит сомнению: что бы красные ни начинали, они всегда доводят свои дела до логического завершения. В своих действиях они последовательны и беспощадны. Все замыслы они осуществляют с железным упорством и настойчивостью, тогда как мы часто ограничиваемся пространными рассуждениями. Другими словами, красные делают все до конца, мы же во многих вещах застреваем на полпути. Я искоса взглянул на Кауля, и мне показалось, что он в чем-то переменился.

Последующие несколько дней мы ели, пили и отсыпались. Ежедневные сводки возвещали о нескончаемой серии блистательных побед германского оружия. Число дизен:герийных больных возрастало. Уже вернувшиеся из госпиталей рассказывали жуткие истории об условиях пребывания в лечебных заведениях. Многие пациенты были вынуждены вместо кроватей довольствоваться разостланной на голом полу соломой, не хватало уток, и люди были вынуждены использовать для этих целей солдатские стальные каски. Как-то утром я поймал себя на том, что с радостью смотрю на свои нормальные экскременты. По-видимому, беда обошла меня стороной, и я был абсолютно здоров. Вскоре пришел приказ, запрещавший пить некипяченую воду и есть арбузы.

Наш период отдыха прервался внезапно. Когда вечером мы подъехали к реке, я вдруг почувствовал сильное недомогание и поспешил сойти с грузовика. С трудом удалось мне потом найти свою часть в гуще автомашин, скопившихся перед временным мостом у Берислава. После этого мне пришлось еще три или четыре раза бегать в поле. На лбу выступили крупные капли пота, тело сотрясала дрожь. У моста на обочине нам повстречался фельдфебель нашей роты. - Слышал новость? - спросил он. - Мы только что похоронили Кауля.

У меня болезненно сжалось сердце. Кауля направили в госпиталь для обследования, и на следующий день он умер: не выдержало сердце. - Сегодня ты жив, а завтра уже готов, - философски заметил фельдфебель. - Будьте осторожны, нам предстоят жестокие бои. Мы достигли моста в полной темноте, но не успели мы проехать по нему и пятисот метров, как в небе вспыхнуло ослепительным светом множество осветительных pa~ кет. Затем градом посыпались бомбы, взрывы следовали один за другим, справа, слева и повсюду вокруг. А мы сидели не шевелясь в автомашинах, стоявших на мосту.

Расположенные по обе стороны реки немецкие зенитные батареи вели интенсивный огонь, а бомбы не переставали падать. К счастью, ни одна из них не задела моста этой ночью. На следующее утро у меня открылся кровавый понос. Но в моем воображении непрестанно маячил призрак ужасного госпиталя, о котором я столько наслышался, и я крепился изо всех сил: ничего не ел и все время ужасно страдал от нестерпимой жажды. На привалах батальонный врач пичкал меня активированным углем.

К счастью, в этот период нам почти не приходилось сражаться: враг поспешно отступал под натиском немецких передовых частей. На восьмые сутки я настолько ослабел, что едва держался на ногах. И в этот момент моего пребывания в полуобморочном состоянии мне было приказано взять отделение солдат, двух посыльных на мотоциклах и в штабной машине разведать дорогу впереди. С трудом я следил за рукой офицера, указывавшего мне предстоящий маршрут.

- Вам надлежит добраться только вот до этих двух сел, и не дальше, - подчеркнул он. Мы ехали великолепным днем мимо плодородных полей, раскинувшихся по обе стороны дороги, и роскошных виноградников, покрывавших склоны окрестных холмов. Мы все дальше углублялись. на вражескую территорию. Солдаты с опаской поглядывали на плантации высоченной кукурузы, где легко могла укрыться целая рота. Меня это мало беспокоило, лишь бы скорее очутиться в этих селах: тогда снова отдых и спасительный сон.

Наконец сквозь густую зелень фруктовых деревьев проступили соломенные крыши села Великие Копани. К нему мы приближались, соблюдая сугубую осторожность. Едва сгибая дрожавшие от слабости колени, я вышел из машины на дорогу и попытался расспросить стоявшую на обочине юнуюдевушку. Но она словно окаменела и в ответ на все мои вопросы только трясла головой. Вероятно, передо мной была комсомолка. Раздосадованный, я оставил ее в покое. Тем временем в дверях дома напротив показалась женщина, которая и снабдила нас необходимой информацией. По ее словам, последние части Красной армии прошли через село три часа тому назад. - Они ушли вот в этом направлении, - указала она рукой.

Мы медленно ехали по селу, мужчины и женщины угощали нас молоком и дынями. Я неизменно отворачивался: мне было невыносимо видеть, как люди пьют молоко. Н снова по обе стороны дороги замелькали виноградники, фруктовые сады и поля созревающей кукурузы. Но вот и второе село. Когда мы въехали в него - с меньшими предосторожностями, чем следовало, - то обнаружили, что оно кишит вооруженными красноармейцами. Услышав скрежет тормозов и увидев вражескую военную форму, один из посыльных молниеносно развернулся - и был таков. Второй, ни секунды не мешкая, тотчас же последовал за ним.

С некоторой опаской я вышел из машины, сидевший рядом со мной солдат на всякий случай вскинул автомат. В этот момент к нам приблизился рослый солдат-украинец и заявил: - Война капут ... Затем он стал жаловаться нам: мол, здешние крестьяне отказываются кормить его голодных товарищей. Я собрал в кучу все имевщееся у красноармейцев оружие - винтовки, пулеметы и минометы - и затем распорядился позвать сельского старосту. Но такого должностного лица в селе не было.

- Прекрасно, тогда ты будешь старостой, - сказал я, указывая на пожилого сельчанина. Тот заулыбался, явно польщенный оказанной ему честью. Как оказалось, мой выбор был на редкость удачным. Старик провел пять лет на принудительных работах за отказ вступить в колхоз и поэтому всей душой ненавидел большевиков. Вскоре голодные военнопленные были накормлены. Прошло совсем немного времени, и в село примчался весь наш батальон, ожидая обнаружить лишь наши бездыханные тела. И радости не было предела, когда наши боевые товарищи нашли нас целыми и невредимыми. Минуло уже две недели с тех пор, как во мне поселились дизентерийные бактерии.

- Теперь мы попробуем кое-что действительно специальное, - заявил батальонный врач. - Касторку, в значительных дозах ... Должно помочь. - Все будет в порядке, приятель, если выдержите, - шепнул мне фельдшер. - Ну а если нет, тогда - крышка ... Зайдите ко мне после процедуры, я дам вам кое-что. За Чулаковкой русские вновь окопались на вершине невысокой гряды холмов. Мы с ходу атаковали, но из-за отсутствия поддержки артиллерии и танков были вынуждены после нескольких часов ожесточенного боя отойти на исходные рубежи. Вечером к нам пришли четыре жительницы села и попросили отвести их к немецкому начальнику. Как они рассказал.и командиру батальона, в их селе появилась женщина, которая не только сама являлась комиссаром, но и готовила пищу для комиссаров выше рангом.

Подозрительную женщину задержали и подвергли допросу. Она ни в чем не призналась, а только твердила, что лишь занималась стряпней на кухне, как ей было приказано. В конце. концов привели тех жительниц, которые давали первичные показания, и устроили им с задержанной очную·ставку, которая превратил ась в дикую свару. Рассерженный командир батальона приказал посадить всех на ночь за решетку. Этим же вечером в расположение батальона явились в полном вооружении два русских моряка-дезертира, пробиравшиеся от самой Одессы.

По соображениям безопасности командир решил пока подержать их взаперти и велел поместить вместе с женщиной-комиссаром. На следующее утро один из двух моряков, отталкиваю щий тип, весь разрисованный татуировкой и, как видно, большой бабник, горько жаловался на оскорбления, которые пришлось ему вытерпеть от женщины, поносившей его всячески за предательство и измену родине, которая для него, как якобы выразилась женщина, ничего не значит. Вся эта история стала мне известна уже позже, со слов переводчика.

Когда женщину-комиссара вновь начали допрашивать, она, поняв, что ее ожидает неминуемая смерть, повела себя вызывающе, и это решило ее судьбу. Привести приговор в исполнение должна была команда, сформированная из посыльных, но тех как ветром сдуло. Женщину расстреляли добровольцы из транспортного подразделения, доставившие в нашу часть боеприпасы и солдатский рацион. Позднее четыре украинские крестьянки пришли к командиру просить разрешения взять себе добротное обмундирование расстрелянной, но он даже не пожелал с ними разговаривать.

Вскоре они вернулись и принесли сто тысяч рублей и две карты с точным обозначением немецких позиций. Все это они будто бы обнаружили в кармане военных брюк казненной женщины-комиссара. На другой день на рассвете прилетели девять пикирующих бомбардировщиков U-87 «Штука», сбросивших бомбы на окопы противника, не подававшего признаков жизни. Но стоило самолетам удалиться, как на наши позиции обрушился прицельный артиллерийский огонь.

В полдень наконец к нам прибыла батарея 105-миллиметровых пушек, и мы, возобновив атаку, заставили русских отступить. После этого мы продолжили движение в южном направлении по обширной черноморской низменности, стремясь выйти к морю. И снова мой автомобиль находился в авангарде, выполняя разведывательные -функции, только на этот раз мне еще составили компанию один офицер и переводчик. По-прежнему за нами следовали на мотоциклах двое связных.

Жара усиливалась. Стали попадаться низ кие песчаные холмы, похожие на дюны побережья Северного моря. Между ними - узкие живые изгороди полезащитных полос. Повсюду виднелись плантации проса и кукурузы, попадались и небольшие рощицы. Смерть могла легко подстеречь нас где угодно, и каждый последующий момент мог стать последним. Автоматы мы держали наготове, магазины - полные патронов. Но вот показались первые дома, и мы спросили повстречавшуюся нам старушку, есть ли в селе русские войска. - Нема, нема, - затрясла она головой, - давно ушли красные дьяволы. более четырех часов назад.

И в самом деле, противника в селе не оказалось. Один из посыльных на мотоцикле отправился доложить об этом, а мы поехали дальше - в неизвестность. Чаще стали попадаться настоящие лесные заросли, вплотную подходившие к дороге. Внезапно мы натолкнулись на железнодорожные пути, не обозначенные ни на одной из наших карт. Мы стояли на железнодорожном полотне с автоматами наготове, каждое мгновение ожидая вражеского шквального огня.

Второй наш посыльный находился в этот момент в ста метрах позади нас, что позволяло надеяться - по крайней мере один вернется в батальон и поведает о постигшей нас участи. Но ничего не произошло. И мы продолжали ехать через села, свободные от вражеских войск; их жители, мужчины и женщины, встречали, нас, нарядившись в праздничные одежды, у своих глинобитных хат или вдоль дороги; махая нам руками. Какая-то старушка принесла огромный каравай и очень огорчил ась, когда мы вежливо, с улыбкой, отказались принять этот дар. Нас осыпали цветами - красными, белыми, желтыми и голубыми астрами.

Никто не принуж дал этих людей украшать наши автомобили гирляндами из цветов, никто не просил их об этом, и тем не менее они сознательно рисковали жизнью. Ведь расправа бьша бы короткой, узнай об их поступках какой-нибудь блуждающий поблизости отряд Красной армии. Немало людей поплатились жизнью за один -единственный цветок. Нас буквально завалили дынями. Мы были уже не в состоянии принимать подношения, даже яйца и виноград. Вскоре подтянулся и весь наш батальон, мы опять были вместе. К вечеру вокруг нас вновь начали рваться снаряды и над головой засвистели пули, в ушах звенело от пронзительного, выворачивающего душу воя летящих мин. Парад цветов закончился, возобновилась зловещая пляска смерти.

Но над степью уже веял крепкий морской бриз, а вдали, у горизонта, отчетливо виднелась легкая белая дымка. Мы достигли Черного моря. l-й взвод 16-й роты получил приказ продвинуться к небольшому порту, где русские прилагали все силы, чтобы вывезти морем остатки своих разбитых частей. Выполняя приказ, мы устремились вперед по плоской равнине. Вскоре повстречались первые жилые строения, и мы подъезжали к ним медленно, соблюдая осторожность. Солдаты внимательно, с напряжением следили за происходившим вокруг. В любой момент мог разразиться огненный шторм. Но в селе никого не было, ·кроме нескольких оборванных и истощенных красноармейцев, более похожих на огородные пугала. Призванные под ружье всего лишь несколько недель тому назад, они уже несколько дней ничего не ели и с радостью сдались в плен первому немецкому солдату.

Соскочив с автомобилей, мы, с винтовками и автоматами наготове, основательно прочесали рыбачий поселок. Издалека доносился непрерывный гул мощных взрывов; сначала мы подумали, что ведет огонь береговая артиллерия, но, как оказалось, это работали наши пикирующие бомбардировщики.

Затем мы их увидели. Пролетев над нашими головами, они ушли в сторону моря. Мы могли наблюдать, как первый U-87 спикировал, и тут же морская вода вздыбилась огромным фонтаном. Потом - мы затаили дыхание - раздался оглушительный грохот и в воздух взметнулись деревянные и металлические обломки, детали механизмов и человеческие тела - прямое попадание в военный корабль русских. Бомбардировщики сделали два захода, только два - и все было кончено. Смерть снова одержала верх над людьми и техникой.

Возле заваленного всяким хламом причала дымились догоравшие обломки исковерканного парусника. Поодаль, в нескольких сотнях метров, из раскаленного докрасна корпуса пораженного бомбами парохода вздымались к небу густые струи искр. И мы слышали, как еще дальше, уже в открытом море, рвались авиационные бомбы. - Они пытались вывезти свои войска морем, но, как видите, никто не уцелел, - сказал мне местный рыбак, указывая на множество торчавших из воды корабельных мачт и догоравшие остатки различных судов. Весь берег до самой кромки воды был заставлен брошенными автомашинами, среди них попадались и пушки.

Не теряя времени, наши войска приняли меры по обеспечению безопасности прибрежной зоны и созданию здесь надежных оборонительных рубежей. Подтянули артиллерию, специальные команды очистили прилегавшую территорию. Несколько разрозненных отрядов русских, застрявших на занятой нами территории, сдались без сопротивления. Некоторое время спустя я прогуливался по поселку в компании с молодым новобранцем, рассматривая развешанные повсюду рыболовные сети и другие немудреные приспособления для ловли рыбы.

В палисаднике одной из рыбацких хижин мы неожиданно обнаружили брошенное орудие русских. Движимый любопытством, присущим всякому солдату, заполучившему в руки незнакомое оружие, рекрут стал со всех сторон ощупывать пушку, которая была в полной исправности и даже с замком на месте. В это время на дороге, ведущей в поселок, показался большой автомобиль. Вглядевшись, я узнал сидевшего в нем нашего командира батальона. Внезапно сзади меня раздался оглушительный грохот. Оказалось, что орудие было заряжено и рекрут, трогая руками различные детали, нечаянно произвел выстрел.

Но что еще хуже - снаряд угодил на дорогу в нескольких метрах от подъезжавшей автомашины. На нее обрушилась лавина земли и осколков. Каким-то чудом никто не пострадал. В следующее мгновение мы оба были уже за ближайшим углом и растворились в толпе стоявших вокруг солдат. Расследование длилось целых два дня, но и рекрут, и я по понятным причинам помалкивали.

Тем временем наступил вечер, по степи поползли сумерки, и в конце концов нас, расположившихея у моря, накрыла темнота южной ночи. Стало тихо, и только зарево догоравших в море судов напоминало о войне. Свою задачу в этом крае мы выполнили, и поговаривали уже о нашей якобы предстоящей переброске в Крым, где у Перекопа наши дивизии уже вели ожесточенные бои. Но вышло иначе, и мы продолжили наш путь вдоль Азовского моря мимо слабо защищенного Мелитополя на Мариуполь. Весь день шло яростное сражение за обладание огромным, бескрайним полем, подсолнухов, светившихея яркой желтизной созревших растений. Заходившее солнце посылало иm:ые лучи на заросли терновника, где мы занимали позиции нынешним утром. Небо было освещено заревом пылавших вокруг сел. На землю опускались вечерние сумерки.

Бой закончился, и мы остались наедине с ветерком и подсолнухами, радуясь наступившему покою. Всякий раз, заслышав первый выстрел, увидев первый разрыв мины или снаряда, мы испытывали знакомое чувство, похожее на нервное возбуждение. Давно уже нет того страха, какое мы испытали при первом боевом крещении. Мы - уже бывалые солдаты, и испугать нас может только что-то действительно из ряда вон выходящее. И все-таки первый выстрел неизменно оказывал свое магическое действие, распахивая врата в беспросветную тьму и возвращая в суровую реальность. Но, как это ни странно, тот же самый первый выстрел приносит и облегчение, снимая напряжение томительного ожидания. А теперь вечерний покой умиротворил наши мятежные души.

Жаркий день кончился, воцарилась спасительная тишина, которую нарушал лишь шелест листьев под воздей~ ствием ветерка, слегка колыхавшего огромное поле подсолнухов. Мы укрылись во вражеских окопчиках и траншеях, глубоко изрезавших многострадальную украинскую землю. Вокруг нас повсюду виднелись остатки бушевавшего здесь сражения. Россыпи ручных гранат, стальные каски, противогазы. Повсюду тела поверженных врагов, лежащие там, где застала их наша атака. Вон стоит станковый пулемет «максим», его расчет сдался, невзирая на призывы и угрозы комиссаров.

Там - хорошо замаскированный миномет, доставивший нам столько хлопот, рядом на земле - его расчет, срезанный прицельной очередью немецкого пулемета. Куда ни взглянешь, повсюду, на каждом квадратном метре, смерть собрала богатый урожай. Впереди, на краю поля, в бывших траншеях противника расположились наши наблюдательные посты, хорошо укрытые со всех.сторон от посторонних взоров зарослями подсолнухов. Среди них сделались невидимыми даже зенитные и противотанковые пушки. Казалось, будто здесь, среди подсолнухов, обосновалась со своим двором сама госпожа Смерть.

Еще вчера в ее владениях гостили люди, отмеченные красной звездой, а сегодня - уже мы. Над ближайшим холмом поднимались столбы дыма: там горел какой -то хутор. Мы лежали на бруствере траншей в ожидании контратаки. Однако она не последовала. Подсолнухи. С малых лет я любил эти растения, тонкие, стройные и тем не менее такие крепкие. Они были частью моего детства, символом молодости и возмужания. Сначала юношеская свежесть и грация, потом расцвет экзотической красоты, наконец, материнская щедрость зрелости, вознаграждающей за труды.

Поэтому первые украинские подсолнухи невольно напомнили мне о родном доме и моем счастливом детстве. Мы все прониклись к этим прекрасным растениям еще большим уважением, когда узнали, какое место они зани- мают среди возделываемых здесь сельскохозяйственных культур и какое важное значение имеют для домашнего хозяйства местных крестьян. Подсолнухи доставляли нам только радость до тех пор, пока однажды из-за их высоких стеблей не выглянула смерть и не провела косой по нашим рядам, собирая богатый урожай. Горький опыт в конце концов научил нас отождествлять подсолнухи со смертью. Бои на этом поле шли с переменным успехом.

Один день его могли занимать краснозвездные, затем наступала наша очередь. Сегодня подсолнухи, плотно смыкавшие свои широкие головки, укрывали под этой своеобразной крышей противника, а завтра - уже немецких солдат. То бьша своего рода малая война в рамках войны большой, и наградой служило обширное поле этих восхитительных растений. Сможем ли мы когда-нибудь опять смотреть на подсолнухи, не видя маячившую между ними отвратительную тень смерти? Но в данный момент на нашем поле царила тишина. Из-за горизонта вставала бледная луна, осветившая своим безжизненным, мягким светом бескрайнюю желтизну вокруг, и почти забытый покой охватил наши души, сопровождаемый странным чувством защищенности.

Когда солнечные лучи ярко осветили подсолнухи, окружавшие свежие могилы, мы отправились в дорогу. Тем временем другие подразделения и части нашей дивизии заняли Мариуполь, и нам не оставалось ничего другого, как шагать через город за ушедшими вперед войсками и глазеть по сторонам. Наш путь пролегал через территорию гигантского металлургического завода, который через пару дней после падения города уже снова работал, но только теперь на Германию. Какое-то время военно-воздушные силы Красной армии были для нас предметом нескончаемых шуток и язвительных замечаний. Их бомбы редко попадали в цель, и немало русских самолетов было сбито стрелковым оружием. Судя по всему, и летный состав, и самолеты ВВС Красной армии заметно отставали по боевым качествам от пехотных и танковых соединений русских. Среди наших солдат бытовала поговорка: «Если вас убила русская бомба, то виной лишь ваша собственная глупость».

Нам еще не приходилось видеть русский самолет, летевший вдоль дорorи, всегда только поперек - бесполезное занятие как для истребителя, так и для бомбардировщика; они проносились мимо, не успев поразить цель. Но ситуация круто изменилась во время нашего движeHия от Мариуполя к Таганрогу, когда военно-воздушные силы Красной армии весьма неприятным образом напомнили о своем существовании. С рассвета до заката наши передовые части подвергались беспрерывным атакам с воздуха сотней вражеских самолетов. Весь день нескончаемый грохот рвущихся авиационных бомб давил на наши барабанные перепонки. Но и ночами каждые несколько минут бомбы сыпались с неба на отдыхающие колонны. Однако если материальный ущерб был и в самом деле невелик, то эти бесконечные бомбежки со временем стали тяжело сказываться на наших нервах.

Была ночь, я устроился в брошенной крестьянской хате. Осколки разбитых оконных стекол дребезжали от да.леких взрывов. Рядом мирно спали глубоким сном два солдата. Один я бодрствовал и, прислушиваясь к ночным звукам, перебирал в памяти события минувшеro дня. Мы уже много часов ехали не останавливаясь, держа курс неизменно на восток - навстречу врагу, чей боевой дух сломили наши доблестные войска. Из-за проблем с двигателем у моей машины мы далеко отстали от батальона и теперь, обгоняя нескончаемый поток наступающих германских частей, старались воссоединиться со своими. Водитель Вильгельм пристально вглядывался в даль, щурясь от яркого полуденного солнца. Вот мы обогнали легкое зенитное орудие, впереди виднелось еще одно. Затем я вытаращил глаза: переднее орудие замерло на месте, его ствол стал подниматься, принимая почти вертикальное положение.

- Скорее направо! - крикнул Я, и первые бомбы уже начали взрываться вдоль дороги. Треск и грохот моторов наших колонн заглушили приближение вражеских самолетов. Мы бросились на землю. Неподалеку виднелась полуразва.Лившаяся старая хата. Одним прыжком мы преодолели низкую изгородь и распластались за глинобитной стеной. Нас уже было не двое, а трое: к нам присоединился незнакомый солдат. Я только приготовился с ним заговорить, как рядом с нами взметнулся к небу фонтан земли вместе с множеством обломков - прямое попадание в строение. Я тотчас же вскочил на ноги. - Быстро за угол! - крикнул я сквозь какофонию взрывов и неистовой стрельбы зениток, толкая Вильгельма перед собой.

Незнакомец последовал за нами. Лежа на земле под прикрытием остатков глинобитной стены, я невольно подумал, что ему нужно бы держаться поближе. Новый взрыв прервал ход моих мыслей. В налете участвовало не менее дюжины русских самолетов, отчаянно пытавшихся при крыть отступление своих войск. Еще одна бомба взорвалась настолько близко, что меня подбросило в воздух; кто-то вскрикнул. «Неужели Вильгельм?» - невольно подумалось мне. Разглядеть что-либо в густых облаках дыма и пыли я не мог. Затем кто-то застонал рядом со мной. Это бьш прибившийся К нам незнакомый солдат. - Санитары! - позвал я. Вильгельм тоже поднялся и начал звать санитаров, но они уже подходили. По лицу санитара, перевязывавшего рану, было заметно, что надежды никакой: осколок прошил солдату насквозь спину и грудь.

А бомбы все сыпались, но теперь уже в доброй сотне метров от нас и в стороне от дороги. Затем я увидел, что одна из бомб угодила почти в то место, где мы прежде лежали, не более метра от угла дома, и этот самый угол спас нас. Ну а как же незнакомый солдат, который теперь лежит при смерти? - у вас на шее кровь, - сказал Вильгельм. Про ведя рукой, я нащупал небольшую царапину, других повреждений не было. На сантиметр глубже, и было бы все кончено. Я повернулся к умирающему и увидел, что он смотрит прямо на меня. Его серьезное юношеское лицо мне показалось до боли знакомым, будто мы уже давно знали друг друга. Я склонился над умирающим и отвел прядь волос с его лба, покрытого каплями пота. В этот момент прибыли люди из его части и старались как-то помочь. Если бы тогда я подтащил его поближе к себе - он остался бы жив! Расстроенный, я зашагал к своему автомобилю.

В оставленной жителями деревне царила тишина. Несколько бесхозных напуганных лошадей галопом носились по широкому выгону. Ночное небо освещалось дрожащим заревом далекого пожара. Из темноты, неуклюже ступая, медленно вышла корова и остановилась передо мной, тяжело и шумно вздыхая. Ее, по-видимому, уже несколько дней не доили. Отчетливо доносился лязг гусениц шедших по дороге танков. Наступление продолжалось. Напряжение, давившее на нервную систему весь день, постепенно спадало. И я начал понимать глубокий смысл случившегося.

Все мы трое лежали вместе у стены придорожной полуразвалившейся хаты. Если бы бедняга бьш к нам еще ближе, спасло бы это ему жизнь? Нисколько. Смерть зашла с левой стороны, и одному из нас, загородившему своим телом двоих товарищей, пришлось умереть, чтобы оба оставшихся в живых могли помогать строить будущее родины. Зайди она справа, и уже продолжала бы наступление пара бойцов в ином сочетании. Последний час солдата на поле боя не сопровождается печальным звоном церковного колокола и рыданиями безутешных близких и воспринимается как неизбежная реальность.

Воздух все еще дрожал от далекой канонады. Мне сделал ось холодно, и я вернулся в дом. Заснул я под нескончаемый лязг гусениц проходивших мимо наших танков и тихое дребезжание оконных стекол. Преследование отступавших русских продолжал ось. Утром главные силы по-прежнему наступали вдоль магистрального шоссе. Одновременно в стороны были посланы специальные группы на автомашинах с задачей разведать боковые дороги. Эти группы поддерживали друг с другом визуальный контакт. Мы ехали по прибрежной равнине, наш грузовик едва вписывался в узкую колею, но мы все-таки благополучно преодолевали незначительные препятствия. Справа от нас темно-синие волны лениво накатывались на низкий песчаный берег, а белая круже~ная пена почти достигала колес автомобиля. Слева, освещаемые лучами ласкового осеннего солнца, теснились жалкие жилища здешних рыбаков и портовых рабочих. Серебряные нити осенней паутины тянулись поперек дороги. Вскоре мы достигли какого- то поселка, и вокруг нас моментально собрал ась толпа людей, мужчин и женщин.

Вильгельм, который бьш родом из Ганновера, показал им несколько любительских фотоснимков своих жены и детей, и они, широко раскрыв глаза, с нескрываемым любопытством рассматривали фотографии. Внезапно молодая женщина начала чтото взволнованно говорить, потом повернулась к нам и, указывая то на фотографии, то на свои лохмотья, горько зарыдала. Oстальные стояли и молчали, опустив головы. Уж больно сильно отличалась жизнь нарядно одетой жены простого немецкого солдата от их собственного жалкого, нищенского существования. Покурив, мы отправились дальше. - До свидания! - крикнул нам мальчик на прощание единственные известные ему немецкие слова.

И здесь, как и повсюду на оккупированных нами территориях, призыв к партизанской войне не нашел отклика у гражданского населения. (Пока не нашел! Вскоре даже многие недовольные властью коммунистов, поняв цели войны, которую развязала Германия, активно включились в саботаж и другие акции сопротивления (для партизанщины местность здесь была неподходящеЙ). А акции устрашения со стороны оккупантов вызывали у русских еще более активные действия. А ведь нас бьшо только двое - два немецких солдата. Словом, советская империя трещала по швам. Люди разуверились в ней, они собственными глазами увидели правду и прозрели.

Впереди, на склоне холма, виднелось длинное, довольно большое строение с выкрашенным яркой краской фасадом - местное летное училище. Изнутри доносилась музыка, сначала едва различимая, но по мере нашего приближения все более слышная. Снаружи немецкие зенитки вели интенсивный огонь по нескольким вражеским самолетам, которые в конце концов отвернули и, подобно злым духам, исчезли в стороне моря. Пианистка, худенькая женщина средних лет, не сразу заметила меня. Она сидела слегка согнувшись, полностью поглощенная музыкой. Увидев меня, женщина в смятении вскочила. - Ничего, - поспешил я успокоить ее. - Не обращайте на меня внимания.

- Мерси, месье, - проговорила она неловко на почти забытом мной со школы французском языке. - Я очень давно не сидела за пианино. Это так чудесно, просто чудесно. Некоторое время я стоял и слушал. Женщина играла Чайковского. Затем, повернувшись, я тихо, на цыпочках, вышел из зала. В коридоре я увидел троих русских подростков, собравшихся вокруг статуи ложного бога Советской России, который выглядел так, будто приготовился перенестись в вечность с поднятой вверх рукой. Какой-то момент они шептались, потом толкнули, и гипсовый Ленин кувырком полетел вниз по лестнице и разлетелся на части. Напуганные собственной смелостью, школьники замерли на месте. Но ничего не произошло, по-прежнему звучала музыка. Неподалеку, где все еще пылали и дымили подожженные русскими цистерны с нефтью, наши части перегруппировались в преддверии нового наступления на вражеские позиции. Все наши автомашины съезжались к месту сбора.

Дорога, по которой мы ехали, пролегала вдоль лазурных вод Азовского моря. Затем мы повернули на северо- запад и вновь оказались среди необозримых полей, засаженных подсолнухами и пшеницей. Вскоре мы опять вступили в бой с противником. Темная ночь накрыла нас со всех сторон. Впереди на фоне ночного неба темнели силуэты соломенных крыш украинского села. Нам потребовался весь день, с рассвета до позднего вечера, чтобы продвинуться до этих рубежей сквозь заросли высоких подсолнухов, скрывавших нас с головой. Постоянно терялась связь с ближайшим соседом, исчезающим в зеленой гуще, и человек невольно оставался в одиночестве перед лицом врага, который был повсюду и нигде. Сибиряки, которых было много среди сражавшихся против нас советских подразделений, показали себя стойкими и отважными воинами, и много солдат, наших и их, остались лежать на широком поле, увенчанные желтыми головками прекрасных подсолнухов. Бой закончился лишь поздним вечером.

Какое-то время еще раздавались отдельные выстрелы, потом установилась мертвая тишина. Даже стоны раненых прекратились. Мы лежали в тридцати метрах от ближайшего дома, чьи очертания были едва различимы в темноте. Иногда под воздействием легкого ночного ветерка скрипела входная дверь, и наши сердца тревожно сжимались всякий раз, когда до нас долетал этот звук, хотя мы давно поняли, что в доме никого нет. С запада доносились лязг и скрежет танковых гусениц: вероятно, нам на подмогу под покровом ночной темноты подтягивались танковые части. Внезапно небо справа от нас озарилось ярким огнем множества осветительных ракет, напоминавших рождественские свечи; они образовали настоящие гирлянды. Вскоре послышался характерный гул моторов бомбардировщиков «Мартин». Однако через несколько минут он стал удаляться и вскоре вовсе исчез. Но неожиданное освещение позволило нам получше разглядеть находившийся перед нами хутор, он в самом деле казался покинутым.

- Внимание! Мы пошли, - шепнул мне сосед, толкая в бок. Медленно, держа винтовки и автоматы наготове, мы начали выползать из укрытия. Я слышал, как тихо выругался командир отделения, когда глухо звякнула какая-то деталь ручного пулемета. Мы крались, чутко прислушиваясь к малейшему звуку. Но вот мы добрались до низкой изгороди. В этот момент мы, все девять, дружно плюхнулись на землю: опять неожиданно скрипнула проклятая дверь. Шедший впереди солдат бросился к дому и широко распахнул дверь. Внутри все ящики шкафов и столов были выдвинуты и пусты, на простых кроватях - голые матрацы. На полу - беспорядочная куча пожелтевших от времени писем, выцветших фотографий и другого хлама. Повсюду следы поспешного бегства.

Снаружи донеслись приглушенные шаги следующего отделения, затем на пороге появился командир взвода. Солдат, участвовавших в бою с самого утра, оставили в деревне отдыхать и привести себя в порядок. Остальным было приказано выдвинуться за деревню и, преодолев заболоченный луг за ее пределами, оборудовать позиции для обороны. А в деревенском доме мы старым веником на скорую руку кое-как убрали мусор и, полностью отключившись от внешнего мира, с наслаждением растянулись на хорошо утрамбованном глиняном полу.

Засыпая, я услышал, как мне показалось, что-то похожее на слабый детский плач. Но я был слишком измучен, чтобы проявить интерес к чему-либо подобному и тем более доискиваться до причин. Через некотopoe время я проснулся и не сразу сообразил, где нахожусь. Полная луна заливала помещение бледным безжизненным светом. Я попытался собраться с мыслями. С одного боку лежал Франц, на другой сто роне - Карл, и мы находились в деревне, которую вчера, несмотря на все старания и потери, не могли взять и которую противник вечером внезапно оставил.

Откуда-то поблизости донесся непонятный писк, и сон мгновенно как рукой сняло. Рядом сидел крошечный белый котенок, не больше моего кулака, и тихо плакал. Я попытался поманить его, но он, жалобно мяукая, попятился к открытой двери. С трудом я поднялся на усталых ногах и стал осторожно приближаться к нему. Но котенок вновь увернулся от меня и выскользнул во двор, как бы приглашая меня следовать за ним.

У изгороди он с громким писком, похожим на отчаянный вопль, остановился и не сдвинулся с места, когда я подошел совсем близко. Здесь под широким подсолнухом лежала большая исхудавшая кошка, половину ее головы снес небольшой осколок. Котенок вновь и вновь пытался поднять свою мать, настойчиво зовя ее громким мяуканьем. В конце концов он смирился с неизбежным и застыл на месте, печально глядя на меня.

Опустившись на колени, я начал гладить котенка, но этот крошечный живой комочек никак не реагировал. Жители деревни покинули ее уже несколько дней тому назад, и с тех пор кошка питалась сама и кормила своего детеныша теми отбросами, которые могла раздобыть. И тут я вспомнил, что у меня в солдатском ранце есть так называемый НЗ (неприкосновенный запас), и в том числе жестяная банка с колбасным фаршем. Открыв банку штыком, я поставил ее перед носом котенка. Тот сначала недоверчиво понюхал содержимое, а затем стал с жадностью есть, а я, довольный, наблюдал за ним.

Вдруг послышались чьи-то шаги, а когда я поднял голову, то увидел по другую сторону деревянного забора командира взвода, молча смотревшего на открывшуюся ему картину. Я не заметил его приближения: густая трава, заглушавшая шаги, сыграла свою роль. Смущенный, я встал навытяжку, не зная, что сказать. - Вас следует предать военно-полевому суду, - проговорил офицер тихо. - Немедленно отправляйтесь спать.

в дом я вернулся расстроенный, мысли путались. Засыпая, я слышал, как на дворе звякала пустая консервная банка, которую вылизывал котенок. Утром, когда командир взвода вошел в дом, у меня замерло сердце. Но ночное происшествие он больше не упомянул. Вскоре пришел приказ, снова пославший нас навстречу· смерти. Когда мы покидали деревню, идя гуськом, отделение за отделением, по обе стороны разбитой снарядами дороги, нас сопровождал белый котенок, шествуя с задорно поднятым хвостиком посредине между рядами немецких солдат. Он оставался с нами до тех пор, пока степь не приняла нас в свои объятия.

Как правило, в последний час перед атакой все замирает, наступает почти покой, но без того внутреннего содержания, которое доставляет радость. Ибо с каждой минутой все ближе смерть, скрывающаяся до поры до времени гдето там, на бескрайних полях пшеницы или подсолнухов. Атаковать предстояло 18-й роте 4-го батальона. Через несколько минут тишина должна взорваться, и нашим солдатам предстояло с боевым кличем добыть очередную победу над краснозвездными марионетками

В этот самый момент батарея проrивника, действовавшего с интуицией обреченного, совершила на позиции 18-й роты, изготовившейся для атаки, мошный огневой налет, стерев с лица земли пулеметное гнездо с прислугой. Изрыгая чудовищные ругательства, ротный командир, лейтенант, собственноручно вырвал осколок из своей ноги, потом встал во весь рост и, прихрамывая, бросился вперед. Началась атака доблестной 18-й роты. Наступавших встретили шквальным огнем. Укрывшись в глубоких траншеях, русские открыли бешеную стрельбу из всех видов оружия. Ряды атакующих редели, но они, не пригибаясь, неудержимо рвались вперед, пренебрегая возможностью укрыться в высокой пшенице, как это обычно делал противник. Но вот из-под колосьев показались каски оборонявшихся русских, И тут заговорило германское оружие. Все это скорее напоминало охоту на дикого зверя с той только разницей, что дичь тоже была вооружена. В пшеничном поле наши солдаты столкнулись буквально лицом к лицу со смертью.

Когда страсти накалились до предела, из окопа поднялся какой-то русский и стал махать немецкой железной каской. «Они сдаются, не выдержали! » - обрадовались наши и, уже не прячась и опустив винтовки, двинулись вперед. Однако лейтенанта все-таки что-то насторожило. - Немедленно ложитесь! - крикнул он, а сам заковылял навстречу предполагаемому перебежчику.

В то же мгновение два пулемета противника открыли кинжальный огонь по спешащим укрыться немецким солдатам. Обозленные подобным вероломством, атакующие еще стремительнее бросились вперед, и развернулась ожесточенная схватка между нашими солдатами, наступавшими по открытому пространству с гордо поднятой головой, и русскими, сидевшими в своих окопчиках. В нужный момент на помощь 18-й роте подоспели две самоходные пушки и активно включились в сражение. Когда один из солдат был тяжело ранен в грудь, командир его отделения достал свой индивидуальный пакет и стал перевязывать рану.

Но этому акту истинного милосердия не суждено было завершиться. Командира отделения заметил красноармеец и убил выстрелом в голову. Теперь уже наших разъяренных солдат не могли остановить ни ураганный огонь, ни хитрые уловки коварного врага; вскоре высота оказалась в наших руках. Заметив вставшего среди колосьев красноармейца, один из наших солдат жестом дал ему понять, что ему следует подойти и сдаться. Красноармеец усмехнулся, сделал несколько шагов и, внезапно выхватив спрятанную гранату, бросил ее в немца. К счастью, тот успел вовремя упасть на землю. Другой немецкий солдат, находившийся неподалеку и наблюдавший за происходящим, выстрелил и ранил красноармейца. Затем русскому вновъ было предложено сдаться в плен, но он лишь отрицательно покачал головой и, достав откуда-то другую гранату, сунул ее себе под подбородок.

Позднее военнопленные рассказали нам, что это был последний остававшийся в живых комиссар полка, изрядно потрепанного нами в ожесточенных боях последних двух дней. Но не все политические комиссары были такими идеологически закоснелыми и преданными своим вождям, как этот фанатик. Нам несколько раз попадались коробки с полным комплектом гражданской одежды вплоть до рубашек, обуви и даже кепок. Эти находки нас немало озадачивали, и мы бы еще долго терялись в догадках, если бы нас однажды не просветили озлобленные и ожесточенные неудачами военнопленные. Как оказалось, большинство комиссаров предусмотрительно запаслись (тайно, разумеется) подобными комплектами одежды в надежде, что в случае полного краха они смогут, своевременно переодевшись, раствориться среди людей и избежать возмездия. Уже эти заблаговременные приготовления сталинских политических комиссаров свидетельствовали о царившей среди них панике и о том, как мало коммунисты верили в окончательную победу. Словом: «Сражайтесь, товарищи, до последней капли крови. Эй, Иван, а где моя коробка?»

Впереди виднелся город Таганрог. Артиллерия противника вела ураганный огонь, но, к нашему удивлению, лишь немногие снаряды взрывались. А ларчик открывался просто: русские применили боеприпасы замедленного действия. Они начали взрываться позже, когда по дороге к фронту потянулись транспортные колонны. К счастью, ущерб был незначительный.

Тем временем мы достигли, почти не встречая сопротивления, центральной части Таганрога, где мне было приказано во главе группы солдат прочесать несколько кварталов. На улицах - практически ни души. Молча и угрожающе высились многоэтажные дома. В каждый из них мы проникали через задние дворы и затем открывали или взламывали парадные двери подъездов. Улицы оставались безлюдными и спокойными. Вскоре мы вышли к небольшому парку. Перебравшись через низенькую кирпичную ограду, мы, к нашему великому изумлению, увиде:ли похожий на дворе особняк.

Распределив участников группы по боевым постам, я с одним сопровождающим медленно поднялся по широким каменным ступеням, открьm незапертую дверь и оказался в просторном вестибюле, устланном великолепными коврами. Неслышно ступая солдатскими сапогами по мягкому ворсу, мы завернули за угол и застьmи на месте при виде двух татарских воинов, облаченных в стальные кольчуги и шлемы и вооруженных мечами и щитами. Oдним словом, мы попали в городской музей Таганрога. Не спеша мы проследовали по многим помещениям музея. Все экспонаты находились на своих местах, стеклянные выставочные витрины бьmи целы.

Со стен на нас взира ли творения древних и современных русских мастеров живописи. Фигурки Будды соседствовали с бубнами шаманов и изображением распятого на кресте Иисуса Христа. Это был зал, посвященный борьбе с религиозными предрассудками и суевериями. В другом зале мы натолкнулись на собрание игрушек, относящихся к разным эпохам: с древних времен до наших дней. Здесь были представлены и всевозможные куклы - от деревянных до каменных. Я взял две куклы с алым румянцем на щеках и льняными волосами и заткнул их за пояс рядом с ручными гранатами.

Затем мы покинули музей через главный вход и вышли на улицу, по-прежнему пустую и мирную. На углу возвышалось многоэтажное жилое здание, возведенное для рабочего люда и похожее на аналогичные строения Вены, только более примитивное. Я разделил наши боевые группы на пары, и мы осторожно стали к нему приближаться, прижимаясь к стенам домов. Внезапно мы застыли на месте. Во внутреннем дворе собрались сотни жильцов дома всех возрастов, смотревшие на нас подозрительно и враждебно.

Пулеметчик установил свой пулемет, заправил ленту и, присев, изготовился к стрельбе. Момент был критический. Не зная, как поступить; я только коротко взглянул на Рудольфа, который, поняв меня, отступил назад, готовый при первом же выстреле умчаться в роту за подмогой. Но тут я почувствовал устремленный на меня пристальный взгляд ребенка с удивлением заметил крошечную девочку, должно быть не старше шести лет, которая, как завороженная, смотрела на мой пояс. Теперь я уже знал, как мне следует поступить. Приветливо улыбаясь, я вытащил из-за пояса краснощекую куклу и торжественно вручил ее малышке. Сначала ее глаза округлились от радости, потом, взвизгнув от счастья И,крепко прижав куклу к груди, девочка побежала, что-то лепеча, к молодой женщине, выглядевшей измученной и усталой.

Чтобы окончательно растопить лед отчуждения, я отдал и вторую куклу - еще одному подбежавшему ко мне ребенку. Этого оказалось достаточно; в следующее мгно вение меня окружили десятки ребятишек, с мольбой тянувших ко мне детские ладошки. - у меня больше ничего нет, - громко уверял я и, стараясь поскорее высвободиться из кутерьмы, едва не уронил винтовку. Раздался громкий хохот, и через какую-то секунду вокруг меня уже толпились дружелюбно настроенные люди, говорившие все разом, перебивая друг друга; они с любо пытством ощупывали нашу добротную военную форму и охотно несли нам, усталым и страдавшим от жажды, воду. Некоторые даже совали нам в руки хлеб.

Никогда прежде мне не доводилось наблюдать столь быструю и радикальную трансформацию наСТроения. Перед нами уже не было ни большевиков, ни врагов. Мы миновали одну, две, три улицы, а маленькая девочка все не отставала от нас, топоча рядом в тени наших винтовок и прижимая куклу с льняными волосами к груди. Несмотря на все наши старания, никак не удавалось заставить ее вернуться домой. И куда бы мы теперь ни шли, всюду нам приветливо махали руками и улыбались довольные горожане.

Я долго не мог заснуть в ту ночь. Чем-то меня странно взволновал этот сам по себе незначительный эпизод с девочкой и куклой, такой обыденный и такой далекий от реальностей войны. в Таганроге мое отделение определили на постой к пожилой украинке, которую мы тут же окрестили «бабушкой ». Она и ее две внучки - Надя, учившаяся в летной школе, и Марушка, студентка медицинского института, - были, по их словам, ярыми антикоммунистками.

Муж, сын и невестка бабушки получили по десять лет каторжных работ за участие в мнимом заговоре и отправлены куда-то в Сибирь. С девушками у нас сложились добродушно- приятельские отношения при этом обе в обращении с нами строго сохраняли приличествующую дистанцию не допуская никаких вольностей.

Бабушка, работавшая в молодые годы у предпринимателя- немца, говорила на ужасном немецком языке, но ее, по крайней мере, можно было понять. Она была на ногах с раннего утра до поздней ночи, стирая наши носки и нижнее белье и готовя нам особые, очень вкусные блюда. Мы, со своей стороны, делились с гостеприимным семейством нашим весьма обильным солдатским пайком. В общем и целом царила теплая, дружеская, почти семейная атмосфера.

В один прекрасный день, будучи начальником караула взвода, я познакомился с миловидной брюнеткой, бывшей оперной певицей московского Большого театра, бежавшей из Москвы с пятилетней дочерью, чтобы быть с матерью здесь, в Таганроге. Прослышав о том, что создается передвижной эстрадный театр для выступлений в германских воинских частях, она хотела поступить в него в качестве певицы или пианистки. Я пообещал узнать подробности и сообщить Инессе (так звали мою новую знакомую).

Из утреннего разговора с толстым обрюзгшим фельдфебелем мне стало известно, что действительно существовала настоятельная потребность в певицах и артистах любых жанров. При встрече на другой день я передал Инессе полученную информацию, после чего она предложила вместе с ней посетить недавно открывшийся бар. Но это заведение оказалось невыносимо скучным, и мне не стоило большого труда уговорить Инессу перебраться на нашу солдатскую квартиру. Здесь мы вместе с моими друзьями, бабушкой и ее внучками пили чай и слушали граммофон. Потом я проводил Инессу до дома, а ее мать пригласила меня. прийти к ним на следующий день в гости. Возвращаясь к себе, я невольно подумал, как схожа жизнь в небольших городах.

Маленькая дочка Инессы, прелестное дитя, такая же черноволосая, как и ее мама, крепко привязалась ко мне, не отходя ни на шаг. Когда мне выпадало быть в карауле, она, к моему великому смущению; часами могла находиться возле. Как-то вечером Инесса поведала мне свою грустную историю. Еще будучи оперным стажером, она познакомилась с редактором одной из московских партийных газет, евреем по национальности, за которого затем вышла замуж. Когда Сталин заключил с Гитлером пакт о ненападении, ее муж был среди тех, кто посчитал данный акт отходом от генеральной линии партии. Свое мнение на этот счет он как-то высказал в кругу ближайших друзей и уже через двенадцать часов отправился по дороге в Сибирь.

Его жену, разумеется, не стали больше держать в Большом театре, и Инесса была вынуждена зарабатывать на жизнь уроками музыки. В связи с быстрым продвижением германских войск на Москву она с малолетней дочерью бежала к матери в Таганрог. Несмотря на коренные перемены в политике, ее мужа не освободили, считая ненадежным элементом.

Мне есть за что быть благодарным Инессе. Она неизменно обращал~оевнимание на наши промахи, которых следовало бы избегать в интересах укрепления российско-германского сотрудничества. В тот период ошибки сводились главным образом ·к незначительным и безобидным проявлениям произвола мелких чиновников, что можно было легко исправить: ведь решающее слово в территориальной гражданской администрации при надлежало все-таки военным.

Для гражданских лиц существовал комендантский час, запрещавший им появляться на улицах после наступления темноты. Хотя случаев саботажа или партизанских действий не отмечал ось, однако русские в дальнейшем постоянно пытались пересечь Азовское море на аэросанях или парусных буерах нападать на наши одиночные сторожевые посты и создавать панику в городе интенсивной стрельбой. Однажды поздно ночью (стрелки часов показывали около двенадцати) раздался громкий стук в окно. Схватив оружие, мы распахнули ставни и увидели Инессу, дрожавшую от холода и волнения, с большим свертком в руках.

- Что вы здесь делаете? - удивился я, втягивая Инессу в комнату. - Красные планируют рано утром окружить Таганрог и уничтожить вас всех, - проговорила она, запыхавшись. - Я принесла вам и вашим друзьям кое-что из одежды моего умершего брата. Поспешите с переодеванием, и я проведу вас безопасным пугем через море в Мариуполь.

От изумления мы сначала не знали, что ответить. - Каким же образом вам удалось миновать часовых? - спросил я, поскольку все немецкие квартиры, командные пункты и склады боеприпасов строго охранялись. - Они стреляли в меня, но не попали, - улыбнулась Инесса.

- Не знаю, как благодарить вас, Инесса, - сказал я после не которого молчания. - Но положение вовсе не такое безнадежное. Как мне известно, со вчерашнего дня враги оказывают сильное давление в районе Самбека, но не беспокойтесь: наша оборона выдержит ... И, кроме того, если даже случится худшее, я не могу просто взять и сбежать, бросив остальных на произвол судьбы. Или мы выстоим все вместе, или же вместе погибнем. Ведь на всех нас одежды вашего брата все равно не хватит. Поплакав немного, Инесса вскоре успокоилась. Утром противник в самом деле пытался наступать, но прорвать нашу оборону ему не удалось.

Зная крайне скудное обеспечение населения Советского Союза промышленными товарами всех видов и непомерно высокую их стоимость на черном рынке, я затруднился бы определить, какой из поступков, совершенных Инессой во имя нашего спасения, следует считать более героическим - ее стремление во что бы то ни стало, рискуя погибнуть от пуль часовых, предупредить нас о грозящей опасности или решимость пожертвовать ради нас немалыми материальными ценностями, продав которые ее семья могла бы безбедно существовать на вырученные деньги многие месяцы.

Через несколько дней мы продолжили наступление с целью захватить Ростов-на-Дону. И вновь мы двигались на восток, на этот раз в условиях необычайно ранней и морозной русской зимы. Танковая группа Клейста включала моторизованную дивизию лейбштандарт ее «Адольф Гитлер», 60-ю моторизованную дивизию и остатки 13-й и 14-й танковых дивизий. У нас не было теплых шинелей, теплого нижнего белья, а большинство не имело даже перчаток. Особенно плохо приходилось ночами. Мы сидели в отбитых у противника траншеях, накрывшись с головой брезентом, застывшим от мороза, а снаружи бушевала метель, наметая высокие сугробы. Много солдат замерзло насмерть. Особенно мучительно было оправляться, и всякое мало-мальски защищавшее от морозного ветра сооружение использовалось нами в первую очередь не для проживания, а в качестве отхожего места.

На третий день нашего наступления густой туман окутал скованную морозом землю, видимость была не более трех метров.Вокруг слышался тяжелый лязг и скрежет бронированных чудовищ. Медленно и осторожно мы ощупью пробирались вперед сквозь плотную белую завесу, замирая на месте и прислушиваясь каждые несколько минут. В конце концов, полностью потеряв контакт с соседями справа и слева, мы вовсе остановились.

Туман несколько рассеялся, но было видно не более чем на двадцать метров. Примерно через десять минут до нас явственно донесся топот марширующих ног, и мы из осторожности на всякий случай залегли в снегу, изготовившись к стрельбе. Командир роты не имел ни малейшего представления о том, что происходит; ведь это могли быть наши собственные части, выдвинувшиеся, подобно нам, слишком далеко вперед. Но в этот момент туман на мгновение рассеялся, и мы ясно увидели не далее как в пятистах метрах перед нами целый полк автоматчиков

Командир приказал открыть огонь и срочно запросил по радио помощи. Вскоре примчалась и развернулась непосредственно за нами батарея 88-миллиметровых орудий. Между тем боевой клич атакующих русских показался нам довольно странным: он звучал немного тонко и визгливо. Так кричать могли только подростки, вероятно комсомольцы. Невзирая на наш огонь, противник атаковал с необычайным воодушевлением и быстро приближался к нашей оборонительной линии. Стрелявшие прямой наводкой четыре орудия пробивали огромные бреши в рядах наступавших.

Постепенно их напор стал ослабевать. Заметив это, наш командир роты повел два взвода в контратаку, и остатки неприятельского полка повернули вспять. Когда мы добежали до первых убитых, у меня буквально подкосились ноги. Перед нашими глазами открьmась ужасная картина: поле бьmо усеяно изуродованными телами молодых женщин и девушек, на вид не старше двадцати лет. На белом снегу расплывались большие лужи крови, там и сям валялись оторванные конечности. Перешагивая через поверженные женские тела, мы возобновили наступление, которое развивал ось быстро и без помех, и скоро достигли предместий Ростова.

в этот вечер мое отделение отрядили дежурить на передовом перевязочном пункте. Сначала мы возликовали, радуясь возможности немного отогреться в теплом помещении, выполняя, как нам представлялось, сравнительно несложные обязанности. Но, окончив дежурство, мы радовались еще больше. Снаряды снаружи падали так близко, что взрывной волной сорвало с петель ставни, и их заменили листами картона. Кроме того, нам приходилось постоянно наблюдать, как на наших глазах души бравых солдат покидают их истерзанные тела.

Вот санитар только что сделал укол ефрейтору, получившему ранение в легкое. - Вам не следует говорить, - предупредил я. - Ничего не поделаешь. Тяжело дыша, ефрейтор не спускал с меня лихорадочно блестевших глаз, следя за каждым моим движением, и даже попытался что-то сказать, но я жестом остановил его. Поток раненых нарастал, и у меня уже не было возможности уделять ефрейтору много времени,тем более что скоро его все равно должны бьmи отправить в тьm. Но внезапно он окликнул меня.

- Мне нужно вас кое о чем попросить ... Возьмите мой автомат и сохраните его. Ребята из моего взвода непременно придут меня навестить; отдайте автомат им, он очень им пригодится во время уличных боев. - Хорошо, дружище, твой автомат я сберегу. Когда его погрузили в санитарную машину, он вновь пытался что-то добавить, но я перебил его: - Не волнуйся, приятель, твой автомат они получат. Улыбка скользнула по бледному лицу ефрейтора, затем санитар захлопнул дверцу автомашины.

А раненые все прибывали, и нам приходилось все чаще, держа наготове оружие, выбегать в стужу на изрытое воронками поле, чтобы помочь раненым добраться до перевязочного пункта. На баварца из 17-й роты из засады напал советский политрук и дважды прострелил ему голову. Теперь баварец лежал при смерти в задней комнатке в безнадежном состоянии, но его сильное тело все еще не желало сдаваться. Но вот снова поступили раненые, и с ними двое солдат из 17 -й роты, одному осколок перебил руку, а другой получил пулю в живот. - И кто это здесь бунтует? - спросил один из них и, услышав фамилию, воскликнул: О боже! Неужели наш Зепп?

По мнению санитара, буквально валившегося с ног от усталости после двадцатичетырехчасовой непрерывной работы, баварец уже находился в состоянии предсмертной агонии. Оба его товариша настояли на том, чтобы побыть с умирающим. - Не отправляйте меня сейчас, - попросил раненный в руку солдат. - У меня есть время, мне можно подождать, а я не могу оставить Зеппа умирать здесь в одиночестве. Другой солдат, раненный в живот, тоже попытался задержаться, но ему все-таки пришлось уехать: Он отлично понимал опасность своего состояния и знал, что чем быстрее он окажется в госпитале, тем больше у него шансов выжить, и тем не менее он умолял отложить его транспортировку до следующего рейса.

Работа шла своим чередом. Баварец из 17-й роты вел свой последний бой, и ни врачи, ни товарищи не могли ему ничем помочь, кроме как немного облегчить его страдания своим присутствием. На следующий день после короткого боя мы вышли к ростовскому аэродрому. К сожалению, именно в этот знаменательный момент. мне пришлось вернуться в Таганрог по служебным делам. А через несколько дней русские сокрушили нашу оборону, в частности на участке, который занимала одна из саксонских дивизий, и в итоге вновь заняли Ростов. Нам не оставалось ничего другого, как отбиваться от наседавшего противника на наших прежних позициях у Самбека.

Тем временем в Таганроге поднялась настоящая паника. Тыловые службы и сотрудники гражданской администрации, которым обычно не терпелось держаться как можно ближе к фронту, вдруг засуетились и начали по спешно собираться, чтобы покинуть свои резиденции.

Служба материально-технического снабжения даже забыла в суматохе сборов взорвать caды с боеприпасами - многие тонны. Но эти брошенные запасы очень пригодились нашим боевым соединениям: они получили возможность вести огонь по наступавшему неприятелю, не экономя снарядов и патронов. Именно это позволило остановить русских, несмотря на их браваду и полное презрение к смерти. С исходом тыловых служб исчезло и все то, что отравляло нам жизнь в Таганроге. Теперь нам попадались навстречу только свои офицеры и можно было свободно гулять по улицам без толкотни.

Невзирая ца постигшую нас крупную неудачу, мы не унывали и сохраняли высокий боевой дух. У нас не возникало и тени сомнения в нашей способности справиться с ситуацией. Городская полиция, сформированная из местных антикоммунистов Общение с полицаями лишний раз подтвердило верность моей точки зрения касательно русских людей. А какое различие в поведении этих людей и работников наших тыловых подразделений!

Сильно обескровленные немецкие дивизии, прозванные «пожарными командами», поскольку их всегда бросали в самое пекло, срочно нуждались в пополнении личного состава. Но вместо того чтобы взять в руки винтовку и помочь нам, фронтовикам, эти тыловые службисты бросились бежать так быстро и далеко, насколько у автомобилей хватало лошадиных сил и горючего. А вот полицаи из местных жителей только попросили снабдить их боеприпасами, которых им так и не дали.

В эти дни, как только главная опасность миновала и положение более или менее стабилизировалось, мы имели удовольствие приветствовать важного господина из канцелярии Эриха Коха. Великолепная коричневая форма политического босса, украшен-ная золотой тесьмой, казалась нам здесь, в Таганроге, довольно нелепой. Но только не русским. Они устроили в честь сановного гостя - я забыл его имя - грандиозную попойку.

К тому времени уже стало достаточно ясно, что Германия вовсе не собирается выполнять ранее данное обещание относительно роспуска колхозов, встреченное крестьянами с огромным энтузиазмом, а намеревается использовать эти крупные хозяйства для собственных нужд. Ради сиюминутного улучшения благосостояния немецкого народа мы забьши о наших долгосрочных интересах на Украине. Подобно большевикам, немцы, пообещав, тоже не сдержали слово. Проигнорировали мы и горячее стремление многих украинцев добровольно служить в германcкиx вооруженных силах.

Правда, отдельные воинские части принимали этот контингент на свой страх и риск, но почти только для выполнения различных вспомогательных работ, например на кухне. Однако и в данных случаях добровольцы не имели ни юридических прав, ни официального статуса, и их условия труда определялись исключительно предварительными договоренностями или единоличным решением командира части. Я терялся в догадках, ища разумное объяснение всем этим неувязкам и промахам. Но в один прекрасный день наступило прозрение, я понял: гитлеровская Германия вовсе и не собиралась использовать предоставившуюся ей на Востоке великолепную возможность. Теория разделения рас слишком глубоко проникла в сознание немцев, возобладав над здравым смыслом и пониманием собственного исторического предназначения.

Мы были не готовы даровать порабощенным и угнетенным народам свободу и уравнять их с собой, отказывались признать их равноправными партнерами, лишь отводя им роль вспомогательной рабочей силы. Мы не только не привлекли на нашу сторону миллионы украинцев, которые, безусловно, помогли бы перевесить чашу весов на Востоке в нашу пользу, а, напротив, сделали все, чтобы отголкнуть их и разочаровать. Великую и прекрасную идею освободительной миссии на Востоке подменили карательные методы господства. Вместо национальной независимости и свободы немцы принесли еще более тяжелое ярмо. Мы стали вести себя как балтийские феодальныe бароны, сметенные ураганом Октябрьской революции. Эти ужасные открытия не давали мне покоя, постоянно давили на мой бедный мозг.

Мы прошли, подобно гигантскому плугу, по необъятным просторам России, и мощную волну энтузиазма, с каким население встретило нас можно было бы превратить в широкую и бурлящую реку, но мы с трагической слепотой делали все, чтобы сдержать и перекрыть ее и подчинить нашим краткосрочным интересам. Ради сиюминутной выгоды мы упустили великолепный приз, взять котррый было не так уж и трудно - стоило только руку протянуть. Практически все наши солдаты, с которыми мне пришлось беседовать, полностью разделяли мое мнение. Те, кто верил в необходимость жесткой политики, толковал о «диких бурятах», как правило, не отличались большим умом и редко попадались там, где шли жаркие бои.

Честно говоря, меня, главным образом, беспокоила судьба не русских людей, хотя я проникся К ним уважением и любовью, хорошо узнав их в самые тяжелые часы моей жизни. Как немца, меняв первую очередь тревожила судьба моих соотечественников, и я по-прежнему твердо верил в нашу победу над Кремлем. «И сколько же крови лучших сынов Германии и слез безутешных матерей должно пролиться, - думалось мне, - прежде чем цель будет достигнута?»

Примерно в это же время в разговорах стало всплывать новое имя - Георгий Жуков. Всякий раз, когда наши дела на каком-либо участке фронта шли неважно, когда яв ственно ощущалось присутствие на противоположной стороне энергичного военачальника, наши командиры обычно знающе улыбались - Жуков! В лице Георгия Жукова советская Красная армия выдвинула военного руководителя действительно крупного масштаба, настоящего Наполеона большевизма. Своим тактическим и стратегическим искусством он отодвинул в тень изрядно заплесневелых кумиров Гражданской войны, будто их вовсе и не существовало. Все «герои Красного Октября» - Буденный, Тимошенко и старый друг Сталина и его собрат по оружию Ворошилов - почти полностью утратили былую значимость в сравнении с «великим генералом». Именно он после позорных поражений организовал первое реальное сопротивление германским армиям и затем, сильно измотав в оборонительных боях немецкие войска, перешел в наступление.

А вот на нашей стороне герой военной кампании на Западе, «добрый гений» и моральная сила победоносных танковых армий генерал Гудериан был обречен на бездействие, впав в немилость из-за того, что не достиг поставленной цели; между тем всем была хорошо известна причина: Гитлер, прислушавшись к советам штабных генералов старого поколения, отверг предложенный Гудерианом план наступления.

Во мне зрела и накапливалась непреодолимая тяга к родным местам. По моему мнению, я смог бы найти способ довести известные мне факты и одолевавшие меня сомнения до сведения ответственных лиц в государстве, представить реальную картину сложившейся ситуации авторитетным руководителям, лично не знакомым с положением дел на Восточном фронте. Невозможно было и вообразить, чтобы открывшийся нам на Востоке уникальный во всех отношениях благоприятный шанс был бездумно и безвозвратно упущен.

Вскоре я, весьма кстати, получил приказ отправиться на несколько месяцев в гау Вестмарк в «трудовой отпуск». И, сидя в нетопленом вагоне поезда, спешившего в сторону родного дома, я не столько радовался счастливому избавлению на несколько месяцев от ужасов Восточного фронта, сколько почти все время ломал голову над средствами и способами, которые позволили бы мне добраться до представителей высших государственных эшелонов власти.

Прибыв на место, я честно и откровенно поделился своими мыслями и опасениями с гаулейтером Йозефом Бюркелем, прежде всегда с большим вниманием относившимся K~ceMY сказанному или предложенному мною. На этот раз он наотрез отказался выслушать меня по проблемам восточных земель. При встрече меня также очень серьезно предостерег давний друг, известный венский журналист Эрнст Хандсман. - Ты только повредишь себе, если будешь повсюду стараться пробить головой стену, - заметил он. - Твой непосредственный командир говорит весьма любопытные вещи о тебе ... Будто тебя не устраивает Восточный фронт, например ... И тебе следует остерегаться СД , они уже заинтересовались тобою.

И снова я в Ростове, опять перешедшем в наши ру~и и сильно. разрушенном после необычайно интенсивной бомбардировки немецкой авиацией. Поперек главной улицы над головой - ярко освещенный транспарант: «Солдаты, остерегайтесь смертельных азиатских венерических болезней!» Меня распределили к истребителям танков. И опять мы ехали мимо полей цветущего табака, подсолнухов и пшеницы. И я почувствовал громадное облегчение, когда через несколько часов оказался в самой гуще ожесточенного сражения.

Наш противотанковый батальон имел на вооружении почти исключительно русские 76,2-миллиметровые самоходные противотанковые пушки, громоздкие, как амбарные ворота: более 2,7 метра в высоту и почти столько же в ширину. Несмотря на свои внушительные размеры и солидный калибр, эти самоходки имели тонкую броню, и любой противотанковый снаряд пробивал их насквозь, словно нож кусок масла. Фактически мы были защищены только от огня стрелкового оружия, да и то не полностью. Первый номер - наводчик и второй номер - заряжающий были полностью открыты с тыла. По этой причине мы несли большие потери.

Через некоторое время мы достигли района Майкопа, и перед нами раскинулось село, занятое противником, который упорно оборонялся И не желал отступать. Не оставалось ничего другого, как поджечь соломенные крыши домов и таким путем буквально выкурить врага с его позиций. Через несколько мгновений после стрельбы зажигательными снарядами первые избы запылали.

Немецкая пехота пошла в атаку. Мне было приказано выдвинуть свое орудие на центральную площадь села и прикрыть атакующих от возможного удара с юга. Но вблизи не бьшо видно ни одного вражеского танка, и, как только подошла наша пехота, я сошел на дорогу. В этот момент из одного горящего дома выбежала старуха, седые космы свисали ей на лицо.

- Немец! - крикнула она, с трудом переводя дыха ние. - Скажи мне, немец, Бог есть? Я с удивлением взглянул на старуху, а потом кивнул: - Да, да. Бог есть. Старуха повернулась к группе молодых женщин и подростков и, торжествуя, громко заявила:

- Перед вами первый немец. Вы ые верили моим словам, но вы должны поверить ему. Он говорит, что Бог есть ... Бог существует, и Он позаботится о том, чтобы все снова было хорошо. Взобравшись в самоходку, я занял свое командирское место, и мы, сопровождая пехоту, доехали до противоположного конца села. Такова Россия. Их дома горят, на их глазах рушится мир, а старая женщина и не думает спасать себя или свои пожитки, для нее Бог важнее всего; Бог и Божья благодать.

Как можно править этим народом, руководствуясь нормальными и рациональными программами? Разве что методами большевиков, общественную систему которых мы вознамерились уничтожить. Миновав Майкоп, наша дивизия поднялась в горы, нависая над Туапсе и выполняя роль прикрытия. На самом деле наше пребывание в этих местах больше напоминало отдых на природе. В здешних горных лесах Северного Кавказа царил блаженный покой. Красные, оттесненные на склоны высоких гор, где они испытывали лишения, были не в состоянии как-то влиять на наши передвижения по местности, тем более им мешать.

Хотя в горном лесу нам было мирно и покойно, мы всетаки обрадовались, когда в один прекрасный день нас вновь отправили по дороге на восток. Сменили нас горные стрелки, бравые и мужественные парни; все они погибли позднее - и, к сожалению, напрасно - в жестоких боях на подступах к Туапсе.

И вот уже опять мы двигаемся на восток мимо Армавира и Прохладного. Стоило взглянуть на карту, как брала оторопь: сразу было видно - мы в двух тысячах километрах от границ Германии, а останавливаться все еще и не помышляем. По слухам, нам предстояло добраться до Каспийского моря и обойти горы Большого Кавказа слева. Вскоре мы вышли к Тереку, который форсировали глубокой ночью по деревянному мосту. После нескольких недель затишья авиация противника вновь активизировалась и не оставляла нас в покое ни днем, ни ночью. Пришлось так густо замаскировать наши самоходные пушки ветками и молодыми деревцами, что они стали больше походить на бродячие кусты.

Непосредственно за Тереком мы обнаружили крупное селение, поразившее нас своей аккуратностью, чистотой и полным отсутствием жизни. Наодном из домов мы заметили вывеску на немецком языке «Brotladen». У каждого дома - небольшой садик с кустами роз вместо ограды. Церковь сверкаЛа ослепительной белизной. Мы попали в последнее немецкое поселение - Гнаденбург.

В XIX в. в Вюртемберге была основана религиозная секта, члены которой верили в возможность найти дорогу в рай. Некоторое время спустя они обратились к русскому царю с просьбой разрешить им поселиться на юге России в местности, где, по их предположениям, пролегала эта дорога. Стремясь заполучить в свое государство трудолюбивых и предприимчивых немцев, царь охотно дал свое согласие. Вскоре вдоль Черного и Азовского морей, на Кубани и в предгорьях Кавказа один за другим возникли семь крупных поселений. Они должны были представлять собой зоны отдыха для немецких пилигримов на их пути в рай.

Но теперь НКВД полностью очистил Гнаденбург от людей, не было видно ни одной женщины и ни одного ребенка. В первые же дни войны девяносто девять мужчин поселения, включая и школьного учителя, вывезли на Украину, где заставили копать противотанковые рвы и строить Оборонительные сооружения.

Руководимые отважным педагогом, они, воспользовавшись внезапной германской атакой, добрались до немецких позиций и стали служить переводчиками и проводниками в различных немецких воинских частях. И вот все девяносто девять мужчин вернулись к своим родным очагам и, стоя безмолвно, с горечью взирали на свои частично поврежденные, разграбленные и опустевшие дома. Они бродили, как во сне, в конюшнях и домах, то касаясь полочки, подвешенной всего несколько лет тому назад, то трогая висевшее на стене распятие, которое жена принесла с собой, выйдя замуж. Потом они вновь собирались кучкой на чистенькой улочке, беспомошно озираясь вокруг.

По всему Кавказу формировались из добровольцев кавалерийские части, оказавшие впоследствии существенную помощь в разведывательных, а иногда и в боевых операциях, и мы постоянно видели зеленое знамя пророка развевающимся рядом с нашими знаменами. Был издан строгий приказ, в котором говорил ось, что кавказские народы - наши друзья и что обращаться с ними следует соответствующим образом при любых обстоятельствах, даже в мелочах.

Предпринимались и немалые усилия пропагандистского характера для налаживания взаимопонимания и - за малыми исключениями - с неизменным успехом.были специально приданы два политических советника - генерал от кавалерии Кюстрин и фон Херварт, отвечавших за правильное и разумное обращение с представителями кавказских народ ностеЙ.

краю, а высоко в синем небе орлы описывали свои величественные круги. Черный коршун, самая красивая хищная птица Кавказа, устремился вниз;· пристально вглядываясь в нашу громыхающую колонну. Мимо быст ро пролетела пара соколов, волки и медведи, испугавшись, прятались в лесной чаше. Из глубины леса черная пантера с подозрением смотрела на наших горных стрелков, поднимавших германские флаги на Большом Кавказе.

в полученной нами памятке о поведении при контакте с местным гражданским населением особо подчеркивалась необходимость воздерживаться от выражений похвалы, ибо она могла быть чревата опасными последствиями. Если вы скажете кавказцу «Какие на вас красивые шаровары! » или «Что за чудесный конь!», то владелец шаровар или коня тотчас же подарит вам понравившийся предмет, каким бы дорогим он ни был, разумеется ожидая от вас ответного равноценного подарка.

Сначала, читая инструкцию, мы много смеялись, но потом неоднократно вспоминали о ней с искренней благодарностью. Приведу один характерный пример. Меня пригласил на торжественный обед осетин, в чьем доме я проживал. Преж.це чем пойти, я предварительно подробно познакомился с правилами поведения, согласно местным обычаям и традициям.

Когда к столу доставили главное блюдо - целого поджаренного на вертеле барашка, - хозяин, соответственно существующему церемониалу, отрезал ему голову и подал мне в знак уважения, как почетному гостю. Затем я, тоже соответственно церемониалу, передал мозги барашка хозяину и его жене. Явно удивленный моими безукоризненными манерами, осетин важно поклонился. Но после того как я, отрезав от головы левое ухо, отдал его старшему сыну хозяина, меня безоговорочно приняли за своего, и с этого момента все жители деревни стали считать меня человеком с большим жизненным опытом, который не ударит лицом в грязь в любом порядочном обществе.

К сожалению, не все были так предусмотрительны. После поста священного месяца Рамазан карачаевцы Кисловодска устроили для германских вооруженных сил грандиoзный и необычно пышный банкет. Для участия в нем специально прибыл представитель Имперского министерства. Можно легко себе представить наш ужас, когда он после обильной трапезы зычным голосом начал говорить приветственную речь, которая звучала примерно так: «Мужчины И женщины Карачая, Mы, германцы, вызволили вас из большевистского плена. Теперь вы свободные граждане.

Но это вовсе не означает, что вы уже можете делать и поступать, как вам вздумается. Вы еще должны доказать усердным трудом, что достойны вашей новой свободы. Вы должны засучить рукава и дружно выступать против ваших врагов. И помните: вы должны постараться ... » И далее в том же духе. Нет нужды повторять все обиды и оскорбления, высказанные этим достойным джентльменом по адресу радушных хозяев, которые не спускали глаз с его роскошного коричневого френча,буквально увешанного разного рода медалями.

К нашему великому счастью, присутствовавшие на банкете карачаевцы не поняли ни единого слова, хотя его зычный голос и неистовая жестикуляция произвели глубокое впечатление. Но вот поднялся капитан Хан, официально выполнявший роль переводчика, и, сопровождаемый одобрительными улыбками других сидевших за столом переводчиков, сделал «блестящий» перевод речи представителя Имперского министерства, но в форме более приемлемой для кавказского народа.

Сказал он примерно следующее: «Карачаевцы! До нас давно доходили разговоры о достойных и благородных людях, живyщиx В горах Кавказа, о карачаевцах. Мы долго и основательно размышляли над тем, как вам лучше всего помочь. И вот наш фюрер послал войска и освободил вас ... » И далее в том же стиле. Когда капитан сел, карачаевцы разразились бурными аплодисментами, и их старейшины заверили, что сделают все, чтобы помочь нам.

Мы вздохнули с облегчением. Если бы речь господина из Берлина была переведена слово в слово, ее бы восприняли как большое оскорбление, и это привело бы к настоящей политической катастрофе на Кавказе. Посланник Берлина был сильно удивлен, услышав громовой хохот, когда напыщенно, выпятив гордо грудь, произнес: - Вот видите, господа. Именно так нужно разговаривать с этим народом. Такой язык они понимают, он доходит. Все промолчали. Сказать ему правду было слишком опасно. Однако, несмотря на подобные трудности в налаживании контактов с местным населением, умонастроения кавказских народностей открывали перед нами широчайшие возможности, но, чтобы их использовать надлежащим образом, нужно было проявить громадное терпение и много чуткости, а также требовался умелый психологический подход. Это наглядно продемонстрировал «специальный советник по делам калмыков», чье имя я не стану разглашать, так как в настоящее время он проживает в восточной зоне Германии.

немец горячо принялся за дело, с головой уйдя в работу среди калмыков, и настолько завоевал их доверие, что они скоро начали обращаться к нему со всеми своими проблемами, безоговорочно подчиняясь его решениям . Среди друзей и знакомых он получил прозвище «король калмыков». Сначала никто из нас не смотрел на его деятельность как на серьезное занятие, считая ее скорее персональным увлечением.

И каково же было наше удивление, когда в один прекрасный день в штаб-квартиру фон Клейста прибыла делегация калмыцких старейшин. Они проинформировали генерала о том, что по своим каналам приказали всем соплеменникам, служившим в Красной армии, вернуться немедленно на Кавказ, чтобы сражаться на стороне Германии против большевиков. Кроме того, по словам делегатов, калмыки-буддисты направили гонцов в Тибет к далай-ламе с целью информировать о событиях на Кавказе и заручиться его поддержкой германских интересов здесь .

Таким образом, работа судетского немца оказалась намного полезнее бескончаемых дискуссий о том, как поступить с евреями Дагестана, после того как мы возьмем его столицу - каспийский порт Махачкала. Однажды, в конце первого тысячелетия нашей эры, ряд крупных горных племен Восточного Кавказа, населявших теперешний Дагестан, приняли иудейскую веру , хотя по происхождению были чистыми арийцами. Сохраняя верность обретенной новой религии, они неуклонно избегали всякого расового смешения и, таким образом, вне всякого сомнёния, являлись подлинными арийскими иудеями. По утверждению масти тых этнографов, эти дагестанские племена - прямые потомки древнегерманских готов.

Несмотря на некоторые шероховатости, наша политика на Кавказе в деле налаживания нормальных контактов с местным населением была в сотни раз разумнее, чем на плодородных землях Украины, где уже начали действовать первые партизанские отряды, крупные и мелкие. Мне тогда еще не был известен важный факт: Кох и Заукель уже приступили к мобилизации рабочей силы на восточных территориях, за исключением Кавказа. Знали мы только, что нам предстояло выдвинуться на передний край у селения Нижний Курп .

Мое самоходное орудие было хорошо замаскировано, наполовину врытое в землю в глубокой лощине, и мы провели ночь спокойно: вражеская артиллерия нас не тревожила. Когда связной прибежал нас будить, мы все пятеро уже давно встали и занимались своими делами. Член нашего орудийного расчета Хайнц, молодой солдат из Шлезвиг- Гольштейна, отозвал меня на минутку в сторону. Меня это удивило, ибо только новички имели обыкновение перед боем передавать письма для пересьmки родным, а Хайнц, несмотря на свою молодость, был уже опытным бойцом.

Хайнц показал мне две фотографии девушек: очень красивой и довольно бесцветной. - На какой из них, по-вашему, мне следует жениться? - спросил он. - Подобные вопросы нельзя задавать на пустой желудок, - попытался я увильнуть от прямого ответа, зная, что Хайнц непременно сочтет мое решение непререкаемым и окончательным.

- А что вы думаете вот об этой? - указал Хайнц на изображение бесцветной девушки. - Судя по виду, на нее можно положиться, - сказал я, за неимением лучшего ответа. - Точно так и я думаю, - обрадовался паренек. - у нее от меня ребенок, и она всегда пишет мне и шлет посылки. Очень за меня беспокоится. Я решил написать отцу сегодня ... Хочу, чтобы он взял мальчика к себе на ферму, если меня убьют.

Пока мы беседовали, поступил приказ заводить моторы. Сразу началось движение в каждой выемке и ложбине. Я и не подозревал, сколько здесь скопилось сил. Но не успели мы отъехать от Нижнего Курпа, как наша 3-я рота получила приказ прикрыть головные танки - значит, опять не повезло. Пока вокруг было тихо, и мы бодро катили вперед по холмам и глубоким лощинам. Внезапно оглушительный грохот разорвал утреннюю тишину - это била русская тяжелая артиллерия. И сразу же вокруг нас стали падать снаряды. А перед нами поперек дороги протянулся широкий и глубокий противотанковый ров.

Сидевшие на танковой броне саперы спрыгнули на дорогу и спокойно пошли ко рву с подрывными зарядами в руках. По борту моей самоходки зацокали пули. Значит, и вражеская пехота была здесь - неприятный сюрприз для нас. Она залегла в глубоких окопах по другую сторону естественной выемки, поросшей высокой травой. Вспышки выстрелов не просматривались, но о ее присутствии возвещала интенсивная ружейная стрельба.

Как заворожен ный следил я через свой смотровой прибор за рослым унтер- офицером, шагавшим, не укрываясь, под градом пуль и прикреплявшим фугас к стенке рва. Неожиданно раздался громкий треск: пуля попала в смотровой прибор. Когда я высунул голову над лобовой броней, то унтер-офицера уже не было: очередной вражеский снаряд разнес его буквально в клочья. Еще один сапер подполз и запалил бикфордов шнур. Затем я увидел, как он дернулся, перевернулся и затих. А пули продолжали свистеть низко над головой, и пришлось спрятаться за броню. Как видно, противник уделял нам особое внимание, быть может, потому, что, находясь на самом краю левого фланга, мы представляли собой великолепную мишень.

Тяжелые снаряды продолжали падать и разрываться вокруг нас, и я с завистью смотрел на танки с закрытыми башенными люками, тогда как мы на нашем истребителе танков «Мардер- 11» были уязвимыми сверху и сзади. Но вот взорвался первый фуrас, затем второй и третий. Как саперы ухитрились это сделать под столь интенсивным огнем, было для меня загадкой.

И уже первый танк прокладывал дорогу через ров, который не смог существенно снизить темпы нашего наступления. Вплотную за ним последовало мое самоходное орудие, сначала скатившись вниз, а потом взобравшись вверх по склону. Поднимаясь, я, к своему ужасу, заметил пылавшие два наших танка, подожженные снарядами или подорвавшиеся на минах. Но времени долго размышлять над случившимся у меня не было, снаряды рвались вокруг с прежней интенсивностью. Стараясь выйти из-под артиллерийского обстрела, я непрерывно маневрировал: менял позицию и скорость движения. Внезапно на шее сзади я почувствовал какую-то влагу. Провел рукой по шее, и моя ладонь оказалась в крови. Но я не был ранен; потом я увидел кровь, густую алую кровь, капавшую через щели вокруг позиции наводчика.

- Ты ранен, Карл? - крикнул я по внутреннему переговорному устройству. - Нет, не я, - ответил Карл. - Это ХаЙнц. Передайка мне индивидуальный пакет.ный следил я через свой смотровой прибор за рослым унтер- офицером, шагавшим, не укрываясь, под градом пуль и прикреплявшим фугас к стенке рва. Неожиданно раздался громкий треск: пуля попала в смотровой прибор.

Когда я высунул голову над лобовой броней, то унтерофицера уже не было: очередной вражеский снаряд разнес его буквально в клочья. Еще один сапер подполз и запалил бикфордов шнур. Затем я увидел, как он дернулся, перевернулся и затих. А пули продолжали свистеть низко над головой, и пришлось спрятаться за броню. Как видно, противник уделял нам особое внимание, быть может, потому, что, находясь на самом краю левого фланга, мы представляли собой великолепную мишень.

Тяжелые снаряды продолжали падать и разрываться вокруг нас, и я с завистью смотрел на танки с закрытыми башенными люками, тогда как мы на нашем истребителе танков «Мардер- 11» были уязвимыми сверху и сзади. Но вот взорвался первый фугас, затем второй и третий. Как саперы ухитрились это сделать под столь интенсивным огнем, было для меня загадкой. И уже первый танк прокладывал дорогу через ров, который не смог существенно снизить темпы нашего наступления. Вплотную за ним последовало мое самоходное орудие, сначала скатившись вниз, а потом взобравшись вверх по склону. Поднимаясь, я, к своему ужасу, заметил пылавшие два наших танка, подожженные снарядами или подорвавшиеся на минах.

Стараясь выйти из-под артиллерийского обстрела, я непрерывно маневрировал: менял позицию и скорость движения. Внезапно на шее сзади я почувствовал какую-то влагу. Провел рукой по шее, и моя ладонь оказалась в крови. Но я не был ранен; потом я увидел кровь, густую алую кровь, капавшую через щели вокруг позиции наводчика. - Ты ранен, Карл? - крикнул я по внутреннему переговорному устройству. - Нет, не я, - ответил Карл. - Это Хайнц. Передайка мне индивидуальный пакет.

Я протянул Карлу аптечку с перевязочными средствами, но через минуту он тихо сказал: - Мне кажется, Хайнцу конец ... я уже использовал пять бинтов ... Он без сознания. - Будь сам осторожнее, не высовывайся! - заорал я и в тот же момент услышал, как Карл вскрикнул. Я моментально прыгнул наверх и, перевернувшись через голову, распластался рядом с Карлом. Он был ранен легко в челюсть.

А вот с Хайнцем дела обстояли совсем плохо. Ему разворотило нижнюю часть живота. Пере вязав Карла, я зарядил пушку и выстрелил по позициям противника, потом· еще и еще. И интенсивность вражеского огня действительно несколько снизилась, -хотя я стрелял особо не целясь. - Кто-то там шевелится, - неожиданно крикнул стрелок-радист И, развернув пулемет, выпустил несколько очередей, но тут же прекратил, посылая в воздух проклятия: пуля невидимого русского солдата пробила ему правую руку.

Мы развернулись и помчались в тыл на предельной скорости. К моему удивлению, мы продвинулись вперед более чем на шесть километров, пехота далеко отстала, находясь все еще вблизи исходных рубежей. На обратном пути мы попали под ураганный огонь из всех видов стрелкового оружия. Казалось, что вся местность вокруг кишит красноармейцами. Они лезли из всех щелей и укромных уголков. Несмотря на ранение, мой радист приладил пу лемет на место и дал длинную очередь, оставляя позади цепочку трупов. Мы с Карлом возились у пушки, поддерживая огнем пулеметчика и швыряя ручные гранаты.

Одна из них попала прямо в окопчик, и через мгновение оттуда взрывом выбросило тело красноармейца. Один из солдат противника, невзирая на свинцовый ливень, неотступно бежал за нами, держа в руке противотанковую гра нату, которую, как видно, намеревался бросить в нас. Я невольно даже залюбовался eto одухотворенным лицом, выражением отрешенности от всего земного и непоколебимой решимости. Но он представлял для нас реальную угрозу, и пришлось с ним расправиться. Наконец показались первые дома Нижнего Курпа, и я, после расспросов, нашел дорогу к главному перевязочному пункту. Хайнц был еще жив, когда мы его клали на носилки, но умер до прихода врача. Страшно расстроенный потерей, я получил его немудреные пожитки, в том числе и два любительских снимка. Письмо отцу он написать не успел.

Двое раненых из моего орудийного расчета остались на перевязочном пункте. Расставание с ними далось нелегко. - Проклятое невезение! - повторял Карл с досадой. А стрелок-радист все просил меня не сердиться на него, уверяя, что предпочел бы остаться при орудии. Усталые и расстроенные, я и механик-водитель поехали искать второй эшелон и нашли егo в ближайшей ложбине. И только мы приготовились лечь спать, как засвистели первые бомбы. К вечеру мне прислали трех новых солдат в качестве замены выбывших в моем орудийном расчете, а вскоре к нам явился обер-фельдфебель и приказал с наступлением темноты сопровождать на передовую два грузовика с продуктами питания.

Пережив по дороге несколько незначительных стычек с противник:ом, мы В конце концов благополучно добрались до передовых линий, где обнаружили, что наш батальон тем временем занял оборону в огромном кукурузном поле. Не успели мы разгрузиться, как заиграл «сталинский орган». В эту ночь я спал крепко и без сновидений. С рассветом мы снова были в пути. Широкая долина лежала в тумане, а вершины высоких гор были окрашены в розовый цвет. Впереди и слева проступали очертания города Малгобека, центра района нефтедобычи.

Большое белое здание было освещено лучами восходящего солнца, приземистые нефтехранилища еще прятались в тени. Внизу в долине, справа от Малгобека, возвышалась сторожевая башня, будто часовой у ворот, ведущих к Военно- Грузинской дороге. Сколько же сотен, даже тысяч лет здесь маршировали, ехали, скакали солдаты? Сколько же крови пролилось на эту пропитанную нефтью землю? Большой багровый диск, солнца висел в небе прямо перед нами, сидевшие на танках гренадеры пели старую песню об алой заре, освещавшей путь в раннюю могилу. Примерно в километре от нас впереди показался вражеский танк Т -34, затем другой.

Наш головной танк остановился, снаряд с воем, рассекая утренний воздух, пронесся к цели, и первый русский танк вспыхнул ярким пламенем - прямое попадание. Наша 3-я истребительная рота мчалась на предельной скорости непосредственно за первой волной немецких танков. Мы снова заняли крайнее положение на левом фланге. Впереди - пятьдесят неприятельских танков, вдали еще сотня. Все почувствовали большое облегчение: наступил решающий момент, предстояло сражение.

Силы русских увеличивались на глазах, все больше танков выползало из укрытий - небольших оврагов, стогов сена, сараев, - где они прятались, поджидая нас. Как только они начали наступление, моментально ожили и окружающие горные склоны и холмы. Орудия противника всех калибров, в том числе противотанковые пушки и зенитки, открыли шквальный огонь по скоплению наших войск. Огромные фонтаны земли взметнулись в небо в самой гуще немецкой бронетехники. Мое орудие пока бездействовало: на левом фланге было еще относительно спокойно.

Я осматривал выделенный мне сектор обстрела, включая и город Малroбек, который находился слева от нас и слегка позади. Внезапно я заметил вспышку прав ее от белого дома. Орудийную вспышку! Машинально я стал бормотать: один, два, три ... при счете «пять» снаряд ра зорвался в трех метрах от нас слева, сильно встряхнув самоходку. Немедленно я переменил позицию, отъехав влево.

Вновь вспышка, и я опять считал до пяти. На этот раз снаряд упал в десяти метрах справа от нас. В следующий момент с нами поравнялся танк командира роты, и я, как и положено, отрапортовал: - Противник ведет артиллерийский огонь со стороны Малгобека. - Вам просто померещилось! Малгобек с раннего утра в наших руках, - ухмыльнулся ротный и уехал, покачивая головой, вероятно удивляясь такой неосведомленности командира самоходного орудия.

Новая вспышка, и я поспешно сдал назад. Взрыв прогремел точно на том месте, где мы только что стояли. Вскоре я сумел засечь по меньшей мере три батареи, стрелявшие по нас сверху. Спустя немного времени командир роты вновь оказался рядом с нашей самоходкой. - Вы были правы, черт возьми! - сказал он. - Пехотный полк, атаковавший город этим утром, понес серьезные потери. Попробуйте подавить батареи противника в Малгобеке. Займитесь этим немедленно.

Я развернулся на 180 градусов. Водитель внизу совсем потерял голову. - Что происходит там у вас, наверху? Неужели мы бежим? В танковых сражениях хуже всех приходится обычно водителю. Имея перед глазами лишь узкую щель, он никогда не видит, что делается вокруг его машины, и, что хуже всего, у него нет возможности обозревать все поле боя.

Развернувшись, мы, естественно, подставляли неприятелю наш незащищенный тыл. Но изменить ничего было нельзя, и мы открыли беглый огонь по вражеским батареям. Вскоре наши снаряды попали в белое здание, а затем и поразил и передовую батарею. Было видно, как вверх полетели различные обломки. Во время стрельбы мне постоянно приходилось маневрировать: уцелевшие орудия противника явно прилагали все усилия, чтобы покончить с нами.

Во время короткой паузы я постарался осмотреться. Положение складывалось для нас не очень благоприятно: вокруг горело не менее тридцати наших танков и самоходных орудий. Немало костров пылало и на вражеской стороне, но для восполнения потерь там уже держали наготове не менее трехсот танков Т -34. Неожиданно заряжающий сообщил: - Осталось три снаряда .... я обомлел. В пылу боя я совершенно позабыл о необходимости экономить снаряды и расстрелял все боеприпасы. Теперь мы оказались в очень скверной ситуации.

Повернув, не мешкая я помчался к командиру, но он не мог ничем помочь. Я предложил самому съездить в тыл и пополнить боезапас, но ротный не разрешил. - Транспорт с боеприпасами должен прибыть в любой момент, - сказал он. - Постарайтесь как-нибудь продержаться до тех пор. И непрерывно меняйте позиции, иначе вас непременно накроют.

Какое-то время мы кружили по полю сражения. Ощущение не из приятных - курсировать без всякой пользы вокруг. Через несколько минут водитель коротко доложил: - Бензина еще только на шесть километров ... Напрасно в отчаянии я искал глазами транспорт с боеприпасами и горючим, его нигде не было видно.

На самом деле он и не мог прибыть: был давно уничтожен, но мы этого не знали. Сообщение о бензине явил ось последней каплей. Неужели осколок пробил бензиновый бак? Но что бы там ни было, нам пришел конец. Недалеко, слева от нас, я заприметил неглубокую выемку - не более метра глубиной - и приказал укрыться в ней. - Приехали, господа, - сказал стрелок-радист, когда мы остановились. - Устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома.

Сидя на командирском сиденье, я пытался найти выход из создавшегося угрожающего положения, но ничто не приходило мне в голову. Сверху на меня упала чья-то тень; подняв голову, я увидел второго номера моего расчета, молодого солдата, впервые оказавшегося в бою. Он с завистью смотрел на меня, сидевшего внизу и надежнее защищенного от осколков. - Давайте-ка поменяемся местами на некоторое время, - проговорил я спокойно. - Мне нужно немного побыть наверху, чтобы как следует осмотреться. Солдат кивнул и поспешно сполз вниз, а я поднялся наверх и устроился рядом с наводчиком. Он молчал, мне тоже нечего было сказать. Мы оба уже второй год воевали на Восточном фронте и слишком хорошо сознавали, в какой оказались ситуации.

Пристроившись рядом с сиденьем, оставленным молодым солдатом, я слышал, как повсюду вокруг нас рвались снаряды и мимо по всем направлениям с воем проносились осколки, сея смерть и разрушение. Внезапно я ощутил сильнейший удар в область солнечного сплетения и почувствовал, что лечу вверх. За долю секунды я увидел наводчика, взлетевшего рядом со мной, и огненный шар под нами.

Когда я приземлился, мне уже было все ясно - прямое попадание. Лежа, оглушенный, на пропитанной нефтью земле, я краем глаза мог видеть, как молодой солдат изо всех сил старался выбраться изпод обломков горящей самоходки, но, когда я встал, чтобы помочь, его уже поглотило бушевавшее пламя. Взрывавшиеся боеприпасы нашей самоходки - последние снаряды и ручные гранаты - вынудили меня снова прижаться к земле. Где-то рядом послышался слабый стон. Я оглянулся и увидел ползущего по земле командира роты, окровавленного и взмокшего от пота.

- В чем дело? - спросил он. Я молча кивнул в сторону горящего самоходного орудия. - Сколько патронов у вас к пистолету? - Положенных шестнадцать, - ответил я, удивлен ный вопросом. Он указал на русские танки с пехотой на броне, развернувшиеся для атаки не далее как в двухстах метрах от того места, где мы находились. Наши же танки медленно пятились назад: В непосредственной близости мы обнаружили узкую и неглубокую канаву и поползли по ней.

Ротный двигался с трудом: позднее оказалось, что у него в плече застряло четырнадцать мелких осколков. Тем временем наши танковые подразделения организовали контратаку и оттеснили противника на целый километр. Русские батареи удвоили интенсивность обстрела, который превратился в настоящий огненный смерч. Снаряды сыпались градом, воздух был полон осколков, летевших по всем направлениям. Мы лежали, не смея даже на мгновение приподнять голову.

В конце концов мы все-таки добрались до глубокой ложбины, где обнаружили столпившихся солдат мотопехоты и, вздохнув с облегчением, присоединились к ним, почувствовав себя в сравнительной безопасности. Вскоре на горизонте появилась армада примерно из восьмидесяти самолетов, которые направились в нашу сторону .. Наконец- то·наши самолеты, давно пора! Мы снова воспрянули духом и приободрились, но затем кто-то прерывающимся голосом сказал: - Да ведь это красные ... И он не ошибся. В следующую минуту первый самолет вошел в пике и снаряды бортовых пушек стали рваться среди нас. С ужасающим, выворачивающим душу свистом посыпались бомбы, пробивая в наших рядах огромные бреши. В течение всех этих страшных минут или, быть может, часов, показавшихся нам вечностью, мы лежали на спине, сжимая судорожно руки в ожидании неминуемой смерти. Вокруг кричали и звали на помошь раненые, многие умолкли навсегда.

Потом, наконец, небо опустело, и тут же появились два германских истребителя, только два! Здесь мы уже никому и ничем не могли помочь: давно израсходовали наши перевязочные пакеты. А потому, перебравшись через груды убитых и раненых, я и ротный командир выползли наверх - вражеская канонада не умолкала - и добрались до самоходного орудия соседней роты, которое, будучи поврежденным, возвращалось в тыл. Несколько снарядов разорвалось поблизости, но, к счастью, нас не задело. Ладонью я отер с лица кровь, свою собственную, сочившуюся из незначительных царапин, и моих товарищей. Взглянув в зеркало, я испытал шок: на меня глядела почерневшая от взрыва и слегка обожженная горячим маслом чужая физиономия. А я тогда в дикой сумятице ничего и не почувствовал.

Когда самоходка остановилась в Нижнем Курпе, я, окончательно выбившись из сил, сразу же упал и остался лежать, совершенно изнеможенный. Но командир роты, невзирая на четырнадцать осколков в плече, нашел в ротной мастерской несколько отремонтированных самоходных орудий, набрал для них экипажи и отправился выручать свою роту, попавшую в беду. Немного спустя мне сообщили о гибели моего давнего товарища; он бьm тринадцатым из тех, с кем вместе я начинал военную службу в прежней воинской части. Его сразила пуля за противотанковым рвом. В боях у Малгобека и Сагопши наша дивизия потеряла около полутора тысяч человек личного состава, и могилы возле противотанкового рва образовали солидное по размерам кладбище.

Несколько дней спустя мы возобновили наступление на Малгобек и в конце концов захватили город. Он играл ключевую роль в нашем дальнейшем продвижении вперед. Не овладев им, нечего было и думать об успехе операции. И мне все-таки было трудно понять, почему русские, тогда прочно окружившие долину с трех сторон, не перекрыли и четвертую сторону. Для этого потребовал ось бы не более дюжины танков и немного пехоты, но тогда бы не спасся ни один из нас.

Через некоторое время неотложные служебные дела привели меня в Кисловодск - еще один своеобразный уголок России.Мы выпивали и беседовали всю ночь напролет, до самого рассвета. Из Пятигорска я пере ехал в Кисловодск, где у меня сложились нормальные дружественные отношения с местным гражданским населением, особенно с представителями мусульманской общины и сплошь антикоммунистами, настроенными откровенно прогермански.

Когда я въезжал в город, навстречу мне попался карачаевский эскадрон, направлявшийся в горы, - все, как на подбор, великолепные всадники, сидевшие как влитые в седлах. В Кисловодске я случайно познакомился с рядом профессоров Ленинградского университета, главным образом медицинского факультета. Их эвакуировали ранее из Ле нинграда на Кавказ, вероятно желая не допустить, чтобы эти представители российской интеллигенции оказались в наших руках.

Однако, по иронии судьбы, все они теперь усердно трудились в немецких военных госпиталях. Все эти люди, уже в годах, были серьезными учеными; многие из них в свое время учились в Германии или Австрии. Истории, которые они рассказывали о ситуации в Ленинграде, напоминали самые мрачные страницы Достоевского. Город был плохо обеспечен продовольствием, и голод наступил уже через несколько недель после начала германской осады. Ели все: собак, кошек, мышей. Были отмечены случаи каннибализма, как в Поволжье во время страшного голода 1921 года. Смерть близких долго и тщательно скрывалась, чтобы получать за умершего лишний паек; на ослабевших или больных, отважившихся выйти на улицу, могли напасть стаи изголодавшихся детей или подростков. С упавших на улице снимали одежду и обувь. Хоронить их, согласно строгому приказу, обязаны были управляющие тех домов, рядом с которыми находили умерших.

А вот склады НКВД всегда располагали достаточным количеством продуктов питания; хорошо отоваривались также партийные чиновники, ответственные за поддержание в городе порядка. Когда наконец первые поезда с эвакуированными ленинградцами стали покидать умиравший город , на всем пути их движения вдоль железнодорожного полотна лежали голые трупы. Умиравших в дороге просто выбрасывали из вагонов, избавляясь таким путем от неприятных попутчиков, коими были мертвецы, и освобождая места для живых.

Большинство профессоров оставили своих родственников на кладбищах Ленинграда. Расстался я с учеными под впечатлением от их рассказов. В сравнении с подобными переживаниями самая яростная схватка на поле боя уже не казалась такой страшной. Я бродил по городу без всякой определенной цели. На каждой улице из разместившихся в полуподвальных помещениях кафе и баров доносилось мелодичное треньканье балалаек. Раненые немецкие солдаты прогуливались по главной улице под ручку с кавказскими девицами или медсестрами, норвежками и фламандками. В вечерних сумерках я увидел сквозь широко распахнутую дверь русской православной церкви мирно мерцавшие внутри свечи.

Бог возложил на нас, немцев, великую миссию - в это я глубоко верил - трудную, но благородную. Лишь бы только мы это осознали и были ее достойны. Лишь бы великодушной германской нации хватило сил справиться с этой задачей. Лишь бы кровь, пролитая миллионами немцев, способствовала скреплению вечной дружбы с освобожденными нами народами степей и гор на благо всего человечества.

я вошел в небольшой и скромный ресторан, где играла типичная мусульманская музыка. Ее заунывная, тягучая мелодия отпугивала немецких солдат Незнакомый капитан люфтваффе попросил разрешения сесть за мой столик. Постепенно мы разговорилисъ. - Меня, знаете ли, одно очень тревожит, - сказал он в процессе беседы. - Я только что вернулся из краткосрочного отпуска. У моего тестя на западе Германии завод по производству боеприпасов. Работают главным образом женщины из России ... в основном украинки. Все живут в бараках, обнесенных колючей проволокой. Этих несчастных женщин - многие из них приехали в Германию добровольно, соблазнившись заманчивыми обещаниями вербовщиков, - держат взаперти, как заключенных, и выводят на работу под конвоем ...

Какое-то всеобщее безумие ... Я старался растолковать нашим ... хотел, чтобы они поняли, но все напрасно - как об стенку горох. Обстоятельства сложились так, что через некоторое время я оказался в Ногайской степи, которая граничила с калмыцкими степями на севере и с Каспийским морем на востоке и находилась севернее Моздока и Ачикулака. Мы стояли в селении, основанном армянскими беженцами- переселенцами, которые занимались ковроткачеством. В период нашего пребывания здесь по соседству был расквартирован казачий полк, храбро сражавшийся на нашей стороне против общего врага.

Мне посчастливилось провести несколько часов с командиром полка, и это общение подействовало на меня как живительная влага. Этот шестидесятилетний полковник из Восточной Пруссии был подлинным кумиром казаков. Он обращался с каждым из них как с ровней, и они готовы были пойти за ним хоть в огонь. Полковник видел в них подобных себе людей, и они в свою очередь уважали его не только как командира, но и как Человека с большой буквы. Много позже я слышал, что этот полк, прикрывавший отход германских частей, был полностью уничтожен до последнего человека. Но в описываемое время никто еще и не помышлял о каком-то отходе. Только что под натиском наших войск пал Нальчик, столица Кабардино-Балкарской Автономной Республики .

Вскоре меня вторично на несколько месяцев вызвали в Германию - с предоставлением «трудового отпуска», чтобы помочь местной администрации в ее работе. На этот раз я вел себя тихо, с критикой и предложениями не вылезал. История, рассказанная мне в Кисловодске капи таном люфтваффе, полностью совпала с моими собственными наблюдениями. На самом деле ситуация в некоторых местах была еще хуже. Через неделю после моего возвращения Йозеф Бюркель прислал за мной. - Как дела на Восточном фронте? - спросил он. - Так, как изложено в коммюнике Верховного главнокомандования, - ответил я коротко. Бюркель лишь молча кивнул.

- Я видел, как обращаются с украинцами ... словно с каторжниками, - возобновил я разговор после непродолжительной паузы. - Они прибыли к нам помочь победить большевиков и сидят теперь за колючей проволокой. Они питаются хуже немцев, выполняют самую тяжелую работу. Если такое возможно здесь, что же тогда происходит на восточных оккупированных территориях, как вы думаете? Через несколько дней я заметил, что Бюркель начал регулярно инспектировать условия проживания и питания украинских рабочих, а пару недель спустя я был свидетелем, как он конфиденциально призывал управляющих предприятиями обращаться с восточными работниками гуманно.

Спустя несколько недель Германия претерпела жесточайший за всю свою предшествовавшую историю военный разгром в Сталинграде. И хотя в тот момент я еще полностью не осознавал все трагические последствия этого со бытия для дальнейшей судьбы Восточной кампании, я хорошо помнил слова Гитлера о том, что Сталинград будет нашим маяком на Востоке.

И он стал маяком, бросавшим мрачный свет на наше сокрушительное поражение. После этого меня долго мучила бессонница. Мерещились сотни тысяч наших солдат, измученных, изголодавшихся, обманутых, но сражавшихся до конца без всякой надежды выйти из окружения. Судьба опять распорядилась в пользу Кремля, и 23 ноября 1942 года двадцать две немецкие дивизии попали в окружение в двух тысячах километров от границ Германии и скоро оказались сначала в десятках, а затем сотнях километров от ближайших немецких позиций.

Последние немецкие части вСталинграде сдались 2 февраля 1943 года. Через несколько дней, когда я сидел в винном погребке Саарбрюккена, ко мне подошел и заговорил молодой лейтенант, давний знакомый еще со времен совместного пребывания в молодежной организации гитлерюгенд.

Меня буквально потрясла произошедшая с ним перемена. Когда я выразил свое удивление по этому поводу, он с грустной улыбкой сказал: - Я был в числе последних раненых, вывезенных самолетом из Сталинграда. И вот в маленькой таверне на набережной реки Саар перед моими глазаМи предстала ужасная картина величайшего из всех сражений Второй мировой войны, произошедшего в Сталинграде.

После мощного огня русской артиллерии, обрушившегося на позиции румынских 3-й и 4-й армий, находившихся севернее и южнее города, советские танки и пехота прорвали оборону румын и устремились в образовавшиеся бреши, и кольцо вокруг 6-й армии Паулюса замкнулось. Сначала положение не казалось безнадежным; Боеприпасов и продовольствия бьmо в избытке, а атаки русских отбива лись с большими для противника потерями. Разложение началось сначала совсем неприметно, но потом драматически ускорилось. Германская авиация уже не могла снабжать окруженную армию всем необходимым, Геринг в который раз пообещал больше, чем был в состоянии выполнить.

С конца ноября Паулюс перестал давать общие указания, предоставив корпусным командирам право действовать по своему усмотрению в зависимости от обстановки. В середине декабря танки генерала Гота отделяло от Сталинградского котла всего 40 километров; окруженные немецкие солдаты с радостью наблюдали огонь осветительных ракет в ночном небе и лихорадочно готовились к встречному прорыву. Но фюрер запретил прорываться и приказал держать город во что бы то ни стало, как важный стратегический рубеж на Волге. А между тем рацион· питания неуклонно сокращался. Ежедневно прилетали 6-8 немецких самолетов, не более, с продуктами питания и боеприпасами для всей 6-й армии !

Потери личного состава постоянно возрастали с тысячи до 2 тысяч в день, главным образом от голода и стужи. Тем не менее и солдаты и офицеры держались достойно, настолько достойно, что по окончании сражения русское командование было вынуждено признать, что из 600 тысяч советских солдат, принимавших в нем участие, было убито или ранено 360 тысяч. Чтобы сломить сопротивление германской армии в Сталинграде, понадобилось 60 тысяч орудийных стволов, тысячи «катюш» И около 5 тысяч танков. А немецкие защитники под конец имели всего 80 танков, да и то без горючего и снарядов. Таков финал Сталинградской эпопеи.

22 января Паулюс просил разрешения у Гитлера на начало переговоров о капитуляции (просьба была поддержана Манштейном). Гитлер отклонил просьбу и отдал приказ 6-й армии продолжать бой до последней возможности. 24 января Гитлер отклонил еще одну подобную просьбу. Начало всеобщего конца наступило 26 января. Русским удалось рассечь окруженную территорию на две изолированные части: северную и южную. Штаб-квартира армии находилась в южной части, в подвале бывшей тюрьмы ОГПУ. Паулюс был совершенно не в состоянии сказать своим войскам хоть слово, сломленный и физически и морально (его взяли в плен 31 января).

Последними сложили оружие 2 февраля 1943 г. немецкие части·северного анклава, опустился занавес над сражением, имевшим решающее значение для судьбы всего Восточного фронта. Мой друг закончил свое печальное повествование, и мы долго сидели молча, погруженные в невеселые думы. Сирены воздушной тревоги прервал и наше молчание, Mы медленно поднялись и осушили наши бокалы. Бомбы падали неподалеку, возле железнодорожной станции, но нам было наплевать.

В то время у меня еще не было ясного представления о военных и политических последствиях катастрофы под Сталинградом. Зато мне не потребовалось много времени, чтобы сообразить: Сталин придал этой войне совершенно новый поворот. Война, нацеленная на продолжение мировой революции, превратилась в войну национальную, войну русских большевиков, и условия для подобного поворота мы создали сами своей собственной глупостью.

Мы воевали в России теперь уже вторую зиму. Но еще раньше, в самом начале нашего наступления на Востоке, обнаружилось отсутствие в нашем богатом арсенале одного важного компонента - точной информации о состоянии вооруженных сил Советского Союза, а также о степени большевизации русского народа. Наши храбрые и опытные войска (хотя и не без труда и с приложением максимальных усилий) вполне могли разгромить военную машину России и уничтожить ее промышленный потенциал, но никто не удосужился предупредить о глубине политического и психологического зомбирования русских людей.

Мы столкнулись с новой, незнакомой разновидностью человеческой породы - человеком советским. Доскональные знания произведений Достоевского и поэм Пушкина не могли нам помочь. Нам не попадались ни Анны Каренины Толстого, ни гоголевские типы из «Мертвых душ». Этот мир покоился вместе с русскими офицерами, священниками и кулаками в массовых захоронениях ЧК, он умер в ходе кровавых экспериментов Ленина, которые продолжил «грузинский апостол» большевизма, переиначив их в соответствии с собственными воззрениями.

Нам пришлось идти своим собственным путем в этом новом для нас обществе. Большевики использовали имевшиеся в их распоряжении людские массы, чтобы, действуя в своей гигантской, изолированной от внешнего мира лаборатории, наглядно продемонстрировать всему миру идеи материализма; не считаясь с жертвами, они подчинили все аспекты жизни народа требованиям схоластического учения о революции.

Это общество прозябания, невиданное доселе противоречия между теорией и практикой бьmо разбито вдре безги в роковом 1941 года, когда благодаря высокому военному искусству немецких генералов и необычайному мужеству немецких солдат был сорван железный занавес, отделявший народы Советского Союза от настоящей жизни. Дискредитировали большевиков не только наши славные победы, но и сопутствующие факторы. Миллионы граждан России, глядя на опрятный внешний вид, хорошее поведение и деловитость немецких солдат, начали понимать, что их систематически вводили в заблуждение и постоянно обманывали, пугая Германией.

В итоге сталин оказался перед лицом настоящего политического банкротства. Ведь его изолированную лабораторию разрушили, его пропаганда уже не давала желаемых результатов, а порой выглядела прямо-таки нелепо. Однако положение внезапно резко изменилось, и исключительно по нашей вине. И только по нашей. И теперь, сами того еще отчетливо не сознавая, мы очутились на пороге политического, а следовательно, и военного краха. Вскоре после этих событий я вновь отправился на фронт. Несмотря на мужество и отвагу, проявленные немецкими офицерами и солдатами, наше широко разрекламированное наступление под Харьковом провалилось.

Благодаря умелым действиям противника немецкое наступление скоро вьщохлось. Начали ощущаться и последствия непрекращавшихся налетов на Германию английских и американских бомбардировщиков.

До нас стали доходить тревожные слухи о полной несостоятельности нашей политики в сфере производства военной техники, о постоянных переделках, улучшениях и модификациях наших танков и самолетов. Безусловно, новые танки далеко превосходил и по своим боевым характеристикам танки противника, непрерывно наращивавшего выпуск своих старых Т -34, но частая смена важных конструктивных элементов требовала такой же частой перестройки промышленных предприятий и их переоснащения новым оборудованием, на что, по словам специалистов, нередко уходили месяцы; на этот период всякая производственная деятельность замирала. А у русских в то же самое время не переставали сходить с конвейера непрерывным потоком уже хорошо известные «тридцатьчетверки».

Когда же в концe концов наши новые танки прибыли на фронт и вступили в действие, они столкнулись с таким огромным количеством бронированных машин противника, что их качественное превосходство утратило всякое значение. По слухам, военно-воздушные силы испытывали аналогичные проблемы.

Подобная политика в области производства вооружений вызывала недоумение в войсках, сражавшихся на Восточном фронте; по крайней мере у младших офицеров и унтер-офицеров. Единственным ярким лучом во тьме был для нас великий фюрер, слово которого во всех вопросах являлось решающим, он должен был знать, что происходит, и непременно, как мы надеялись, позаботиться о том, чтобы выправить положение. А тем временем мы отходили все дальше и дальше, и количество наших кладбищ ежедневно росло.

Вновь и вновь мы были вынуждены уступать натиску противника - чей боевой дух, как мы хорошо знали, был гораздо ниже нашего, - в бессильной ярости обращая взоры на запад в ожидании новых танков, артиллерийских орудий и самолетов. Но на западе продолжали усердно трудиться, непрестанно переделывая, улучшая и модифицируя. Между тем существовала настоятельная потребность в массовых поставках артиллерийских орудий, танков и самолетов, мы же получали жалкие крохи.

Гонка на время с маячившим на горизонте возмездием уже началась. У германского командования на Востоке не нашлось другого ответа на сложившуюся ситуацию, кроме как применить тактику выжженной земли и уравновесить нехватку материальных средств созданием пустынной зоны перед Днепром, на преодоление которой Красная армия потратила бы много сил.

Словно онемев от потрясения, стоял я, пораженный, и молча взирал на катившийся мимо нескончаемый поток конных повозок, ручных тележек, людей - мужчин, женщин и детей, - бредущих, согнувшись под тяжестью своих немудреных пожитков; а также на проходившие немецкие войска: артиллерию, танки, пехоту, казачьи и немецкие кавалерийские части. Вся эта масса людей, лошадей и техники стремилась на запад, навстречу заходящему солнцу. Постепенно этот воистину библейский исход принял размеры настоящей катастрофы. А позади, на востоке, уже ярким пламенем пьmали города и села, и сумерки наползали на широкую реку, на поверхности которой, отражаясь, дрожало зарево многочисленных пожаров.

Как видно, этой реке выпало сыграть важную роль в судьбе Германии. С высоты полуразрушенной стены, где я стоял со своим отделением в охранении, был виден берег, заполненный тысячами и тысячами голов теснящегося и ревущего рогатого скота. Подгоняемые пастухами измученные животные, опустив голову, входили в стремительные воды, и река шевелилась множеством голов, плывущих к западному берегу, где нам предстояло возвести мощный оборонительный рубеж.

Но как все переменилось! Каких-то два года назад мы с ходу форсировали Днепр, гоня перед собой разбитые наголову части Красной армии. А теперь? Начиная с этого лета степь давила на Европу - людьми и техникой. Красные полчища устремились на запад, сметая все преграды в ожесточенных сражениях, каких не знала история, устилая свой путь сгоревшими танками, обломками самолетов и сотнями тысяч трупов. По плану намечалось вывезти все население, фабрики и заводы, скот и запасы продовольствия. Большевикам должна была достаться огромная пустыня, на преодоление которой Красной армии понадобилось бы много месяцев - достаточно времени, чтобы сделать германскую оборону непреодолимой.

И вот теперь нескончаемый поток людей и грузов все прибывал и прибывал с востока на железнодорожную станцию рядом с рекой, откуда переправлялся по мосту через Днепр дальше на запад. Необычайно длинные составы покидали станцию с интервалом в десять минут, увозя бесценный груз: всевозможное машинное оборудование, целые промышленные предприятия и, главное, зерно, много зерна.

Везли и людей - мужчины, женщины и дети карабкались на крыши вагонов, стояли на буферах, гроздьями висели на ступеньках - лишь бы спастись от возвращавшихся большевиков День клонился к вечеру. А стада все прибывали, с тихим мычанием покорно спускались к реке и, войдя в холодную воду, пльmи к противоположному берегу. Ниже по течению слышался визг и хрюканье тысяч свиней, переправлявшихся на большом пароме. Так продолжалось без перерыва час за часом, днем и ночью. Издалека доносились свистки паровозов, тянувших вагоны, набитые зерном, важным стратегическим ресурсом в великой битве с голодом.

Завороженные этим зловещим зрелищем, мы не замечали, как летит время, и совершенно забыли, где находимся. Вражеские бомбардировщики предприняли попытку приблизиться К единственному мосту через Днепр, но их отогнали плотным заградительным огнем немецкие зенитные установки. Потом нас сменили, и мы отправились на отдых, шагая по пустынным улицам. Оранжевое зарево горящих вокруг селений освещало вечернее небо. Откуда-то донесся грохот мощного взрыва, и небо сделалось багровым.

Ночью наши части, согласно приказу, отошли со своих позиций, предоставляя русским возможность утром начать преследование, продвигаясь буквально по пустому проcтранству, где не осталось ни сел, ни городов, ни людей, ни животных, а также - и это важнее всего - ни крупинки продовольствия, в котором нуждалась Красная армия. Все это, по замыслу германского командования, должно было заставить противника приостановить наступление. Отход наших войск на линию Днепра прошел в общем успешно, лишь незначительное число солдат попало в плен. По-настоящему большие потери нам еще предстояли.

Но на западном берегу Днепра нас ожидал чрезвычайно неприятный сюрприз: оборонительного рубежа не было и в помине.

Многократно хваленоЙ Днепровской линии вообще не существовало. Обозленные и разочарованные, мы зарывались в землю, как могли, под непрерывным огнем вражеской артиллерии. Только железная дисциплина удерживала солдат от бунта против ответственных чинов. На некоторых участках русские переправились через реку почти одновременно с нами. Таким образом, Днепр действительно стал для нас предзнаменованием, но не того, о чем мы мечтали. Итак, никакого Восточного вала не было, Днепровская оборонительная линия не существовала.

Но реки, сами по себе, никогда за всю. историю войн не являлись непреодолимой преградоЙ. Наши государственные мужи строили свои надежды, в буквальном смысле· этого слова, на песке. И только теперь своими бренными телами мы должны были преградить путь врагу. Но именно в эти дни вынужденного отступления сильнее, чем во времена победоносного марша вперед, проявились качества немецкого солдата, воевавшего на Восточнoм фронте.

Отступление! Как часто мы прежде явственно ощущали горячее дыхание паники, охватывавшей противника и предшествовавшей повальному бегству. Прежде мы всегда шли только вперед, на всех фронтах - на севере и западе, на юго-востоке и юге и особенно на востоке.Затем, когда нам зимой 1941/42 года впервые пришлось отходить назад, мы тоже ощутили на себе весь ужас отступления. Даже наши последующие победы, позволившие нам продвинуться далеко на восток по бескрайним просторам России, не могли вытравить из памяти когда-то пережитый страх, который испытывает всякий - будь то генерал или простой солдат - при отступлении.

Позднее мы поняли, что именно в те дни тяжелых испытаний мы стали настоящими солдатами, способными, преодолевая страх, выдержать ужасы войны. И мы также осознали, что завоевание нескольких сотен километров вражеской территории, принимавшееся нами до тех пор верным предвестником окончательной победы, в действительности еще ничего не значит. Как мы убедились, эта война, давно вышедшая за рамки разумного, содержала в себе любые мыслимые возможности - как благоприятные, так и неблагоприятные для нас - возможности, которые мы и предоставить себе не могли в долгий период непрерывных громких триумфов.

Мы отрешились от иллюзии, что война - это легкая прогулка для нас и что она уже выиграна. Мы уже не перебирал и факторы, якобы сулившие нам общую победу, но начали, спокойно и тихо, изучать правила, по которым велась смертельная игра между нами и противником, научились обращать внимание на главных игроков, державших в руках козырные карты, и реагировать соответственно.

И эти новые знания крепко засели в солдатских мозгах. Они были предпосылками наших будущих действий как нации, и приобрели мы их как раз вовремя. Постигшее нас политическое фиаско на юге, последовавшее за военным поражением, потребовало от нас не отворачиваться от правды, какой бы горькой она ни была, а смотреть ей в глаза. Абсолютная готовность в любых условиях выполнить свой солдатский долг помогала преодолевать невзгоды и в сражениях на фронте, и в боях с партизанами, и в войне на истощение. Какоенибудь неординарное событие, которое еще год назад привело бы победоносный вермахт в крайнее возбуждение, теперь воспринималось без всякого удивления, почти безучастно. Сообщение о удачном контрударе уже не вызывало прежнего взрыва энтузиазма, а рассматривалось как дело само собой разумеющееся.

В тот период на нашу долю вьщало еще одно тяжелое испытание, одно из самых суровых для всякого настоящего солдата: мы должны были отступать не будучи побежденными. Тысячи раз поднимался вопрос: «Почему мы отходим?» - но вразумительный ответ так и не прозвучал.

Солдаты, недоумевая, постоянно просили своих командиров доходчиво объяснить им смысл данного маневра, существенно подрывавший главный источник жизненной энергии всякого солдата - веру в превосходство нашего оружия и в окончательную победу. И еще. Гигантское по своим масштабам отступление с применением тактики выжженной земли, когда позади оставалось обширное мертвое и пустое пространство, уход с территории без соприкосновения с врагом - все это таило в себе серьезную угрозу дисциплине и морали воинских частей.

Мимо солдат тянулись стада коров, везли кур, гусей, уток и другую домашнюю живность; вдоль дорог громоздились горы всякого неохраняемого полезного и ценного добра, ожидавшего транспорта; рядом с железнодорожным полотном, по которому проносились бесчисленные составы с зерном, медленно брели нескончаемые толпы простых граждан - мужчин, женщин с младенцами на руках, совсем юных девушек. Всех их подгоняло стремление спастись от надвигавшейся с востока смерти.

Несмотря на трудности, какие создало это отступление для тыловых служб, оно явилось великолепной проверкой истинных качеств передовых частей. Разумеется, Сталин постарался сосредоточить для преследования все наличные войска, оставшиеся после тяжелых боев на левобережной Украине, пытался любой ценой использовать эту беспрецедентную миграцию миллионов людей на сотни километров с выгодой для себя.

Противник то отставал, позволяя нам передвигаться без помех, то, бросая против нас все силы, прорывался сквозь наши оборонительные заслоны и уходил, как правило, с мизерной добычей. Но добиться решающего успеха врагу ни разу не удалось. Невзирая на тяжелую стратегическую и тактическую обстановку, возникшую для нас в связи с осуществлением плана передислокации на новые позиции, враг так и не смог ни в каком месте и ни в какое время помешать реализации первоначального замысла.

Планомерный отвод войск с Донца за Днепр явился одной из крупнейших военных операций, когда-либо проведенных за всю историю войн. Никогда прежде военное командование не зависело до такой степени от поведения своих воинских частей, действовавших на передовых позициях и участвовавших в столкновениях с противником. Оно было не в состоянии как-то уменьшить тяжесть физических и психических нагрузок, давивших на солдат и офицеров. По тактическим соображениям командование не могло посвятить солдат в общий стратегический замысел или раскрыть им конечный пункт марша. Оставалось лишь в полной мере верить в безграничные способности солдата Германии.

И он оправдывал доверие даже тогда, когда не понимал ни сути приказов~ ни командиров, которые эти приказы отдавали. В ходе отступления стало ясно, что немецкий солдат уже вышел за рамки обыденного казарменного повиновения и вполне готов сознательно выполнять свой воинский долг. Довольно скоро мы имели возможность наблюдать, какое влияние имело наше отступление на жизнь каждого отдельного жителя несчастного края. Он прибился к нашей роте, подобно бродячей собаке, много месяцев тому назад в одном из занятых нами сел.

Сначала он был всеобщим баловнем, но обер-фельдфебель скоро опр.еделил его на кухню в качестве подсобного работника. Там он и остался, Шура Матчужин из Полтавы, тринадцатилетний подросток, которого комсомол послал на фронт и заставил воевать. Одно из наших подразделений взяло его в плен и отпустило, приняв во внимание его юный возраст.

Скоро он уже довольно сносно говорил по-немецки и успешно справлялся со своими немудреными обязанностями, будто всегда бьm с нами вместе. Когда дивизия продвинулась на восток и заняла позицию за Полтавой, Шура начал частенько отлучаться из роты, чтобы навестить свою родную деревню, находившуюся непосредственно за фронтовой линией. Всякий раз, возвращаясь, он приносил с собой сумку, полную яиц, а потому мы, естественно, не имели ничего против его регулярных отлучек. Нам и в голову не приходило, что он может не вернуться или даже перебежать к противнику. И в работе, и, когда не хватало людей, в бою на него всегда было можно положиться. Тем сильнее мы огорчились, обнаружив в самый разгар грандиозного отступления, что Шура пропал.

Мы подошли к речному берегу. Выше по реке переправлялись по мосту нескончаемой вереницей всевозможный транспорт с промышленным и военным имуществом, шли беженцы и, естественно, воинские части. Все предыдущие дни мы планомерно отходили, преодолевая каждый раз строго определенное расстояние. Противник нам практически не досаждал.

у нас было все готово к переправе. Наш обоз был уже на другой стороне, как и первые взводы. Затем паром вернулся, чтобы под огневым прикрытием с другого берега взять на борт оставшийся взвод. Русские передовые отряды вышли к реке по обе стороны от того места, где шла наша погрузка. За несколько минут весь взвод оказался на пароме. Русская артиллерия стреляла с большим перелетом, и снаряды падали далеко за нашей спиной. Наша артиллерия не осталась в долгу, ведя огонь прицельно, будто на полигоне.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

К счастью, река была достаточно широка. Внезапно среди солдат, наблюдавших за берегом, который мы только что оставили и который уже заняли русские, послышались взволнованные голоса. В гуще красноармейцев появилась фигура мальчика-подростка, потом еще двоих. - Пусть я не увижу другого берега, если это не наш Шура! - воскликнул один солдат.

- Обойдешься и без Шуры, достаточно одного снаряда, - философски заметил другой, поднимая снайперскую винтовку. - Но по крайней мере, мы оставим паршивцу кое-что на память, чтобы не забывал о нас. Он прицелился, но затем опустил винтовку. Неожиданно для нас трое подростков подбежали к воде и, прежде чем русские сообразили, что происходит, уже плыли, широко загребая руками, за паромом. Все находившиеся на пароме сгрудились на корме.

Двое солдат отвязали спасательную шлюпку и поспешили навстречу пловцам. Никто уже не обращал внимания на интенсивный обстрел, все с замиранием сердца следили за тремя юными смельчаками. Когда наш паром коснулся противоположного берега, благополучно пройдя сквозь град пуль и снарядов, двое солдат уже втаскивали в шлюпку первого подростка. Немецкие пулеметчики строчили не переставая, создавая лодке надежное огневое прикрытие.

Через несколько минут, длившихся, как показалось, вечно, лодка в целости и сохранности причал ила к берегу. Один из мальчишек был ранен в руку, не повезло именно Шуре. Пока фельдшер перевязывал ему рану, он с жадностью жевал свой первый кусок хлеба.

- Пожалуйста, не сердись на меня, начальник, - попросил Шура, обращаясь к нашему командиру роты. - Когда мы начали отступать, я не выдержал ... не мог уйти, не повидавшись с мамой. Но большевики уже оккупировали наше село, а всех мужчин и женщин или увели куда-то, или же поубивали. Спаслись только два моих брата: спрятались в известном нам укромном месте. Я нашел их ночью, и мы сразу отправились вас догонять ... постоянно искали возможность проскользнуть мимо красноармейцев, но напрасно.

Однако мы не сдавались, отсыпались днем и шагали ночами, все время искали лазейку. Нашли мы вас в конце концов у самой реки ... И теперь все снова будет хорошо. Шура пытался еще что-то сказать, но не мог уже от утомления выговорить ни слова и вскоре крепко уснул. Солдаты молча стояли вокруг, переживая услышанное.

А теперь еще одна история - портрет бабушки, неизвестной, простой украинской женщины. Для меня же это не только портрет, но целый монумент. - Большое спасибо, - повторяла совсем древняя старуха, кланяясь вновь и вновь так низко, что я начал опасаться: как бы она не расшибла голову о землю. С улыбкой мы наблюдали, как старуха подхватила большой котелок с остатками куриного супа, который мы не доели, и исчезла с ним через низенькую дверь.

В полдень она вновь пришла. И потом старая женщина стала приходить ежедневно, чтобы взять остатки пищи для себя и своих четырех внуков. Двое ее сыновей были в Сибири, третий погиб, сражаясь в рядах Красной армии. Двух ее невесток большевики забрали на строительство оборони тельных рубежей, и она осталась одна с четырьмя малолетними детьми. Скоро вся рота звала ее просто "бабушка".

Но она не только получала что-то от нас, но и сама во многом нам помогала - как могла, по своему, по-матерински. Кому-то она штопала носки, проворно перебирая старческими пальцами, другим стирала нижнее белье или штаны. Ее не нужно было ни о чем просить, она сама заботливо опекала нас день за днем. Но особым ее расположением пользовался всегда слишком серьезный молчун Рудольф. Вероятно, потому, что у Рудольфа были, как бабушка утверждала,. такие же голубые глаза, как у ее сына Якова, пять лет тому назад отправленного в Сибирь.

В описываемый период мы занимали узкую полоску земли, вклинившуюся во вражеские позиции, которую собирались в скором времени оставить из-за мощного давления противника с флангов. Мы понимали опасность и ожидали отxoдa~ но, как это нередко бывает, в последнюю минуту возникла неразбериха, а за ней паника, и мы были рады вообще унести ноги.

Как раз в тот момент, когда наш бронетранспортер выезжал из села, Рудольф с досадой проговорил: - Черт возьми! У бабушки осталась моя форменная эсэсовская рубашка. Последующие несколько денечков выдались особенно горячими, и много бравых немецких солдат полегло в землю, среди них и молчун Рудольф. Вскоре мы контратаковали и вновь заняли село. Как и в первый наш приход, вдоль дороги опять стояли женщины и дети, но теперь уже с потухшими глазами и без улыбок. Мы прошлись по знакомым улицам, расспрашивая о наших друзьях.

Внезапно мы очутились возле маленького домика бабушки. Никаких признаков жизни. К низкой изгороди, с трудом передвигая ноги, приблизилась женщина из соседней хаты. - Бабушка капут, - проговорила она глухо. - Много капут. Затем она указала дрожащими пальцами на изорванную коричневую тряпку, развевавшуюся на веревке, словно сигнал бедствия.

- Боже! - воскликнул Вильгельм. - Да ведь это рубашка Рудольфа! Напрасно бабушка с плачем уверяла, что ее внуки могли умереть от голода, если бы немцы не снабжали их едой. Ничто ей не помогло. Ведь сам мудрый товарищ Карл Маркс провозгласил: «Кто не работает, тот не ест». И бабушку расстреляли вместе с другими «изменниками » И «фашистами» - кто обстирывал и обшивал немец ких солдат и заготовлял дрова для немецкои кухни.

Молча мы вошли в хату бабушки, сняли со стены пожелтевшую фотографию, изображавшую ее в молодые годы, и отослали снимок далеко на запад - матери Рудольфа. Когда спустя несколько недель наша часть была вынуждена вновь оставить село, чтобы сократить линию фронта, мы, прежде чем покинуть бабушкин дом, достали из печи горячие угли и сунули их в сухую солому крыши. Ни один человек, пришедший с востока с кроваво-красным флагом , не должен был найти здесь приюта. На краю села мы на минутку задержались, наблюдая, как пылает ярким пламенем дом. Рубашка Рудольфа по-прежнему трепетала и развевалась на ветру, осыпаемая каскадом летевших искр. Затем мы продолжили наш путь, чтобы встретить противника на новых оборонительных рубежах.

Позднее в этот день я случайно услышал, как майор с равнодушной миной произнес: - Не стоит расточать жалость на эти человеческие отбросы. - Потом, вероятно заметив по моему лицу, какие чувства меня обуревали, спросил: - Или, быть может, вы с этим не согласны? И хотя горло у меня словно перехватило, я тем не менее спокойно, но твердо ответил: - Да, господин майор, я не согласен. . Взглянув на меня с удивлением, он повернулся к своему адъютанту и проворчал что-то относительно пресловутой немецкой сентиментальности. А мои друзья-солдаты, присутствовавшие при этом разговоре, окружили меня и молча похлопал и по плечу.

Примерно в это же время я стал замечать коренные перемены в воззрениях наших людей, судя по настроениям в роте. И офицеры, и солдаты боевых частей и подразделений начали задумываться и приходить к выводам, сходным с моими собственными. Но ничего подобного не наблюдалось в тех местах, откуда исходили основополагающие распоряжения и приказы, там, как видно, все были словно абсолютно слепыми и глухими.

Однако непрекращавшиеся ожесточенные схватки с превосходящими силами противника не оставляли много времени для размышлений и дискуссий. Снова и снова мы атаковали, отбрасывая вражеские орды. Но история всякий раз повторялась: русские отступали в центре, но наносили удары по флангам, и мы были вынуждены вновь отдавать занятую территорию, чтобы не оказаться в окружении.

Наши потери были чрезвычайно высоки, но пролитая нами кровь не могла заменить отсутствовавший Восточный вал, с его пре~полагавшимися бетонными дотами, траншеями во весь рост и мощными опорными пунктами.

Каких только чудесных слов нам ни говорили, официально и неофициально, об этом хваленом оборонительном вале. Мы нисколько не удивились бы, найдя, что многое не соответствует этим россказням, но никак не ожидали обнаружить совсем пустое место, абсолютно пустое, без каких-либо признаков мало-мальски пригодных для обороны сооружений. Это было уже слишком и тогда мною впервые овладел страх, настоящий страх.

Я почувствовал себя брошенным на произвол судьбы, защищающим совершенно безнадежное дело, а вместе со мной в таком положении оказалась и вся германская армия, сражавшаяся на Востоке. Впереди - безжалостный, коварный враг, позади - наше руководство, не имеющее ни малейшего представления об истинном характере противника и упускающее все благоприятные шансы, принося их В жертву надуманным программам и изжившим себя идеям.

В этот период мне предстояло принять самое важное в моей жизни решение. Мы имели возможность познакомиться с текстом обращения господина Зейдлица и его сподвижников по листовкам, сыпавшимся на нас дождем в миллионах экземпляров. Призрак Таурага охотился за нашими душами. Внезапное появление Национального комитета «Свободная Германия» явилось для нас - как военнопленных, так и фронтовиков - громом средь ясного неба.

Возглавили их соответственно Эрих Вайнерт, коммунистический лидер и писатель, и Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, представитель знаменитой прусской фамилии потомственных военных. То был бунт немецких интеллектуалов, находившихся за колючей проволокой на необъятных простор ах России и Сибири. Затем начали упоминать и еще одно имя, сначала едва слышно, потом все громче и явственнее, - имя Фридриха фон Паулюса, которое у германского народа было тесно связано с судьбой сотен тысяч немецких солдат, сражавшихся в Сталинграде.

Вне всякого сомнения, этот бунт был тщательно спланирован и блестяще осуществлен. Готовили его в Политбюро, используя богатый опыт искушенных профессиональных агитаторов, а реализовывали хитроумный замысел под дулами кремлевских комиссаров. Обоснованием его служили два важных постулата, содержащиеся в политическом завещании Бисмарка, - никогда не подвергать Германию опасности войны на два фронта и придерживаться традиционной идеи прусско- российского альянса. Затее придали нужный глянец ссылкой на исторический при мер нарушения Пруссией своих обязательств в Таураге.

Реакция миллионов немецких военнопленных в России на подобные инициативы была на редкость слабой, особенно младшего командного и рядового состава. Помимо политических оппортунистов и явных перебежчиков, движение приобрел о очень мало сторонников, да и те в своем большинстве принадлежали к неисправимым немецким романтикам, вдохновленным не столько трагической фигурой брошенного на произвол судьбы сталинградского генерал-фельдмаршала, сколько легендарным мятежом генерала Йорка и его офицеров. А немецкие солдаты в окопах на Востоке дружно отвергли саму идею.

И тем не менее перечень блестящих имен нынешних офицеров-мятежников произвел на немецких фронтовиков и военнопленных на Восточном театре военных действий впечатление разорвавшейся бомбы. Среди прочих упоминались: разумеется, Зейдлиц, генерал-лейтенант барон фон Даниельс, полковник фон Хоовен, полковник Штейдле, генерал-майор Кортес, генерал Латтман, майор фон Франкенбург, майор фон Кнобельсдорф-Бренкенхоф, старший лейтенант Герлах.

И поскольку советские руководители наивно полагали, что нынешней Германии нужен свой фельдфебель, они включили в список организаторов и никому не известного фельдфебеля Эммендорфера. Но по-настоящему потрясло солдат Восточного фронта имя Фридриха Паулюса. Являясь начальником штаба у Рейхенау, он, после убытия последнего по ранению , был назначен лично Гитлером, через· головы более старших и заслуженных военачальников, командующим 6-й армией.

Одно время он вызывал у русских особую ненависть. Еще не так давно Илья Эренбург, персональный журналист Сталина, называл Паулюса не иначе как «харьковским мясником», поскольку тот использовал войска для подавления в городе восстания. Причина его перехода на сторону противника так и осталась загадкой. Но даже этот его поступок не смог подорвать высокий боевой дух немецких солдат Восточного фронта.

Наступали вечерние сумерки. Мы залегли на склоне пологого холма, откуда утром должны были подняться в атаку и выйти на скованную крепким морозом заснеженную равнину. Дул пронизывавший до костей холодный ветеp. Внезапно часовые заметили человека, с трудом бредущего сквозь снежные заносы. - Не стрелять! - крикнул унтер-офицер. - Пусть подойдет поближе.

В этот момент со стороны неприятеля прогремело несколько выстрелов и человек упал, раненный или убитый. Вскоре три солдата отправились на его поиски, но быстро вернулись. Хотя и тяжело раценный, незнакомец продолжал самостоятельно тащиться к нам. Осмотревший его фельдшер лишь с сожалением покачал головой: три пули в живот. Позднее, лежа в нашем блиндаже с перевязанными на скорую руку ранами, перебежчик отмахнулся от наших сочувственых слов.

- Ничего, - проговорил он, будто самому себе. - Лучше так, чем иначе. - Украинец? - спросил я, зажигая сигарету и просовывая ему между губами. Перебежчик отрицательно покачал головой. Он оказался рабочим с Урала, когда-то поверившим в сказку о «свободе, равенстве и братстве». Но это было очень и очень давно.

- Но с какой стати вы готовы умереть, защищая эту систему? - спросил я. - Этого вам никогда не понять, - проговорил умиpaющий тяжело дыша. - Красную Армию или, в соответствии с ее полным названием, Рабоче-крестьянскую Красную армию можно сравнить с мухой, запутавшейся в паутине, которой нет ни конца, ни края.

В Красной армии практически невозможно произнести хотя бы одно слово, которое не достигло бы ушей политрука, работающего на уровне роты. Проработавшего в этой должности достаточно долго могут произвести в старшие политруки. В батальонах, полках, бригадах, дивизиях и армиях подобные функции выполняют соответственно батальонный комиссар, полковой или старший полковой комиссар, бригадный, дивизионный, корпусной комиссары, армейский комиссар l-го и 2-го ранга.

На самой верхней ступени этой иерархической лестницы суперосведомителей, одетых в военную форму и причисленных к офицерскому корпусу, восседает верховный политический комиссарначальник Политического управления РККА. К нему сходятся все нити обширной и убийственной паутины. От нее не избавиться, не спастись. Каждый красноармеец, каждый простой гражданин абсолютно беспомощен перед лицом этой всеохватывающей сети шпионов и предателей.

Издалека донесся звук одиночного выстрела. - Возможно, это стрелял часовой, - прошептал раненый. - Но быть может, поставил точку пистолет политрука. Постоянно, днем и ночью, словно под увеличительным стеклом, что бы вы ни делали, все просматривается и прослушивается. И вы еще спрашиваете, почему солдаты Красной армии с такой готовностью: умирают ради своих палачей? Паутина цепко держит всех нас - от пол ководца до рядового - с первых минут казарменной жизни и до последнего мгновения, когда нас сбрасывают в братскую могилу.

Над нашими головами с воем пронесся снаряд, где-то выстрелила противотанковая пушка. Умирающий затих. Но прежде чем покинуть навсегда этот мир, он вновь открьm глаза и прошептал: - Разорвите ... разорвите эту паутину ... вы, немцы ... Вдалеке, у рощи, красноармейцы с криком «ура!» перешли в атаку, защищая интересы своих большевистских хозяев. Но перебежчик уже ничего не слышал.

Немного позднее, когда я находился в Кировоградской области, мне бьmо приказано отправиться в столицу Хорватии и продолжить военную службу в составе 111 танкового корпуса ее, формировавшегося здесь преимущественно из германоязычных добровольцев, выходцев из Голландии, Фландрии, Дании и Норвегии. Командовать новым корпусом предстояло Феликсу Штайнеру, одному из лучших генералов ваффен СС.

Меня и обрадовала, и огорчила необходимость оставить Восточный фронт. Мы часто завидовали нашим парням, воевавшим в Италии и Франции и имевшим возможность веселиться в тавернах Биаррица (курорт на юго-западе Франции) и острова Капри (неподалеку от Неаполя, Италия), в то время как нам приходилось ежедневно и ежечасно увертываться от смерти в бескрайних степях России.

И тем не менее я не мог избавиться от некоторого чувства грусти и печали. Есть что-то завораживающее в бесконечно меняющемся русском ландшафте. Он в одно и то же время и отталкивает и очаровывает, тяготит и заставляет по нему тосковать. Даже теперь, после стольких лет невообразимых ужасов и страданий, едва ли найдется бывший солдат, воевавший на Восточном фронте, который не испытывал бы ностальгии по бесконечным просторам России и по шиpoким российским натурам.

Мое пребывание в Хорватии было, к счастью, недолгим. Я говорю «к счастью», потому что и здесь наше руководство повторяло те же ошибки, которые совершались повсюду на оккупированных нами территориях. Но пришел приказ, и мы, покинув плодородные земли Хорватии, отправились далеко на север.

Выгрузившись из эшелона, остаток пути мы проделали на грузовиках и в конце концов прибыли на так называемый Нарвский плацдарм, включавший в себя узкую полоску земли протяженностью не более километра. Нарва находится на западном берегу, а на восточном к небу поднимались столбы черного дыма и языки пламени - результат прямого попадания наших снарядов в русское нефтехранилище.

Но в самой Нарве все было спокойно. По всему фронту царило зловещее затишье, давившее на психику и готовое, как мы чувствовали, взорваться в любую минуту. Вскоре начали попадаться по дороге предупредительные надписи: «Дорога просматривается», «Осторожно. Дорога просматривается». Вереница повозок, влекомых низкорослыми мохнатыми лошадьми, невозмутимо следовала по опасному участку дороги. Внезапно по обе стороны от нас стали падать снаряды, к счастью, все обошлось, никто не пострадал. Но вот показались первые дома Нарвы, мы выехали на мощеную дорогу. - Черт возьми! - услышали мы голос часового. - Вас чуть было не задело!

Голос при надлежал голландцу из Голландской бригады, которая обеспечивала в этой местности охрану. Затем мы вступили в Нарву, в этот удивительный и загадочный город Северной Европы. Неоднократно осажденный и переходивший из рук в руки, он сквозь столетия дожил до наших времен. Вокруг Нарвы, расположившейся на стыке между честолюбивыми и жаждущими власти странами Европы и Россией, испокон века бушевали опустошительные войны.

Теперь же от ее былой красоты и великолепия ничего не осталось. Ураганный артиллерийский огонь и непрерывные бомбежки превратил и эту жемчужину Севера в груду развалин. И все же очарование прошлого в узких извилистых улочках Нарвы осталось. На воротах старой городской церкви сохранились изображения шести черепов и двух горящих факелов, а над входом дома Фоне по-прежнему можно было увидеть каменных купидонов.

На башне городской ратуши все так же стоял на одной ноге аист и с укоризной смотрел на восток. Откуда «красный папаша» слал своим «любимым эстонцам» стальные гостинцы. Над всем этим возвышался символ древнего города - крепость Германа. А рядом нахсдился более молодой соперник Нарвы - Ивангород. То были символы не прекращавшейся столетиями борьбы, неотделимой от их судеб. И вот Нарве вновь выпало стать центром исторических событий, происходивших в Северной Европе.

И теперь, после неоднократных наших отходов, с целью сокрашения линии фронта, Нарва вновь, как и в прошедшие семь столетий, делалась заставой между Европой и Россией. В блиндажах и траншеях, в дотах и в открытом поле - повсюду представители всех северных государств вновь сражались вместе с эстонскими добровольцами, на этот раз в составе войск ваффен СС - ради спасения Европы, а Нарва и в наше суровое время, как и прежде, стала ключом к Северной Европе. Именно здесь решалась судьба континента, здесь пролегал рубеж, разделявший два противоположных мира.

И это отлично понимали не только мы, но и русские, предпринимавшие атаку за атакой в стремлении овладеть этой грудой битого кирпича и камней и нанести решающий удар по Северной Европе. Город и наш плаuдарм беспрерывно подвергались бомбардировкам с воздуха. Практиковались внезапные мощные артиллерийские залпы по нашим передовым позициям с намерением подорвать боевой дух оборонявшихся.

Советские танки неоднократно пробовали прорваться к сильно укрепленному берегу. Все напрасно. Солдаты, чьи предки бились вместе с ливонскими рыцарями , которые ранее побеждали под знаменами датчан, отражали атаки русских полчищ и удерживали Нарвский плаuдарм, возвышавшийся, как скала, среди бушующих волн и вынуждавший Кремль отложить свои грандиозные планы перекраивания Балтийского региона.

Боевой клич эстонцев «Из развалин произрастает возмездие! сражавшихся за родную землю в рядах 20-й дивизии ваффен СС, вскоре стал паролем всего Нарвского фронта. И кремлевским руководителям нечего было и надеяться сломить этих людей. Вместе с эстонцами, голландцами, норвежцами, фламандцами и датчанами в боях участвовали и немецкиепоселенцы из Юго- Восточной Европы, потомки германских переселенцев, заселивших плодородные земли Баната и Бачки, леса и альпийские луга Трансильвании. И теперь на далеком севере они защищали свои семьи, домашние очаги и земли.

Все эти люди, пришедшие сюда с юго-востока, запада и севера Европы, были связаны узами теснейшей дружбы - узами совместных переживаний, опасностей и жестоких схваток с врагом. Русские снаряды не всегда накрывали цель, и шпиль городской ратуши, так напоминавший силуэты Амстердама и Харлема, несмотря на все старания неприятельских канониров, продолжал гордо возвышаться над пробитыми во многих местах крышами. - Теперь уже не имеет значения, попадут ли они или нет ... Нарва все равно мертвый город, - сказала пожилая женщина, прачка, по-матерински опекавшая солдат нашей роты.

А над нашими головами с воем и свистом проносились тяжелые снаряды. Где-то впереди строчил пулемет. И снова пронзителъный вой снарядов, на этот раз уже довольно близко. Мы бросились плашмя на землю между могилами, осколки дождем посыпались вокруг, никого не задев. На другом конце города, в районе Кренгольмской мануфактуры , пылали два деревянных дома, похожие на два гигантских факела. Утреннее пение птиц мешал ось с грохотом рвущихся снарядов.

Старая прачка ошиблась. Нарва не умерла, она жила. Ее красота виднелась во всем: в руинах зданий, в грудах обломков за воротами в стиле барокко, в искусно высеченных датах, в чарующем ландшафте. И живительную силу придавала этому древнему городу несгибаемая воля к сопротивлению притязаниям восточного соседа. Наши окопы находились в непосредственной близости от обороны противника, местами их разделяло пространство не более сорока метров. Воевали между собой в основном снайперы.

Тишина царила над узкой, изрытой снарядами полоской земли между нами и неприятелем. Иногда над ней с воем пролетал артиллерийский снаряд, порой слышна была пулеметная очередь. И снова тишина, гнетущая, тянущая за душу. Из низких серых туч непрерывно сыпал мелкий дождь. Вода в траншеях доходила до колен и заливала резиновые сапоги.

Не обращая внимания на погоду, в окопах там и сям парами и в одиночку стояли неподвижно солдаты, пристально вглядываясь в линию вражеских окопов. Одни наблюдали через телескопический прицел, другие - опустив винтовку и сберегая силы для решающего выстрела.

Молодой паренек не сводил глаз с неприятельских укреплений. - Пока никаких перемен, - прошептал он, не повора~ ивая головы. По направлению к нам по траншее, пригибаясь и втянув голову, шли два человека. Поравнявшись, они несколько выпрямились, и тотчас же тишину прорезал, подобно удару бича, громкий выстрел. Мы невольно присели. Кому охота погибнуть в серое, промозглое утро? И опять установилась мертвая тишина, мы же проследовали дальше.

По дороге нам постоянно встречались немецкие снайперы и среди них два молодых парня из Трансильвании: Рудольф девятнадцати лет и Михель двадцати четырех лет. Мы поговорили с ними об их родных местах, семьях, о войне и о других вещах. Отец и брат Рудольфа были охотниками, и у него у самого охотничий азарт был в крови. Михель впервые отправился на охоту еще в мальчишеском возрасте. Теперь они снова находились в засаде, поджидая добычу, только на этот раз она, тоже стреляла.

- Мы открываем огонь лишь изредка и непременно наверняка, иначе только обнаружим себя, - пояснил Рудольф. В окопах напротив показался красноармеец. Снайпер быстро прицеливается, затем выстрел, и вражеский солдат падает лицом вниз. Убит он или просто укрылся? И вновь часы неподвижного ожидания. Наконец появляется цель ... выстрел.

Человек на той стороне на мгновение замер и затем упал навзничь; этого можно засчитать. Я спросил обоих, что они чувствуют, засчитывая убитых одного за другим. - Только то, что одним стало меньше ... что еще один уже не станет стрелять в нас, - ответили Рудольф и Миxeль.

Порой вражеский снайпер обнаруживал нашего стрелка. И между ними начиналась дуэль, в которой использовались всевозможные уловки и любые хитрые приемы. Например, расстреляв магазин патронов с ложной позиции, снайпер торопился к основному укрытию и наблюдал, откуда будет произведен ответный выстрел. После обнаружения вражеского снайпера дуэль обычно заканчивалась. Бывало, что в проигрыше оказывался наш человек. Тогда его место занимал другой, чтобы неусыпно следить за врагом и на время позволить своим товарищам расслабиться.

в период ожесточенных боев на Нарвском плацдарме нам однажды пришлось столкнуться с необычным явлением, довольно полно раскрывающим особенности советского мышления. В наступавших сумерках наши гренадеры СС стояли у бруствера наготове и с напряжением вглядывались в ничейную территорию.

Противник только что закончил артподготовку, а теперь следовало ожидать наступления. Плотное белое облако выползало из рощи напротив наших окопов - Иван ставил дымовую завесу, стремясь при крыть от нашего огня атакующих.

Тем не менее скоро наши пули уже косили ряды наступавших, а тех, кому все-таки удалось прорваться на наши позиции, закололи штыками в ближнем бою. Еще несколько десятков красноармейцев заплатили своей жизнью за мировую революцию Сталина. Некоторое время спустя в сторону леса вышел на разведку немецкий патруль. Там виднелись какие-то странные мерцающие огоньки.

Увидев первых мертвых солдат противника, лежавших недалеко от наших окопов, разведчики в изумлении замерли на месте. Тела убитых обгорели и обуглились. Немного дальше впереди можно было видеть в некоторых местах что-то наподобие пылавших костров. Теперь стало понятно значение огней. Когда комиссары убедились в невозможности унести убитых - и, быть может, тяжело раненных, - они полили их из бутылок керосином и чиркнули спичкой.

На следующее утро я получил приказ явиться в штаб бригады. В недавно сформированной 14-й дивизии ее «Галичина» ощущалась острая нехватка в офицерах и унтер- офицерах, и меня откомандировали туда, быть может, потому, что кто-то вспомнил о моем дружеском расположении к народам Восточной Европы. Мне следовал~ немедленно принять командование взводом. Дивизии предстояло сражаться в Галиции. Приятным для меня в новом назначении было только то, что ехать нужно было через Вену, где я мог повидаться с женой. Распрощался я с голландцами очень душевно, чуть ли не в слезах.

Приехав в Вену, я был поражен, обнаружив, что большинство людей, в том числе и ближайшие родственники, имело довольно смутное представление о действительном положении дел на Восточном фронте. Они все толковали о нашем чудесном новом оружии, секретном оружии, но, когда я пробовал возражать, говоря, что, хотя мы и очень НУЖдались там, на Востоке, в таком оружии, нам ни разу не доводил ось его видеть даже издали, меня тут же с выражением недоверия на лице и с нетерпеливыми жестами прерывали. Однажды дело чуть было не дошло до драки с моим тестем, старым гауптманом народного ополчения (фольксштурма).

Им, видите ли, ситуация была известна лучше, чем мне и моим товарищам, имевшим несчастье воевать на Восточном фронте. Мои рассказы о допущен ных нами ошибках и политических просчетах воспринимались скептически, с возмущением и раздражением, и я предпочел больше не распространяться на этот счет. Как часто это бывало и раньше, я вновь почувствовал облегчение, направляясь на Восток.

Но уже в Кракове я услышал невероятную историю о сложившейся тяжелой обстановке во Львове. В Перемышле нас расквартировали в длинных бараках, где было достаточно пространства, чтобы растянуться на полу. Ночью прозвучал сигнал воздушной тревоги, и всем было приказано покинуть помещение и укрыться в траншеях~ В отдалении в ночное небо поднялся пунктир трассирующих снарядов одинокой зенитной батареи.

Несколько небольших бомб разорвали:сь на значительном расстоянии. Весь этот спектакль имел сильный привкус безмятежной обстановки далекого тыла, и мы, бывалые фронтовики, покинули его, крепко выругавшись и не дождавшись окончания. Следующее утро не принесло никаких новостей. Наша общая численность достигла по меньшей мере трех тысяч человек. Если в самом деле ситуация была чрезвычайной, то почему из нас до сих пор не сформировали регулярную воинскую часть и не послали на фронт? Во всяком случае, не было слышно артиллерийской канонады, а прорыв без огневой подцержки невозможен.

Вскоре по дороге я встретил немецкий патруль и узнал, что моя 14-я дивизия СС сражается южнее Львова и что в городе уже разворачиваются уличные бои. Мы снова тронулись в путь, держа курс на юг. Выезжая из города, мы слишком отклонились К востоку И попали в рабочее предместье. Заметив стоявших у домов людей, молча наблюдавших за нами, я остановился и спросил, как лучше проехать к нужному нам пункту.

Сначала никто не ответил, потом один из собравшихся указал пальцем направление, которое, если верить моему компасу, увело бы нас еще дальше на восток. Когда я спросил, не ошибается ли он, мой доброжелатель отрицательно затряс головой. Остальные, стоявшие вкруг, дружно подтвердили его правоту. Лишь девочка-подросток, не старше четырнадцати лет, не спускавшая с меня глаз, едва заметно качнула головой. Не без колебаний, я все-таки поехал в противоположную сторону и через несколько минут натолкнулся на немецкую зенитную батарею, где и получил подробные разъяснения относительно дальнейшего пути. Теперь мы двигались по направлению на Перемышль. По дороге я несколько раз останавливалcя чтобы подобрать раненых.

Где-то поблизости вел огонь дивизион легкой артиллерии, и я решил, что, должно быть, фронт уже недалеко. Внезапно кровь застыла у меня в жилах ,какой- то повелительный голос впереди крикнул по-русски: «Стой! Куда едешь!. Неужели этот окрик предназначался нам? В следующий момент вокруг нас уже теснились русские солдаты.

В темноте мы не разглядели друг друга. Не теряя присутствия духа, мой водитель быстро свернул на боковую дорогу, на другом конце которой, примерно в двухстах метрах от нас и параллельно главному шоссе, шла на рысях крупная кавалерийская часть противника. В этот момент двигатель нашей машины чихнул и заглох. - Давай, давай! - закричал я водителю. - Мотор капут, - лаконично ответил тот, пожав плечами.

Я оцепенел: все пропало! В холодном поту я сорвал с головы фуражку с эмблемой «МертвоЙ головы" и снял с мундира эсэсовский значок. Тем временем водитель принялся довольно спокойно возиться с мотором. Не спеша он вывинчивал и продувал одну за одной свечи. Сняв автомат с предохранителя и держа наготове гранату, я, вспомнив Марушкины уроки русского языка, спросил: - Што тако? Водитель в ответ лишь снова пожал плечами и продолжил копаться.

Потом, поставив свечи на место, он нажал на стартер, и двигатель послушно взревел, к моей неописуемой радости. Но чем дальше мы ехали, тем становилось яснее, что мы неуклонно углубляемся в занятую противником территорию. Уже начало светать, и наше положение сделалось по-настоящему затруднительным.

И хотя мы старались придерживаться лесных дорог и сельских тропинок, русская пехота уже попадалась повсюду. А в это самое время далеко на востоке, в районе городов Броды и Рудки, разыгралась трагедия. Только что сформированные украинские части, предназначавшиеся только для выполнения полицейских функций позади линии фронта или, в крайнем случае, для борьбы с партизанами, были выведены на передний край обороны. И первое, с чем украинцы столкнулись, - это разбитые и отступаю щие немецкие солдаты, те самые солдаты, с которыми они связали свое будущее, свою судьбу и свободу своего края.

Никакой враг не мог бы придумать лучший способ подорвать их боевой дух. Нужно, кроме того, иметь ввиду, что жители Галиции, в силу своей облагораживающей связи с австрийской монархией и духовной близости с Западом, более мягкие по натуре и не обладают дерзостью и напором русских. И когда русские нанесли мощный концентрированный удар, армейское командование во главе с генералом Линдеманом, да, по-видимому, и командир 14-Й.Дивизии се, совсем растерялись, и большевики в короткий срок относительно малыми силами суме ли окружить целый армейский корпус.

Усугубило ситуацию и то обстоятельство, что генерал, командовавший дивизией, улетел обсудитьсоздавшееся положение с командованием корпуса, оставив за себя молодого и весьма расторопного офицера, который, однако, был уже не в сосrоянии исправить допущенные ранее ошибки. Прошло совсем немного времени, и послышался призыв: «Спасайся, кто может!» И многие - рядовые и офицеры дивизии «Галичина» - схватились за пистолеты и винтовки, но не для того, чтобы сразиться с врагом, а чтобы совершить самоубийство.

Видя безвыходное положение, несколько молодых, решительно настроенных офицеров во главе небольшой группы солдат предприняли отчаянную попытку прорваться, увенчавшуюся успехом. Спрашивается: удалось бы окружение, если бы командование не утратило самообладание и не запаниковало? А так из ста тысяч личного состава ХIII армейского корпуса спаслось менее десяти тысяч. Особенно большие потери понесла дивизия СС «Галичина» .

Между тем высоко в Карпатах бандеровцы набирали Л,юдей в свою партизанскую армию. Они останавливали и раз~ружалибегущие немецкие части, непричиняя им, однако, вреда, и использовали полученное таким путем оружие в борьбе с большевиками. В ходе всеобщего бегства я вместе с одной из частей украинских добровольцев достиг подножия Карпат, где мы неожиданно оказались лицом к лицу с группой партизан, имевших тяжелое оружие. - Куда путь держите? - В Ужгород. - Мы бандеровцы. Сдайте винтовки.

Мои украинцы ответили, что тоже воюют с большевиками. Партизанский руководите~ь был до крайности удивлен встречей со своими соотечественниками и изо всех сил убеждал украинских эсэсовцев присоединиться к его отряду. Но мои солдаты наотрез отказались, и бандеровцы в конце концов отпустили нас с миром. В местечке Жердни я обнаружил сборный пункт дивизии и явился с рапортом к командиру. Генерал пребывал в подавленном настроении, офицеры вовсю, не жалея слов, костерили украинских добровольцев, вероятно заглушая собственную нечистую совесть.

Командира дивизии Гиммлер наградил Рыцарским крестом за проявленную в бою храбрость. Мы про себя лишь посмеялись, ничего другого нам не оставалось. На церемонии награждения, которая проходила на казарменном плацу перед строем остатков потрепанной дивизии, я, к счастью, не присутствовал: выполнял другое поручение.

В этот период, когда исход войны был уже предрешен и уже ничто не могло спасти нас, кроме чуда; великого германского чуда, в которое цродолжали истово верить и о котором молились многие миллионы немцев. Этот массовый психоз искусственно подогревался путем распространения таинственных намеков и слухов. «Фюрер еще задаст перцу русским, черт возьми! .. Он мог бы уничтожить весь мир, если бы захотел ... Он просто выжидает подходящий момент ... Наше время придет, вот увидите». " Подобные рассуждения я слышал постоянно как от солдат, так и от офицеров. Причем свое мнение они выражали искренне. От моих сомнений на этот счет просто отмахивались.

Волна веры в секретное оружие становилась порой настолько мощной, что подхватывала и увлекала за собой даже наиболее критически и реалистически думавших немцев. Мы одурманивали себя несбыточными надеждами и грезили, но когда дурман рассеивался и мы вновь приходили в себя, то фантазии и мечты быстро исчезали, оставляя после себя лишь горькое похмелье. Я завидовал людям, способным убаюкивать себя ложной верой. Идти к своей неотвратимой гибели с открытыми глазами очень тяжело.

С 22 июня 1941 года Гитлер, имея 121 дивизию и 3000 танков и практически уничтожил всю вражескую бронетехнику. Его план был смелым, граничащим с авантюрой, но именно эта смелость, а также новизна его тактики и конечно же беспримерная отвага германских доблестных войск почти обеспечили ему победу уже на первых порах.

На фоне гитлеровской стратегии генералы Сталина выглядели опереточными солдатами никто из них не смог справиться с задачей отражения атаки Гитлера . Иначе не объяснить тот неоспоримый факт, что, несмотря на яростное сопротивление рядовых красноармейцев, часто стоявших насмерть, генералу Клейсту с 600 танками удалось наголову разбить 2500 танков маршала Буденного. И в этот момент блестящей победы германского оружия, вершины немецкого военного искусства, Гитлер совершил две роковые ошибки, повлиявшие на дальнейший ход войны.

Во-первых, вместо того, чтобы, как предлагал гений ведения танковых сражений генерал Гудериан, немедленно бросить все силы на захват Москвы - этого сердца большевизма, Гитлер последовал совету своих старомодных генералов, которые, напуганные лежащими перед ними бескрайними просторами России и помня постигшую Наполеона участь, хотели сначала окружить и уничтожить вражеские войска , обеспечивая себе тем самым безопасные фланги.

Это лишь свидетельствует об их незнании новой формы ведения войны - войны тотальной с ее партизанскими отрядами и полной мобилизацией всех ресурсов народа; еще меньше они, эти генералы, понимали подход Гитлера к концепции нации. Между тем фюрер давно пытался заменить понятие «нация» идеей расы, которая при всем желании делала невозможным включение славянских и еще более - тюркских народов Советского Союза в Третий рейх Гитлера. Поэтому война против большевизма с самого начала была обречена превратиться в войну против русского народа.

Было потеряно драгоценное время. Наступила осень 1941 года, а германские армии еще не достигли Москвы. Мы победили под Вязьмой , но то была пиррова победа: дороги от дождя вперемежку со снегом сделались непроходимыми, и мы дали врагу время подтянуть резервы из Азии. Более того, обращение немцев с «низшими расами » начало менять отношение русских людей к нам. Много писалось и еще больше будут писать и рассуждать о том, что бы произошло, если бы гитлеровские армии преодолевали заболоченные, залитые жидкой грязью и заснеженные пространства не на колесном, а на гусеничном ходу. Разумеется, это помогло бы выиграть еще несколько крупных сражений, но вряд ли привело бы к окончательному решению проблемы: допущенные ошибки в нашей политике по отношению к русским людям были слишком велики.

Внезапно, словно гром средь ясного неба, поступил приказ: «Роте через час отправиться на запад по Венскому шоссе». Я начал готовиться к выступлению. Ротный старший фельдфебель чуть не плакал. Был канун Рождества, 24 декабря 1944 года, и он приготовил целого поросенка, всевозможные закуски и напитки. Пока мы в спешке паковались и· грузились, низко над нами пронеслись русские штурмовики, ведя огонь из всех видов бортового оружия. Застучали зенитные пулеметы, женщины и дети из близлежащих домов с плачем и криками бросились в подвалы. «Вам придется при выкать к этому», - подумал я с грустью. Затем мы тронулись в путь.

В процессе движения по широкому Венскому шоссе нам повстречался нарядно одетый немецкий фельдфебель в белых перчатках и с огромным букетом цветов. Я остановил его и спросил: - Куда это вы, черт возьми, в таком виде направляетесь? - Иду проведать свою мать, лейтенант, - улыбнулся широко фельдфебель. - Она - венгерка. - Желаю повеселиться, - сказал я. - А вы знаете, который сейчас час?

- Двадцать минут второго ночи, лейтенант, - четко отрапортовал фельдфебель, взглянув на часы. Вся рота дружно расхохоталась, но это был юмор висельников. Мы только что узнали: Будапешт практически в кольце, и шоссе, по которому мы следовали, противник в любой момент мог перерезать; пока его с трудом удерживали немецкие танки.

Нам чертовски повезло. За несколько минут до нашего пересечения критического пункта штypмовики противника атаковали на этом участке колонну венгров на марше и практически ее уничтожили. Повсюду лежали мертвые и раненые. Но в тот момент все было тихо. Наши танки отбили очередную вражескую атаку, но вечно это продолжаться не могло, и через несколько часов Будапешт был полностью и окончательно окружен.

Новым местом наших действий был так называемый Гронский плацдарм. Но вскоpe нам пришлось покинуть этот участок обороны; заменила нас войсковая кавалерия, которая едва достиглa снискать себе лавры в этой лесистой и холмистой местности. А нас перебрасывали к замерзшему озеру Балатон, мы поселились в красивом местечке Кенезе. Здесь мы прожили несколько спокойных дней: авиация противника нас почти не тревожила.

Ни о каком политическом руководстве сверху уже не могло быть и речи. Как-то мне поручили отвезти в тыл казенные пакеты. Это случилось в тот самый день, когда мюнхенское радио сообщило о попытке переворота. Я прослушал передачу рано утром перед отьездом. По дороге я случайно узнал, что доктор Юри, гаулейтер (с 1938 г.) Нижней Австрии , ночует в небольшой гостинице, расположенной на моем пути.

Разбудив его, я рассказал ему о восстании в Мюнхене. Доктор Юри ничего не знал и не хотел верить. «Этого не может быть, - повторял он. - Просто невозможно». Вместо ответа, я включил ближайший репродуктор. И без того худое лицо гаулейтера внезапно еще больше осунулось, будто сам ангeл смерти распростер над ним свои крылья, что, впрочем, и случилось на самом деле через несколько дней (Юри был расстрелян союзниками 8 мая). Расстались мы молча. Падение Вены (l3 апреля) не произвело на меня большого впечатления. Зато смерть Гитлера глубоко потрясла меня.

Если бы у нас было хотя бы минимальное количество танковых и моторизованных полков, пригодных для серьезного наступления, кто знает, быть может, изумленный мир стал бы свидетелем панического бегства Красной армии . Но полков у нас не было, остались всего несколько рот и «боевые группы». В ходе последнего боя имел место случай, который навсегда сохранился в моей памяти.

В разгар нашей атаки возникла настоятельная. необходимость предотвратить угрозу нашему флангу со стороны противника, и я решил выдвинуть вперед подчиненный мне пулеметный расчет. Враг использовал разрывные пули , наводившие ужас на наших солдат, и командир пулеметного расчета, родом из Ганновера, уже легкораненый, не епешил выполнить приказ. Взбешенный, я набросился на него с бранью.

Упав на колени и отирая кровь с лица, он тихо проговорил: - И что мы за несчастный, проклятый Богом народ. Мой дед был убит в 1870 году, отец - в 1918 году и вот мы снова на краю гибели ... Без всякой пользы ... Трое моих братьев погибли, и теперь настал мой черед. Он с трудом поднялся, занял со своим отделением указанную мною позицию и отразил фланговый удар противника.

После капитуляции мне предстояло выполнить единственную задачу - увести свою роту за американскую демаркационную линию. Бесконечной вереницей немецкие солдаты ехали и ехали на запад, точно так же, как когда-то двигались на восток. В Хифлау я распустил роту, со мной остались лишь те, кто был не в состоянии самостоятельно позаботиться о себе.