Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фотографии, трагедия войны, солдаты, фронтовая разведка, люди войны, плен, 1942, народное ополчение, СССР, Сталинград, документы, немецкая армия, артиллерия, 1943, Ржевское сражение, правда войны, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, мемуары, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Карл Кунов

"Свинцовый ливень Восточного фронта"

Издание-(Пер. с англ. С. Малышкина). Издание - Москва : Яуза-пресс. 2009 год

(сокращённая редакция)

Моей первой остановкой в России был Кировоград,где находился офицерский резерв группы армий. Перемена вида от зеленой, красивой Франции до унылой,серой России была столь сильной, что мне понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к этому. Квартиры офицерского резерва были в прежнем местном штабе советской тайной полиции - низеньком кирпичном здании. В здании были явно видны следы от пуль на стенах подвала, одиночных камер и так далее. Короче говоря, в здании было все, что требовалось обитателям штаба тайной полиции для их ремесла.В то время в Кировограде был также гигантский лагерь с тысячами русских военнопленных, которые после начала так называемой «распутицы» стояли по колено в грязи.

Хотя они были нашим противником, я все равно чувствовал, что ситуация этих людей была отвратительной и невыразимо угнетающей.Совершенно очевидно, нельзя было обвинять штаб группы армий в их страдании. У нас просто был недостаток помещений для их размещения и особенно средств для перевозки их в более подготовленные лагеря . Но я не хочу скрывать, что в некоторых местах обращение с русскими военнопленными было некомпетентным! Злодеяния,совершаемые в отношении некоторых немецких солдат, по-видимому, также способствовали плохому обращению со многими русскими военнопленными. Когда меня отправляли на восток, я был фактически убежден, что не успею поучаствовать в боях.

Отто Дитрих объявил по радио, что с конца лета в России будут нужны лишь действия по наведению порядка.На месте все оказалось совсем иначе.После нескольких дней в Кировограде я получил приказ прибыть в часть, в составе которой я побываю почти во всех своих боях войны, а именно 198-ю пехотную дивизию, сформированную в Баден-Вюртемберге .

Я доложил командующему ЗО8-го гренадерского полка,пожилому человеку, которого, как я сразу заметил,очень любили его люди. Этот полковник, "Папа Шульц»,сказал мне с сильным швабским акцентом: "Для моих швабцев не пройдут отговорки, что вы даете своим пруссакам!» Он сразу сказал, что он от меня ждет. Как позже установил, я был действительно почти единственным нешвабцем в офицерском корпусе его полка Мои укрепления назывались "высотами Линцмайера», в честь того лейтенанта, которого я был послан заменить:Позиции занимали лишь несколько унтер-офицеров и солдат нашего 1-го батальона. Слева и справа от нас были большие бреши в линии обороны. Для меня настоящая война началась только теперь, на высотах ЛинцмаЙера .

В момент моего прибытия рота вовсю занималась отбитием атаки русских. Я бросил свои немногие вещи в полуразрушенном убежище, где располагался командный пункт, и поспешил с посыльным на линию фронта, которая проходила в нескольких сотнях метров.Воздух «кишел свинцом», И мы были встречены трассерами с противоположной стороны, которые проносились мимо наших ушей. Укрывшись за углом дома,запыхавшийся посыльный указал на измученную фигуру,стоявшую прямо и безо всякого укрытия. С сигаретой в уголке рта, при зрак стрелял снова и снова в наступающих русских и, казалось, отдавал комментарии с сильным швабским акцентом. "Вот еще один получил!»,«Мимо, нет, подождите, тот тоже получил!» и так далее. Совершенно ясно - это было неподходящим временем для доклада моему новому командиру. Я решил,что правильнее будет принять участие в отбитии атаки,пока измученный командующий не объявил: «Хорошо,похоже что все». Только тогда я смог доложить.

Когда пули проносились мимо, я сказал: «Ради бога,герр капитан, почему вы не ляжете?» Он ответил: «Дорогой молодой друг, я страдаю от болезни почек. Земля слишком холодная для меня, чтобы на ней лежать».Таким было знакомство с командиром моей новой роты. За тринадцать лет военной службы я никогда не встречал никого, даже примерно похожего на него.Вместе с посыльным, несколькими солдатами и мной он отправился назад на командный пункт, неся винтовку под рукой как охотник, и все еще с потухшим сигаретным окурком в уголке рта.

Усмехаясь, он уселся в свое потертое кресло.

Только затем он задал несколько вопросов, включая,доложил ли я уже командиру батальона. После того как я подтвердил, что я доложил, он задумался на несколько секунд. Наконец, медленно он сказал : «Вы знаете, я вам хочу сказать одну вещь - командир батальона очень большая задница». Такая неприятная и прямолинейная оценка командующего одним из его подчиненных была мне в новинку. Конечно, любой солдат может временами так подумать, но не сказать же вслух? Конечно, критика начальников - за их спинами -не была чем-то новым в моей армейской службе.

Наша первая русская зима наступила в ранние недели декабря, сделав невероятно трудным построение непрерывного фронта . Чтобы выкопать бункеры и траншеи,вместо лопат нам приходилось использовать взрывчатку.Так как позиции на реке Миус были на самой линии фронта, мы могли укреплять их только ночью. Почти каждый вечер нам приходилось отбивать строящиеся укрепления у русских, которые занимали их каждый раз на рассвете - как только наши саперы заканчивали работу. У нас не было непрерывной линии фронта почти всю зиму 1941-1942 годов. Одновременно прошедшие богатые снегопады лишили русских возможности проникать между географически удаленными друг от друга деревнями. Наша рота стояла в Грибовке - одной из уединенных русских деревень на западном берегу Миуса. В этом ледяном холоде у нас появилось высказывание: «Те, кто был выброшен из их деревни, пропали. 11 декабря 1941 года Германия объявляла войну Соединенным Штатам. Услышав это известие по своему радиоприемнику Volksempfiinger13 в моем доме в Грибовке, я сразу подумал о нашем маленьком полковнике Невигере и его мрачном прогнозе после кампании на западе. Действительно, все мировые державы всту пили в войну, и , за исключением Японии, к сожалению,все были против нас!

Вскоре после Рождества 1941 года 2-й батальон ЗО8-го гренадерского полка вместе с моей 7 -й ротой был выведен с передовых линий фронта к Пелакеевке - местоположению полкового КП, чтобы насладиться несколькими срочно требовавшимися днями отдыха вместе с также крайне нужным выведением вшей . В эти дни и все последовавшие редкие дни отдыха я жил в доме, в комнате рядом с комнатой денщика роты. Моим первым сержантом был немолодой оберфельдфебель по имени Сикерли, родом из Фюллингена. В мирной жизни он был нотариусом. Швабский нотариус в те времена определенно не был обязан иметь лицензию для юридической практики, а был просто своего рода помощником юриста.

Мои русские, или точнее украинские, хозяева были столь же приветливы и дружелюбны, как и французы во время моего пребывания в Нормандии. Мне всегда давали диван, покрытый черной вощеной тканью, в то время как вся семья отправлялась спать на гигантской печи. к сожалению , мой диван был столь полон насекомых,что утром я всегда выглядел так, как будто у меня была кор.

Мои хозяева, которые, казалось, были полностью неуязвимы к клопам, всегда очень удивлялись,когда я вставал утром раздутый от жал и укусов. Но их тихое ликование из-за моей неудачи, конечно, не было злонамеренным.Во время войны я научился ценить и восхищаться тем, что швабская часть может предложить помимо воинских качеств ее солдат, организационного таланта и усердия. Я обнаружил, что швабцы также были весьма изобретательными. Например, чтобы обеспечить проезд по дорогам во время наступающего периода таяния деревенские улицы в местах расположения дивизии были заполнены антрацитом вместо щебня , потому что уголь был в достатке на соседних шахтах.

С продвижением работы саперы и их русские по мощники сделали удивительное открытие, которое главным образом было воспринято со скептицизмом младшими представителями населения. Сняв полметра грязи с дороги, которую затем предполагалось засыпать углем, они обнаружили хорошо сохранившуюся мостовую.

Только очень старые сельские жители признали,что они помнили ее существование. Саперы дивизии, вместе с приданными инженерами,начали строительство железной дороги для использования дивизией, которой впоследствии пользовался весь корпус. Контролировал работу оберлейтенант доктор Ангельбергер. Было перемещено в общей сложности 65 километров пути и восстановлено множество взорванных мостов. Два локомотива было собрано из частей, доставленных из разных мест. Также была построена литейная для производства разных частей, необходимых для этих проектов. Была задействована почти тысяча русских вспомогательных рабочих, которым платили за работу.

Эта железная дорога была жизненно важна для нашей тыловой поддержки , потому что машины, даже если они были доступны, не могли использоваться в грязи,а лошади были отправлены далеко в тыл из-за нехватки конюшен и фуража .В полковом КП даже был построен зал со сценой,который мог использоваться для культурных событий.В сочельник моя рота была снова отправлена на отдых.К сожалению, я смог провести только одну ночь на своем наполненном паразитами диване, потому что на следующий день русские рьяно возобновили свои атаки на Грибовку . В наступлении участвовал советский 197-й стрелковый полк, который потерял половину солдат за два дня боев в рождественские праздники. Грибовка надежно оставалась в наших руках.

К концу 1941 года наша дивизия потеряла 203 офицера и 5426 солдат убитыми, ранеными и пропавшими без вести . В начале 1942 года генерал горнострелков Рудольф Конрад, командующий XLIX горным корпусом,после посещения дивизии записал в своем дневнике 4 января 1942 года: «Защита от холода оставляет желать лучшего. Много жертв холода, включая двух умерших;не хватает зимней одежды; лошади сильно ослабели,почти не осталось фуража, сено и солома закончились.

Русская зима - наш противник». Он закончил резюме нашей дивизии и ее ситуации следующими словами:«[я получил] В целом наилучшее впечатление о человеческой силе, но [ситуация] является шокирующей. С уходом зимы наша ситуация улучшалась день ото дня. Постепенно была создана непрерывная линия фронта, даже соединяя нас на севере с нашими итальянскими братьями по оружию из дивизии Целере .Продолжалось строительство укреплений , и особенно слабые участки были усилены колючей проволокой. Постепенно улучшающаяся прекрасная весенняя погода заставила нас чувствовать себя на позициях как дома .

Моя рота была поочередно развернута на позициях Burg ("Крепость» ) и Schanze ("Логово») - наиболее открытых из всех позиций в секторе полка.За исключением нескольких боев местного значения, сектор дивизии был относительно тих в течение многих недель, если не месяцев . В то время я принимал гостя - офицера артиллерии, кандидата в члены Генерального штаба, который проходил обычную практику в другом роде войск под моим надзором. Я знал,как часто такая практика заканчивалась на воинском кладбище на фронте, и поэтому я сразу сказал своему изголодавшемуся по действию гостю, что он должен был здесь учиться, а не быть героем. Он выжил и после окончания его практики тепло меня поблагодарил - и за полученный опыт , и за то, что он выжил.

28 июня 1942 года группа армий В начала на севере большое летнее наступление . Наша дивизия , принадлежавшая группе армий А, осталась на своих позициях на реке Миус . Начиная с 28 июня русские все чаще проверяли наш участок фронта разведывательными отрядами,которые мы отбрасывали назад . Утром ЗО июня З-Й батальон 694-й стрелковой дивизии русских, с приданной пулеметной ротой, атаковал позиции моей роты в "Крепости».Тем утром почти весь наш офицерский состав, включая меня, участвовал в военной игре в тылу, когда связной- мотоциклист привез отсутствующему генералу донесение : "Чрезвычайно сильное нападение противника в секторе 2-го батальона З08-го гренадерского полка,на позициях «Крепость» И «Логово»!»

Еще до появления связного я подозревал, что что-то подобное происходит,так как издали доносились звуки боя. Мой командир и я сразу поехали в мотоциклетной коляске на КП батальон. Я поспешил к своему бункеру и оттуда бросился вперед короткими перебежками под сильным артиллерийским огнем противника к «Крепости», где командиром взвода был мой лейтенант Ютерсонке . Я успел лишь к самому концу. Молодой офицер, который был похож на викинга - и сражался как викинг, - не только удержал наши позиции, но и с горсткой его превосходных солдат сумел захватить тридцать четыре пленника и двадцать пять единиц стрелкового оружия.

Примерно шестьдесят русских было убито.Нужно сказать несколько слов о моем молодом офицере роты. Наши отношения вне службы походили на отношения между старшим и младшим братом. Часто мы разговаривали в его или в моем бункере и придумывали планы относительно послевоенной жизни. К сожалению,в тот день у лейтенанта Ютерсонке оставалось впереди еще только тринадцать дней его короткой жизни. Днем 13 июля, лишь в нескольких шагах от меня,он был убит в бою.

Я получил звание оберлейтенанта весной 1942 года,задним числом от 1 ноября 1941 года. Я наконец начинал догонять по званию свою выслугу лет.Прежде чем мы оставили Грибовку в начале немецкого летнего наступления 1942 года, я снова размышлял над тем, как дружелюбно иневраждебно относилось к нам украинское население. Особенно верно это было для моих случайных хозяев в Пелакеевке. Они всегда охотно давали мне что у них было - иногда несколько свежих яиц или несколько кусков их исключительного домашнего хлеба.

Я время от времени отплачивал им - пузырьком одеколона или бруском хорошего мыла, которые мы получали время от времени в армейской столовой. И то и другое они ценили, особенно дочь хозяев дома. Жаль, что эти хорошие отношенияпозже изменились из-за политических ошибок. Конечно,причиной были не только те ошибки, но также и то,что мы застряли на Миусе. Это, вероятно, заставило тех, кто был наиболее дружелюбен с нами, пересмотреть их отношение. Конечно, никто не хотел быть объявлен пособником, в том случае если немцы в конечном счете отступят. В Союзе Советских Социалистических Республик, как и везде, это могло дорого стоить .

Рано утром 12 июля мы начали наступление из Грибовки через Миус . Для нас это было началом последнего большого наступления, еще больше вторгшегося в почти бесконечную Россию . 8 первый день мы продвинулись почти на двадцать километров, несмотря на сильное сопротивление тылового охранения противника. Все же с наступлением сумерек мы остановились около Давидовки. Артиллерия из тыла русских производила мощные и концентрированные обстрелы вечером и в течение ночи снова и снова. Командир 1-го батальона 30В-го гренадерского полка, прежний полковой адъютант, капитан Гросс был убит прямым попаданием в его КП.Следующим утром наш полк выдвинулся к железнодорожной насыпи, потому что в тот день - 13 июля -мы были практически в центре наступления. Все дороги были забиты грязью из-за ливня вечером 12 июля, что помешало нашей артиллерии прибыть вовремя для поддержки наступления. Поэтому мне пришлось вести наступление в особых условиях, без артподготовки. Наши потери были соответственно высоки. Возможно, наступательные операции больше подходили итальянцам, чем оборонительные.

Мой отряд из примерно двухсот человек потерял около 25 процентов бойцов, хотя операция длилась лишь чуть большполучаса. Очень не хватало артподготовки.Я уже упоминал, что среди многих солдат, убитых в этом бою, был мой лейтенант Ютерсонке; к тому же моя правая рука была разбита пулей, хотя я это не сразу заметил.Видя, что кровь сочилась из моего рукава, один из моих бойцов обратил на это мое внимание, после того как мы выполнили задачу. Пуля, которая прошила мою руку, срикошетировала от затвора моего автомата. Иначе она бы попала мне в тело. Мне очень повезло.То, что оба наших офицера были выведены из боя, было еще одним доказательством хорошего обучения русских снайперов, которые всегда первым делом стреляли в наиболее важные цели.

После этой атаки я понял одну вещь. В сражении «один на один» человек не чувствует страха, по-видимому,потому, что оказывается в ситуации, когда его ничего не отвлекает. Я не особенно боялся огня стрелкового оружия, потому что по опыту знал, что если в вас попали,то вы либо умрете быстро, либо выживете. Моей ахиллесовой пятой был огонь артиллерии, потому что я достаточно часто видел эффект от попадания шрапнели,чтобы знать, что она могла оторвать конечность. Я мог только представить, как ужасно, должно быть, жить без рук или ног или С другими тяжелыми ранами. Поздним вечером моя рота была отозвана назад, а я должен был доложить лично в полковой КП. Учитывая тяжесть моей раны, которая тем временем заставила мою пробитую руку сильно опухнуть, я первым делом пошел на пункт первой помощи. Появившись в полковом КП, я оказался награжден Железным крестом 1-го класса. Оберлейтенант Лейтнер, полковой адъютант, использовал для церемонии свой собственный крест.

Следующие несколько дней меня перебрасывали с одного места на другое, потому что полевые госпитали около фронта должны были заниматься более серьезными ранениями. Так, через некоторое время я оказался в небольшом госпитале в Вене; лечение моей руки проходило в очень известной больнице Биллрот, в том же городе. Моя рана была точно такой , которую пехотинцы называли «возвращающей домой». Она была достаточно серьезной, чтобы вернуть меня в Рейх, но не опасной для жизни. Вдобавок во время моего пребывания в больнице я не был обязан лежать в постели и мог свободно перемещаться. Прибытие из Грибовки в Вену походило на то, как будто меня выдернули из грязной ледяной воды и положили в ароматную ванну. Раненый воин бы, по крайней мере пока шла война, объектом подарков и всяческих привилегий , а венцы в этом плане были особенно хороши.Мой небольшой вспомогательный госпиталь был расположен в 19-м районе - не самой бедной части города,как мне сообщили знающие люди!Бывали приглашения всех видов. Мой госпиталь,как и многие другие, управлялся хозяйственной и привлекательной дамой, которая время от времени приглашала нас к себе домой или в ресторан.

Только в конце лета 1943 года, после серьезного спора с командиром полка и его адъютантом, мне удалось получить направление в Россию. К тому времени я им обоим сильно надоел, и они меня отпустили. От офицера из нашего штаба я узнал, что эти двое пытались меня провести. Молодой майор, которому я должен был доложить,после рассмотрения моей характеристики неожиданно сообщил, что меня направляют не в мою старую дивизию на юге, а в другую дивизию на центральном участке Восточного фронта! Я посмотрел на него, когда он читал листок бумаги, прикрепленный к моим личным документам,и сразу почувствовал подвох .

Между прочим, я знал репутацию дивизии, которую он назвал, так же как и репутацию ее командира. Похоже, меня хотели послать в такое место, где бы меня непременно убили! Я поднялся и попросил разрешения поговорить с генералом. Майор на вид страшно расстроился - зачем и почему? Я сказал ему, что я добровольно вызвался на фронт, зная, какая там ситуация. Но, сказал я, мне непонятно, почему мне по непонятной причине осложняют жизнь, отказывая в возможности вернуться к среде, к которой я привык, - а именно, к кругу моих боевых товарищей. Это выступление неожиданно сработало, и мне не пришлось беспокоить генерала.

На железнодорожном вокзале Штутгарта я попрощался со своим верным франконцем, которого я большеникогда не видел . До получения окончательного приказа о направлении в Россию я пробыл несколько дней в Тюбингене . За время пребывания в резервной части я понял , что желание попасть на фронт у многих из тех, кто в ней служил, было весьма слабым. Таким образом, казалось, что любой, кто добровольно желал вернуться на фронт, становился провокатором, напоминанием для них, что им, возможно, придется последовать,и скоро. Во время смотра моей резервной роты,в присутствии генерала, я случайно услышал, как он сказал нашему подполковнику: «Тот (имея в виду меня),которого вы придерживаете, сразу видно - боец». Ответ на мои многочисленные просьбы о переводе был один: «Солдат должен исполнять свой долг там, куда его направили!» Это было очень хорошим алиби для тех, кто хотел защищать отечество дома.Солдаты на фронте всегда удивлялись, если кто-то из их бывших сослуживцев снова появлялся среди них.Они, так или иначе, чувствовали себя преданными и покинутыми,если кто-то уезжал и не возвращался.

Ожидание в Тюбингене было унылым, скучным и угнетающим.Вместе со мной еще несколько офицеров ожидали приказа, но каждый из них был поглощен своими собственными мыслями, которые, вероятно, были не очень радостными. Честно говоря, у меня тоже были сомнения. Было ли разумным вмешиваться в судьбу во время военного времени? Но «Alea iacta est!». По крайней мере, я мог взять несколько приятных воспоминаний с собой во вторую поездку в Россию ...Во время моего второго пребывания во Франции я взял отпуск на родину. Будучи в Восточной Пруссии, я столкнулся с маленьким штабсфельдфебелем с бычьей шеей, который прошел мимо меня, идеально отдав честь . Это был Бразильское Кофейное Зерно!

Во время моего старшего индивидуального обучения в конце 1928 года , за несколько месяцев до направления на постоянное место службы, я был размещен в Мариенвердере. Наши казармы , как и почти все в Пруссии в те дни , представляли собой огромные квадратные кварталы кирпичных зданий . Но главное здание с его внушительным фасадом было похоже на средневековую крепость. Несколько обновленные внутри, они,однако , были безупречно чистыми и изящно строгими в обстановке. Я их хорошо изучил за время моего пребывания в Мариенвердере, потому что я редко получал увольнительное на выходные благодаря моему новому сержанту - инструктору по строевой подготовке.Сержант был маленьким и крепким, с шее , как у вола.

Он был также самым ужасным начальником, который у меня когда-либо был. Он всегда крался вокруг нас, ворча, как злой питбуль. Самым опасным было то ,что он никогда не кричал , но просто докладывал даже о наименьшем нарушении устава старшему сержанту .Он все же был хуже, чем просто придирчивый начальник. Он придумывал хитрые способы, чтобы опре делить,были ли мы полностью сконцентрированы во время тренировки. К примеру, после команды «смирно» он подкрадывался за построением и произвольно тыкал своим большим пальцем между ягодиц солдат. Горе тому,чьи « щеки» не были тугими и твердыми, как железо,но расслабленными и вялыми. В неистовстве сержант начинал ворчать : «Почему вы не сжимаете свое бразильское кОфейное зерно?» Это удивительно необычное выражение стало по-настоящему незабываемым оттого, что оно произносилось С протяжным акцентом,безошибочно выдававшим тех, кто родом из областей,непосредственно граничащих с Польшей.у него была и другая уловка. Заставив нас долгое время стоять по стойке «смирно», он неожиданно начинал бить ребром ладони по обратной стороне колена случайного солдата, отчего тот падал, как пораженный молнией - если конечно он не напрягал свои ноги. Получалась дилемма, потому что напрягать ноги на длительное время было верным способом упасть в обморок ...

После многочасовой поездки по совсем изношенным дорогам я заметил знамя нашей дивизии. Мы прибыли к юго-западу от Кременчуга, на берегу реки Днепр, которая была на тот момент нашим главным оборонительным рубежом. За восемь месяцев после катастрофыпод Сталинградом немецкие войска были отброшены назад на пятьсот километров. Это было шокирующим! Первым из старых знакомых я встретил прежнего адъютанта батальона, оберлейтенанта д-р Риттмансбергера,который теперь, очевидно по причине возраста,был назначен адъютантом командира дивизии.После очень сердечного приветствия Риттмансбергерспросил меня с изумлением, почему я все еще оберлейтенант, хотя мне уже должны были присвоить звание капитана. В полковой канцелярии старший адъютант,звездочки на погоны.В то время генерал был в отъезде - в полку, на участке обороны которого русские пытались весь день перебраться через Днепр, - что им удалось незадолго до моего прибытия. Последующие события были точно такими же, как и во время моего первого появления в России. Генерал оставил для меня приказ немедленно выдвигаться на фронт, на замену выбывшего командира батальона.

Мне это совсем не понравилось. Будучи сам командиром, я всегда избегал посылать людей,только что вернувшихся из увольнительного на родине,сразу на фронт. Даже опытному солдату, не раз бывавшему на передовой, понадобится несколько дней, чтобы подстроиться под новые условия, быть в состоянии избегать хотя бы части опасных ситуаций. В конце концов это даже не был мой старый полк, и с таким же успехом я мог отправиться в дивизию на центральный участок Восточного фронта, куда меня замышляли заслать мои бывшие недруги .

Любезный д-р Риттмансбергер обещал замолвить за меня словечко перед генералом. Посыльный довез меня до фронта, где я доложил командиру дивизии, которого я не знал, и командиру полка. Тем временем стемнело, и не было никакой возможности ехать куда - либо еще, так что я провел ночь в стрелковой ячейке около полкового КП.Следующим утром я получил приятные известия,что я буду направлен в мой родной ЗО8-й гренадерский полк. Это стало возможным потому, что одновременно со мной появилась другая подходящая замена выбывшему командиру батальона. Так как этот господин впервые попал в дивизию, то было решено, что ему будет все равно, где начинать службу.

За время моего отсутствия полковник Папа Шульц,наш любимый командир полка, был снят с должности.Он объявил, что причиной этого были интриги одного из офицеров штаба генерала - мерзавца, который из-за нерегулярного снабжения убил полковника, временно командовавшего дивизией, и застрелился сам . Этот офицер походил на сумасшедшего, и скорее всего им и был. Несмотря на снятие с должности, Папа Шульц был награжден Дубовыми Листьями к Рыцарскому кресту и был повышен до генерал-маЙора. Первым делом я доложил командиру полка. Подполковник Людвиг Гюмбель оказался дружелюбным, милым баварцем и карьерным офицером. Хорошо образованный,он, к счастью, был полной противоположностью того подполковника, который остался позади во Франции.Позже он стал моим командиром дивизии, после того как я принял у него полк. Мы поддерживаем дружеские отношения с тех пор. Я принял командование тем же батальоном,в котором я до этого командовал ротой.

К моему приятному удивлению, адъютантом батальона оказался прежний командир взвода пехотных гаубиц, который еще в 1941 году блестяще прикрывал меня огнем во время русской атаки на «высоты ЛинцмаЙера». Мой денщик тоже оказался случайным знакомым, которого я встречал несколько раз после войны, когда он был техническим директором казино в Констанце. В первые несколько недель моего командования 2-м батальоном 308-го гренадерского полка на Днепре особых боев не было. Однако это было лишь затишьем перед бурей, и вся дивизия участвовала в чрезвычайно жестоких боях зимой и последовавшей весной 1943-1944 годов. Мы были практически на волоске от полного уничтожения.

В начале ноября 1943 года нас выдернули с позиций на Днепре и перебросили по железной дороге к Белой Церкви, приблизительно в ста километрах к югу от Киева.Около Киева русские установили плацдарм через Днепр, который зловеще выпирал примерно на сто километров на запад. Фастов - важный железнодорожный узел на участках Киев - Житомир, Киев - Винница- был потерян. На 12 ноября наша дивизия была развернута в оборонительных порядках к югу и юго-западу от Фастова .Первоначально плаuдарм русских гораздо дальше простирался на юг - за Белую Церковь. Там наступление русских было остановлено 2-й танковой дивизией ее «Рейх», и русские были отброшены контрнаступлением назад, на север, почти на 20 километров.

Только благодаря этому мы смогли выгрузиться из эшелонов в Белой Церкви. 15 ноября наш XLVIII танковый корпус попытался пробиться на плаuдарм русских. Житомир был снова захвачен, и многочисленные танковые части про тивника были разбиты. Противник понес тяжелые потери,но, казалось, имел в наличии неистощимые запасы. При этом русским все еще понадобилось несколько недель,чтобы перегруппироваться и восстановить свои ударные части на плаuдарме. 24 декабря наступление русских возобновилось в направлении на запад, а 29 декабря на юг и юго-запад. Русские не атаковали нас до позднего вечера 29 декабря.Они, очевидно, поняли, что лучше всего было напасть на редкие линии обороны в часы темноты.Превосходящий, уверенный в себе противник, поддерживаемый сильными танковыми частями, должен был лишь только двигаться вперед, чтобы опрокинуть нас.

Ночью обороняющийся , а в особенности его артиллерия,слеп против постоянно движущегося противника .Было бы слишком большим трудом для меня описать в тончайших деталях драматические и угнетающие события зимних сражений последовавших недель . Наши абсолютно перенапрягшиеся пехотинцы, будучи в значительном меньшинстве, все-таки сражались на грани человеческих возможностей. Когда русские попытались прорваться к Умани с танковым клином, они были отбиты назад, и сотни их танков были уничтожены . 198-я пехотная дивизия тоже приняла участие в этом бою. Однажды вечером, когда я хотел разместить мой сильно побитый батальон на отдых в деревне хоть на несколько часов, я был вызван командиром дивизии, который установил свой КП поблизости несколько часов назад. Он хотел спасти одну из подчиненных частей, которая была окружена в Луке, деревне к юго-востоку от Белой Церкви.

Он хотел использовать для этого имевшиеся две дюжины штурмовых орудий и осторожно попросил - не приказал - моих пехотинцев помочь в операции. Было бы почти невозможно поставить моих бойцов обратно на ноги из глубокого сна от истощения, если бы не перспектива проехать большую часть пути до цели на штурмовых орудиях. Я согласился поддержать его попытку освобождения со своим батальоном. Мы проехали на штурмовых орудиях через лес, который заканчивался как раз перед Лукой. Затем орудия выдвинулись на позиции и открыли огонь трассерами по залитой лунным светом деревне, отчего вскоре дома загорелись. С целью, столь освещенной, штурмовые орудия открыли огонь из их 75-мм орудий, И мы бросились К деревне. Русские были совершенно ошеломлены. Нашисолдаты вытаскивали их из домов и стрелковых ячеек,некоторые из них были полуодеты. К сожалению, мы смогли выручить лишь несколько наших товарищей. Следующим утром мы увидели, почему - лишь несколько пехотинцев пережили жестокий бой во время окружения.

Нашей единственной добычей был американский джип «Виллис», который стоял с заведенным двигателем перед домом. Возможно, какой-то русский высокопоставленный офицер намеревался использовать его для того, чтобы скрыться; вместо этого я использовал его в течение многих недель в качестве моего штабного автомобиля.25 января 198-я пехотная дивизия была развернута для обороны со стороны запада, а не востока. Сильно потрепанная дивизия растянулась более чем на двадцать пять километров! Наш полк должен был принять южный сектор длиной примерно 1О километров, довольно слабо связанный с полком смежной 34-й пехотной дивизии к югу.Мы обороняли северо-западные окраины Вотылевки и открытые области на обоих концах города.

198-я дивизии располагалась на северо-западном конце выступающего участка фронта, точно в том месте, где, по предыдущему опыту, наступающий противник попытается завершить окружение. Линии обороны дивизии были слабо укомплектованы и тонки,без любой глубины, без достаточных собственных запасов,без противотанковых оборон, без дополнительных позиций на случай отступления. Это определение весьма точное и полное -- поставленная нам задача была важна, но наше положение было слабым. Поздно вечером 25 января я навестил солдат 6-й роты, которые сидели на корточках в стрелковых ячейках,что они торопливо выцарапали в чистом поле. Командир роты лейтенант Оттовиц, молодой офицер с приятными манерами образованного австрийца , сообщил об оживлении противника сразу после заката.

Вместе мы слушали типичный лязгающий звук гусениц танков и даже редкие голоса со стороны противника.Они были удивительно близко . Примерно около полуночия вернулся к своему командному пункту. Так как я не снимал свою одежду несколько недель, я решил,по крайней мере, снять свои сапоги, куртку и брюки. Я сразу же заснул.В 4.40 26 января огромный артобстрел обрушился на Вотылевку, не только в нашем районе , а на секторе шириной больше тридцати километров. Русские, должно быть, использовали сотни батарей в артподготовке для их наступления. Снаряды артиллерии всех калибров врезались в наши позиции. Волны 122-мм ракет добавили свою воющую какофонию к канонаде, прежде чем вонзиться в землю вокруг нас. Противник обращал особое внимание на стык между нашей дивизией и 88-й пехотной дивизией к северу от нас.

Это был главный удар!у нас было лишь несколько секунд, чтобы схватить наше оружие и одежду и погрузиться в глубокую, узкую траншею, которую мы предусмотрительно вырыли позади нашего дома и накрыли деревянными балками, землей и толстым слоем соломы. Несколько минут спустя наш дом был уже разнесен в жалкие куски. Теперь мы ничего не могли поделать, только согнуться в нашей траншее и надеяться. Прежде чем прыгнуть в убежище, мой лейтенант Армбрустер схватил бутылку коньяка, которая, как только прошли первые секунды шока, пошла по кругу. Его содержимое помогло ослабить сотрясающий, загоняющий гул, который все продолжался и продолжался.Ровно в 6.00, точно через восемьдесят минут после начала, разрушительный артобстрел внезапно прекратился ... Наступила мертвая тишина!

/

Зная, что солдаты Красной Армии начнут свое наступление- с тактической точки зрения правильно -сразу после окончания артподготовки, мы выбрались наружу и увидели, что все в Вотылевке, за немногими исключениями, было сровнено с землей. Даже редкие деревья стали похожи на скелеты. Только остатки нескольких дымоходов все еще стояли в дымящемся, седовато-черном лунном ландшафте из огромных воронок.Как мы, к счастью , узнали впоследствии, мой батальон,так же как и 1-й батальон нашего полка, защищавший внешний периметр города, не понес существенные потери. Но моя 6-я рота, развернутая за пределами города была полностью сметена. Согласно утверждениям нескольких спасшихся пехотинцев, молодой командир роты и его посыльные были взяты в плен.

ВыжившиеЛандсеры 6-й роты сообщили также, что большое количество русской пехоты и танков прорвались между Вотылевкой и 34-й пехотной дивизией на юго - восток. Доносился лишь тихий шум редких схваток на окраине города. Очевидно, обрушив на деревню весь этот фейерверк, русские решили, что штурмовать ее было бы тратой времени и ресурсов. От командного пункта полка, который был приблизительно в пяти километрах позади нас в Репках, прибыл наш полковой врач, чтобы установить связь. Д-р Штохдорпф казался расслабленным,дружелюбно усмехался и задавал разные вопросы.Он сообщил, что Репки также были накрыты огнем русской артиллерии, с примерно таким же результатом,как у нас.После того как я ему сказал, что у нас пока нет ясной картины ситуации, он развернул свой Кюбельваген-21 и поехал назад, чтобы доложить командиру полка . Пример доктора Штохдорпфа не был чем-то необычным по моему опыту - за всю войну я никогда не видел врача или священника, который не был бы образцом в исполнении своих обязанностей . Католический капеллан нашей дивизии даже принимал участие - безоружным -в опасных атаках.

Наши врачи достаточно часто проявляли себя в роли солдат, и наш штатный врач не был исключением. Без какой-либо специальной подготовки он был бы полностью способен командовать батальоном или даже полком. Эти качества не только крайне способствовали командованию и управлению нашими частями, но и вызывали еще большее уважение у нас,сражающихся пехотинцев.Затем мы отправились в направлении противника, к командному пункту 1-го батальона, которым командо вал капитан д-р Майер. Мы были крайне удивлены (и полны радости), обнаружив его дом, стоящий совершенно неповрежденным посреди этого лунного пейзажа. Внутри мы нашли командира, его офицеров и посыльных все еще немного бледными, но собранными и проводящими штабное совещание. В отличие от нас,эти лентяи даже не потрудились вырыть стрелковые ячейки, а обстрел они пережили, распластавшись на полу их дома, накрывшись шерстяными одеялами, что нас сильно озадачило. У них тоже не было четкой картины происходящего на окраине городка. Как позже вы яснилось мощный артобстрел, обрушившийся на их позиции, не нанес им серьезный урон. Но лошади и машины оставленные в городе, были полностью потеряны

В результате этих массированных атак 28 января 1944 года русские завершили окружение наших ХI и LXII корпусов в кармане под Черкассами. 88-я пехотная дивизия, до того наш сосед справа, была отброшена назад на север, и наша 198-я пехотная дивизия была отброшена назад на юг и юго-восток. В результате образовался огромный разрыв. Чтобы устоять перед новым вызовом, нам пришлось выполнить разворот почти на 180 градусов, так что наш фронт был снова обращен на восток. Теперь он проходил между Ризино и Виноградом,а 308-й гренадерский полк оборонял правый фланг дивизии. Это «смещение" на юг произошло в течение ночи 26-27 января, при упорном сопротивлении многих частей русских.

Только 11 февраля началась обошедшаяся дорого попытка про рваться к окруженным частям. Наш 308-й гренадерский полк был поддержан многими танками 111 танкового корпуса. После пятнадцатиминутной артподготовки с участием тяжелых «Небельверферов", а также нескольких вылетов звена «Штук» на штурмовку позиций противника под Жубенным Ставом мы начали продвигаться вперед. Впоследствии мы захватили Жубенный Став и подошли к окрестностям городка Яблоновка. Там, из-за некоторых проблем в Винограде, мы сменили 326-й гренадерский полк, который уже занял тот район и теперь должен был наступать прямо на Виноград.

Ночью 11-12 февраля наш полк получил приказ наступать за Яблоновку к Тихоновке, потому что предыдущим днем части противника в том районе уничтожили конвой с припасами одной из наших танковых дивизий. Мой коллега из 1-го батальона и я разделяли мнение,что наши совершенно выдохшиеся люди физически не могли выполнить эту задачу, которую пришлось бы выполнять ночью по колено в грязи . Эта оценка с нашей стороны оказалась удачной, потому что командиры полка и дивизии неукоснительно требовали выполнения этой задачи, и соответственно они собирались выделить нам значительные танковые силы в поддержку. Для моих людей и меня атака на Тихоновку была точным повторением ночной атаки на Луку.

Мы направляли танки через глубокую грязь и кромешную темноту фонарями с зелеными линзами. И вот началось. Вы строившись в линию перед Тихоновкой, «пантеры » первым делом обстреляли городок из пулеметов, поджигая множество зданий трассерами. И снова горящие дома освещали нам цель. Как только цели стали видимыми,длинноствольные 75-мм орудия «пантер» начали сеять опустошение среди ошеломленных оборонявшихся русских. К тому времени, когда мы, пехота, проникли в город, русские едва оказывали сопротивление. Среди наших людей практически не было потерь, и мы захватили множество пленных до того, как ночь уступила путь дню.Эта атака была бы невозможной днем. 111 танковый корпус продвинулся примерно на тридцать километров и остановился приблизительно в тринадцати километрах от окружения, на линии Лисянка - Октябрь - Чишинцы,но энергия его удара иссякла.

Поэтому ночью 16-17 февраля окруженный корпус получил приказ на прорыв . В конечном счете он произошел ценой болезненных потерь людского состава и полной утраты тяжелого вооружения. Приблизительно 20 000-25 000 наших солдат были наконец спасены позади наших тонких линий обороны . Еще раз один из этих глупых приказов удерживать позиции, на сей раз для двух армейских корпусов на Днепре, привел к катастрофе ... именно которой и были Черкассы, несмотря на захватывающие дух прорывы. Людские потери и потери материальной части от упрямой обороны позиций и так называемых «крепостей» после Сталинграда были невообразимы и просто не могли быть восполнены.Русские таким же образом могли избежать своих больших потерь в 1941 году, если бы они вовремя отступали в огромную глубину своих земель. В 1942 году часто это им весьма удавалось. Мы потеряли всякую инициативу. Мастерство Манштейна по нанесению сокрушительных ударов даже при отступлении было в 1944 году более невозможно из-за отсутствия сил для подобных контрударов.

Хотя русские не смогли уничтожить все немецкие войска в Черкасском котле, они атаковали нашу дивизию 5 марта в полномасштабном наступлении, подобном наступлению на Вотылевку. На сей раз наша дивизия была отброшена назад на позиции 1941 года . Мой батальон был развернут в Чемерицком и отражал все атаки в течение нескольких дней, даже атаки с участием танков, до раннего утра 5 марта. На этот раз русские не стали обходить города и деревни . Как только прекратился артобстрел, они выдвинулись на юг по обе стороны от моего КП. В то время мы сидели, согнувшись,в нашем доме, и когда мой адъютант спросил меня:"Герр капитан, что мы теперь будем делать?», я ответил: "Главнокомандующий [Гитлер] дрожит [от нетерпения]!» По крайней мере, мы сохраняли чувство юмора, хотя и несколько мрачное.В густом тумане и дыму мы могли непрерывно отступатьв соответствии с атаками русских. В дневное времядивизия парировала сильные удары русских своими слабымисилами, а ночью отходила к следующим пригодным для обороны позициям, добравшись в конечном счете доУмани к 9 марта. Там и произошла кульминация.

К этому времени русские уже физически отрезалиполки 198-й пехотной дивизии от дивизионного командного пункта. Следовательно, командир дивизии передалпо радио приказ, помещавший все сражавшиеся части дивизии по командование полковника Кейсера - командира326-го гренадерского полка. Как только я собрался на встречу с полковником для установки связи,из дивизии пришло сообщение по радио: "Внимание! На шоссе от Новоархангельска к Умани сорок русских танков». Полковник Кейсер ответил с сарказмом : «Что вы имеете в виду под «Внимание!»? Мы должны стоять по стойке «смирно», когда они доберутся сюда?»

Полковник был известен своим суХим чувством юмора и своей неустрашимой храбростью. Было решено ,что мы должны прорываться ночью к югу, что казалось вполне выполнимым , учитывая, что у противника в районе были пока только танки с относительно небольшим количеством пехоты. Нам было бы гораздо проще « протискиваться между танками, чем через ряды пехотных окопов.Поздним утром я, в качестве предосторожности,приказал разведать возможные места форсирования небольшой речки Уманки, которая была за нами. Командир разведывательного патруля доложил, что все готово .

Небольшая река могла быть пересечена по набережной с маленьким мостом. Но позднее тем днем русские атаковали с большим количеством танков, к сожалению, нам не с чем было контратаковать. Таким образом, я приказал батальону отступить через реку малыми группами и позднее собраться в лесах на югозападе.На берегу нас ожидал крайне неприятный сюрприз.То, что мы обнаружили, не было более маленькой речушкой. Вода в Уманке поднялась, по крайней мере, н два метра и на метр выше уровня набережной. Потокбыл настолько силен, что человек едва мог сам удержаться на набережной. Но у нас не было другого выбора.Если бы усиленный батальон русских танков достиг холмов на берегу, он бы при кончил нас за несколько минут. Я первым вошел в воду , погрузившись по бедра,и приказал, чтобы каждый схватил руку идущего перед ним, но не подходя слишком близко, чтобы не образоваласьв не котором роде «плотина » из людей. Я освоил эту технику еще в мирное время, на саперных курсах.

Мягко говоря , мне пришлось использовать весь свой авторитет, чтобы убедить людей сделать, как я сказал. Многие пехотинцы были в панике от перспективы утонуть, будучи смытыми с набережной и отмели обильными и стремительными водами реки . Нужно было держать дистанцию около метра, и никто в цепи не мог позволить себе отпустить руку соседа, что бы ни происходило. Даже Сузи, моя красивая верховая лошадь, принимала активное участие в переправе. Когда,несмотря на все предупреждения, один из моих солдатбыл смыт с набережной и его начало уносить потоком,я загнал Сузи в воду и вытащил неудачника, крича ему,чтобы он держался за хвост лошади .

Некоторым гужевым повозкам не повезло. Одна была смыта с набережнойи сразу же утонула в водовороте. Прискорбно, она была загружена ранеными солдатами, никто из которых не спасся. Другая перевернулась в реке и также была смыта потоком, но в результате она застряла в опорах моста далеко вниз по течению .Тяжеловозы могли, к свой муке, лишь только держать головы над водой, и я был вынужден их пристрелить, что далось мне очень нелегко . Все же это избавило милых животных от гораздо более мучительной смерти .

Это был один из самых мрачных дней моей жизни. Как только мой батальон, или точнее то, что осталось от него,достиг южного берега, я приказал старшему командиру роты собрать людей в лесу позади нас и ждать.Описанным выше способом я лично, вместе с Сузи, перевез несколько человек, не умевших плавать, с северного берега. Среди них было несколько наших Хиви.Когда я достиг лесов, оказалось, что батальон уже продолжил движение вперед в свете дня, вопреки моему точному приказу, и понес тяжелые потери от огня советских танков. Батальон был рассеян и опустошен;выжившие были позже направлены в другие части.

Я непринял мер относительно этого глупого неповиновения.Чего бы я достиг? Что сделано, то сделано, и уже ничего нельзя было изменить. Позже в том же году капитан - командир роты, ответственный за происшедшее, - был тяжело ранен в бою в Вогезах. Он умер несколько недель спустя в больнице на родине, в Швабии .До сего дня я не могу объяснить , что вызвало внезапный-подъем уровня воды в Уманке. Возможно, кто-то взорвал дамбу или открыл некий шлюз. Невозможно выяснить, было ли это сделано русскими, чтобы вос препятствовать нашему отступлению, или немецким командиром, в надежде помешать русским преследователям. Несколько пехотинцев добрались до леса вместе со мной, и мы ждали сумрака, потому что между нашим небольшим леском и ближайшим крупным лесом было почти пятьсот метров открытой местности, которая слегка поднималась от берега Уманки. На возвышенной стороне этой открытой местности стояло несколько русских танков. Любая попытка пересечь это поле при свете дня была бы самоубийством. Мы избегали любого ненужного движения, которое могло привлечь к нам внимание русских.

Я никогда не забуду те грусть и горечь, которые мы ощущали, сидя в леске. Много раз мы слышали крики о помощи тяжело раненных пехотинцев, которым мы, к сожалению, ничем не могли помочь. Если бы мы попробовали, то русские расстреляли бы нас как в тире. Через некоторое время мы видели русские танки с пехотой на них, проехавшие в направлении, откуда доносились крики. Для нас, осужденных наблюдать все это и не иметь не единой возможности помочь, это было ужасным испытанием!

Мой маленький отряд прорвался через окружение,не потеряв ни единого человек . Даже моя преданнаяСузи, однажды спасшая мою жизнь и свободу, была в безопасности. За несколько недель до этого я скакал в сторону того, что я считал отрядом немцев, чтобы переговорить с их командиром. Я ошибался. Группа солдат в белоснежном камуфляже, двигавшаяся в мою сторону,вызвала у меня подозрения. В тот самый момент, как я остановился, первая пуля просвистела у меня над ухом. Расстояние до ближайшего русского было примерно150 метров. Со скоростью молнии я развернулся,при этом мне даже не пришлось направлять Сузи,поскольку она, по-видимому, сама все поняла! Через несколько секунд мы были в безопасности за ближайшим укрытием .

После удачного прорыва остатков моего батальона и после почти часового проламывания сквозь плотный кустарник мы достигли южного края леса. Стояла абсолютная тишина, слышен был лишь собачий лай вдали. Это означало, что поблизости должна была быть деревня! Мы двинулись в направлении лая, пока не смогли разобрать силуэт деревни в темноте. Мы очень осторожно подошли к первым домам. Не показалось ни единой души и не было ни единого признака присутствия русских или немецких солда . Мы вошли в деревню и заметили старика, стоявшего перед одним из маленьких деревянных домов. Мы спросили пожилого господина о «Русски зольдат", и он отрицательно покачал своей головой. Тогда я спросил его о «Германски зольдат», и он кивнул и сказал «Да, да» , указав на маленькую хижину.

Кто может описать нашу радость, когда после стука в дверь на пороге появился пожилой капитан из штаба нашего полка? Совершенно выжатый, он, по-видимому, принял свою судьбу и теперь он был счастлив, что к нему пришли не ожидаемые русские, а товарищи из его собственного полка! Мы знали, что больше мы не могли доверять гражданским, потому что они находились под угрозой сурового наказания за любую помощь немцам. Они, несомненно, сообщили бы о нашем присутствии ближайшей части русских войск при первой возможности - и русские войска были поблизости. Мы отправились дальше и остановились только у крайних домов в юго-западном конце деревни. Там мы поставили часовых.

Остальные расползлись в две небольшие хижины и там сняли свою пропитанную водой зимнюю одежду, чтобы просушить ее на гигантских печах. Пожилая пара русских, без какого -либо интереса к происходящему вокруг них, сидела за столом и иногда обменивалась несколькими мягко произносимыми словами.Неожиданно мы сделали удивительное открытие. Оказалось, что наша зимняя форма, простеганная искусственными волокнам, была почти водонепроницаема.

Я обнаружил, что моя униформа и белье были довольно сухими. Внезапно вошел один из часовых и сообщил о звуке работающего двигателя, доносящемся с соседней улицы деревни. Немедленно был отправлен патруль, который очень быстро вернулся, сопровождаемый офицером связи нашей дивизии! Обе стороны были полны радости и удивления. Лейтенант сообщил нам, что генерал посылал моторизованные и пешие патрули непрерывно со второй половины дня чтобы попытаться найти рассеянные и изолированные части его дивизии.

12 марта 34-я «Мозельланд», 4-я горная и 198-я Вюртемберг-Баденская пехотная дивизии были упомя нуты в сообщении ежедневной газеты Вермахта. В действительности это была лебединая песня, потому что от этих дивизий почти ничего не осталось. Следующим утром я доложил в штаб дивизи . Так как у меня теперь буквально не было части для командования, я стал простым солдатом в распоряжении командира нашей дивизии, который в то время принял временный штаб корпуса Следующие дни, если нам и удавалось отдохнуть, то только тогда, когда противник перегруппировывал свои части, или ждал прибытия тяжелого вооружения, или останавливался для проведения техобслуживания танков. Так как я был без команды, генерал-лейтенант фон Горн использовал меня как своего рода адъютанта для выполнения задач разного рода, требующих офицера с изрядным опытом боев.

Во-первых, я должен был контролировать передовой КП с несколькими посыльными. Главный КП уже был перемещен дальше на юг. Так как в дневное время можно было осматривать местность впереди на довольно большое расстояние, мы фактически были в безопасности от сюрпризов. Но поздно днем на горизонте появилось множество русских, включая кавалерийскую часть. Они двигались непосредственно к нам с опасной быстротой! Полевым телефоном я сообщил ко мандным пунктам каждой из « дивизий» нашего временного корпуса, что я был вынужден прервать связь и переместиться к новому командному пункту корпуса.

Генерал Герман Бернард Рамке лично подошел к трубке, когда я говорил со штабом 2-й парашютной дивизии. Он приказал, чтобы я остался и поднял бой против наступающего противника. Я не смог его переубедить, говоря, что у меня только несколько посыльных и телефонов и, вероятно, мы просто не сможем оказать никакого сопротивления. Он сказал: «Вы останетесь, и вы будете сражаться! Теперь, в апреле 1944 года, почти три полных лишений трудных года войны для 198-й пехотной дивизии были позади, но все жертвы оказались напрасны!