Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Вильгельм Липпих

"Беглый огонь! Записки немецкого артиллериста"

Издание - Москва : Яуза-пресс, 2009 год, (перевод с англ. А. Бушуева)

(сокращённая редакция)

Восточный фронт. Немецкие солдаты. Восточная Пруссия.

Это был конец моей роты. Это был конец 58-й пехотной дивизии. Возможно, что конец настал и для Германии, и для меня.

Через четыре года после вторжения в Россию день 16 апреля 1945 года стал худшим днем войны. За последние несколько часов минометная рота, которой я командовал, просто перестала существовать. То, что случилось на главном пересечении дорог в Фишгаузене, было не обычным сражением, а скорее катастрофической кульминацией мощного заградительного огня советских войск, обрушивавшегося в течение последних недель на наши отходившие на запад части.

Окончательно застряв в гуще отступающих войск, которые двигались по единственной дороге через этот небольшой городок в Восточной Пруссии, мы больше не могли идти дальше. Артиллерия четырех советских армий и нескольких сотен советских самолетов обрушили огонь на это огромное скопление немецких войск.

Те, кому не удалось скрыться через городские переулки, были уничтожены огневым валом русских снарядов и бомб. В результате налета советской истребительной авиации на западные окраины Фишгаузена мое лицо было посечено массой крошечных осколков. Я почти ослеп от грязи и крови, застилавшей глаза, однако понимал, что мне повезло остаться в живых в этом кромешном аду. Было ясно, что от моей сильно поредевшей за последние дни роты почти ничего не осталось. Смерть огромного количества подчиненных меня потрясла, и это при том, что за годы войны я видел смерть многих боевых товарищей.

Однако больше всего меня потрясло нескончаемое разрушение военного порядка, начавшееся еще до того, как мы добрались до Фишгаузена. До этого времени, даже несмотря на усиливающийся хаос войны, вермахту все еще удавалось сохранять в своих рядах строгую дисциплину и сплоченность подразделений. Теперь перестала существовать даже самая малая видимость порядка.

В сложившихся катастрофических условиях казалось невероятным, что всего три с половиной года назад русские находились в столь же бедственном положении, как мы сейчас, и СССР находился фактически на грани исчезновения, когда мы стояли у самых ворот Ленинграда. И все же я был свидетелем того, как обратился вспять прилив войны, и русские, медленно оправляясь от поражен ий и потерь, объединились с англо-американскими союзниками и вынудили Германию перейти от наступления к обороне.

Когда в мае 1944 года я вернулся на Восточный фронт с курсов офицерской подготовки, вермахт уже отступил с большей части ранее занятой им советской территории. Группа армий «Север», одна из трех мощных военных группировок рейха на Востоке, отступила из Ленинградской области в Эстонию. Несколько недель спустя группа армий «Центр», располагавшаяся южнее нас, была практически полностью уничтожена мощными ударами советских войск. В следующие месяцы мы отступили еще дальше на запад, откатившись на территорию германского рейха.

Начиная с последних чисел января 1945 года я командовал стремительно уменьшавшейся в численном отношении минометной ротой, которая вела непрекращающиеся бои с частями Красной Армии, неуклонно выдавливавшими нас в Восточную Пруссию.

При очевидном превосходстве Красной Армии в живой силе и военной технике было ясно, что наше положение становится с каждым днем все хуже и хуже. Тем не менее мы продолжали сражаться. Разве у нас оставался другой выбор? Воюя с врагом на фронте, мы имели в тылу воды Балтийского моря. Надежды прорваться в центральную Германию у нас практически не оставалось. Как загнанные в угол звери, мы были вынуждены отчаянно сражаться за свою жизнь.

Получив повышение в звании с обер-лейтенанта до капитана в конце марта того же года, я пытался установить дисциплину и поддерживать моральный дух подчиненных. Солдаты моей роты старались сохранить свой обычный дух доверия, однако ни для кого не было секретом то, что ждет нас в будущем. В этих обстоятельствах погибнуть от русской пули на поле битвы казалось лучшим вариантом, чем испытать ад в русском плену.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Будучи офицером, я особенно боялся плена. Если останусь в живых, то у меня будет небогатый выбор: сдаться русским или совершить самоубийство. Я намеревался сохранить для себя последнюю пулю, однако не был уверен в том, что у меня хватит мужества покончить с собой. Всего через два месяца мне исполнится двадцать пять, и мне не хотелось умирать. До сих пор мне удавалось избегать смерти и не думать об этой ужасной дилемме: самоубийство или неволя.

Поскольку Фишгаузен превратился в дымящиеся развалины, а части Красной Армии находились от нас всего в паре километров, я побрел на запад вместе с оставшимися в живых немецкими солдатами по главной дороге, которая проходила через сосновые леса.

Оказавшееся на пределе физических и эмоциональных сил, мое тело двигалось вперед чисто автоматически. Мой разум оцепенел, но я все еще ощущал личную ответственность за подчиненных. Главной целью для меня стало отыскать тех из моих людей, кому посчастливилось сохранить жизнь в этой кровавой мясорубке. Возможно, они скрываются где-нибудь в заброшенных домах или в подземных складах боеприпасов, которых было много в лесу.

Кровь и песок, облепившие мое лицо, все еще заслоняли мне обзор. Я, спотыкаясь, брел по дороге и почти не видел, куда иду. Примерно через каждые двадцать метров пути свист очередного снаряда заставлял меня бросаться на землю. Снова встав на ноги, я упрямо продолжал шагать вперед, пытаясь вытереть глаза, чтобы понять, где нахожусь и где можно найти убежище от нового залпа вражеской артиллерии.

Примерно в миле от Фишгаузена на северной стороне дороги появилась группа из десяти солдат моей роты. Они только что вышли из блиндажа размером двадцать на тридцать метров. Среди них был гауптфельдфебель Юхтер, начальник тыла, а также пара фельдфебелей, два обер-ефрейтора и несколько рядовых.

- Где остальные? - мрачно спросил я. Один из солдат тихо ответил: - Мы попали под огонь бомб, а также реактивных и артиллерийских снарядов. Мы потеряли всех лошадей. Мы потеряли все снаряжение. Мы все потеряли. Все разрушено. Мы - последние, больше никого нет. Я понял, что те, кто уцелел, либо потерялись в суматохе отступления, либо сумели прорваться на запад. Говорить было больше не о чем. События последних часов и недель отняли у нас остатки сил, как моральных, так и физических. Нас, собравшихся в блиндаже, охватило мрачное настроение, предчувствие скорого конца. Моим подчиненным нужны были лишь главные сведения и указания.

Они надеялись услышать их от меня, но я знал не больше, чем они. Впервые за время войны я остался без приказов вышестоящего начальства и не знал, что делать и чего ожидать дальше. Испытывая настоятельную необходимость в таких приказах, я сообщил моим людям, что, как только у меня восстановится зрение, я отправлюсь на поиски командира нашего 154-го пехотного полка, подполковника Эбелинга.

Примерно час спустя, после того как один из солдат протер мне глаза и извлек осколки из лица, я почувствовал, что снова могу нормально видеть. Приказав солдатам оставаться в блиндаже, я направился в лес по узкой тропинке, которая вела в западном направлении. С неба непрерывно сыпался настоящий град осколков, но он уже не слишком мешал мне продвигаться вперед.

Спустя пятнадцать минут я оказался возле замаскированного блиндажа, находившегося примерно в 25 метрах южнее главной дороги.

Когда я вошел внутрь, то ожидал увидеть еще одно пустое помещение. К моему удивлению, я увидел там с полдесятка старших офицеров вермахта, которых было легко распознать по красным лампасам на бриджах. На мгновение потеряв дар речи, я машинально встал по стойке смирно и отдал честь. Офицеры, собравшиеся вокруг стола, рассматривали какие-то карты и, очевидно, не заметив моего удивления, автоматически ответно поприветствовали меня.

В тот момент, когда я собрался попросить новых приказаний, раздался громкий гул самолетных двигателей. Когда генералы нырнули под стол, я выбежал наружу. С юга в нашу сторону направлялся десяток бомбардировщиков В-25 американского производства, но с советскими красными звездами на крыльях. Они явно выбрали целью бомбометания наш участок. С высоты тысяч метров на нас полетели бомбы. В моем распоряжении оставались считаные секунды, чтобы спрятаться в безопасном месте.

Отбежав на расстояние пяти-шести метров от блиндажа, я нырнул в длинную траншею глубиной что-то около двух метров. Находиться в ней было немного безопаснее, чем прятаться в блиндаже. При прямом попадании те, кто прячутся в нем, обречены на верную гибель. Находясь в траншее, можно погибнуть или получить тяжелое ранение, но все-таки есть шанс спастись, ведь там можно не опасаться смерти под тяжелыми обломками кровли.

Скрючившись на дне окопа, я старался держать голову ближе к поверхности, чтобы не быть погребенным под массой земли. Прижав руки к ушам, я открыл рот, чтобы от взрывов не лопнули барабанные перепонки. Таким образом уравнивал ось внутреннее и внешнее давление. Война учит солдата многим премудростям, помогающим остаться в живых, если, разумеется, он доживет до той поры, когда сумеет воспользоваться полученными уроками.

В следующий момент после того, как я спрятался, вокруг загрохотали русские бомбы, одна за другой, очень быстро. Это напоминало залп гигантских реактивных снарядов. Оглушительные взрывы сотрясали землю и воздух. В моей голове мелькнула мысль - неужели то, что я выскочил из блиндажа, не спасет мне жизнь? Странно, но при этом я не испытывал страха.

Бомбы, снаряды и пули за последние годы стали постоянной частью моей жизни, и я даже успел привыкнуть к ним. Пока бомбы пропахивали окружавшее меня пространство, мне не оставалось ничего другого, как ждать. Разум буквально онемел, в голове было пусто, мной правил лишь животный инстинкт выживания. Мой рот был по-прежнему открыт, потому что бомбы порой разрывались на расстоянии всего двух метров от меня, а я отчаянно боялся, что от нескончаемого сумасшедшего грохота навсегда лишусь слуха.

Когда бомбежка немного утихла, я понял, что мне в очередной раз повезло. Я, еще не оправившись от адского шума, неуклюже выбрался из окопа. Несмотря на незначительные ранения, недосып и скудное питание последних недель, я все еще оставался в неплохой физической форме. Мое психологическое состояние было намного хуже, но я старался изо всех сил сохранять ясность мысли. Офицерский долг требует от меня вести за собой подчиненных и заботиться о них.

Хотя упоминавшийся выше генеральский блиндаж остался цел, я понял, что у старших офицеров хватает иных забот, нежели отдавать приказы ротному командиру. Я продолжил поиски командира полка и направился в северном направлении, затем снова пересек главную дорогу.

Минут через десять я нежданно-негаданно наткнулся на подполковника Эбелинга, пытавшегося установить новую линию обороны примерно в паре километров от нас. Обрадованный тем, что нашел его, я понял, что добился цели и могу получить новый приказ. Из короткого разговора с подполковником я уяснил, что верховное командование отправляет нас обратно в Германию. Все оставшиеся в живых офицеры 58-й пехотной дивизии должны вернуться на родину, где станут ядром новой дивизии, которая будет формироваться в Гамбурге. Немногие оставшиеся в живых солдаты нашей дивизии переводятся в состав 32-й пехотной дивизии, которая останется в арьергарде и будет сдерживать наступление частей Красной Армии.

Дав мне устные указания, Эбелинг сделал запись в моей солдатской книжке и расписался. Поскольку офицеры нашей дивизии будут самостоятельно добираться до Гамбурга, этот письменный приказ не позволит эсэсовцам наказать меня как дезертира, если я неожиданно наткнусь на них. Одним росчерком пера подполковник открыл мне, так сказать, дверь, через которую я смогу выйти из ада передовой и избежать смерти или русского плена. Несмотря на то что я был благодарен Эбелингу, мне тем не менее стало понятно, что благополучно закончить такое опасное путешествие нам вряд ли удастся.

По всей видимости, Красная Армия отрезала нам все пути отхода на запад по суше, и свободный путь оставался лишь на песчаной косе Фриш-Неррунг, протянувшейся вдоль побережья Балтийского моря. В то же самое время корабли, пытавшиеся добраться до Германии, рисковали стать жертвами налетов советской авиации. Когда я добрался до блиндажа, в котором меня ожидали мои солдаты, то отвел в сторону гауптфельдфебеля Юхтера и объяснил ему, что получил указание пробиваться на территорию рейха с одним из солдат моей роты. Поскольку Юхтер был первым моим заместителем, то было вполне естественно, что помогать мне в формировании нового соединения должен он, но мне казалось, что нужно предоставить ему возможность выбора, а не заставлять выполнять приказ. - Пойдете со мной? - спросил. - Так точно! Пойду! - последовал немедленный ответ.

Несмотря на то что перспективы добраться до центральной части Германии были весьма сомнительными, мы с Юхтером по крайней мере решили использовать представившуюся нам возможность. Понимая, что делиться такими сомнениями с подчиненными не стоит, поскольку это усилит и без того владевшее ими ощущение безнадежности, я не стал говорить о приказе Эбелинга и сообщил им лишь о том, что они вливаются в состав 32-й дивизии.

По причине того, что моя рота практически прекратила существование, мне было тяжело расставаться с теми немногими, кто оставался в живых. В течение двух дней, которые мы провели в подземном складе-блиндаже, я попытался добиться перевода этих людей под мое командование в составе нового соединения.

Тем временем Юхтер подключил свои старые связи для того, чтобы наших солдат наградили медалями. Через два дня после катастрофы в Фишгаузене я смог подготовить наградные списки на Железный крест 1-го класса и несколько Железных крестов 2-го класса, но в сложившейся сложной обстановке мне не удалось добиться их вручения. В конечном итоге мне пришлось оставить моих людей, и они самостоятельно добрались до расположения 32-й дивизии. Если они не погибли в последние дни войны, то, скорее всего, попали в плен к русским. Если этим солдатам сопутствовала удача и хватило физических сил, то им, пожалуй, посчастливилось пережить три-четыре года плена в России и благополучно вернуться на родину. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, мысль об их страданиях и неуверенность в их судьбе не дает мне покоя.

Под редким огнем советской артиллерии во второй половине дня 18 апреля мы с Юхтером покинули блиндаж и отправились по главной дороге в направлении города Пиллау, расположенного в семи-восьми километрах от нас. Если нам удастся добраться до гавани, то мы попытаемся пересечь короткий отрезок водного пути от Пиллау до самой северной оконечности песчаной косы Фриш-Неррунг.

На закате, часа через три, мы добрались до города, где нашим взглядам открылось печальное зрелище. Вдоль дороги на ветвях деревьев покачивались тела примерно десятка повешенных немецких солдат. Мы с Юхтером не обмолвились ни словом, нам и без того было ясно, что это дело рук эсэсовцев. Для них было безразлично, являлись эти несчастные дезертирами или просто отбились от своих частей.

Большинство немецких солдат, с которыми я сражался бок о бок, считали войска СС (военные соединения СС) частью вермахта, но презирали регулярные части. СС, в которых видели лишь кровожадную, бесчеловечную политическую милицию нацистской партии. Когда нацистский режим приблизился к своему бесславному концу, было неудивительно, что в назидание другим эсэсовцы вешали тех, кто, по их мнению, были изменниками. Став свидетелем их жестокой «справедливости», Я возненавидел их.

Пока мы передвигались по Пиллау в свете умирающего дня, артобстрел противника усилился - русские обрушили огонь своих орудий на единственную оставшуюся главную цель этой части города. Как только возникало короткое затишье, мы с Юхтером покидали укрытие и бросались к очередному разрушенному дому, постоянно прислушиваясь к канонаде, чтобы новый залп не застал нас на открытом пространстве.

Когда несколько часов спустя мы прибыли в бухту на западной стороне города, то застали здесь скопление из нескольких сотен солдат и гражданских лиц. Несмотря на царящий вокруг хаос, один из двух паромов попрежнему пере возил людей и транспортные средства через водное пространство в 200 метров, которое отделяло Пиллау от края песчаной косы Фриш-Неррунг. Нам не оставалось ничего другого, как дождаться своей очереди под непрекращающимся артиллерийским огнем противника.

Через полчаса, когда мы с Юхтером наконец втиснулись на паром вместе с доброй сотней солдат, беженцев и несколькими машинами и другим военным снаряжением, стало совсем темно. Оказавшись через десять минут на том берегу, мы вместе с двумя десятками других солдат забрались в кузов грузовика. Когда артиллерийский обстрел немного затих, наш грузовик влился в импровизированную автоколонну, двигавшуюся к западному краю Фриш-Неррунга. В темноте приходилось передвигаться лишь на малой скорости, с выключенными фарами, чтобы не привлекать внимания вражеской авиации. Спустя несколько часов мы подъехали к массиву горящих зданий. Поскольку эту местность не обстреливали из орудий и не бомбили, это показалось мне странным.

Повернувшись к сидевшему рядом солдату, я спросил:

- Что там происходит? - Наверное, горит концлагерь, - ответил тот. Заметив мое недоумение, он объяснил мне, что такое концентрационный лагерь, в котором содержались враги нацистского режима. Сегодня это может показаться невероятным, но только в тот момент, в самом конце войны, я узнал о существовании и функциях концентрационных лагерей. Новое знание сильно смутило меня, хотя я тогда и не увязал наличие таких лагерей с нацистской политикой геноцида. Мое политическое невежество было типичным для большинства немцев той поры. Фотографий таких фабрик смерти тогда нельзя было нигде увидеть, о них стало широко известно лишь после войны.

Способность гитлеровского режима сохранять в тайне творимые им зверства от немецкого населения свидетельствует о его эффективности в деле контроля над той информацией, которая представляла для него опасность. Подобно большинству немцев, я чувствовал невыразимую горечь, узнав, что нацисты уничтожили миллионы евреев, цыган, а также других узников лагерей смерти. Не ради этого я сражался на фронте и не ради этого тысячи моих боевых товарищей отдали свои жизни.

Незадолго до рассвета наша колонна достигла Штутгофа, сборного пункта для войск, сумевших выбраться из горящего Пиллау. Остальную часть дня мы провели в укрытии, прежде чем продолжили путешествие по морю на северо-запад. Сев ночью на паром, мы с Юхтером пересекли Данцигский залив и оказались в Хеле, порту, расположенном на оконечности длинного полуострова примерно в 35 километрах от Штутгофа. В Хеле мы нашли укрытие в квартале заброшенных четырехэтажных домов. Смертельно устав от долгого пути и нескончаемых боев последних месяцев, мы тут же погрузились в глубокий сон.

Хотя тогда нам это было неизвестно, как оказалось, катастрофа в Фишгаузене произошла в тот самый день, когда Красная Армия, части которой находились западнее нас, начала последнее наступление на Берлин. Таким образом, все Балтийское побережье превратилось в относительно безопасное место большой войны, хотя географическая изоляция Хеля, возможно, замедляла его захват русскими войсками. Во всяком случае, они все так же обрушивали на нас огонь своей артиллерии откуда-то из окрестностей Гдингена, города-порта, располагавшегося в пятнадцати километрах от нас на занятой советскими частями материковой территории.

В следующие дни нам удалось немного отдохнуть и подкормиться. Мне неожиданно посчастливилось увидеть на расстоянии подполковника Эбелинга и нескольких офицеров 154-го полка, однако поговорить с ними я не смог. Несмотря на то что все мы пытались орган изо ванно и по приказу вернуться в рейх,было ясно, что вермахт окончательно утратил былой порядок и находится на грани полного развала. Мы оказались предоставлены самим себе и фактически брошены на произвол судьбы.

За это время нам стало известно о двух худших морских поражен иях за всю современную историю. В январе и феврале 1945 года немецкие лайнеры «Вильгельм Густлофф» И «Генерал фон Штойбен» при эвакуации гражданского населения из Восточной Пруссии в центральную Германию были торпедированы русскими военными кораблями и потонули. Несмотря на все то, что мы пережили на фронте, это известие еще больше углубило в нас невыразимое чувство горя и отчаяния.

Даже если бы нам и посчастливилось найти место на одном из немногих кораблей, покидавших Хель, угроза нападения со стороны советского военно-морского флота делала перспективу добраться до рейха несбыточной. В то же время большинство офицеров, находившихся на полуострове Хель, даже не пыталось перебраться на материк, несмотря на приказы возвращаться в Германию. Чувство офицерской чести и солидарность с подчиненными погрузили их в состояние пассивной покорности судьбе.

Невзирая на упадок военной дисциплины, никто из них не желал, чтобы солдаты посчитали своих боевых командиров трусами и дезертирами, оставившими их умирать в непосредственной близости от родной страны, хотя было бессмысленно оставаться и предаваться бездействию. Примерно через две с половиной недели после прибытия на Хель Юхтер как-то раз оказался за пределами нашего жилища в тот момент, когда русские неожиданно обрушили на полуостров заградительный огонь. Поскольку он находился на открытом пространстве, то получил ранение - осколки снаряда попали ему в бедро. Известив медиков о том, что мой сослуживец ранен, я попросил нашего полкового врача осмотреть его.

Наблюдая за тем, как он делал перевязку Юхтеру, я спросил, не нужно ли наложить жгут на ногу, чтобы не допустить кровопотери. Однако наш эскулап заверил меня в том, что нет необходимости и что ранение не опасно. Закончив перевязку, врач велел мне переправить Юхтера в полевой госпиталь, размещавшийся в подземном бетонном бункере. Я помог санитарам отнести моего раненого товарища туда, куда было сказано. Внизу, в бункере, раненые лежали вповалку вдоль стен. Подойдя к дежурному врачу, я сообщил ему, что мы принесли тяжело раненного солдата, которому нужна срочная медицинская помощь. Тот ответил мне: - Да, да, мы присмотрим за ним. Но мы всех осматриваем в порядке очереди. Положите его на пол. Когда до него дойдет очередь, его обязательно осмотрят.

Наклонившись к Юхтеру, я заверил его: - Я вернусь завтра и проверю, как твои дела. Вернувшись на следующее утро, я узнал, что ночью Юхтер скончался. Я понял, что он умер, скорее всего, от потери крови, я разозлился на полкового врача, пренебрегшего моей просьбой наложить жгут. Даже после тех смертей, которые мне довелось видеть во время боев, смерть Юхтера показалось мне бессмысленной жертвой Молоху войны. Оставшись один и не имея ничего, кроме формы и оружия, я глубоко задумался над сложившейся обстановкой. Новых приказов я больше не получил, но теперь я почувствовал новый мотив поскорее покинуть Хель.

На следующий день ранним вечером я вышел из нашего жилища и отправился к гавани, для чего нужно было преодолеть расстояние примерно в 500 метров. Совершенно неожиданно для себя я оказался в ситуации, которой суждено было изменить мою жизнь. Увидев здесь соединение численностью в 400 полностью экипированных солдат, я понял, что эта заново сформированная часть собирается покинуть Хель. Я сразу же принял решение присоединиться к ней и отправиться туда, куда ей было приказано. Поговорив с солдатами, я распознал у них силезский диалект и выяснил, что их пехотный полк получил приказ эвакуироваться в рейх. Странно, но во время моего путешествия из Пиллау никто не обратил внимания на мое присутствие и не стал спрашивать у меня документы. Я так и не понял, чем было вызвано подобное равнодушие - моим званием, наградами или всеобщим хаосом.

Когда с наступлением темноты поступил приказ отправляться в путь, я просто проскользнул на борт одной из небольших барж вместе с двумя сотнями солдат. Через полчаса, отдалившись от гавани примерно на пару километров, мы увидели впереди какую-то гигантскую тень. Это был совершенно новый эсминец кригсмарине, на котором нас должны были переправить в Германию. Когда мы поднялись на борт корабля, экипаж нас тепло встретил и помог разместиться. Рядовым пришлось провести ночь под открытым небом на палубе, меня же проводили в одну из кают. Несмотря на то что в последнее время часто говорили о торпедных атаках русских, обрушивавшихся на немецкие корабли, которые двигались на запад, я не боялся гибели в море. Напротив, в моей душе поселилась надежда на благополучный исход. Что же будет с нами?

На следующее утро меня разбудил какой-то моряк. - Герр обер-лейтенант, война окончена! - сообщил он. Было 9 мая 1945 года. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что мой счастливый отъезд с Хеля в ту ночь, возможно, спас мне жизнь, избавив от возможного плена или самоубийства. И все же в ту минуту, когда мне стало известно о капитуляции Германии, мое настроение было далеко не радостным, но оно также не было и печальным. Я ощущал тупое безразличие и неуверенность в будущем - моем собственном и моей страны.

В воскресенье 22 июня 1941 года предутренняя тишина была расколота грохотом пушек. Это трехмиллионная немецкая армия начала операцию «Барбаросса», обрушив всю свою мощь на Россию на линии протяженностью 3900 километров, от Балтийского и до Черного моря. Позиции советских войск подверглись ураганному обстрелу немецких орудий, и горизонт на Востоке озарился яркими вспышками огня. В небе появились армады устремившихся на восток самолетов люфтваффе: бомбардировщиков «хейнкель» И «юнкерс», пикирующих бомбардировщиков «штука» и истребителей «мессершмитт». За гулом авиационных двигателей раздался рокот моторов танковых дивизий, устремившихся в том же направлении. Лавина немецких войск с быстротой молнии накатила на части Красной Армии, защищавшие границы России, и заставила их отступить.

Утром того же дня 58-я дивизия получила приказ наступать вместе с частями второго эшелона войск XXXII корпуса 18-й армии. 18-я и 16-я армии, а также 4-я танковая группа образовали группу армий «Север», одну из трех массивных армейских группировок - «Север», «Центр» И «ЮР>, - созданных руководством вермахта для вторжения в Советский Союз. Когда мы перешли границу, никаких пограничных частей мы не встретили, но сразу же отметили скверное качество местных дорог, преимущественно грунтовых. На следующее утро 154-й пехотный полк вступил в короткие бои с советскими войсками близ небольших ли товских городов Паджуралис и Кведама, расположенных примерно в 40 километрах к востоку от Хайдекруга. В этих кратковременных боевых действиях против частей, которые были, скорее всего, советскими пограничниками, нам не пришлось использовать минометы, и мы были готовы следовать дальше.

Пройдя за день приблизительно 25 километров, 28 июня мы приблизились К городу Шауляю, находящемуся примерно в 95 километрах к северо-востоку от Паджуралиса. Хотя наши танковые части нас опередили и ушли далеко вперед, благодаря своему быстрому продвижению 58-я дивизия оказалась в авангарде пехотных дивизий группы армий «Север». Несмотря на дорожные заторы, масса наших войск стремительно двигалась на восток, все больше укрепляя нашу уверенность в победе. Мы нисколько не сомневались, что разгромим Советский Союз если не зимой 1941 года, то весной следующего.

Наш поход продолжался долгими летними днями, когда темнеть начинает поздно. На привал мы останавливались в полях возле дороги. Поужинав, наша рота искала скрытое место для ночлега, опасаясь внезапных атак Красной Армии. Останавливаясь в какой-нибудь деревне, мы спали возле домов, но никогда - внутри, зная, что жилые сооружения являются главной целью вражеской артиллерии.

В тех случаях, если мне не надо было ночью заступать в караул, я подкладывал каску под голову и мгновенно засыпал. Долго спать не удавалось, потому что часа через два или четыре кто-нибудь бесцеремонно будил нас пинком под зад. На завтрак отводилось примерно полчаса, после чего мы снова отправлялись в путь. Страдая от невыносимой жары и густой дорожной пыли, мы преодолевали бесчисленные километры пути. Днем мы практически не отдыхали и шли без остановок, лишь изредка удавалось проехать часть пути на нашей ротной повозке. Спустя какое-то время мы привыкли к бесконечному походу и как загипнотизированные упрямо шли вперед, видя лишь ритмично двигающиеся ноги впереди идущего.

Иногда я шел, в буквальном смысле спя на ходу, и просыпался лишь после того, как натыкался на кого-нибудь из своих товарищей. Мы шли по открытым просторам равнинной северной Литвы и больше не встречали сопротивления противника, но постоянно слышали далекий шум выстрелов и грохот взрывов, а также видели следы недавних кровавых боев. На обочинах дорог и в кюветах валялись сотни еще не остывших мертвых тел, лежавших там, где их настигла пуля или осколок снаряда. В некоторых местах трупы громоздились кучами по десять-пятнадцать человек, среди них были и женщины в военной форме.

Иногда мы проходили мимо подбитых вражеских танков, которые еще догорали, и в небо струился черный маслянистый дым. Большая часть советской пехоты и бронетехники была застигнута врасплох в чистом поле и уничтожена немецкими самолетами при попытке отступить на восток. Немецкому люфтваффе удалось добиться военного превосходства в воздухе и помешать отступлению вражеских частей. Наши штурмовики огнем крупнокалиберных пулеметов безжалостно истребляли незащищенные цели противника, оказавшиеся на огромных открытых пространствах.

Такие атаки были особенно разрушительными в тех случаях, когда массированному обстрелу с воздуха подвергались дороги, заполненные людьми и транспортом русских. От пулеметных очередей немецких самолетов невозможно было укрыться. Даже те, кто забился в кюветы вдоль дорог, не были застрахованы от опасности. Те, кто не был убит сразу, наверняка получили серьезные ранения. Танки Красной Армии, которые не были уничтожены, стали немецкими трофеями. Если бы в такой танк после прицельного выстрела попал заряд нашей 150-мм гаубицы, то он, несомненно, был бы сразу выведен из строя - была бы разбита пушка или гусеницы.

Однако главная цель нашей минометной роты состояла в огневой поддержке наших пехотинцев в боях против вражеской пехоты. В те дни нам отчаянно не хватало бронебойных снарядов, способных пробить толстую броню советских танков, и поэтому мы избегали боев с танковыми частями русских, за исключением кризисных случаев. У дивизии имелось много различных средств борьбы с танками противника.

Двигаясь на северо-восток, за неделю мы прошли около 11О километров от литовского Шауляя до латвийской столицы Риги. Когда 5 июля мы вошли в этот город, небольшие толпы местных жителей, столпившихся на улицах, приветствовали нас криками «освободители!» и дарили цветы и шоколад в знак благодарности за освобождение от советской оккупации. В то же время часть населения, испугавшись нашего появления, пряталась в подвалах домов. В основном мы встречали теплый прием во всех прибалтийских странах - Эстонии, Латвии и Литве. Это укрепило нас в убеждении, что наше дело правое.

Когда наша колонна проходила по улицам Риги, мы чувствовали себя почти как дома, потому что архитектура в Латвии не слишком отличалась от немецких городов балтийского побережья. Нашему стремительному походу на восток не помешало даже то, что Красная Армия при отступлении разрушила мост через реку Дюна. Двигавшиеся впереди нас саперные части успели установить на его месте понтонную переправу. За полдня мы миновали Ригу, прошли дальше и снова оказались на открытом пространстве.

Когда ближе к вечеру того же дня наша рота сделала привал в какой-то латвийской деревушке, мы заметили в полукилометре от нас примерно десяток русских. Очевидно, преследуемые нашими наступающими войсками, они пытались спасти свои жизни, отступая на восток. Несколько стоящих рядом со мной солдат открыли по ним огонь из винтовок, пользуясь тем, что находились на господствующей высоте над противником. По всей видимости, несколько русских были убиты, однако остальные успели рассредоточиться и скрыться в лесу. Это было наше первое боевое столкновение с русскими после первых перестрелок на границе, когда мы решили, что военная кампания в России превратится в долгую череду бесконечных маршей вслед за отступающим противником. Однако в следующие недели мы получили возможность убедиться совсем в другом.

7 июля мы вошли в латвийский город Рауна, что в 80 километрах к востоку от Риги. Здесь наша дивизия ввязалась в первый после перехода границы настоящий бой с частями Красной Армии. Наша рота развернула минометы и гаубицы для поддержки полковой пехоты, однако перестрелка быстро закончилась, потому что советские войска поспешно отступили.

Поскольку наши танковые части уже обошли с фланга оборонительные позиции противника, нам пришлось столкнуться лишь с русским арьергардом, прикрывавшим отступление Красной Армии. В следующие дни произошли лишь короткие перестрелки с врагом, которые, однако, не помешали нашему дальнейшему движению на восток. Спустя пару дней наша рота расположилась на привал среди домишек какой-то деревни, расположенной возле дороги. Помня о том, что деревня представляет собой идеальную цель для советской артиллерии, я лег спать под открытым небом, в небольшоЙ ямке неподалеку от дома.

В середине ночи я проснулся от звука голосов. До меня донеслись лишь обрывки разговора проходивших мимо людей, и я не понял, кто это - немцы или русские. Я напрасно пытался разглядеть идущих, но в кромешной тьме различал лишь смутные силуэты, хотя они находились всего в десятке футов от меня. Напрягая слух, я окончательно убедился в том, что это не немцы. Интуиция подсказала мне, что это, видимо, небольшая группа русских красноармейцев, выбирающихся из окружения. Я сначала подумал, что они прошли мимо наших часовых, но потом решил, что, скорее всего, русские просто не заметили нашего присутствия, как и мы - их.

Не вполне понимая, представляют ли русские опасность для нас, я лихорадочно ломал голову над тем, как мне поступить. Если я выстрелю из винтовки или брошу гранату, то убью нескольких врагов, но в таком случае рискую стать жертвой своих же товарищей, которые по ошибке откроют по мне огонь. В конечном итоге я предпочел не производить шума и позволить русским пройти дальше. К моему великому облегчению, те вскоре скрылись в темноте, так и не заметив нас.

Пройдя менее чем за неделю около 150 километров от Рауны на восток, наша дивизия, наконец, оказалась на территории самой России. 12 июля мы подошли к Пскову, расположенному на южном берегу Чудского озера, где соединились с нашими танковыми дивизиями, ожидавшими поддержки пехотных частей, чтобы возобновить наступление в сторону Ленинграда. Повернув на север, мы оказались на крайнем левом фланге группы армий «Север». Справа от нас находилась 1-я пехотная дивизия вермахта, слева - восточный берег озера. В то время как мы двигались вперед по плоской равнине с редкими лесами, само Чудское озеро оставалось вне нашего поля зрения.

Начав наступление на север, мы все чаще сталкивались с такими препятствиями, как плохие дороги и усиливающееся сопротивление советских войск. Дело также серьезно осложнялось картами, на них были показаны главные дороги, которых в реальности просто не существовало. Помимо проблемы с точностью, имелась и другая - даже скверных карт нам все равно не хватало. Несмотря на то что нашему ротному командиру удалось где-то раздобыть местные географические карты, нам, обычным пехотинцам, было абсолютно непонятно, в каком именно месте бескрайних русских просторов мы находимся.

Не имея радиоприемников, мы получали информацию о происходящем исключительно из привозимых два раза в неделю газет, издаваемых в штабе 58-й дивизии. Большую часть газетного пространства занимали выдержки из речей Гитлера и Геббельса, но были и короткие сообщения о боях и наступлении на Восточном фронте, а также о событиях в Северной Африке и Атлантике. Несмотря на обилие пропагандистских материалов, подвергавшихся при этом сильной цензуре, эти газеты тем не менее позволяли нам получить хотя бы самое общее представление о том, что происходит в мире.

Примерно в то самое время я простыл, и У меня начался жар, я чувствовал необычайную слабость. Когда мы сделали очередной привал, я вошел в какой-то заброшенный дом. Свалившись на кровать, я тут же провалился в глубокий сон, длившийся часов шесть или семь. Проснувшись, я почувствовал себя бодрым и испытал прилив новых сил. Прибавив шагу, я вскоре догнал нашу роту. Во время марша спать нам приходилось урывками, и мой долгий сон в постели показался мне поистине царским подарком.

17 июля, преодолев за пять дней 80 километров, вышедшая из Пскова 58-я дивизия приблизилась к ма ленькому городку Гдову, расположенному на северовосточном берегу Чудского озера. По пути мы встретили лишь незначительное сопротивление противника, однако столкнулись с проблемой снабжения. Это было вызвано тем, что наши обозы, остававшиеся южнее нас, сильно опаздывали по причине плохих дорог, и припасы приходилось доставлять по Чудскому озеру. Испытывая нехватку продовольствия, наша дивизия была вынуждена снова привести в действие советскую мельницу, благодаря чему удалось получить хлеб для немецких войск и местного гражданского населения. Из-за того, что отступавшие советские войска залили зернохранилища нефтью, получившийся хлеб имел неприятный вкус, который не могла отбить даже обильно добавленная в тесто соль.

19 июля наша дивизия продолжила наступление на север и через два дня заняла город Нисо в 25 километрах к северо-востоку от Гдова. Перед нами была поставлена цель - захватить коридор между Чудским озером и побережьем Балтийского моря, чтобы блокировать оставшиеся там части Красной Армии. Впервые с начала Русской кампании наше продвижение вперед встретило действительно ожесточенное сопротивление советских войск. Хотя транспортный узел в эстонском городе Нарва находился всего в 25 километрах к северу от нас, мы лишь через месяц захватили его и отрезали советским частям пути к отступлению. Во время долгих маршей по территории Советской России я часто вспоминал моих родственников, остававшихся в Пюггене, и Аннелизу, с которой пару раз в месяц обменивался письмами. Наш роман в январе фактически закончился, и она обручилась с сыном хозяина того цветочного магазина, в котором работала в Люнебурге.

С той поры прошло некоторое время, и я постепенно начал понимать, что неверно отнесся к желанию Анне лизы придать более конкретный характер нашим отношениям. Мне также стало понятно, что мои чувства к ней оказалась глубже, чем я предполагал. Ее помолвка с хозяйским сыном казалась мне неправильным поступком, и я верил в то, что она не состоится, и мы с Аннелизой когда-нибудь снова будем вместе. Тогда же я принял решение обязательно увидеться с ней во время моего следующего возвращения в Германию. Находясь вдали от дома, я чувствовал, что крепнет моя духовная связь с товарищами по роте, однако при этом понимал, что мне по-прежнему хочется быть лидером, руководить остальными солдатами. Я прекрасно осознавал отличие фронтового братства от дружбы в гражданской жизни.

На войне отношения между людьми строятся на основе практической необходимости, и их сближают сложные экстремальные обстоятельства, особенно среди солдат-пехотинцев. Фронтовое братство отражает зависимость солдата от соседа по окопу; те, кто воюет бок о бок, нуждаются во взаимной поддержке. Дружба в гражданской жизни предполагает более интимную духовную связь, дружеские отношения возникают в результате тщательного отбора. На фронте нет ничего удивительного в том, что ты желаешь найти себе надежного друга и установить с ним добрые отношения, особенно в условиях, когда смерть становится частым явлением. Наверное, потому что мы понимали, что любой из нас может погибнуть в любую минуту, потеря товарища воспринималась как трагедия очень недолго. Через пару дней острота потери ослабевала, потому что внимание отвлекалось новыми заботами, часто имевшими большую важность. Проходил месяц, и гибель товарища постепенно исчезала из мыслей солдата.

Солдат должен думать только о войне. Если потеря боевого товарища вызывала потрясение, то смерть вра жеских солдат подобных чувств не пробуждала и становилась привычным делом. Они воюют против нас и убивают с тем же равнодушием, что и мы их. В бою важно одно - или ты убьешь, или убьют тебя. Главное для солдата - выполнение воинского долга, однако отношение к долгу несколько отличается у добровольцев и тех, кто попал в армию по призыву. Добровольцы воспринимают приказы более беспечно, тогда как призывникам свойственна осторожность.

Я, будучи добровольцем, воспринимал службу с воодушевлением, однако в отличие от многих солдат никогда без нужды не рисковал жизнью на поле боя. Единственное, чего я искренне боялся, так это смерти или плена. Все остальное я воспринимал как должное, аскетизм и бытовые трудности представлялись мне нормой солдатской жизни на войне. За годы войны я подсчитал, что соотношение раненых к убитым было четыре или пять к одному. На передовой ранеными занимались медики нашей роты, но они, как правило, оказывали лишь первую медицинскую помощь. Затем их отправляли на последующее лечение к полковым врачам. Если ранение или болезнь оказывались более серьезными, то солдата отправляли в дивизионный госпиталь или вывозили в Германию.

Наши медики и санитары работали прекрасно и в течение недели помогали возвращать в строй до пятидесяти процентов раненых. Болезни были не главной проблемой, однако такие незначительные недуги, как диарея, были широко распространены. Некоторые заболевания требовали особого лечения, которое было недоступно во фронтовых условиях, и поэтому решались разнообразными изобретательными способами. Когда у меня полез зуб мудрости, я испытывал сильную боль и не мог кусать ничего твердого. Решив самостоятельно справиться с этой проблемой, я отправился к полковому врачу и попросил у него скальпель. В ответ на мою просьбу он поинтересовался: «Что вы собираетесь им делать" Я отказался отвечать, однако он всетаки дал мне скальпель.

Найдя зеркальце, я разрезал себе десну. Никакого анестезирующего средства у меня не было, и поэтому от жуткой боли я чуть не потерял сознание. Самостоятельная стоматологическая операция оказалась удачной. В военных условиях солдат многому учится и узнает много премудростей, помогающих выйти даже из самой сложной ситуации. Оставаясь старшим стрелком взвода связи 1З-й роты, я страстно хотел получить более ответственную должность, отличающуюся от утомительного прокладывания линий связи и редкой доставки донесений. Мне, как всегда, хотелось быть в гуще активных действий, пусть даже и с некоторым риском для жизни.

Когда командир роты предложил мне стать корректировщиком огня минометной роты, то есть передовым артиллерийским наблюдателем, я с радостью ухватился за представившуюся возможность немного разнообразить свою жизнь. В нашей роте выдвинутое наблюдение проводилось нерегулярно, однако необходимость иметь человека, постоянно выполнявшего роль корректировщика огня, была очевидной. Мое назначение на этот, с позволения сказать, пост было временным, но постепенно обрело постоянный характер, и я оставался на нем следующие полгода. Став корректировщиком огня, я выполнял роль глаз для гаубиц нашей роты, устанавливаемых на расстоянии полутора километров за линией фронта. 75-мм гаубицы 13-й роты имели максимальную дальнобойность 5070 метров, тогда как 150-мм гаубицы - дальнобойность 4600 метров. Это означало, что они могли поражать цели, находившиеся впереди нас на расстоянии четырех километров.

у нас было четыре батареи таких гаубиц. В каждой батарее имелось две гаубицы, обслуживавшиеся расчетами из пяти человек и обеспечивавшиеся поддержкой дополнительного персонала. Три батареи были оснащены шестью короткоствольными 75-мм гаубицами и одна батарея - двумя короткоствольными 150-мм гаубицами. Если корректировщик огня давал гаубицам и минометам роты сигнал одновременно начать заградительный огонь, то залп был эквивалентен залпу артиллерийской батареи. Во время пребывания в тренировочном лагере я познакомился с основными приемами наведения миномета на цель. Но после этого приобрел и новый бесценный опыт, наблюдая за действием корректировщика огня, которого я сменил. Однако оценить всю прелесть нового назначения мне позволил только личный опыт. Вскоре я научился точно определять координаты цели, а также количество снарядов и их типы, необходимые для удачного выстрела.

Номинально я все еще оставался солдатом взвода связи и подчинялся обер-фельдфебелю Элерту, но теперь получал приказы непосредственно от командира роты. С изменением моего служебного статуса в роте изменились и мои отношения с другими солдатами. Мои обязанности артиллерийского наблюдателя заключались в корректировке огня при поддержке наших наступающих частей, уничтожении опорных пунктов противника и подавлении его сопротивления. Во время прерывающихся боев командир батареи приказывает боевым расчетам выполнить просьбу корректировщика об огневой поддержке полковой пехоты. Однако в непрекращающемся бою такая просьба выполняется без одобрения командира.

Когда становится понятно, что враг отступает, наши орудия движутся вперед вместе с пехотоЙ. При стремительном наступлении или отступлении противники смешиваются и оказываются на чужой стороне. В таких случаях невозможно определить, кто свой, а кто враг. Хотя в такой обстановке я не чувствовал себя в особой опасности, но тем не менее не терял бдительности и никогда не расставался с автоматом МР-40. Бой можно охарактеризовать как контролируемый хаос, но солдату нужно быть спокойным, чтобы достойно выполнить боевую задачу. Должность корректировщика огня хорошо соответствовала моему характеру. Это стало мне ясно после того, как я научился сохранять хладнокровие в бою, а также понял, что всегда хочу знать, что происходит на передовой. Разумеется, из этого вовсе не следует, что я не испытывал беспокойства и страха за собственную жизнь, особенно при сильном артобстреле.

Я быстро уяснил себе одну важную вещь: в первые пять-десять минут боя избежать страха невозможно. В такой обстановке срабатывает инстинктивный животный рефлекс, являющийся естественной реакцией на возникающую опасность. В конце войны даже многоопытные ветераны, повидавшие всякое, рассказывали о страхе, который они испытывали в первые две-три минуты боя. И все-таки, когда уходило прочь предварительное беспокойство, ко мне возвращалось самообладание, и выучка брала верх над страхом. После этого я четко контролировал собственные действия. Я понимал, что должен любой ценой выполнить свое дело.

После двухнедельного перерыва, отведенного на перегруппировку войск, 8 августа вермахт возобновил наступление. Пытаясь достичь Нарвы и запереть коридор, 115ведущий к Балтийскому побережью, наш 154-й полк прошел 15 километров вперед на север от Нисо к месту слияния рек Плюссы и Пяты. В этом месте, примерно в четырех милях к югу от эстонской столицы, наше продвижение остановил разрушенный мост через Плюссу. Наступление возобновилось жарким солнечным утром 14 августа, начавшись с обстрела нашей артиллерией советских позиций на другом берегу реки. Подавив сопротивление противника, пехота нашего полка приступ ила к форсированию водной преграды на резиновых плотах примерно в 50 метрах справа от разрушенного моста.

Оставшись, так сказать, не у дел в качестве корректировщика огня, я решил вместе с отрядом пехотинцев переправиться через Плюссу, чтобы принять участие в бою. Когда в 9 часов утра я добрался до реки, начался артиллерийский обстрел со стороны русских. Я инстинктивно бросился влево от взорванного моста, ища укрытия в траншеях, выкопанных на берегу реки. На место переправы обрушился заградительный огонь советской артиллерии. Некоторые снаряды разрывались всего в нескольких метрах от меня. Обстрел был такой сильный, что невозможно было поднять голову над окопом. Мне не оставалось ничего другого, как прижаться ко дну окопа.

При таком сильном и близком артиллерийском огне остается лишь надеяться на то, что вражеским артиллеристам не удастся попасть в вас и они не превратят ваше укрытие в могилу. После пары часов плотного заградительного огня наступило короткое затишье, позволившее мне выглянуть из траншеи и осмотреться по сторонам. Я увидел, как десятка два наших солдат смогли переправиться на тот берег. В окопе справа от меня я заметил нечто изумившее меня.

Лейтенант Мюнстерманн, командир одного из взводов нашей роты, сидел, не прячась от снарядов, и читал книгу с таким видом, будто находится на скамейке в парке. Я понял, что он пребывает в шоке, вызванном обстрелом, но помочь ему никак не мог. Насколько мне из вестно, в вермахте подобные психологические травмы не признавались серьезным основанием для оправдания отправки солдата или офицера с передовой в тыл. Я несколько секунд продолжал рассматривать Мюнстерманна, затем обстрел возобновился. Свист снарядов над моей головой заставил меня снова юркнуть в окоп.

Спустя пять часов обстрел прекратился. Когда я снова посмотрел направо, то понял, что Мюнстерманн кудато исчез. Я решил переправиться на другой берег реки, чтобы найти мою роту и получить новый приказ. Выбравшись из окопа, я присоединился к группе солдат, которые пытались, пригибаясь к земле, приблизиться к тому месту в 50 метрах справа от моста, где наши войска возобновили форсирование Плюссы. Вскочив на плот, я направился вместе с остальными солдатами на противоположный берег, до которого было что-то около 30 метров.

Когда мы высадились, там уже шел бой. Оставив пехотинцев, я осторожно подполз к сожженному мосту и перебрался на левую сторону грунтовой дороги, держа наготове мой новенький автомат МР-40. Хотя это было стандартное оружие корректировщика огня, оно меня не устраивало, и я предпочел бы ему маузеровскую винтовку. Двигаясь вперед, я старался держаться деревьев и кустов, росших вдоль дороги. Когда я отошел от реки примерно на 150 метров, то увидел впереди на краю дороги сложенный из бревен вражеский дот. Русские солдаты вели из него огонь по нашим войскам, находившимся позади меня.

Поскольку у меня не было связи с минометной ротой, мне стало понятно, что наше наступление захлебнется, если вражеский дот не будет уничтожен. Внимание русских сосредоточено на дороге, и поэтому у меня есть возможность самостоятельно уничтожить их огневую точку, если мне, разумеется, удастся подобраться к ней как можно ближе и забросать ее гранатами. Углубившись от края дороги в лес примерно на 20 метров, я стал осторожно подбираться к боку дота. Когда я пополз вперед, русские, должно быть, заметили шевеление травы справа от них.

Когда я почувствовал, что ствол пулемета поворачивается в моем направлении, то тут же прижался к земле. В следующее мгновение пулеметная очередь просвистела над моей головой. Чувствуя, что могу в любую секунду погибнуть, я сильно испугался. Пулеметчик неожиданно остановился и снова принялся поливать огнем дорогу, видимо, посчитав меня мертвым. Прошла минута. В мою сторону больше не стреляли. Все еще лежа на земле, я осмелился поднять голову. От амбразуры дота меня отделяло лишь расстояние в 10-15 метров. Совершив быструю пробежку, я смогу скрыться в мертвой зоне обстрела возле стены огневой точки и бросить гранату в амбразуру.

Чувствуя, как бурлит в крови адреналин, и испытывая крайнее возбуждение, я понимал, что меня могут подстрелить прежде, чем я окажусь возле стены дота. Я решил, что иного выбора у меня нет, и медленно пополз обратно, рассчитывая на то, что вражеский пулеметчик не заметит меня. Не успел я отползти на достаточное расстояние от дота, как совсем рядом прогрохотали два оглушительных взрыва. Подняв голову, я увидел, как бревна дота взлетели в воздух и с хрустом рухнули на землю, образовав беспорядочную груду. Происходящее было похоже на чудо. Моим спасителем оказался наш 75-мм миномет, установленный посередине дороги возле самого берега.

Позднее мне рассказали, что солдаты моей роты смогли на руках переправить миномет через реку и установить его на дороге сразу после того, как русские закончили артиллерийский обстрел. Они быстро засекли вражеский дот и для увеличения скорости мин использовали дополнительные взрывные заряды. С расстояния в 200 метров они легко уничтожили цель и таким образом спасли мне жизнь.

В тот же день, позднее, я нашел свою роту. Не видя четкой линии фронта, минометная рота могла лишь с трудом оказывать эффективную поддержку пехоте. Русские пытались в течение трех дней перейти в контрнаступление на нашем плацдарме на северном берегу Плюссы, однако были вынуждены отступить на восток в направлении Ленинграда. Потери были высокими у обеих сторон. Однако, несмотря на это, мы не теряли оптимизма. Мы верили в то, что наступление вскоре закончится нашей полной победой. Нам казалось, что мы успели закалиться в боях и готовы сражаться дальше.

Форсирование Плюссы открыло путь к Нарве.18 августа, когда 58-я дивизия подошла к этому городу, бои уже закончились, что позволило нам на следующий день отправиться на восток по главной дороге, ведущей на Кингисепп. Нам предстояло еще целый месяц вести ожесточенные бои с частями Красной Армии, прежде чем мы достигли цели. Захват территории вокруг Нарвы позволил нам отрезать пути отступления советских войск из республик Прибалтики и обезопасил тылы вермахта для дальнейшего наступления на восток. Приблизившись к Балтийскому побережью, наша дивизия и 1-я дивизия попрежнему поддерживали левый фланг группы армий «Север", Нашей главной целью был захват Ленинграда, бывшей столицы Российской империи, второго по величине и значимости города Советского Союза.

Несмотря на угрозу флангам немецких частей со стороны русских войск от шоссе Нарва-Кингисепп, наш полк быстро продвинулся вперед и вскоре вышел к линии оборонительных укреплений и минных полей, размещавшихся вдоль старой советско-эстонской границы. При поддержке нашей минометной роты полк после нескольких мощных боев успешно преодолел ее. За этой линией обороны находился город Кингисепп, расположенный в нескольких десятках миль к востоку от Нарвы. В то время как 154-й пехотный полк с запада вышел к главному шоссе, другие части 58-й дивизии и 1-й дивизии приблизились К нему с южного направления и вступили в бои за город. Когда наш полк подошел к Кингисеппу, то сразу завязал первые уличные бои с частями Красной Армии.

Наша рота установила 75-мм гаубицы в нескольких сотнях метров перед линией фронта, намного ближе, чем обычно. В отличие от более тяжелых 150-мм гаубиц они легко перемещались на короткое расстояние расчетом из пяти человек и эффективно использовались в городских условиях. Однако даже они были довольно громоздки, и поэтому минометчики не могли передвигаться так же быстро, как пехотинцы. Когда минометчики хорошо видят цель, то помощь корректировщика огня им не нужна. Не имея точного задания, я отправился на передовую по собственной инициативе.

Как это часто бывает в разгар боя, я точно не знал, где находятся солдаты моего взвода связи. Двигавшее мною желание разобраться в обстановке заставило меня принять активное участие в бою. Добравшись до нашего минометного расчета на окраине Кингисеппа, я стал наблюдать за тем, как мои товарищи систематически уничтожают опорные пункты противника, находившиеся впереди нас.

Хотя расчетам миномета в таких условиях угрожала серьезная опасность, в подобного рода боевых дей ствиях сильнее всего страдала пехота. Имея относительно ограниченную поддержку минометов, пехотинцы с великим трудом продвигались вперед, атакуемые врагом со всех сторон. 20 августа, когда мы уничтожили последние очаги сопротивления Красной Армии, город пал. Разрушения в нем были очень велики, множество домов превратились в дымящиеся руины.

После трех дней отчаянных контратак советских войск, пытавшихся отбить Кингисепп, 23 августа наша дивизия продолжила наступление. Добравшись до Алексеевки, расположенной в восьми километрах к востоку от Кингисеппа, мы столкнулись с еще более решительным сопротивлением противника. Еще несколько дней части Красной Армии вели тяжелые бои, стараясь помешать нашему продвижению на север. 29 августа мы, наконец, вышли к городку Котлы, расположенному примерно в десяти километрах к северу от Алексеевки. Другим частям нашей дивизии удалось захватить Велькоту, местечко в шести-семи километрах к востоку.

1 сентября мы взяли Копорье, город, находящийся в пятнадцати километрах к востоку-северо-востоку от Велькоты. После нескольких дней ожесточенных боев мы продвинулись еще на 20 километров на восток и оказались в Никольском. После этого наше наступление сопровождалось такими же тяжелыми боями. Теперь на пути у нас возникла лесистая местность. 6 сентября мы вышли из лесов. Новым населенным пунктом, захваченным нами, стали Дятлицы. Это местечко находилось в пятнадцати километрах восточнее Никольского.

Хотя мы снова вышли к главной дороге, упорное сопротивление русских замедляло скорость нашего наступления до четырех-пяти километров в день. Так мы наступали всю следующую неделю. Каждому из трех полков 58-й дивизии была задана отдельная цель. 220-й полк должен был двигаться прямо по главному шоссе на Красное Село. 209-му полку предстояло захватить Дудергоф. Нашему полку - Финское Койрово и Камень. 14 сентября, после установления контроля над этим районом, нашей дивизии предстояло прорываться к Ленинграду, до центральной части которого нас отделяло расстояние в 15 километров.

К этому времени сопротивление Красной Армии немного ослабло, однако противник продолжал обстреливать нас из артиллерийских орудий. Однажды мы увидели пролетевшие у нас над головой снаряды необычайно большого размера, от взрывов которых содрогалась земля. Позднее мы узнали, что обстрел велся с линкора «Красный Октябрь», находившегося в водах Финского залива. 15 сентября, во второй половине дня, наша рота вошла в Урицк, крошечный городок с небольшими деревянными домами. Только когда мы вышли к берегу Финского залива, я понял, где мы оказались. Нас отделяли лишь 10-12 километров от Ленинграда. На горизонте можно было различить вершины заводских труб и крыши высотных зданий.

Несмотря на то что во время боев мы не испытывали восторга от близости к этому городу, теперь нас охватило волнение при мысли о том, что с его захватом до полной победы над Россией нас будут отделять считаные дни. Пока мы шли по улице, протянувшейся вдоль берега залива, на горизонте видели советские корабли, заходящие в бухту и выходящие из нее. Скорее всего, они совершенно не подозревали о нашем присутствии. Что было еще более странно, по улице проехала пустая вагонетка, двигавшаяся из Ленинграда. Позднее нам стало известно, что передовые части нашей дивизии увидели городской трамвай, в котором ехали русские пассажиры, не знавшие о нашем прибытии. Зайдя в него, немецкие солдаты вежливо попросили пассажиров ради их собственной безопасности выйти.

На следующий день во время остановки группа солдат нашей роты осмотрела несколько брошенных красноармейцами артиллерийских орудий, установленных на возвышении, с которого открывался вид на Финский залив. Видя проплывавшие всего в паре миль от нас советские корабли, мы решили наудачу произвести выстрел из длинноствольной пушки диаметром в 1О сантиметров. Взяв на глазок прицел, мы зарядили снаряд в патронник и осторожно дернули за вытяжной шнур. Снаряд упал в воду, взметнув фонтан брызг возле грузового корабля, но не причинил ему никакого вреда. Мы выстрелили еще пять-шесть раз, так и не попав в цель, однако благодаря представившейся нам возможности приняли участие в войне на море.

Вскоре мы возобновили наступление и оказались на улицах предместий Ленинграда, где миновали несколько кварталов двух-трехэтажных домов, встретив лишь незначительное сопротивление частей Красной Армии. Все еще продвигаясь по предместьям города, мы получили приказ остановиться и отойти на более безопасные позиции обратно в Урицк. Безоговорочно доверяя верховному командованию, мы пришли к выводу, что для такого приказа, по-видимому, имелись достаточно веские основания. Многие из нас полагали, что остановка - лишь временная мера, позволившая перегруппироваться перед возобновлением скоординированного наступления. Ничто не указывало на то, что от попытки захватить Ленинград одним ударом верховное командование вермахта отказалось.

Через несколько дней нам сообщили, что вместо штурма Гитлер приказал начать осаду города. К этому времени части вермахта окончательно блокировали Ленинград и отрезали его от остальной части Советского Союза, за исключением водного пути через Ладожское озеро. Было ясно, что город непременно сдастся, это лишь вопрос времени.

Наша минометная рота, состоявшая из 300 солдат, потеряла за три месяца войны всего 10-15 человек. В пехотных ротах потери были более высоки - во многих из них из 180 осталось лишь 50-75 человек. Однако, несмотря на огромные людские потери, наш боевой дух был по-прежнему силен. Мы видели, какой сильный урон понесла Красная Армия, и понимали, что можем оказаться на улицах Ленин града буквально через несколько дней. Сейчас трудно судить о том, хватало ли Германии войск для захвата города на Неве, однако сама попытка прямого нападения на него оказалась одной из величайших ошибок Гитлера.

Начало блокады Ленинграда совпало с переброской большей части группы армий «Север » на центральный фронт, где она приняла участие в наступлении на Москву. Получив передышку под Ленинградом, русские перегруппировали войска и предприняли ряд контратак, пытаясь разорвать кольцо блокады. 8 октября Красная Армия организовала наступление танковых частей, поддерживаемых пехотой, на позиции вермахта в Урицке. Оно было осуществлено силами 50 танков, включая бронемашины КВ-1 и КВ-2, только вышедшие из цехов ленинградского танкостроительного завода. Одновременно с этим противник предпринял высадку десанта примерно в пятнадцати километрах к западу от Петергофа.

Когда советские танки достигли линии фронта, большая их часть была уничтожена немецкими противотанковыми орудиями и пехотинцами. Однако несколько русских бронемашин сумели прорвать нашу линию обороны и двинулись в направлении Урицка по Прибрежной 125улице, протянувшейся между утесом и кромкой воды Финского залива. Выступая в роли корректировщика огня, я находился в одном из бункеров все еще не завершенной линии оборонительных сооружений и услышал звуки мощного артиллерийского обстрела примерно в полукилометре от меня. С присущим мне любопытством я устроился на вершине утеса, откуда с высоты 50 метров мог наблюдать за ходом боя. Добравшись до моего наблюдательного пункта, рядом со мной разместилась батарея, состоявшая из двух немецких 88-мм зенитных орудий.

Хотя они предназначались для поражения воздушных целей, их конструкция позволяла также вести огонь горизонтально. Вскоре внизу показались семь танков КВ-1 и КВ-2, за которыми следовали пехотинцы, державшиеся на близком расстоянии от них. Затем появилось еще несколько советских танков чешского производства Т-35. Тем временем зенитные расчеты быстро подбили ведущий танк. Остальные бронемашины, не имевшие пространства для маневра и не способные поднять вверх свои орудия, оказались в беспомощном положении. В течение 20 минут зенитные орудия один за другим подбили русскую бронетехнику, попавшую в ловушку на улице.

Под пулеметным огнем немецких солдат советские танкисты и пехотинцы попытались скрыться. Наши саперы, зашедшие им в тыл, устроили взрывы на дороге, отрезая им путь к отступлению. Тогда самые отчаянные из русских попрыгали в воду, однако вплавь вернуться к своим удалось лишь немногим. На следующий день остатки советских войск в Урицке и Петергофе были уничтожены. Потери Красной Армии составили 35 танков, 1369 убитых и 294 пленных.

Позднее русские значительно усилили роль танковых войск в своих наступательных операциях. Чтобы справиться с этой угрозой, во всех немецких дивизиях разработали несколько вариантов противодействия. На пример, каждый полк был оснащен противотанковой ротой, имевшей скорострельные артиллерийские орудия. Несмотря на то что им обычно удавалось справиться с вражеской бронетехникой, в крайних случаях использовалась дивизионная артиллерия.

Как продемонстрировал бой на Прибрежной улице, 88-мм зенитки оказались самым эффективным противотанковым оружием. Правда, использовались они редко, лишь в экстремальных ситуациях. После танкового наступления русских, когда возникло кратковременное затишье в боях, обер-фельдфебель Элерт провел с нами, небольшой группой солдат из взвода связи, экскурсию по недавно захваченному Петергофу и показал дворец эпохи русских царей, неподалеку от которого пытался высадиться десант Красной Армии. В это время и дворец, и его окрестности оставались целы, не пострадав в дни недавних боев.

Мы прошли по просторным красивым залам, где почти полностью отсутствовала мебель. В одной из комнат Элертувидел пианино и, сев на табуретку, начал играть. Играл он прекрасно, мы до этого даже не подозревали о его великом таланте. Мы с восторгом и удивлением слушали в его исполнении прекрасные образцы классической музыки. Через огромные окна в комнату струился яркий солнечный свет.

Было невозможно представить себе, что когда-то за этим пианино сидел русский царь, а его окружали члены его семьи и придворные. Закончив свое виртуозное представление, Элерт открыл крышку пианино и извлек оттуда несколько листов нотной бумаги. Показав нам свою находку, он сложил листы несколько раз и спрятал этот сувенир в карман. 1 октября я получил звание обер-ефрейтора и постоянную должность корректировщика огня, что означало усиление моего взаимодействия с командиром роты. В начале ноября обер-лейтенант фон Кемпски, который заслужил наше уважение еще в дни оккупационной службы в Бельгии, получил назначение в штаб дивизии.

Его сменил лейтенант Мюнстерманн, который, к счастью, серьезно не пострадал от шока во время артобстрела на берегу Плюссы, о котором я рассказывал ранее. В середине октября стало холодно. Земля замерзла, и уже выпал снег. Примерно в это время мы смогли перебраться из нашего временного жилья в более прочные тыловые блиндажи, вырытые пехотинцами и саперами. Если блиндажи непосредственно на передовой давали нам дополнительную защиту и служили оборонительными опорными пунктами, то блиндажи в тылу служили нам зимними квартирами в Урицке.

Строя наши жилища за линией фронта, саперы следовали стандартной строительной технологии. Вырыв в земле яму глубиной по пояс площадью 15 квадратных метров, они возводили бревенчатые стены и потолок и присыпали крышу землей. Несмотря на то что при обстреле советской артиллерии и прямом попадании такая крыша вряд ли смогла бы защитить нас, эти укрытия хотя бы немного спасали нас от зимних холодов. В Урицке по причине моей должности корректировщика огня мне приходилось проводить три четверти времени в разных блиндажах, расположенных вдоль всей передовой. В отличие от тыловых они представляли собой обычный крытый окоп с наблюдательной щелью. Когда выпадало много снега, мы насыпали его стеной на передовой перед блиндажами, чтобы по возможности скрыть свои передвижения от врага.

Если на передовой возникало затишье, я возвращался по два раза в день обратно в тыл. В наших тыловых блиндажах с земляным полом и стенами имелись лишь койки, стол и железная печка. Наши жилища были примитивны, но позволяли вполне уютно устроиться в них четырем-шести солдатам. Поскольку гаубицы 13-й роты располагалисьлишь в четверти мили от передовой, мои друзья Шютте и Зауке, которые теперь служили в артил- лерийских расчетах, смогли поселиться вместе со мной и еще одним товарищем в нашем блиндаже. В подтверждение нашего ветеранского статуса в роте мы укрепили над входом табличку с надписью «Четыре старых мешка». Естественно, что мы пытались проводить большую часть свободного времени вместе с пятьюшестью другими нашими товарищами, знакомыми нам еще по Люнебургу.

Когда наступало затишье, наш блиндаж превращался в место для отдыха, сна, приготовления горячей пищи, игры в карты, чтения и написания писем. Он становился своего рода святилищем, позволял снять напряжение от изматывающего напряжения боев. В ноябре 1941 года, сразу после того, как мы заселили наши новые жилища, начались свирепые холода, каких в Германии мы не знали. В следующие месяцы ударили морозы с такими низкими температурами, что раненые с обеих сторон погибали от переохлаждения прежде, чем их успевали отвезти в тыловые госпитали. По моим оценкам, в первые зимние месяцы в России примерно треть потерь была вызвана сильными морозами. От холодов погибло также много наших раненых солдат группы армий «Центр», участвовавших в сражении под Москвой.

ОТ низких температур отказывало и оружие, и техника. Если из оружия не стреляли регулярно и не предохраняли его от холода, то смазка попросту замерзала. Мои товарищи рассказывали мне, что собственными глазами видели, как застывали моторы машин. В связи с этим неизбежно возникали проблемы со снабжением, что иногда приводило к сокращению пайков до половины буханки хлеба на сутки. Хотя это было очень мало, мы знали, что жители окруженного нами Ленинграда получают хлеба еще меньше.

Вышеназванные проблемы привели к тому, что мы с опозданием примерно в полтора месяца получили зим нее обмундирование. Для выполнения боевых заданий по корректировке огня на передовой мне нужен был зимний камуфляжный костюм. К счастью, я одним из первых получил белую каску, белую накидку, белую шинель и белые штаны еще до наступления свирепых холодов. Когда выпал глубокий снег примерно 30 сантиметров толщиной, мне стало проще передвигаться на лыжах между передовой и нашими тыловыми блиндажами. Кроме того, так было проще скрываться от огня русских снайперов.

Снайперы размещались в больших количествах в многоэтажных домах на окраине Ленин града, находившихся на расстоянии мили от Урицка. Кстати сказать, они были лучше обучены и экипированы, чем снайперы вермахта, которые считали советские винтовки более эффективными и предпочитали трофейное советское оружие своему, немецкого производства. Когда мне в руки попалась такая снайперская винтовка и я смог опробовать ее, меня поразила ее точность. Точность снайперского огня означала, что количество убитых из этих винтовок по сравнению с числом раненых было намного выше, чем количество убитых из другого вида оружия. Наши каски неплохо защищали от скользящих выстрелов пуль и шрапнели, но не выдерживали прямого попадания. Имея рост шесть футов, я быстро научился сгибать голову и стремительно передвигаться по особо опасным участкам передовой.

Несмотря на то что в Урицке для нас особую угрозу представляли вражеские снайперы, мы также несли высокие потери от артиллерийского огня противника. Артиллерия Красной Армии отличалась высокой точностью и по своей мощи не уступала артиллерии вермахта. Еще одну опасность представляли для нас русские пулеметы. Они использовали главным образом разрыв ные пули и поражали цель даже на расстоянии полутора километров. В отличие от орудийных выстрелов узнать местоположение врага или определить степень угрозы по свисту пулеметных пуль было невозможно. Если вы слышите свист пуль, пролетающих у вас над головой, то вы в безопасности. Если же не слышите, то вы ранены или убиты.

Обморожения или переохлаждения мы боялись так же, как и советского оружия. Скользя по снегу на лыжах между передовой и тылом, я постоянно находился в движении и не так сильно подвергал себя воздействию холода, однако все равно однажды не избежал обморожения. Вернувшись как-то раз в наш блиндаж, я понял, что не чувствую больших пальцев ног. Сняв обувь, я увидел, что мои ступни побелели от холода, а пальцы полностью утратили чувствительность. Меня предупреждали не обрабатывать обмороженные места горячей водой, и я решил вместо горячей воспользоваться холодной. Выйдя наружу, я стал медленно поливать ноги холодной водой и массировать большие пальцы. Я испытал жуткую боль, однако спустя двадцать минут кровообращение постепенно вернулось.

Менее удачливые солдаты теряли от морозов пальцы рук и ног. Я думаю о том, что опоздай я вернуться в тепло хотя бы на час, я лишился бы пальцев ног. Однажды вечером, возвратившись из караула, я обнаружил, что в нашем блиндаже устроили вечеринку по поводу того, что к нам в гости заглянул наш давний товарищ из другой дивизии. Тут же был открыт запас коньяка. Ко времени моего возвращения они успели опрокинуть каждый по шесть рюмок и потребовали, чтобы я выпил «штрафную». Пришлось подчиниться.

Затем мы продолжили попойку, и я в конечном итоге здорово напился. На следующее утро все проснулись с сильной головной болью. Такова была расплата за кратковременное забытье во время боев. Когда я служил корректировщиком огня, меня постоянно сопровождал солдат из взвода связи, потому что мое знание азбуки Морзе было крайне ограниченным. Он передавал по телеграфу сведения о местонахождении цели артиллерийским расчетам, располагавшимся примерно в миле от нашего блиндажа. Когда я выкрикивал «еще пять!», это означало, что следует подкорректировать цель и перенести ее на пять метров вперед. Из фразы «десять вправо!» следовало, что необходимо сдвинуть ее вправо на десять метров. Связист передавал эти мои поправки артиллеристам.

Если мы удерживали какую-нибудь позицию более одного дня, как это было в Урицке, то наша рота обычно устанавливала полевую телефонную линию, ведущую в мой. блиндаж. Она была столь же надежна, как и телеграфная линия, и позволяла напрямую давать указания орудийным расчетам. Хотя у нас были радиопередатчики, мы редко пользовались ими из боязни быть перехваченными русскими связистами.

Перебираясь на новую позицию, я тщательно изучал местность по карте, чтобы определить направления возможной атаки советских войск. После этого я просил наших артиллеристов сделать пробный выстрел по координатам цели. Вторым выстрелом цель уточнялась окончательно. Затем я просил их назвать цель позицией «А» для более быстрой реакции при начале атаки. Назывались и другие позиции - «В», «С» И так далее. Иногда вместо букв использовались имена собственные. Далее я произносил такую фразу: «Позиция «А», пять выстрелов, два орудия!» Когда враг стрелял один раз, мы понимали, что ведется такая же пристрелка цели. Вскоре вся ничейная земля превращалась в огромную смертоносную зону предварительной пристрелки.

Главная обязанность корректировщика огня, занявшего наблюдательный пост, - внимательно следить за всеми перемещениями противника и сообщить в подобном случае командиру роты. Он также должен по возможности быстро предупредить артиллеристов о готовности к бою. В относительно активных боевых действиях, вроде тех, что разворачивались в Урицке, орудийному расчету требовалось всего две минуты, чтобы подготовить пушку и дать залп в том случае, если я не смог заранее предупредить их и сообщить координаты цели. Если бои носили прерывистый характер, артиллеристы чаще находились в своих блиндажах, чем возле орудий.

В таких обстоятельствах время подготовки к выстрелу составляло четыре минуты. После начала обстрела или после получения предупреждения корректировщика снаряд попадал в цель примерно через тридцать секунд. Во время атаки противника корректировщик огня должен одновременно выбирать количество и тип орудий и снарядов для правильного руководства огнем и быстрого и эффективного отражения атаки противника. Хотя во многом это вопрос военной науки, его действия в известной степени можно назвать и высоким искусством. Во время продолжительных боев противники ведут плотный, но кратковременный заградительный огонь для уничтожения вражеских позиций.

В отличие от Первой мировой войны, когда такой обстрел велся несколько дней или даже недель подряд, артиллерийские сражения на Восточном фронте велись снарядами меньшего калибра, которых использовалось в количественном отношении гораздо меньше. Обычно артобстрел продолжался не более двадцати минут, однако иногда мог длиться и целый час. В это время солдаты оставались в укрытии в окопах или блиндажах.

Как только начинался заградительный огонь по тылам противника, было очень важно занять оборону для отражения наступления вражеской пехоты. Чаще всего нам удавалось отбить атаки русских раньше, чем они успевали внедриться в наши оборонительные позиции. В некоторых случаях они достигали передовой и вынуждали нас отступить, однако мы быстро предпринимали контратаку силами резервов и отвоевывали свои прежние позиции. Благодаря прекрасным действиям нашей фронтовой разведки под Урицком, красноармейцы редко заставали нас врасплох.

За время позиционной войны на фронте под Ленинградом количество войск немцев и русских было примерно равным, хотя частям Красной Армии недоставало нашего опыта, подготовки и уровня руководства. Противники постоянно совершали многочисленные разведывательные вылазки и более продолжительные атаки боем для прощупывания оборонительных позиций друг друга, а также захвата «языков». Занимаясь корректировкой огня и постоянно бывая на передовой, я постоянно оставался начеку, зная, что являюсь лакомой добычей для русских фронтовых разведчиков.

Если я замечал бойцов Красной Армии на открытом пространстве, то немедленно сообщал об этом в тыл и пытался направить на них огонь наших орудий. Наши тяжелые орудия имели большое преимущество над пулеметами, которое заключалось в их дальнобойности. Одними пулеметами остановить натиск врага было невозможно, он мог подойти очень близко к нашим позициям. Когда наши части проводили разведку боем, мы были готовы в любую секунду открыть огонь, чтобы прикрыть их возможное отступление. Помимо прощупывания мощи советской обороны и захвата пленных, такие вылазки позволяли определить местонахождение артиллерийских орудий противника.

При помощи подслушивающих устройств это делала специальная группа, дававшая нам возможность нанести мощный и точный удар по врагу. Вскоре после Рождества Шютте пожаловался мне, что ему надоела монотонная служба в составе орудийного расчета. Одной холодной ночью мы решили совершить вылазку на занесенную снегом ничейную землю. Вооруженный одним лишь автоматом МР-40 и килограммом динамита, Шютте сумел проскользнуть мимо советских часовых и подползти к вражескому блиндажу. Забросив динамит в амбразуру, он крикнул: «Получайте ваш хлеб!»

Он повторил такую вылазку по меньшей мере еще один раз. Во втором случае я даже слышал взрыв динамита. То, что началось как несанкционированный поступок, вскоре получило одобрение начальства. По его рекомендации и по моей подсказке Шютте позднее наградили одним из высших орденов рейха - Золотым крестом. Нам было хорошо известно бедственное положение с продуктами питания в Ленинграде. Мы часто обсуждали эту тему и всерьез опасались того, что городские власти погонят женщин и детей прямо на наши позиции. Стрелять в безоружных гражданских было бы немыслимо. В таком случае я бы просто накормил этих несчастных и отпустил обратно, убедившись в том, что противник в их числе не стал засылать к нам в тыл мужчин призывного возраста.

Примерно в то же время наша разведка узнала, что Красная Армия собирается запускать на наши позиции собак, обвешанных динамитом, специально обученных для подрыва нашего транспорта. Динамит должен был взрываться при помощи радиосигнала, который ловился антеннами, привязанными к спине животного, и приводил в действие взрыватель. Несмотря на то что таких собак у русских было крайне мало, начальство приказало нам отстреливать всех животных, приближавшихся к нашим позициям. Это был крайне неприятный приказ для большинства из нас, но мы были вынуждены его выполнять. Со временем война 135ожесточает человеческие сердца и заставляет совершать зверские поступки, о которых вы даже не помышляли в мирной жизни.

В начале 1942 года к нам на передовую прибыл журналист немецкоязычной газеты, издававшейся в столице Эстонии. Он побеседовал с несколькими солдатами и когда попросил разрешения сфотографировать меня, то я согласился. К моему великому удивлению, 2 апреля 1942 года моя фотография появилась на первой странице «Ревалер Цайтунг». Ее сопровождала такая подпись: «Этот немецкий солдат, которого можно увидеть в окопах, молод, энергичен и уверен в победе». Хотя я с юмором воспринял эти слова, они тем не менее точно отражали высокий моральный дух, который мы испытывали в те далекие дни.

В начале марта командование группы армий «Север» приказало нашей дивизии начать подготовку к передислокации. Через пару дней ночью мы оставили наши позиции, которые тут же заняли полицейские части. В них входили офицеры полиции, добровольно пожелавшие служить в пехотной дивизии и дивизии войск СС, в составе которой были добровольцы из Швеции, Норвегии и Дании.

Скандинавы в своей массе отличались высоким ростом. Их головы были видны над сугробами, наваленными перед окопами, и они часто делались добычей советских снайперов. Еще до ухода из Урицка мы узнали, что в первый же день на передовой погибло около десятка солдат из этих стран. Это послужило им хорошим уроком, и они по достоинству оценили меткость русских снайперов. Когда мы покидали Урицк, наша уверенность в скорой победе заметно пошла на убыль. Нам стало ясно, что война в России затянется надолго. Тем не менее я по-прежнему считал, что победа над Россией - дело решенное, это лишь вопрос времени.

Урицк был зоной боевых действий, почти полностью покинутой обитателями. Однако около сотни гражданских жителей там еще оставалось, по преимуществу женщины и дети. Они держались от нас на расстоянии, но не проявляли видимой враждебности к нам. Движимый любопытством и желанием ближе узнать быт русских, я решил побывать в одном из домов. Я попал в маленький чистый домик, где при помощи жестов сумел пообщаться с его жильцами. Хотя после этого русские, по всей видимости, стали более человечно относиться ко мне, их истинные чувства к немцам скрывались под маской невозмутимости.

Несколько русских военнопленных и одна местная девушка работали на нашей ротной кухне, размещавшейся в тылу, в двух-трех километрах от передовой. Неудивительно, что у девушки завязались романтичные отношения с кем-то из наших поваров. Военные правила запрещали подобное общение с местным населением, в основном из опасений, что оно может шпионить в пользу советских войск. Хотя это была настоящая романтическая связь, о которой мне было известно из первых рук, в нашем полку я знал солдат, которые пользовались хроническим голодом местных молодых женщин для удовлетворения своих сексуальных потребностей. Захватив буханку хлеба, они отправлялись за пару километров от линии фронта, где за еду получали желаемое у голодных русских женщин и девушек.

Я слышал байку о том, как один особенно бессердечный солдат в ответ на требование об «оплате» отрезал женщине лишь пару ломтей хлеба, а остальное оставил себе. Большинство немецких солдат и офицеров не одобряли подобное поведение, но мне не известен ни один случай наказания за такой проступок. Достаточно трудно объяснить тот факт, что большинство из нас не испытывали сильного желания вступать в интимные отношения с местными женщинами, типичного и нормального для молодых здоровых мужчин. Вполне естественно, что в качестве объяснения был в ходу такой слух: наши повара по тайному приказу начальства подмешивают нам в пищу какое-то средство, отбивающее сексуальные желания. Хотя такое было вполне возможно, истинное объяснение нашего низкого либидо до сих пор остается для меня загадкой.

После того как был преодолен кризис первой зимы в России, снабжение продовольствием на Восточном фронте оставалось стабильным в течение всей войны. Во время тяжелых боев или на марше квартирмейстер нашей роты снабжал нас исключительно консервами с тунцом, сардинами, селедкой или колбасой, а также галетами или хлебом, который мы хранили в особом мешочке, цеплявшемся к поясному ремню.

В дни позиционной войны нам из обоза доставляли продукты и почту, которые раздавали по блиндажам. Обычно из ротной полевой кухни приносили бачок с горячим супом и доброй порцией колбасы, говядины или свинины с картофелем. Из дивизионной пекарни доставлялись круглые караваи черного хлеба, а также масло и изредка сыр, предназначавшиеся для завтрака. Квартирмейстер нередко баловал нас и шоколадом. Поскольку натуральный кофе был редкостью, мы обычно пили так называемый эрзац-кофе.

Кормили нас в основном сытно, но достаточно однообразно. В иных обстоятельствах нам давали дополнительные пайки, чтобы скрасить неприхотливую солдатскую еду. Зимой мы регулярно получали порцию водки. На Рождество и Пасху каждому доставалась бутылка коньяка, которую мы растягивали на три-четыре дня. У раненых в тыловых госпиталях, идущих на поправку, еда была вкуснее и разнообразнее - ростбиф, жареная свинина, курятина или вареная колбаса. Даже если нам удавалось разжиться дополнительно картофелем или мясом, чтобы немного разнообразить рацион, мы ничего не могли приготовить сами, потому что у нас не было никакой кухонной утвари. В таких случаях мы передавали найденное нашему ротному повару, чтобы тот приготовил что-нибудь для нас.

В редких случаях нам удавалось отыскать кое-какие продукты, которые не требовали приготовления. Хотя большая часть русских домов сгорела дотла, мы как-то нашли в погребе заброшенного дома бочку маринованных помидоров, которыми лакомились несколько дней. По мере того как война принимала позиционный характер, возникала проблема санитарии и гигиены, и первейшей необходимостью являлось сооружение уборной. Простейший солдатский нужник представлял собой несколько досок с отверстиями, положенных на яму.

В известном смысле наши позиции, проходившие по окраине города, имели некие преимущества, потому что там можно было найти пусть скромное, но все-таки жилище. В некоторых трехэтажных деревянных домах в Урицке даже имелись уборные. Однако они имели одну особенность. Вместо канализационных труб использовались узкие деревянные желоба, находившиеся внутри стен. Нечистоты с шумом сливались вниз, и каждый раз, когда кто-то пользовался уборной, это было слышно во всем доме.

Полагая, что найду приятную альтернативу нашим солдатским нужникам, я как-то раз воспользовался такой уборной. На следующий день я обнаружил неприятные последствия такого «визита». У меня отчаянно зачесалось в паху. Стало ясно, что люди, посещавшие эту уборную, «награждали» друг друга различными заболеваниями. Отличавшаяся по размеру от платяной вши, лобковая вошь была практически невидима и причиняла жуткое неудобство. Смущенный мыслью о том, что товарищи посчитают, что я подхватил это удовольствие у кого-то из местных женщин, я выбрил себе лобок, но че сотка продолжалась. Будучи не в силах далее терпеть эти муки, я обратился к врачу, выдавшему мне специальную мазь. Ее применение вызывало болезненное жжение, однако через неделю избавило меня от мерзких паразитов.

Соблюдать личную гигиену приходилось с великими трудностями, да и тогдашние ее военные стандарты были гораздо ниже современных. Нам лишь изредка удавалось соорудить что-то вроде ванны или душа или искупаться в речной или озерной воде. Чаще всего мы мылись с помощью небольшого количества воды и куска мыла примерно раз неделю, да и то, если бои прекращались. Зубной щетки у меня не было, и я чистил зубы, намазав палец зубной пастой. Это делалось одиндва раза в неделю. Брился я не часто, через неделю. Зелено-серый мундир вермахта, состоявший из кителя и штанов, носился поверх нижней рубашки и кальсон из хлопка. Среди деревьев или кустарника мы легко сливались с окружающим пространством, однако на открытых пространствах полей мы смотрелись, как силуэты верблюдов над горизонтом пустыни.

Мы также носили носки и кожаные сапоги. Несмотря на то что мундиры и сапоги отличались прочностью, дивизионным квартирмейстерам все равно приходилось выдавать нам новое обмундирование два раза в год, когда старое снашивалось. В 1941 году мне выдали штаны для верховой езды, сшитые из более плотного материала, а также пару кавалерийских сапожек высокого качества. Согласно правилам вермахта офицеры должны были покупать форму, однако получали отрез материала в виде вещевого довольствия, благодаря чему цена обмундирования существенно снижалась. Солдатская форма в целом была пригодна для ношения в разных климатических условиях, однако никак не подходила для тех холодов, которые мы испытали в Урицке.

После того как суровой зимой 1941/1942 года мы получили утепленную белую форму, стало ясно, что она не слишком согревает в свирепые русские морозы. Имея только два комплекта обмундирования, мы старались при первой же возможности устроить стирку. От ношения одного и того же нижнего белья по две-три недели подряд солдаты почти постоянно мучились от болезненных расчесов, вызываемых укусами вездесущих платяных вшей, не боявшихся даже сильных морозов. Мы видели их и постоянно чувствовали присутствие этих несносных созданий. Снимая одежду, мы уничтожали паразитов, но избавиться от них полностью не представлялось возможным. Однако в отличие от солдат Первой мировой войны, нас не слишком беспокоили крысы.

В такой стрессовой обстановке было неудивительно, что три четверти солдат курили. Хотя в юности я никогда не баловался сигаретами, во время боев в России я тоже пристрастился к табакокурению. Порция табака, выдаваемого нам, была ничтожно мала, и поэтому сигареты стали своего рода валютой. Их меняли на еду или играли на них в карты. Азартные игры представлялись мне глупостью, но я все-таки порой составлял своим товарищам партию, когда они садились играть в карточную игру «скат». Курение, выпивка или азартные игры и прочие формы отдыха давали возможность на время забыть о тяготах войны.

Главным образом мы развлекали себя сами, однако вермахт иногда устраивал для нас развлекательные мероприятия в тылу. Примерно два раз в год нам давали увольнительную и отпускали с передовой, в зависимости, разумеется, от боевой обстановки. Главным местом отдыха такого рода в Ленинградской области был КрасногвардеЙск. Хотя он находился всего в 15-25 километрах к югу от Урицка, я лишь раз провел в нем целые сутки.

Для нас в Красногвардейске организовывались футбольные матчи между командами разных дивизий и прочие спортивные состязания, однако не все солдаты были большими любителями спорта, и многие из них пытались провести увольнительную в обществе местных женщин. Армейские бордели для этих целей не организовывались, однако руководство привозило «для развлечения войск» женщин из Германии. Ходили слухи о том, что на базы люфтваффе из стран оккупированной Европы регулярно на двух транспортных «юнкерсах» привозили женщин для сексуальных утех наших летчиков.

Мне не хотелось в Красногвардейске заниматься подобными вещами, и я сходил на немецкое кладбище и посетил местный театр, в котором показывали эстрадное ревю. Хотя во время войны в России нам не хватало радиоприемников, после того как мы поселились в блиндаже, у нас появилась возможность часто слушать «Народный концерт» и другие музыкальные программы из Германии, которые транслировались для немецких солдат, находившихся на фронте. Иногда мы подпевали популярным мелодиям вроде «Лили Марлен» или «Эрики». Они напоминали нам о доме и наших девушках, которые ждали нас на родине. Во время редких религиозных служб мы пели песни «Собираемся вместе» и «Могучая крепость наш Господь», дававшие нам душевное успокоение.

Несмотря на то что на пряжках армейских поясных ремней была выгравирована фраза «С нами Бог», религия и вера никогда не играли особой роли в жизни немецких солдат в годы войны. У нас были дивизионные священники, однако солдаты видели их лишь во время нечастых религиозных служб или находясь в тылу, в госпитале, когда начинали выздоравливать. Хотя священники иногда устраивали массовые молебны перед большими сражениями, я знал, что молились лишь немногие солдаты. Если бы вера играла большую роль в жизни немецких солдат, то, возможно, они были бы более со вестливыми и с большим уважением относились к человеческой жизни.

Несмотря на запреты, наши солдаты довольно часто отправляли домой посылки с такими типично русскими вещами, как иконы, или прочими сувенирами. Чаще всего в Германию посылались вещи, найденные на поле боя или отобранные у пленных красноармейцев, вроде личного оружия или наград. Как правило, военные власти смотрели сквозь пальцы на подобное поведение.

Когда солдат воюет в чужой стране за тысячи километров от родного дома, письма с родины приобретают для него огромную значимость и поддерживают его моральный дух. Из-за запретов военной цензуры мы не могли писать о своих воинских частях, местонахождении или участке фронта. Несмотря на это, письма, отправляемые в Германию, позволяли нам ненадолго забыть об ужасах войны и давали возможность нашим родным узнать, что с нами все в порядке. Я получал письма от матери и других членов семьи три-четыре раза в месяц.

Красная Армия развернула крупномасштабное контрнаступление, которое отбросило обратно на запад части немецкой группы армий «Центр», пытавшейся захватить Москву. Вместе с этой боевой операцией русские развернули еще несколько операций по всему фронту. 13 января 1942 года советские войска начали наступление на позиции вермахта на реке Волхов, южнее Ленинграда. Оно было предпринято для того, чтобы разомкнуть кольцо блокады, сжавшейся вокруг бывшей столицы Российской империи. Через несколько дней оно распространилось на половину расстояния до Ленинграда, однако группа армий «Север» преодолела создавшийся кризис и вскоре стабилизировала линию фронта. Верховное командование вермахта отдало приказ 58-й пехотной дивизии и другим частям отправиться на Волховский фронт и отрезать передовые части наступающей группировки советских войск от их тылов. Покинув В начале марта Урицк, пехотинцы нашей дивизии на машинах направились прямо на юг. Тем временем наша рота и другие артиллерийские подразделения на поезде выехали в южном направлении окольным путем протяженностью примерно 300 километров.

Ни одна из групп не знала, что место назначения - река Волхов. Нам было известно лишь то, что мы должны остановить наступление русских войск. Прибыв на железнодорожную станцию, расположенную к югу от места боев, наша рота оказалась на передовой на неделю позже пехотинцев. Немецкое контрнаступление началось 15 марта. В условиях минусовой температуры пехотинцы нашей дивизии и другие немецкие части выдвинулись на север вдоль западного берега широкой реки Волхов. Одновременно с нами другие части вермахта направились на юг, чтобы соединиться с нами и блокировать передовые части Красной Армии. Это произошло 18 марта. Мы взяли в клещи или, как еще говорится, «загнали В котел" 180 тысяч красноармейцев.

Несмотря на то что бой кипел примерно в миле от нас, наша рота и другие артиллерийские подразделения брели по пояс в снегу, продираясь сквозь густой лес, чтобы занять огневые позиции, выбранные нашим полковым передовым дозором. Выбор был удачен - они находились на господствующей над равниной высоте, и весной местность вокруг нее превратилась в непролазную топь. Будучи корректировщиком огня, я разместился неподалеку от нашей пехоты на соседнем участке передовой, действуя за сложенными из бревен укреплениями, окружившими «котел" по периметру.

Как только наши гаубицы произвели первые пристрелочные выстрелы, стало понятно, что верхушки деревьев густого леса создадут нам проблемы, скрыв от наших глаз перемещения противника. Если один из наших снарядов преждевременно попадет в дерево, то оно упадет или поранит дождем щепок наших солдат, находящихся неподалеку. При падении снаряд должен находиться на достаточно крутой траектории, чтобы беспрепятственно попасть в цель, движущуюся среди лесов. Чтобы преодолеть подобные препятствия, стволы пушек должны быть подняты на максимально возможную высоту под углом примерно 45 градусов к поверхности земли.

Попав в окружение, советские войска мгновенно отреагировали на это. Хотя части Красной Армии, взятые нами в клещи, численно превосходили нас и имели превосходство в танках, им пришлось вести ожесточенные бои, чтобы вырваться из «котла». В конце еще одной недели мощных боев главная ось их контратак прорвала наши позиции примерно в 800 метрах к северу от того места, где я находился. Русским удалось сомкнуться со своими частями на восточном берегу Волхова через коридор шириной в полтора километра. Используя старые, мощенные бревнами дороги, которые образовывали по форме нечто вроде решетки, окруженные нами части Красной Армии теперь имели потенциальную возможность получать подкрепления. В этом коридоре имелись три главные дороги, протянувшиеся с востока на запад, которые мы называли соответственно «Фридрих », «Эрика» и «Дора». Под прямым углом их пересекали следующие дороги - «Запад», «Центр», «Крейпе» и «Юг».

После того как линия фронта стабилизировалась, я занял место в 700-800 метрах к югу от «Доры». Теперь главная задача нашей роты заключалась в поддержке пехоты, занимавшей оборонительные позиции. Вторая задача состояла в ведении беспокоящего огня по проходящим через коридор частям Красной Армии. Это должно было помешать русским расширить коридор, обе стороны которого мы обстреливали из ста двадцати 105-мм орудий. Для этой цели командование также использовало бомбардировщики «штука», беспощадно бомбившие красноармейцев. В отличие от Урицка, где возникали долгие перерывы в боях, воздух над Волховом день и ночь был наполнен гулом артиллерийских снарядов и свистом пулеметных очередей.

Когда в начале апреля началась оттепель, весь Волховский фронт стремительно превратился в огромное топкое болото. Теплая погода сначала нас обрадовала, однако позднее мы обнаружили, что боевые действия в жарких болотных испарениях - скверная вещь. Несмотря на бомбардировки нашей авиации, русским каким-то чудом всего за месяц удалось соорудить узкоколейку прямо посреди коридора. После этого она стала нашей главной целью, однако ураган немецких бомб и снарядов мог лишь помешать передвижению советских войск, но никак не остановить его. Тем не менее наши усилия существенно замедлили скорость продвижения вражеских войск по этому пути.

Обычно мои ежедневные обязанности корректировщика протекали следующим образом. Я находился примерно в 50 метрах от передовой и направлял огонь наших орудий на цели, двигавшиеся по дороге «Дора», однако добиться эффективности стрельбы было трудно из-за деревьев, скрывавших противника. Наши гаубицы обстреливали ближние участки этой дороги, оставляя дальние дивизионной артиллерии.

По меньшей мере раз в день возникало какое-нибудь подозрительное движение в кустарнике, росшем вдоль вражеских позиций, от которых местами нас отделяло всего 50 метров. В таком случае я просил обрушить на такое место пять-десять снарядов из наших 75-мм гаубиц. Это делалось для того, чтобы помешать сосредоточению вражеских войск и предотвратить их атаку. После этого наши пехотинцы начинали пулеметный обстрел, чтобы уничтожить еще оставшегося в живых врага.

Подобные скопления советских войск возникали относительно редко, однако существовала постоянная опасность проникновения противника на наши позиции. Внимательно осматривая высокую траву и кустарник позади меня, я всегда оставался начеку, опасаясь красноармейцев, которые могли прорваться через линию фронта поодиночке или небольшими группами. Желая обезопасить себя, мы стреляли по ночам в разные стороны, даже если не раздавалось подозрительных звуков.

Находясь на заболоченной местности, нам было трудно защищаться от вражеского огня из-за нехватки нормальной системы траншей и подземных блиндажей. Вместо них приходилось ограничиваться стеной из толстых бревен высотой в полтора метра, протянувшейся вдоль передовой. Снабжение продовольствием и боеприпасами из обоза, которые подвозились артиллерийским расчетам, находившимся позади меня, осуществлял ось под покровом темноты.

Чтобы не угодить в болото, передвигаться приходилось по особой сети «вельветовых тропинок», которые получили свое название потому, что представляли собой положенные рядом бревна. Такие узкие проходы соединяли пери метр передовой с огневыми позициями орудий, располагавшимися в 800 метрах от нас, в тылу, где наша рота спала и принимала пищу. Шагнув с подобной тропинки в сторону, можно было сразу угодить в жидкую грязь почти по колено.

Ходя по «вельветовым тропинкам», я не выпускал из рук автомат и был готов в любую секунду открыть огонь по врагу, просочившемуся на наши позиции. Для прячущегося в траве противника я мог бы стать легкой целью. Психологическое напряжение, вызванное постоянной опасностью, на Волхове было даже сильнее, чем боязнь стать жертвой советского снайпера в Урицке. В тылу я часто виделся с Шютте и Зауке, однако обстановка была такая сложная, что нельзя было даже мечтать о коротком отдыхе за игрой в карты или перекуре в обществе друзей. Поскольку мое присутствие на передовой было жизненно необходимо для наших артиллеристов, ночевать мне приходилось на линии фронта.

И там, и в тылу мы устанавливали непромокаемые палатки на бревенчатый настил, чтобы они не утонули в грязи. Оставаться чистым или сухим в таких условиях, разумеется, никому не удавалось. Местные болота кишели комарами, от которых невозможно было скрыться. Они проникали даже через специальные сетки, натягиваемые поверх палаток. Это усугубляло наши мучения, вызванные вечными вшами, и не давало спокойно спать. Горячий суп стал роскошью, наши пайки состояли главным образом из галет и консервированного тунца или колбасы. Хотя мы не теряли бодрости духа, недостаток сна и скверное питание, а также чудовищное напряжение, вызванное боями, доставляли нам бесконечные физические и моральные страдания.

В середине мая Красная Армия отказалась от попыток возобновить наступление на Волховском фронте. Воспользовавшись этим, 22 мая мы начали наступление по всему периметру «котла». В конце месяца 58-я дивизия и другие части вермахта сломили сопротивление советских войск и снова взяли их в клещи. По мере сжимания границ «котла» русские стали отчаянно сопротивляться, и их и без того отчаянное положение еще больше ухудшилось. Советская артиллерия продолжала обстреливать нас с восточного берега Волхова, однако окруженные красноармейцы испытывали серьезный недостаток в боеприпасах и военном снаряжении и поэтому не могли дать нам достойный отпор.

Попавшие в «котел» русские солдаты предпринимали отчаянные, самоубийственные атаки на наши позиции, испытывая сильное моральное давление со стороны своих политических комиссаров или политруков. При сильной нехватке винтовок советские командиры заставляли рядовых идти в бой без оружия, чтобы они могли подобрать оружие своих убитых товарищей. Однаж ды я собственными глазами наблюдал подобную картину, когда прямо на меня бежал безоружный русский солдат. От пленных бойцов противника наша разведка выяснила, что позади атакующих советских частей, шедших на верную смерть, стояли специальные заградительные отряды с пулеметами, готовые стрелять в тех своих соотечественников, кто не выдержит и побежит назад.

Противнику удалось организовать пару мощных атак, которые ненадолго прорвали линию фронта, однако он понес при этом огромные потери, не добившись поставленной цели. Мы видели убитых русских солдат, чьи бесчисленные тела устилали открытое пространство перед нами. Вернувшись одним июньским утром на фронт, я занял свой обычный наблюдательный пост в нескольких футах справа от него вместе с нашим солдатом, вооруженным новым мощным пулеметом MG-42. По причине своей высокой скорости стрельбы MG-42 производил характерный звук, напоминающий треск разрываемой ткани. Главное его достоинство состояло в высокой надежности даже в условиях Волхова с вечной влажностью и грязью.

Как это часто бывало, пулеметчик был со мной незнаком, и мы постепенно завязали разговор, вместо того чтобы следить за перемещениями противника. Спустя полчаса после моего прихода русские предприняли атаку на наши позиции на ничейной земле, густо поросшей кустарником. Пулеметчик тотчас же открыл по ним огонь, а я попросил наших артиллеристов обстрелять из 75-мм орудий цели, находившиеся в 25 метрах передо мной. Когда красноармейцы подошли к нам еще ближе, я поддержал пулеметчика выстрелами из автомата. Несмотря на то что ответных выстрелов не последовало, а противник был плохо виден среди кустов, мы продолжали простреливать пространство перед собой. Вскоре на противника обрушились снаряды наших артиллерийских орудий.

Когда ствол пулемета раскалился от непрерывной стрельбы, мой новый товарищ сбросил его в лужу, и над водой тут же поднялась струйка пара. Поставив новый ствол, он продолжил стрельбу. Вскоре его окружали кучи отстрелянных гильз. Наша беспрерывная стрельба не прекращалась следующие полчаса. Опустошив третью или четвертую автоматную обойму, я спрятался за деревянным бруствером, чтобы за 15 секунд перезарядить автомат. В это мгновение до меня дошло, что пулемет замолчал. Я подумал, что пулеметчик, по всей видимости, снова меняетствол. Посмотрев вправо, я увидел, что он лежит на земле. В следующую секунду я заметил пулевое отверстие в его виске, чуть ниже края каски, из которого вытекала струйка крови. Выстрел, убивший моего товарища, был не слышен в шуме боя, однако точность попадания свидетельствовала о том, что он стал жертвой вражеского снайпера.

В разгар боя времени на раздумья о судьбе убитого у меня не было, однако в моей голове мелькнула мысль о том, что вместо него я мог бы лежать сейчас с пулей в голове, если бы не пригнулся или если бы моя обойма истощилась несколькими секундами позже. Прячась за бревнами пулеметного гнезда, я бросился к следующей стрелковой ячейке, чтобы сообщить товарищам о том, что пулеметной подцержки на их участке больше не будет. Если пехотинец ни в коем случае не стал бы покидать свой окоп, то мои обязанности корректировщика огня позволяли мне удалиться с уязвимого для вражеского огня участка передовой и избежать судьбы несчастного пулеметчика, имени которого я так и не запомнил.

28 июня суровые сражения на Волховском фронте, в которых мы участвовали три с половиной месяца, за кончились победой немецкого оружия. Верховное командование вермахта объявило о том, что мы взяли в плен примерно 33 тысячи красноармейцев и в качестве трофеев - 650 пушек, 170 танков и три тысячи автоматов. Среди пленных был советский генерал Власов, который позднее возглавил так называемую Российскую Освободительную Армию (РОА), состоявшую из пленных, которая позднее воевала на стороне вермахта против коммунистического правительства Советского Союза.

После войны советские власти признали Власова изменником и казнили. Немецкие войска, участвовавшие в боях на Волхове, также понесли большие потери. Оставшиеся в живых солдаты находились в состоянии, не намного лучшем, чем советские пленные. Например, я потерял около 10 килограммов веса, который теперь составлял чуть больше 70 килограммов, но в отличие от других моих товарищей особых проблем со здоровьем у меня, к счастью, не возникло.

Проходя вместе с колонной наших солдат по местам недавних боев, я видел на горизонте лишь высокие пни на месте прежних густых лесов. Останки убитых русских солдат, устилавшие землю, издавали жуткое зловоние Сражение на Волхове проходило в невообразимо тяжелых условиях, однако наши военные успехи укрепили в нас веру в собственные силы и неизбежность победы на Восточном фронте. Начавшееся летом новое наступление в южной России убедило нас в том, что победа не за горами.

1 июля 1942 года 58-ю пехотную дивизию перебросили на расстояние 120 километров к северо-западу от периметра Ораниенбаумского котла. Мы были в 25 километрах западнее наших старых позиций близ Урицка. Здесь советские войска оказались отрезанны ми от основной группировки Красной Армии и были окружены нами, точнее, взяты в полукольцо. Они оказались в «котле», за спиной у них были воды Финского залива. Хотя наша дивизия стояла в Ораниенбауме на расстоянии всего 25 километров от линии фронта, сложившаяся обстановка дала нам относительную передышку от боевых действий. Вскоре после прибытия на новое место командир нашей роты представил меня к награждению значком за участие в боевых действиях. Подобно другим подобным медалям он вручался не за конкретный поступок, а по совокупности боевых заслуг.

Хотя в Ораниенбауме пока не было сильных боев, дивизионные орудия постоянно помогали пехоте отбивать ежедневные попытки русских проникнуть на наши позиции. По словам пленных, целью подобных вылазок был захват наших пулеметов MG-42, действие которых я впервые увидел на Волхове. Наши фронтовые разведчики, как и в Урицке, также совершали вылазки на ничейную землю. Они уходили на задание группами по двенадцать человек, иногда по сто. Они производили разведку вражеских позиций и старались захватить «языка». В таких случаях мне приходилось оставаться в состоянии готовности в любую минуту попросить у наших артиллеристов огня для прикрытия их отступления при возникновении опасных ситуаций.

Чаще всего такой необходимости не возникало, однако пару раз мы приходили на помощь нашим разведчикам. Несмотря на то что редкие бои в Ораниенбауме всетаки происходили, наше двухмесячное пребывание в этом месте позволило нашей дивизии немного восстановить силы и получить подкрепление. Три с половиной месяца непрерывных боев на Волхове были для нас полной неожиданностью. В обычных обстоятельствах после трех-четырех недель тяжелых боев нашим солдатам раз решался отпуск.

На относительно спокойном фронте вроде Ораниенбаумского солдаты проводили на передовой 80-90 процентов своего времени. Несмотря на то что отправки в тыл были нечасты, нам иногда удавалось найти время для отдыха в блиндаже, игры в карты или написания писем домой. Как и во многих других отношениях, наша минометная рота находилась в лучших условиях, чем любая пехотная рота, особенно в том, что касалось соотношения времени, проводимого на передовой и в тылу.

1 августа мне присвоили звание унтер-офицера, а спустя неделю вручили медаль, которую мы называли медалью за «мороженое мясо», то есть за выживание в условиях свирепых русских холодов. Но самым важным для меня было получение трехнедельного отпуска, отсчет которого велся с 11 августа. Покинув Ораниенбаум, я совершил путешествие в Германию, преодолев 1500 километров пути. В последний раз я виделся со своей семьей и Аннелизой в ноябре 1940 года, и поэтому мне было трудно поверить в то, что я действительно возвращаюсь домой.

Когда мы прибыли в Тильзит, город в Восточной Пруссии, и достигли границ рейха, военные власти потребовали, чтобы все отпускники прошли санитарную обработку. Нашу одежду и личные вещи отнесли в большую комнату, где обработали особым составом, а нас отправили принимать горячий душ. Освободившись от вшей, мы последовали дальше в Германию. При мысли о том, что хотя бы на время покидаю Россию, я испытал огромное облегчение. Через три дня после отъезда из Ораниенбаума я прибыл в Пюгген. На этот раз моя семья приняла меня даже еще более тепло, чем в мой приезд домой из Бельгии.

За те 20 месяцев, что я отсутствовал, мои сестренки так сильно выросли, что я просто не узнал их, особенно пятилетнюю Маргариту. Общение с ней, наши игры стали моим самым светлым воспоминанием об отпуске. Прием, который мне оказали мои близкие, заставил меня почувствовать себя настоящим героем. Например, мать кормила меня лакомствами, которым завидовали мои братья и сестры. Однако, несмотря на все их усилия порадовать меня, я так и не смог до конца насладиться блаженством домашней обстановки, как в мой приезд домой после Французской кампании. Солдат, вернувшийся на родину в отпуск из России, становится другим человеком. Я так и не смог до конца избавиться от напряжения, присущего тяжелой жизни в боевых условиях. Хотя хорошо знакомая череда дел на родной ферме немного успокоила меня, мне потребовалось еще много лет, чтобы избавиться от вызванного войной стресса. Тем не менее многие события, которые я пережил на войне, оставили в моей душе и памяти неизгладимый след.

Хотя сама ферма осталась прежней, как и в дни моей юности, в Пюггене произошли некоторые перемены. К этому времени власти начали отправлять на промышленные предприятия и фермы в качестве даровой рабочей силы военнопленных или угнанных из оккупированных стран гражданских лиц. После победы над Польшей в 1939 году в нашей деревне оказалось несколько пленных поляков. В следующем году к ним прибавились пленные из Франции и Бельгии. В отместку за малую лояльность нашей семьи нацистскому режиму местные власти приказали отцу, ставшему теперь членом фольксштурма, народного ополчения, охранять примерно 20 пленных, проживавших в нашей деревне. Его обязали по ночам дежурить в пивной, располагавшейся на той же улице, что и наш дом, в то время как пленных запирали в зале для танцев.

Моему отцу было уже за пятьдесят, и он вряд ли справился бы с пленными, если бы те задумали бежать. К счастью, он установил с ними нормальные отношения, и поэтому никаких проблем между ними не возникало. Один из бельгийцев часто говорил ему: «Ну что же, герр Люббеке, вам не вечно придется сторожить нас. Придет время, и мы поменяемся местами - вы станете нашим пленником». На нашу ферму также прислали работника из числа военнопленных, поляка по имени Зигмунд, фабричного рабочего из Лодзи. Моя семья обращалась с ним, как с обычным батраком-немцем, вместе с ним работала на поле и решала общие проблемы. Несмотря на то что согласно правительственным правилам пленные должны были питаться отдельно от немецких семей, мать все равно усаживала Зигмунда за наш обеденный стол, и тот ел вместе с моими родственниками. Власти в конечном итоге разрешили пленным жить на фермах. Получив соответствующее разрешение, моя семья выделила Зигмунду комнату в бывшем домике моего деда. Позднее у нас жили два пленных бельгийца. Несмотря на такие изменения, жизнь в Пюггене казалась вполне нормальной, и ее, похоже, не особенно коснулась война.

21 августа я выехал из Пюггена в Гамбург, чтобы повидаться с Аннелизой. Хотя с нашей последней встречи прошло немало времени, участившийся обмен письмами снова сблизил нас, правда, Аннелиза по-прежнему была обручена с сыном хозяина цветочного магазина. Прибыв в Гамбург, я встретился с ней неподалеку от ратуши, на другой стороне реки Альстер. Теперь она работала на новом месте, уйдя еще весной из магазина на главном вокзале. В тот день мы легко восстановили былую интимность и сердечность наших прежних отношений, разговаривая обо всем на свете и беспечно гуляя по городу.

Будучи не в силах скрыть переполнявшие меня чувства, я сказал: - Извини, мне не хотелось вмешиваться в твою личную жизнь, но должен признаться - я люблю тебя! Я думал, что Аннелиза вольна принять любое решение, но мне было важно, чтобы она знала о моих истинных чувствах. Незадолго до того, как я сел в поезд, отправлявшийся в сторону Пюггена, чтобы провести дома последнюю неделю отпуска, Аннелиза подарила мне золотую безделушку-талисман в форме листа клевера. По ее словам, он должен был принести мне счастье. Я положил ее подарок в нагрудный карман мундира и почувствовал, что мы в любом случае будем вместе. И все же нам обоим было понятно, что судьба солдата непредсказуема. Даже при самом оптимистическом взгляде на будущее, с учетом надежд на летнее наступление вермахта на Волге и на Кавказе, было ясно, что многим солдатам не суждено вернуться домой к своим возлюбленным.

Ко времени моего возвращения из трехнедельного отпуска в начале сентября часть 58-й дивизии была переброшена на расстояние 90 километров к югу от Ленинграда на позиции, протянувшиеся вдоль северного берега озера Ильмень. До Волхова было рукой подать - километров 25-30 на юг. Когда я попал в расположение своей роты, то увидел, что мои товарищи поселились в пустых домах на южной окраине древнего русского города Новгорода. Наша миссия, заключавшаяся в охране северного берега Ильменя от возможного десанта советских войск с удерживаемого русскими восточного берега, была относительно легкой задачей. Даже если части Красной Армии и попытались бы каким-то образом осуществить подобную высадку силами роты или даже батальона, природное преимущество наших позиций гарантировало нам легкую победу над противником.

Мы сбросили бы десант в воду прежде, чем он успел бы закрепиться на нашем берегу. Мы сохраняли бдительность, однако всерьез не беспокоились из-за предполагаемой атаки неприятеля. 15 октября 154-й пехотный полк был переименован в 154-й гренадерский полк. Это изменение номинально отразило увеличение его общих огневых средств за счет тяжелого вооружения вроде пулеметов и крупнокалиберных минометов. В действительности любое увеличение огневых средств не может полностью восполнить потери полка в живой силе, сократившегося до размеров батальона. Сохранив гордость за нашу часть, мы не видели особого смысла в переименовании.

Несмотря на непрерывную боевую подготовку, наше пребывание на спокойном участке фронта давало нам время для отдыха. Поскольку погода оставалась теплой, мои товарищи постоянно проводили свободное время на берегу озера. Пребывание на Ильмене казалось мне продолжением моего отпуска. Я часто грелся на солнышке, перечитывая письма из дома.

После моей поездки в Гамбург наш с Аннелизой обмен письмами участился. Вскоре она написала мне, что решила разорвать помолвку со своим женихом и общаться только со мной. По иронии судьбы, завоевав сердце Аннелизы, я потерял подаренный ею талисман. Хотя Новгород находился всего в пятнадцати минутах ходьбы от наших позиций, я только однажды сподобился отправиться в него и прогуляться по пустынным улицам. Подобно большинству населенных пунктов в Советской России он представлял собой скопление деревянных домов и простых жилых зданий из бетона. Мое благосклонное внимание привлекли лишь массивные бронзовые памятники на центральной площади возле местной ратуши.

Я осмотрел и местные церкви с куполами в форме луковицы. Хотя их внешнее убранство осталось практически нетронутым, сами церкви советские власти превратили в хранилища зерна и корнеплодов. Такой кощунственный подход к культовым сооружениям укрепил мое отношение кбольшевикам какк атеистам-варварам, представляющим огромную опасность для европейскохристианской цивилизации.

Тем временем другие солдаты моего полка увлеклись рыбалкой в водах Ильменя. Вместо сетей или удочек они добывали рыбу, глуша ее при помощи динамита. При этом однажды произошел трагический случай. Погибли четыре солдата, случайно взорвавшие во время такой рыбной ловли собственную лодку. Даже в периоды затишья боев на Восточном фронте смерть все равно бродила рядом с нами. Наступление на южном берегу озера Ильмень было частью генерального контрнаступления, начатого Красной Армией зимой 1941/1942 года.

В начале февраля противнику удалось блокировать наши части в районе города Демянска. Снабжать их продовольствием и боеприпасами стало возможно только с воздуха. В конце апреля части вермахта в результате контрнаступления сумели пробиться к оказавшимся в кольце блокады немецким солдатам, образовав не слишком надежный коридор в семь километров шириной и двенадцать километров длиной, снабжение по которому осуществлялось с огромным трудом. В конце ноября 1942 года 58-я пехотная дивизия воссоединилась с другими дивизиями вермахта в районе Демянского котла, покинув берега озера Ильмень.

Накануне новой русской зимы наша дивизия заняла позиции близ реки Пола на всхолмленной местности, именуемой Валдайской возвышенностью. Как обычно, мы имели лишь смутное представление о нашем точном географическом местоположении и знали лишь то, что нам следовало знать согласно текущей тактической обстановке. Бои под Демянском велись практически постоянно, хотя на нашем участке передовой они были не такими мощными, как ранее на Волховском фронте. Отразив несколько интенсивных атак русских и множество малочисленных вылазок красноармейских отрядов, мы то наступали, то возвращалась на прежние позиции, однако в целом линия фронта оставалось относительно стабильной. Хотя эти боевые операции имели важные последствия, в те дни я воспринимал их как нечто незначительное.

Получив новое задание, мы с моим связистом заняли место на невысоком холме неподалеку от Демянского коридора, где в большом блиндаже находилась группа наших солдат. Поскольку было невозможно вырыть убежище в промерзшей как камень земле, его соорудили на поверхности и сложили из бревен, присыпанных для маскировки снегом. Стена из снега, обращенная в сторону русских позиций, являлась дополнительной защитой. Неподалеку располагалась небольшая наблюдательная вышка. Несмотря на все наши усилия обезопасить себя, мы скоро сделались жертвами советских снайперов. Боясь попасть под пулю, в дневное время суток мы безвылазно сидели в блиндаже. После того как мне пришлось провести в нем несколько дней подряд, я почувствовал, что далее терпеть подобное бездействие я не могу, и нужно что-то делать.

Захватив маузеровскую винтовку, я выбрался из блиндажа наружу. Опустившись на колени, я руками проделал в снежной стене небольшое отверстие. Внимательно осмотрев простиравшуюся передо мной белоснежную целину, я не заметил никаких признаков присутствия вражеских снайперов. В следующее мгновение в снежную стену рядом со мной впилась пуля, пролетев прямо над моей головой. Приняв свое поражение в несостоявшейся дуэли, я вытащил винтовку из импровизированной бойницы и быстро нырнул обратно в блиндаж. Я понял, что нам теперь и дальше придется жить под угрозой выстрелов вражеских снайперов.

Чуть позже я начал осматривать позиции противника с наблюдательной вышки и заметил русского солдата, который брел по снегу примерно в 500 метрах от наших позиций. Когда я дал сигнал открыть огонь, наши пехотинцы навели на цель 50-мм миномет. Когда мина взорвалась примерно в 50 метрах от русского, тот явно испугался. Осознав опасность, он со всех ног бросился бежать по глубокому снегу. Несмотря на то что теперь обстрел начали вести пять или шесть наших минометов, ему каким-то чудом удалось скрыться. Должен признаться, что иногда война казалась мне безобидной игрой, а не безжалостной схваткой не на жизнь, а на смерть. Несколько недель позже следующей жертвой стал я, когда оказался в другом блиндаже на передовой, примерно в полутора километрах от прежнего.

На утро следующего дня после моего прибытия туда я проснулся и увидел, что ночью выпал снег; как будто покрывший землю толстым, почти по колено, ковром. Выйдя из блиндажа с полевым телефоном, я пробежал небольшое расстояние по живописному заснеженному полю и вскоре нашел хороший наблюдательный пост. Защищенный белым камуфляжем, я выпрямился в полный рост, чтобы лучше осмотреть окружающее пространство. Даже не прибегая к помощи бинокля, я сразу заметил пару вражеских блиндажей. Эти сооружения, почти на два метра возвышающиеся над землей, были прекрасно мне видны, и от них меня отделяло расстояние не более 100 метров. Хотя только что выпавший снег прикрыл земляную крышу блиндажей, они явно были построены недавно и представляли несомненную угрозу нашему участку фронта.

Выбрав ближний ко мне и более крупный из двух, я сообщил его координаты по телефону нашим солдатам, обслуживавшим 150-мм гаубицы, и попросил дать один выстрел по цели площадью 1О квадратных метров. Через пару минут грянул залп, взметнувший вверх облачко снега примерно в 20 метрах слева от русского блиндажа. Пристреляв расстояние и направление, артиллеристы выпустили второй снаряд точнее, и он упал в десяти метрах справа от цели. Пройдя ближе к передовой, я сделал следующую поправку и попросил выстрелить снарядом со взрывным устройством замедленного действия. Этот снаряд попал в цель. После того как он пробил крышу блиндажа, возникла короткая пауза, а затем грохнул взрыв.

Прежде чем я сообщил координаты новой цели, рядом со мной начали рваться мины, выпущенные вражескими минометами. Несмотря на мой камуфляж, русский наблюдатель все-таки заметил меня. Я превратился в жертву советских минометчиков. Увязая в снегу, я устремился в укрытие - наш бункер, расположенный в десяти метрах от меня. Когда я уже был на полпути ко входу, у меня за спиной разорвалась вражеская мина. Я почувствовал, как меня обдала волна воздуха. На мое счастье, глубокий снег частично поглотил силу взрыва и уберег меня от серьезного ранения. Оказавшись в блиндаже, я попросил одного из солдат проверить, не ранен ли я. Осмотрев мою спину, тот сообщил, что меня здорово посекло крошечными осколками. Следующие полчаса он терпеливо извлекал их из моей кожи. Мне в очередной раз повезло, я избежал серьезного ранения.

Обязанности корректировщика огня мне очень нравились, и моим любимым занятием вскоре стало определение как можно более точных координат цели. В прошлом году я сумел навести огонь наших орудий на пять-шесть вражеских блиндажей, и в 13-й роте это снискало мне репутацию мастера своего дела. Однако уни чтожение большого советского блиндажа близ Демянского коридора привлекло ко мне нежелательное внимание противника. К тому времени части Красной Армии начали размещать на передовой громкоговорители для ведения пропаганды, адресованной нам, немцам. Нас убеждали и запугивали на прекрасном немецком языке. Спустя неделю после уничтожения вышеупомянутого русского блиндажа кто-то из моих товарищей спросил, известно ли мне о том, что русские называли мое имя и угрожали лично мне.

Как оказалось, он услышал следующую фразу: .. Люббеке, когда мы тебя поймаем, то отрежем яйца!» Очевидно, кто-то из пленных немецких солдат назвал меня как главного виновника уничтожения блиндажа. Я воспринял угрозу чрезвычайно серьезно. Всем нам был известен недавний случай, когда русские оскопили двух попавших к ним в плен унтер-офицеров вермахта одной из рот нашего полка. Мы нашли их на следующий день умершими от потери крови. Подобная жестокость укрепила во мне решимость любой ценой избежать плена, даже если для этого придется добровольно расстаться с жизнью. Подобное решение коренным образом отличалось от настроения, которое я испытывал в дни Французской кампании. Если бы меня взяли в плен французы, то я был бы уверен, что они обошлись бы со мной вполне гуманно.

Понимая, что блокирование наших войск советскими частями под Демянском было стратегической необходимостью, верховное командование вермахта в феврале 1943 года начало отвод наших войск. 17 февраля поступил официальный приказ об эвакуации. Несмотря на постоянное давление со стороны Красной Армии, вермахт провел отступление в образцовом порядке. 58-я пехотная дивизия была выведена из-под Демянска

В начале марта 1943 года наша дивизия вернулась на северный берег озера Ильмень и заняла новые оборонительные позиции под Новгородом, недалеко от того места, где мы контролировали место возможной высадки русского десанта. Теперь воды озера были скованы толстым слоем льда, по которому, однако, противник мог осуществить «сухопутное» десантирование. Однако в следующие недели попытки частей Красной Армии осуществить наступление по льду закончились крахом, потому что с господствующей высоты нам хорошо были видны их передвижения. Даже под покровом тьмы им было бы трудно двигаться по льду, потому что мы легко могли бы осветить местность прожекторами, услышав какой-нибудь подозрительный шум. Когда русские все-таки попытались атаковать наши позиции, тяжелая артиллерия дала им такой мощный отпор, что они больше не осмеливались приближаться к расположению нашей роты, находившейся в паре километров от берега озера.

При наступлении силами батальона на полк вермахта, размещавшийся рядом с нами, русские использовали мотосани, явно намереваясь перебраться на другой берег замерзшего озера прежде, чем мы успеем отреагировать на их действия. На этот раз им удалось дойти до наших позиций, однако они снова были вынуждены отступить, понеся тяжелые потери. Относительная безопасность наших позиций под Новгородом позволила нам немного расслабиться. Подобно большинству немцев, нам в России особенно понравилась такая вещь, как русская баня. Баня обычно строилась возле жилых домов на расстоянии примерно 50 метров. Попарившись в парной, мы с удовольствием выскакивали наружу, чтобы немного охладиться, повалявшись в снегу. Это давало возможность ненадолго расслабиться и забыть о тяготах войны.

Несмотря на успешную эвакуацию частей вермахта из-под Демянска и некоторые небольшие тактические победы близ Новгорода, наш моральный дух в 1943 году начал постепенно снижаться. Для группы армий «Север » война определенно переместилась в оборонительную фазу по удерживанию того, что было нами достигнуто в победоносном 1941 году. Мы также прекрасно понимали, какая катастрофическая судьба постигла немецкую 6-ю армию под Сталинградом. После того как в ноябре 1942 года ее окружили части Красной Армии, оставшиеся в живых немецкие солдаты в феврале следующего года были вынуждены капитулировать. Это было настолько серьезное поражение вермахта, что геббельсовское министерство пропаганды не смогло скрыть его от моего народа.

Помимо того что война с Россией привела к огромным жертвам со стороны наших солдат, гражданское население Германии сильно пострадало от усиливавшихся с каждым месяцем бомбардировок англо-американской авиации. И все же после двух лет войны с Советским Союзом, по-прежнему оставаясь на вражеской территории, мы сохраняли веру в победу германского оружия. Фронтовой опыт убедил нас в том, что вермахт во многих отношениях превосходит армию противника. Генералы и офицеры по-прежнему пользовались нашим доверием. Более того, мы были убеждены, что немецкая промышленность будет постоянно снабжать нас более качественным, чем у врага, оружием.

Даже после Сталинграда мы продолжали верить, что ведем оборону, а не проигрываем врагу. Нам казалось, что Красная Армия постепенно истощит свои силы в кровопролитных боях с нами, так и не сумев перехватить инициативу в свои руки. Исход войны представлялся мне таким - Советский Союз сядет за стол переговоров и примет предложенный нами мир, в результате чего Германия расширит свою территорию за счет новыхземель. 166y>Хотя наши войска все еще держали кольцо осады вокруг Ленинграда, наступление Красной Армии в январе 1943 года увенчалось успехом и позволило начать снабжение города со стороны югозападного берега Ладожского озера. В середине марта советские войска начали второе сражение за Ладогу, атаковав части вермахта восточнее Ленинграда.

В конце марта русские вытеснили 58-ю пехотную дивизию из Новгорода, и нам пришлось отойти на 90 километров севернее озера Ильмень, чтобы прийти на помощь частям вермахта на этом угрожаемом участке. Когда наша дивизия достигла линии фронта возле городка Красный Бор, расположенного южнее Невы, нас определили на резервные позиции позади испанской Голубой дивизии, сражавшейся на стороне Германии против Советской России.

В это время в командовании 13-й роты произошли изменения. Когда лейтенант Мюнстерманн и его преемник лейтенант Юргенс были назначены командирами батальонов нашего полка, командиром роты стал лейтенант РеЙхардт. Возможно, готовясь занять этот пост, Рейхардт назначил меня неформальным связным между нашей минометной ротой и испанскими войсками, дислоцировавшимися впереди нас.

Помимо корректировки огня наших орудий для поддержки испанцев на случай наступления русских, мне приходилось выполнять поручения Рейхардта и руководства испанских частей. В целом отношения немцев и испанцев оставались неплохими, однако мы были не вполне уверены в надежности наших союзников в боевых условиях. Тяжелые потери, которые они понесли в предыдущие месяцы на своем участке фронта, уменьшили наше доверие в их способность решительно противостоять натиску частей Красной Армии. Когда пару дней спустя советская артиллерия начала обстреливать позиции испанцев, наша рота немедленно пришла на помощь союзникам, задействовав гаубицы и недавно полученные 105-мм минометы. Несмотря на все наши усилия, под натиском русских испанцы дрогнули и отступили.

Реагируя на сложившуюся критическую обстановку, наш полк быстро выдвинулся вперед и контратаковал противника, чтобы помешать его крупномасштабному прорыву. За каких-то два часа наши войска вынудили части Красной Армии отступить, стабилизировав, таким образом, линию фронта. Затем наступило несколько недель затишья, и мы получили желанный отдых. Подобно другим русским деревням, деревни вокруг Красного Бора представляли собой ряды деревянных домов, расположенные по обе стороны дороги. Отступая, красноармейцы сожгли много домов, однако неподалеку от наших позиций все-таки уцелело несколько изб. Несколько солдат моей роты разместились на постой в этих жалких домишках. Хотя почти все они были пусты, в нескольких все-таки продолжали жить люди.

Я оказался в одном из таких домов, где обитали две женщины лет тридцати-сорока и их дети. Это были первые русские женщины, которых я увидел после отъезда из Урицка. Подобно другим русским, они равнодушно воспринимали наше присутствие. Когда под Красным Бором возникла передышка в боях, мои товарищи стали пользоваться соседними банями. С этим связан один трагический случай, когда солдаты испанской Голубой дивизии решили в то же самое время попрактиковаться в стрельбе из пулемета. Открыв огонь, они случайно убили четырех немецких солдат, находившихся в бане. Хотя это происшествие не добавило нам любви к испанцам, многие из нас восприняли случившееся довольно спокойно, давно привыкнув к смерти товарищей.

Хотя наши позиции под Красным Бором немного переместились, наша рота по-прежнему участвовала в малых и больших боях с частями Красной Армии. В те дни русские часто затевали вылазки, имевшие целью перехватить обозы с продовольствием и вместе с тем занять наши позиции. Когда вражеские солдаты врывались в наши окопы, мы часто отступали на несколько сотен метров, и они занимали наши блиндажи и забирали имевшиеся там съестные припасы. Получая время для того, чтобы перегруппироваться, мы быстро организовывали контрнаступление и выбивали их из наших окопов. Порой это происходило как будто в соответствии с заранее составленным графиком. Конечно, отдельные события тех дней прочно врезались в память. В воскресенье 17 июня мне исполнилось 23 года. Как правило, день рождения на фронте - дело ничем не примечательное. Лейтенант Рейхардт, наш ротный командир, этот день запомнил и подарил мне бутылку коньяку. Кроме того, он воспользовался затишьем в боях, чтобы устроить первую церковную службу с начала войны в России.

Однако подобные передышки от боев никогда не продолжались слишком долго. Иногда война наносила свои удары совершенно неожиданно. Одним спокойным ясным днем я шел по лесу, росшему позади нашей линии окопов, и услышал вдали грохот артиллерийских выстрелов. Прислушавшись к знакомому свисту снаряда, я внезапно понял, что сейчас он разорвется рядом со мной. Я тут же бросился на влажную, раскисшую от дождей землю и крепко прижался к ней. Ожидая взрыва, я чувствовал, что могу погибнуть. Слух не подвел меня. Снаряд разорвался в метре от меня, к счастью угодив в грязь, прежде чем детонировать. Меня всего покрыло жидкой землей, однако я остался жив.

Погружаясь в сон, мы видели главным образом бои. Как-то ночью я в полусне подумал, что на нас наступает враг. Схватив гранату, я закричал: «Русские наступают!» К счастью для меня, мой товарищ-связист сразу все понял и выхватил у меня гранату прежде, чем я успел выдернуть чеку. Поскольку мы находились в блиндаже, нетрудно себе представить, что случилось бы с нами, если бы не он. Хотя связист был младше меня по званию, в подобной ситуации о субординации не могло быть и речи. В те опасные мгновения он был лишь моим боевым товарищем, который присматривает за мной точно так же, как я присматриваю за ним. По мере того как одна неделя сменяла другую, воспоминания о доме постепенно тускнели, хотя Аннелиза по-прежнему оставалась в моих мыслях.

Я устроил так, что на ее двадцать второй день рождения 29 июня ей доставили десяток алых роз. Это было в равной степени и выражение моей любви к ней, и моя надежда на наше совместное будущее. Помимо того, что в письмах я сообщал о своих чувствах к ней, иногда я коротко упоминал о наших боевых действиях, стараясь сделать это так, чтобы обойти во енную цензуру. В письме к Аннелизе от 20 июня я намекнул об артиллерийской дуэли между нашими гаубицами и советскими орудиями. В письме от 10 июля я упомянул о том, что наши гаубицы и минометы отбили наступления красноармейцев на наши позиции. Подобные боевые действия казались мне привычными, ничем не примечательными, и я быстро забывал о них.

22 июля Красная Армия начала третье сражение за Ладогу, возобновив наступление, имевшее целью прорвать блокаду Ленинграда на берегу озера. Через два дня нашу дивизию перебросили на расстояние 25 километров от Красного Бора, на ключевые позиции возле Невы, носившие название Синявинские высоты. Таким образом, мы оказались примерно в шести километрах к юго-востоку от Ладоги и в трех километрах северо-западнее стратегически важного железнодорожного узла Мга. Вскоре наша 58-я ди~ия ввязалась в кровопролитные бои с противником, когда советская 67-я армия попыталась отбить у нас господствующие высоты. Особенно жестоким было сражение 4 августа. Попытки 154- го полка отбить высоту оказались безуспешными. Обе стороны понесли огромные потери. 8 августа бой оказался еще более изматывающим, и я был вынужден несколько часов подряд просидеть на дне окопа, не смея высунуться наружу.

Позднее, когда наступил в целом спокойный день, произошел довольно странный случай, когда я по грунтовой дороге возвращался с передовой в наш блиндаж, располагавшийся в тылу. Когда я приблизился к тому месту, которое находилось позади наших гаубиц, то встретил молодого немецкого лейтенанта в новенькой форме, который двигался в мою сторону с северного направления. Меня поразило его появление, потому что, насколько мне известно, к северу от нас не было никаких немецких частей.

Офицер шел со спокойным выражением лица, нисколько не смутившись моим появлением. Когда я поприветствовал его по уставу, он вежливо ответно отсалютовал мне. Два часа спустя советские орудия обрушили на нашу позицию 50 или 60 снарядов, падая точно в цель. Нам повезло - глубокие окопы и надежные укрытия позволили нам отделаться минимальными потерями личного состава и боевой техники. Мне тут же вспомнился таинственный немецкий офицер. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что он мог быть русским разведчиком, собиравшим сведения о расположении наших войск. Именно благодаря ему советским артиллеристам с такой точностью удалось накрыть наши позиции. Убедив себя в том, что я оказался не способен распознать врага, я поклялся в будущем быть более внимательным и осторожным.

Несколько дней спустя я отправился на передовую, чтобы присоединиться к моему старому товарищу, унтер-офицеру Шютте, который теперь подменял меня в должности корректировщика огня. Посчитав подозрительным необычное затишье, последовавшее после недавнего артиллерийского обстрела, он предупредил меня о том, что противник, скорее всего, готовится к новой атаке. Решив самостоятельно изучить вражеские позиции, я забрался на высокую сосну, стоявшую на краю леса на расстоянии примерно 100 метров позади наших окопов. На всякий случай я захватил с собой полевой телефон. е высоты в шесть метров я заметил четыре советских танка Т -34, неожиданно появившихся с северо-востока и направившихся прямо в мою сторону. На броне сидела вражеская пехота, а за боевыми машинами своим ходом следовали другие отряды пехотинцев.

Хотя наши гаубицы не предназначались для ведения противотанкового боя и не имели бронебойных снарядов, из собственного опыта я знал, что, тщательно взяв прицел, можно попасть в уязвимый участок танковой брони. Поняв, что у нас появился шанс остановить наступление танков противников прежде, чем они пройдут в глубь позиций нашего полка, я решил по телефону направить огонь наших 150-мм орудий на ближние «тридцатьчетверки», находившиеся передо мной на расстоянии 500 метров.

Упавший слева от цели первый снаряд заставил пехотинцев рассеяться, но не причинил вреда самой бронемашине. После того как я направил выстрел правее, следующий снаряд не долетел до цели. Третий упал очень близко от нее, но все равно промахнулся. Получив новую мою поправку, наш орудийный расчет выпустил четвертый снаряд. Попав в башню, он заставил танк остановиться. Через секунду над ним стал подниматься белый дым. Обратив внимание на вторую «тридцатьчетверку », находившуюся рядом с подбитым танком, я попросил пятый выстрел. Попавший в гусеницы снаряд мгновенно обездвижил советскую бронемашину и заставил экипаж срочно покинуть ее. Третий вражеский танк остановился, а четвертый дал задний ход.

После того как наступление захлебнулось, на горизонте появилось еще пятнадцать танков противника, выехавших откуда-то из-за холма. Точно не зная, возобновит ли атаку новая танковая группа русских, я позвонил в штаб, чтобы предупредить о сложившейся обстановке нового командира полка полковника Германа Генриха Беренда. - Где ты? - сразу спросил он меня прежде, чем я успел что-то сказать. - Я на дереве, позади наших позиций, - ответил я не без робости.

- Какого черта ты там делаешь? - прорычал полковник, очевидно посчитавший, что я подвергаю себя ненужному риску. Сообщив ему, что мы остановили несколько русских танков, прощупывавших нашу линию обороны, я предупредил Беренда о том, что на передовой противник сосредоточивает танковую группу и может предпринять новую атаку. Запросив более точные сведения о числе вражеских танков и их местоположении, полковник сказал, что передаст мои сведения в штаб дивизии, и повесил трубку. После того как мы остановили передовую группу советских бронемашин, русские не стали проводить еще одну атаку на нашем участке фронта.

Несмотря на мое азартное желание вызвать огонь наших орудий и подбить советские танки, я понимал, что, сидя в дневное время на дереве, по-прежнему рискую привлечь внимание противника и могу попасть под пулю снайпера или очередь русской пулеметной команды. В таком случае мне не оставалось ничего другого, как дождаться наступления темноты. Когда спустя час начало смеркаться, я быстро спустился по стволу вниз и направился в тыл. Дойдя до орудийного расчета, я сообщил товарищам о нашей маленькой победе. На войне с ее бесчисленными боями уничтожение подвижной цели навесным огнем считалось большой редкостью.

В ходе боевых действий большая часть потерь нашего полка была вызвана обстрелами русских орудий и в меньшей степени огнем стрелкового оружия. Однако немало моих товарищей погибло от налетов советской авиации. В дневное время мы подвергались налетам самолетов-штурмовиков «Ил-2», а по ночам нашей главной угрозой становились «По-2», которые мы называли «швейными машинками» из-за специфического шума их двигателей. Появлению «швейных машинок» предшествовал хорошо различимый с большого расстояния шум, однако, несмотря на это, заметить их в темноте было практически невозможно.

178Пролетая очень низко над землей, пилот такого самолета пытался разглядеть любой проблеск света внизу, чтобы определить местоположение наших позиций и тылов. Несмотря на строгие меры безопасности по затемнению, кто-нибудь из солдат мог закурить сигарету и посветить карманным фонариком. Это позволило бы врагу заметить наше местонахождение. Обнаружив, таким образом, потенциальную цель, вражеский летчик обычно заглушал двигатели, чтобы бесшумно приблизиться к ничего не подозревающим потенциальным жертвам и сбросить на них свой смертоносный груз.

Вскоре после описанных событий в расположении нашей части произошел ночной налет «швейных машинок ». Я В это время находился на передовой, действуя в качестве корректировщика огня. Направив на цель одну из 150-мм гаубиц, я услышал необычайно громкий взрыв, донесшийся со стороны тыла, где были установлены наши орудия. Вскоре нам стало известно, что там случилось. В снарядном ящике возле гаубицы разорваЛ9Я снаряд, от которого сдетонировал боезапас, лежавший рядом с ним. При этом погиб орудийный расчет из пяти человек, а на месте взрыва образовалась огромная воронка. Хотя я не смог увидеть место трагедии собственными глазами, я представлял себе масштаб произошедшего.

Взрыв мог быть результатом вражеского саботажа на фабрике, выпускавшей снаряды, но лично я считал, что он произошел от капель фосфора осветительных бомб, упавших на землю во время ночного авианалета, которые могли прожечь дырочку в снаряде. К сожалению, резкое изменение боевой обстановки через несколько часов после происшествия заставило мою роту отойти на другие позиции и не позволило провести тщательное расследование.

Боевые действия под Ленинградом велись в условиях позиционной войны, которые немецким солдатам, участвовавшим в Первой мировой войне, показались знакомыми. Правда, бои на берегах Невы были более стремительными, но и более кровопролитными. Линия фронта стремительно перемещалась вперед и назад, по мере того как противоборствующие стороны наступали и отступали.

Как всегда, потери 13-й роты были ниже, чем потери пехотных рот 154-го полка, потому что мы в основном находились за линией фронта, оставаясь при наших орудиях. Хотя обязанности корректировщика огня заставляли меня часто бывать на передовой, свобода передвижения, которой я обладал, часто подвергала меня смертельному риску. В Германии, где находилась в те дни моя дннелиза, сложилась опасная обстановка. Участившиеся налеты англо-американской авиации заставляли ее вместе с другими родственниками прятаться в подвале гамбургского дома ее отца.

В конце июля 1943 года я услышал по радио о том, что англичане и американцы подвергают Гамбург мощным авианалетам. Используя сотни самолетов бомбардировочной авиации, враг сбрасывал большое количество бомб на мирные города, вызывая жуткие пожары и разрушения. Засушливая жаркая погода способствовала стремительному распространению огня, превращая целые кварталы в гигантские пожарища, уничтожившие в Гамбурге 40 тысяч беззащитных людей и разрушившие большую часть городского центра. После налетов вражеской авиации переписка с Гамбургом прервалась на пару недель, вызвав мою глубокую озабоченность. Через три недели я получил известие о том, что Аннелиза и ее семья живы и здоровы. К тому времени, когда я получил это письмо, Аннелиза успела закончить курсы медсестер, и ее перевели в госпиталь в Сент-Питер-Ординге, на Балтийском побережье, где было относительно безопасно.

Написав ответное письмо, я сообщил Аннелизе не только о моем беспокойстве за ее жизнь, но и о нашей трудной боевой обстановке. «Мы находимся на самом северном участке Восточного фронта на большой реке [Неве]. Сидим в окопах, дела обстоят скверно. Нормально поспать не удается. Жду писем от тебя. Беспокоюсь из-за бомбежек Гамбурга 25-26 июля 1943 года». Несколько месяцев спустя я узнал о том, что ей пришлось пережить в те трагические дни. Несмотря на трудности, испытываемые в России, я выразил оптимизм относительно исхода войны. «Осталось совсем недолго ждать конца войны. Когда она закончится, все для нас будет по-другому. Здесь, на фронте, мы абсолютно уверены в том, что победим врага». Я также попытался успокоить ее, нарисовав картину счастливого будущего: «Пережитые нами трудности вознаградятся нашей с тобой взаимной любовью. После победы мы восполним все то, что упустили во время войны».

в начале сентября 58-я дивизия получила приказ готовиться к переброске на запад от берегов Ладоги на относительно спокойный участок фронта, в так называемый Ораниенбаумский котел. Прошло всего два года, и мы снова оказались в знакомых местах. Прежде чем перебраться на новые позиции, мы отправили туда разведчиков, чтобы определить будущее местоположение орудий и прочего боевого снаряжения. Только что получив звание фельдфебеля, я был назначен командиром передовой группы. 8 сентября, за день до прибытия дивизии, я написал письмо Аннелизе, в котором описал окружающую местность: «Я вижу Балтийское море, крыши ленинградских домов и холмы Финляндии».

На следующий день во время разговора с обер-лейтенантом Рейхардтом мой командир неожиданно спросил меня: - Хочешь стать офицером? Хотя мне было ясно, что он хочет возложить на меня нешуточную ответственность, этот вопрос застал меня врасплох. Однако, несмотря на мое удивление, я почти мгновенно ответил: - Так точно, герр обер-лейтенант! Хочу! Так с собственного согласия я стал кандидатом в офицеры, наконец получив возможность стать командиром, к чему меня всегда манило мое вечное стремление к лидерству.

Через два дня, 11 сентября, полковник Беренд, наш командир полка, наградил меня Железным крестом 1-го класса за храбрость, проявленную при отражении танковой атаки противника на берегах Невы, а также за участие в прочих боевых действиях. В нашей роте Железный крест 1-го класса имели всего несколько солдат, и поэтому мне чрезвычайно польстила эта награда. Обрадованный, я попытался дозвониться до Аннелизы прямо из нашего блиндажа на передовой под Ораниенбаумом, желая поделиться с ней моей радостью. Телефонная связь ограничивалась исключительно военными нуждами, я понимал, что звонок могут заблокировать, однако все-таки решил попытать счастья. Воспользовавшись полевым телефоном, я дозвонился до полкового коммутатора, а затем до дивизионного.

Дивизионные телефонисты соединили меня с госпиталем в Сент-Питер- Ордиге, где работала Аннелиза. К моему великому разочарованию, мне ответили, что сегодня у нее выходной. Я попытался дозвониться еще раз, но так и не смог с ней поговорить. Это очень меня раздосадовало. Прежде чем поступить в военное училище в Германии, кандидат в офицеры должен был отслужить небольшой срок командиром стрелкового подразделения. 18 сентября меня временно назначили командиром отделения, состоявшего из десятка солдат одной из стрелковых рот, которые в основном были родом из Гамбурга и его окрестностей.

Лишившись своих привычных обязанностей и старых товарищей, я почувствовал, что новое назначение уго товило мне роль, к которой я был не готов. Я взялся за новое дело без особого воодушевления, однако прекрасно понимал, что это необходимый шаг на пути к офицерскому званию. Вскоре боевая обстановка потребовала от нас серьезных действий. В начале октября разведка выяснила, что русские накапливают две армии под Невелем, в 250 километрах к югу от Ленинграда. Являясь транспортным узлом, лежащим между группой армий «Север » и группой армий «Центр», Невель был стратегически важным участком фронта.

В ответ на эту угрозу верховное командование направило в район Невеля с северной части фронта дополнительные части вермахта, в том числе и 58-ю дивизию. Вместе с пехотой 154-го полка мое отделение 2-6 октября проделало путешествие из Ораниенбаума в Невель, преодолев расстояние почти в 500 километров. Наступление Красной Армии началось 6 октября и стремительно вклинилось между двумя немецкими группами армий. Только что прибывшая на передовую 58-я дивизия сыграла решающую роль в остановке наступления к северу от Невеля, однако под натиском советских войск не смогла удержать город.

Когда поезд, в котором находились мое отделение и другие подразделения 154-го полка, прибыл в район Невеля, мы сразу ввязались в жаркий бой. После того как командир стрелковой роты отметил на карте мое задание, я отправился к моим солдатам, чтобы показать им, где на передовой располагается наша позиция. «Слушайте меня внимательно. Вон та высота перед нами находится под огнем русских. Когда мы поднимемся на нее, они увидят нас. Придется с ее вершины быстро перебежать на ту сторону, и тогда у нас снова будет укрытие». Крикнув «Вперед!», я повел их за собой.

Выскочив на голый, лишенный деревьев гребень холма, мы сразу же оказались под пулеметным огнем против ника и тут же устремились вниз, на другую сторону. Несмотря на нашу уязвимость, нам чрезвычайно повезло, и мы выполнили боевое задание без потерь, с одним только раненым. Добравшись до передовой, я приказал своему отделению окапываться и наваливать на края окопов бревна, чтобы создать оборонительное сооружение. Какое-то время спустя в небе появилось несколько немецких пикирующих бомбардировщиков «штука». Мы с тревогой наблюдали за тем, как они стремительно приближаются к нам. По мере того как самолеты набирали скорость, пикируя на наши позиции, взвыли сирены, установленные у них под крыльями. «Штуки» летели прямо на нас! Лишь в последнюю минуту они изменили курс и сбросили бомбы на вражеские цели, расположенные в 150 метрах перед нашими окопами.

Вскоре после того как мы заняли свои позиции, на ничейную землю забрело стадо баранов. На закате один из солдат моего отделения подстрелил одного и после наступления темноты притащил его в наши окопы. Мы освежевали его и поджарили на костре. Долгое время не видев мяса, мы устроили настоящий пир, до отвала наевшись жареной баранины. Наша радость длилась недолго. По всей видимости, мясо было плохо прожарено. Весь взвод испытал серьезное расстройство желудка и без конца бегал в кусты.

Лично я мучился диареей целых две недели, и, наконец, почувствовав себя нормально, поклялся никогда в жизни больше не притрагиваться к баранине. По причине того, что в последних боях погибло несколько командиров стрелковых рот, меня вскоре поставили командовать полным взводом, насчитывавшим более тридцати солдат. Обстановка сложилась тяжелая. Нам часто не хватало блиндажей для укрытия от холодной погоды, и мы были вынуждены прятаться от вражеских пуль в стрелковых ячейках. 12 октября во время боя я почувствовал, как пуля впилась в левый рукав моей шинели. Хотя мне лишь слегка оцарапало кожу, пришлось сделать перевязку и медики на время перевели меня с передовой в тыл.

Обрадовавшись свободной минуте, я взялся писать письмо Аннелизе. Следующие строчки отразили те чувства, которые я тогда испытывал: «Лишь твое присутствие и моя любовь к тебе позволяют мне выживать под вражеским огнем во время боев, идущих на Восточном фронте». После того как я пробыл со своим стрелковым взводом пару дней на передовой, 16 октября поступил новый приказ, согласно которому я должен был передать взвод другому человеку, а сам отправиться в тыл. Испытывая нехватку в офицерах, командование, по всей видимости, беспокоилось о сохранности кандидатов в офицеры и полагало, что нельзя допустить, чтобы они погибали, не успев отправиться в военное училище. Хотя мое пребывание на посту командира пехотного подразделения оказалось положительным жизненным опытом, оно продолжалось слишком недолго, чтобы между мной и подчиненными установилась крепкая духовная связь. Хотя солдаты относились ко мне с надлежащим уважением, в целом оно оставалось достаточно формальным.

Я в свою очередь не успел привязаться к ним и продолжал скучать по моим товарищам из 13-й роты. Мне нравилось выполнять обязанности корректировщика огня, я знал, что безопасность всего полка часто зависит от моих умений, ловкости и осторожности. 17 октября полковник Беренд приказал мне отбыть на десятидневные учебные курсы. Они проводились В тылу, в нескольких милях от передовой, и предназначались для предварительной подготовки кандидатов в офицеры перед отправкой в училища. 31 октября, получив официальный статус фенриха (младшего кандидата в офицеры), я отправился на поезде в Германию.

Для защиты от нападений советских партизан на переднем и последнем вагонах состава устанавливались легкие противотанковые орудия. Хотя несколько раз нам приходилось делать остановки, вызванные диверсиями на железнодорожных путях, в целом мы проехали через оккупированную советскую территорию без особых приключениЙ. Несмотря на действия партизан, затруднявшие снабжение вермахта всем необходимым, серьезных перебоев в нем наша дивизия не испытывала. Сильнее всего на снабжение влияло другое - скверные погодные условия и суровая зима 1941/1942 года. С тех пор немецкая армия исправно получала продовольствие, боеприпасы, военное снаряжение и все прочее. Даже письма и посылки из дома приходили вовремя.

Хотя на передовой мы не замечали каких-то сбоев в снабжении, в 1943 году солдаты, возвращавшиеся из отпусков, все чаще и чаще рассказывали о том, что действия партизан в тылу превращаются в серьезную проблему. Дело дошло до того, что частям вермахта приходилось проводить В своем тылу антипартизанские операции, чтобы обезопасить линии коммуникаций. Несмотря на это, русским партизанам часто удавалось проводить диверсии на железных дорогах, затрудняя передвижение наших войск и транспортировку боевой техники. Находясь на фронте, мы в значительной степени обвиняли в обострении обстановки немецкую администрацию на оккупированных землях, бесчеловечно обращавшуюся с гражданским населением России.

Мы, простые немецкие солдаты, называли их «золотыми фазанами » из-за золотисто-коричневой расцветки их партийной формы. Они славились беспринципностью, высокомерием и продажностью. Приправленная нацистской идеологией жесткость приводила к тому, что на занятых нами землях те, кто когда-то встречал нас как освободителей от большевизма, стали поддерживать партизан, работавших на победу коммунистов.Тот факт, что командование вермахта комплектовало дивизии военнослужащими из одного района страны, усиливал дух товарищества и взаимовыручки внутри подразделений, однако при пополнении ее иногородними изредка возникали и конфликты.

у нас ничего подобного не происходило, напротив, уроженцы других районов Германии, воевавшие бок о бок с нами, прекрасно ладили со всеми остальными. Один австриец из Вены оказался, пожалуй, лучшим солдатом, которыми я когда-либо командовал в боевых условиях. Он идеально выполнял приказы и под градом пуль сохранял невозмутимое спокойствие. Вообще очень трудно предсказать, как поведет себя в бою тот или иной человек.

Как и положено офицеру, я получил личное оружие - пистолет «люгер». Несмотря на то что я всего пару раз использовал его в бою, он оказался надежным оружием, отлично попадавшим в цель с расстояния 20-30 метров. Позднее мне выдали пистолет «астра» испанского производства, ставший моим любимым стрелковым оружием. В отдельных случаях я пользовался в боевых условиях маузеровской винтовкой или автоматом МР-40, предпочитая все-таки винтовку.

Получив офицерское звание, я получил в свое распоряжение денщика, который заботился о моей военной форме и приносил еду из ротной полевой кухни. В роте имелось несколько машин, и одна из них, «ситроен », была предоставлена мне вместе с шофером. В нашей семье машины не было, и поэтому водить я не умел. Водительских прав у меня тоже не было. Статус офицера наделил меня возможностью получить в свое распоряжение лошадь. Ее звали Теа, и за ней ухаживал солдат-конюх. Я редко ездил на ней, за исключением дальних переходов роты и редких часов затишья между боями. Опыт работы на ферме и знание лошадей у меня оказался больше, чем у солдата, которому было положено ухаживать за ней. Когда один из унтер-офицеров не смог обуздать какую-то из наших лошадей, я легко вскочил на нее и проехал верхом несколько кругов, сумев обуздать строптивицу.

Хотя пребывание на передовой оставалась по-прежнему трудным и опасным, самым худшим для меня была разлука с любимой и неуверенность в том, смогу ли я увидеть ее снова. В наших письмах мы писали друг другу о желании поскорее встретиться, о нашей будущей женитьбе и мирной счастливой жизни. Кроме уверений в любви, мы писали о надежде на скорое наступление мира. Перед лицом мрачного будущего мы пытались приободрить друг друга и поднять настроение.

После моего прибытия на передовую в конце мая обстановка на участке фронта близ Нарвы была относительно спокойной, однако вскоре на южных участках Восточного фронта возник кризис. 22 июня, в третью годовщину нашего нападения на Россию, Красная Армия развернула крупномасштабное наступление, практически полностью разгромив группу армий «Центр». В результате сотни тысяч немецких солдат были убиты или взяты в плен.

Уничтожение одной из трех мощных группировок вермахта стало огромной катастрофой, близкой к Сталинградской трагедии, и серьезно подорвало военную мощь Германии на Восточном фронте. Для защиты южного фланга группы армий «Центр» верховное командование вермахта в середине июля перебросило в Латвию части, ранее находившиеся на северном фланге. Пока мы готовились к отводу из района Нарвы, из дивизии в мою роту поступили примерно два десятка 210-мм реактивных снарядов. Они имели боеголовки разного типа, включая разрывные, начиненные шрапнелью, а также зажигательные.

Перед отходом с позиций нам предстояло уничтожить все боеприпасы, которые мы не сможем увезти с собой. Это нужно было сделать для того, чтобы они не достались врагу. Я видел пробные выстрелы этих реактивных снарядов на командирских курсах в Мюнстере и захотел оценить их боевые качества. Необходимого снаряжения для пуска таких снарядов у нас не было, и я решил использовать в качестве пусковых труб снарядную тару. Скрывшись от противника на другой стороне холма, мы соорудили две примитивные опоры, после чего срубили пару деревьев с диаметром ствола пять дюймов, чтобы использовать их в качестве насадки.

Поместив импровизированную пусковую трубу под нужным углом, мы направили ее на цель на позициях советских войск. Подсоединив к взрывателю снаряда электрический детонатор, используемый для подрыва фугасов, мы осторожно поместили в «пусковую трубу» снаряд. Тот взлетел в воздух и попал точно в цель. Окрыленный успехом, я приказал подобным образом приготовить к пуску остальные реактивные снаряды, приведя в действие их встроенные часовые механизмы, чтобы добиться короткой задержки взрыва после выстрела. После каждого включения детонатора снаряды один за другим полетели через ничейную землю прямо в определенные нами цели на краю леса. К небу взлетел залп огня, зажигательные снаряды воспламенили ближний участок леса.

Хотя мы точно не знали, какое количество советских войск находилось перед нами, было понятно, что реактивные снаряды полностью уничтожили выбранные нами цели. Было очевидно, что, выпущенные из настоящих пусковых труб, они представляют собой еще более грозную силу, однако таких снарядов мы никогда больше не получали. Оставив "Линию Пантеры», 58-я дивизия перебралась на запад, в Ревель (Таллин), главный город Эстонии. Большую часть пути мы проделали на поезде, а меньшую часть - пешком или на подводах. Несмотря на попытки моторизовать 58-ю дивизию в годы войны, процесс этот затянулся надолго. Во время боев во Франции нам отчаянно не хватало грузовиков, и военное начальство позднее, по окончании Французской кампании, снабдило нас небольшим количеством грузовиков «бедфорд», захваченных в качестве трофеев.

В конце 1942 года, находясь в России, мы стали получать в больших количествах машины немецкого производства. Однако моторизация дивизии вскоре прекратилась, и с середины 1943 года автомобили совсем перестали поступать. После этого нам пришлось использовать гужевой транспор~ Это происходило по мере того, как мы начали терять машины. Наши грузовики либо уничтожал противник, либо их приходилось бросать из-за нехватки запасных частей. Моторизация привела к печальным результатам в погодных условиях России. В весеннюю и осеннюю распутицу русские дороги превращались в непролазную топь. По ним можно было передвигаться исключительно на конных подводах. Грязь в иных местах была такой топкой, что в ней вязли грузовики, и их приходилось вытягивать танками. Даже в хорошую погоду было невозможно развить большую скорость на грунтовых дорогах, везя прицеп со 150-мм гаубицей.

По прошествии времени мне кажется, что многие комментаторы военных событий переоценивают нехватку моторизованного транспорта у немецких войск, особенно после того, как Германия перешла к стратегической обороне. Лошадям был не нужен бензин, запасные части или заводы; они до известной степени помогали сохранять ресурсы рейха для производства более важного вооружения и боеприпасов. К тому времени, когда я вернулся на фронт - в середине 1944 года, - для транспортировки пушек и прочего снаряжения нашей дивизии чаще приходилось полагаться на конную тягу, чем на машины.

Вскоре после прибытия в Ревель наша дивизия села на поезд и отправилась в латвийский город Дюнабург, располагавшийся на берегу реки Дюны. Затем мы совершили 45-километровый пеший марш на запад. Оказавшись в городе Рокишкис, в соседней Литве, 17 июля мы ввязались в бой с наступающими частями Красной Армии, но удержать город не смогли. Перейдя к обороне, мы заняли позиции примерно в 120 километрах к юго-востоку от латвийской столицы Риги.

Хотя я перестал заниматься корректировкой огня, мне тем не менее приходилось постоянно бывать на передовой. Уверенный в своих способностях наездника, я, возможно, излишне часто подвергал себя ненужному риску. Как-то раз я решил размяться и прокатиться на Теа, но в конечном итоге оказался слишком близко от вражеских позиций. Рядом со мной засвистели пули. Это были действительно опасные минуты, особенно если принять во внимание признания пленных русских солдат о том, что части Красной Армии получили приказ стрелять прежде всего в тех немецких военнослужащих, на ком бриджи и сапоги офицерского типа. Развернув Теа, я галопом направился в тыл. В очередной раз жизнь моя была спасена.

Помимо визуального наблюдения за позициями противника, мы также постоянно прислушивались к изме нению громкости шума, доносившегося со стороны русских окопов. Иногда эти изменения были незначительными, но порой вполне различимыми. Находясь на позициях под Рокишкисом, мы слышали женский смех, долетавший до нас с той стороны ничейной земли. Я приказал нашим орудийным расчетам дать несколько залпов в том направлении. После этого на передовой стало тихо.

Той же ночью, несколько часов спустя, из наших окопов, находившихся в 50 метрах перед моим блиндажом, на позиции русских обрушился мощный пулеметный огонь. Вестовой, явившийся через несколько минут, подтвердил мои подозрения - советские войска действительно пошли на нас в атаку. Понимая необходимость артиллерийской поддержки, я вышел из блиндажа и отдал приказание минометчикам открыть огонь. Минометы в условиях лесистой местности более эффективны, чем гаубицы. Не зная точно, насколько глубоко внедрились русские на наши позиции, я приказал накрыть минами цели, находящиеся в 100 метрах от нас.

Когда несколько залпов приостановили натиск врага, я приказал обстрелять минами цели на расстоянии 50 метров от нас. Огонь стрелкового оружия не ослабевал, и я понял, что противник находится уже совсем рядом. Я приказал дать новый залп, сократив расстояние до 25 метров. Когда минометы обрушили мины на участок размером 25 на 75 метров, атака противника захлебнулась. Вместо того чтобы рассеять пехоту по всей передовой, как это бывает во время обычных дневных атак, русские сомкнулись в темноте в плотную группу и поэтому понесли огромные потери. Как выяснилось позднее, одной только нашей миной было убито не менее десятка красноармейцев. Потери русских от тридцати мин наверняка составили многие десятки, если не сотни человек.

Несколько дней спустя я отдыхал в моем блиндаже, располагавшемся в 100 метрах от передовой. Неожиданно ко мне вошел подполковник Вернер Эбелинг, наш новый полковой командир. - Люббеке, у вас есть что-нибудь выпить? - спросил он. Польщенный возможностью неформально пообщаться с начальником, я вытащил из-под койки бутылку коньяку. В следующую секунду в блиндаже появились еще три Офицера. - Это все, что у тебя есть? - спросили они. Я извлек еще пару бутылок.

Далее со мной злую шутку сыграла немецкая традиция застолья. После тоста следовало опустошить рюмку и перевернуть ее вверх дном, так что пропустить очередную порцию спиртного было невозможно. После долгой череды тостов мы были настолько пьяны, что с трудом могли двигаться. Выйдя из блиндажа, мы прошли примерно полтора километра до нашего обоза, напоминая кучку пьяных матросов в порту. Отыскав квартирмейстера, мы получили от него бочонок соленой ce ледки, которую стали вылавливать прямо руками. Не удивлюсь, если мы вышли на самый передний край, но сам я был слишком пьян, чтобы точно помнить это. На следующий день моя голова буквально раскалывалась от похмелья. Так плохо после выпивки мне еще не было никогда в жизни. С тех пор один только запах коньяка вызывает у меня омерзение.

Вскоре после упомянутой выше попойки наступление Красной Армии продолжилось. Над нашей частью возникла угроза окружения под Рокишкисом, заставив шая нас 7 августа отступить в район Дюны. Отойдя через пару дней на северо-запад, моя рота, состоявшая теперь из 180 человек, заняла позиции на берегу реки Немунелис-Мемеле. Теперь мы находились в 60 километрах к северо-западу от Рокишкиса и примерно на том же расстоянии к юго-востоку от Риги. Когда мы заняли свой участок передовой, я приказал выпустить снаряд по цели по конкретным координатам, такова была стандартная процедура. Когда за моей спиной грохнул выстрел гаубицы, я стал ждать последующего взрыва на передовой.

Вместо этого взрыв прогремел позади меня, и я понял, что это был недолет. В следующую минуту я увидел бегущего к нашим позициям немецкого солдата. «Эти сукины дети подстрелили меня!» - истошно кричал он. Не до конца уверенный в том, кто виноват в недолете - я, дав неправильные координаты, или совершивший ошибку орудийный расчет, я не стал брать вину на себя. К счастью, ранение у того злополучного солдата оказалось достаточно легким.

Ближе к концу августа боевая обстановка на берегах Дюны ухудшилась, и мы стали постепенно отступать на запад. Участившиеся атаки советских войск привели к тому, что на выравнивание линии фронта все чаще стали бросать упоминавшиеся мной ранее «пожарные бригады », призванные блокировать действия Красной Армии. Однако эффективность их действий затруднялась тем, что мы точно не знали, где находится враг - перед нами, сзади или сбоку. Чтобы избежать окружения, нашим войскам приходилось отступать по всей линии фронта.

Выполняя роль «пожарной бригады», наша минометная рота иногда занимала участок впереди нас вдалеке от пехотинцев нашего полка или подцерживала огнем другие дивизии вермахта. Поскольку расположение нашей роты оставалось в стороне от главных ударов Красной Армии, мы чаще всего принимали участие в многочисленных мелких боях местного значения. При обороне наши орудия служили средством сдерживания наступающих советских войск, однако когда части вермахта сами переходили в наступление, мы пытались уничтожить скопления живой силы и боевой техники противника, предупреждая его удары. Когда нам это не удавалось, мы старались связать действия врага, ограничить скорость преследования.

Когда поступал приказ оставить позиции, наша рота отходила первой, раньше остальных подразделений полка, потому что в отличие от пехоты нам требовалось больше времени для сбора и погрузки боевого снаряжения, да и скорость у нас была ниже. Полк оставлял арьергард, два-три стрелковых взвода с пулеметами и парой 75-мм гаубиц или несколькими 105-мм минометами нашей роты. Когда арьергард отступал, у наших минометчиков оставалось очень мало времени для того, чтобы собрать снаряжение и отправиться в путь прямо перед носом у наступающих русских солдат.

В Прибалтике в те дни находилось несколько крупных складов, где вермахт сосредоточил огромные запасы боеприпасов и продовольствия для снабжения группы армий .. Север». Из-за стремительного наступления Красной Армии эти склады теперь приходилось спешно уничтожать или просто бросать. В небе можно было часто видеть клубы черного дыма от пожаров, которыми они были охвачены.

Это вызвало дефицит одних видов припасов, но вместе с тем избыток других. Как-то раз из дивизии нам прислали изрядное количество коньяка .. Хеннеси», который иначе просто пропал бы. В условиях постоянной угрозы наступления советских войск нам не часто представлялась возможность свободно выпить. Понимая, что теперь возникла иная угроза - последствий чрезмерного потребления спиртного, я взял распределение коньяка под строгий контроль. При отступлении в районе Дюны имели место редкие случаи, когда наша рота вместе с дивизионной артилле рией координировала свои действия для совместных ударов по цели. В то время как минометная рота поддерживала боевые операции пехоты ближе к передовой, артиллерия обычно била по вражеским тылам. Корректировщик минометной роты полка, как правило, работал на самой линии огня и часто обменивался сведениями со своим коллегой в артиллерийском полку дивизии, однако действовали они всегда независимо друг от друга.

Однажды дивизионная разведка донесла, что Красная Армия сосредоточивает силы на нашем участке фронта, в лесистой местности площадью примерно сорок квадратных километров. Для уничтожения этой группировки дивизионные артиллеристы попросили нашу роту присоединиться к ним для обеспечения огневого вала. Имея немалый опыт корректировки огня, я мог высчитать вплоть до секунды время полета снарядов и мин до указанной цели. Проконсультировавшись с дивизионными артиллеристами, мы решили синхронизировать залпы для обеспечения максимальной огневой мощи.

Держа перед собой наручные часы, я сначала приказал дать залп из 105-мм минометов, потому что из-за высоты своей траектории они попадают в цель с некоторым опозданием. Сразу после них по противнику должны были ударить наши 150-мм и 75-мм гаубицы. Секунд через тридцать сотни наших снарядов одновременно обрушились на лес. Огневой вал, несомненно, уничтожил всех красноармейцев, находившихся там. В таких обстоятельствах нельзя было не испытывать жалость к обреченному на верную смерть врагу. В нескольких строчках моих писем, которые я писал Аннелизе во время августовского отступления, отражается мой тогдашний фаталистический взгляд на будущее: «Мы с тобой выполним наш долг до конца. Дай Бог, мы еще увидимся ».

И все же наша любовь давала мне надежду на лучшее. Я выразил ее следующими словами: «Я рад, что ты есть у меня, дорогая Аннелиза». Когда она прислала мне в конверте локон своих волос, я стал бережно хранить его в нагрудном кармане как амулет. В то же самое время во Франции и Бельгии стремительно началось наступление англо-американских войск. Эти события заставили 8 сентября срочно эвакуировать госпиталь из Генка в Германию. В воцарившемся хаосе медицинский персонал был брошен на произвол судьбы, и медсестрам пришлось самим бежать из Бельгии. Оказавшись на территории рейха, Аннелиза получила краткосрочный отпуск. В те дни продолжались сильные бомбежки Гамбурга, и она отправилась в Пюгген погостить в доме моих родителей.

Примерно тогда же в соседние с Пюггеном земли хлынули немецкие беженцы с востока, гонимые наступлением Красной Армии, а также те, кто потерял жилье в разрушенных бомбежками соседних городах. Наша семья приютила дальних родственников из других мест Германии, однако в деревне появилось немало тех, у кого в Пюггене не было ни родных, ни знакомых. Из-за неприязни моих родителей к нацистскому режиму местные власти приказали им поселить на ферме около двадцати беженцев. Все незанятые комнаты были отданы беженцам. По причине недостатка постельного белья и кроватей многим из них приходилось спать на постеленной на пол соломе. Чтобы прокормить такую массу народа, родители были вынуждены заколоть несколько свиней.

Присутствие в доме посторонних людей тяжелым бременем легло на плечи моей матери, которой постоянно приходилось хлопотать по дому, чтобы обеспечить людей горячей едой и всем необходимым. Хотя местные власти знали о нелюбви моих родителей к правящему режиму, моих сестер все равно заставили посещать регулярные заседания «Союза герман ских девушек», организованного нацистской партией. Желая отвлечь молодых девушек от посещения церкви, руководители Союза устраивали свои заседания по воскресеньям.

Как-то раз мои сестренки шли на одно из таких заседаний, которое проводилось в соседней деревне. В это время в воздухе появился низко летящий вражеский самолет, который открыл огонь из пулемета, заставив их броситься прочь с дороги и спрятаться в кювете. Подобные случаи в те дни в моих родных местах случались довольно часто -- неприятельские истребители нападали на мирных немецких граждан на полях и дорогах, хотя сельские районы Германии англичане и американцы бомбили крайне редко, и их главной целью были крупные города.

Война продолжалась на обоих фронтах, инеприятель стремительно приближался к границам рейха. 5 октября мы получили приказ отступить из Латвии в немецкий порт Мемель. Большая часть нашего полка села на грузовики и, добравшись до Риги, в порту погрузилась на борт корабля, совершившего небольшое путешествие по водам Балтийского моря. Перед отплытием подполковник Эбелинг временно поручил моим заботам весь гужевой транспорт 154-го полка, хотя мою роту обслуживала лишь незначительная его часть.

Получив приказ доставить все это подразделение в Мемель по суше, я вывел из Риги растянувшуюся на добрых четыре километра колонну и отправился на югозапад, проделав путь в 150 километров. Сначала на нас часто совершала налеты советская истребительная авиация, заставляя разбегаться в разные стороны в поисках укрытия, однако, после того как мы покинули окрестности Риги, вражеские самолеты нам больше не угрожали.

Когда наша медленно двигавшаяся кавалькада преодолела более половины пути до Мемеля, части Красной Армии вырвались к берегам Балтийского моря впереди нас, заблокировав дорогу, ведущую к месту назначения. Новый приказ, который я получил, предписывал мне развернуть колонну в направлении контролируемой вермахтом Лиепаи на северо-западе Латвии. Оттуда мы должна были перебраться, наконец, в Мемель. Я ехал впереди колонны на моей Теа, когда неожиданно услышал за спиной чей-то голос: «Куда вы направляетесь? »

Я обернулся и увидел офицерский штабной автомобиль, ехавший позади и слева от моей лошади. В нем сидел фельдмаршал Фердинанд Шернер, командующий группой армий «Север». Испуганный его неожиданным появлением, я тем не менее бойко отсалютовал и ответил: «Насколько мне известно, в Лиепаю, герр фельдмаршал». Шернер имел репутацию сурового, безжалостного военачальника, известного своим неожиданным появлением на любом участке фронта. Ходил слух о том, что когда его личный водитель сделал что-то не так, фельдмаршал приказал ему остановиться и объявил, что он понижен в звании.

В следующий раз этот самый водитель сделал нечто такое, что обрадовало Шернера, и тот прямо в автомобиле вернул ему прежнее звание. К счастью, я избежал гнева фельдмаршала Шернера, и он приказал нашей колонне продолжать движение. Днем 15 октября мы добрались до Лиепаи. Погрузив при помощи подъемных кранов наши орудия, мы через несколько часов сели на борт корабля. Ночью мы отчалили, взяв курс на юг. Позади остались части группы армий «Север», которым было суждено воевать на берегах Балтийского моря до самого конца войны.

Утром мы бросили якорь в «крепости Мемель» - так геббельсовская пропаганда называла этот город, надеясь поддержать моральный дух его защитников. Теперь мы находились под командованием группы армий «Север » на территории великого германского рейха, при мерно в 55 километрах от того места, где 58-я дивизия начала наступление на земли Советского Союза три с половиной года назад. По прибытии на место назначения сильно поредевшая в боях пехота нашего полка тут же пришла на помощь защитникам Мемеля. Полагаясь на пулеметы и легкое стрелковое орудие, она отчаянно нуждалась в поддержке гаубиц и минометов моей роты. Через несколько часов после высадки мы спешно разгрузили орудия и установили их на позициях примерно в восьми километрах от порта.

Выйдя в предместья города, мы заняли позиции позади нашей пехоты и сразу же дали несколько залпов по советским войскам, чтобы определить будущие цели. На следующий день красноармейцы атаковали наши позиции, однако крупномасштабного наступления не последовало. В следующие недели противник предпринимал атаки на нашу линию обороны лишь силами роты или батальона. Хотя на нашем участке фронта обстановка была относительно спокойной, наступление частей Красной Армии в других местах близ Мемеля постепенно выдавливало немецкие войска на запад и медленно сжимало кольцо вокруг города.

Несмотря на натиск противника, большую часть немецких частей мемельского гарнизона вскоре перевели на южный фланг, где обстановка серьезно обострилась. В конечном итоге город защищали только мы, да еще 95-я пехотная дивизия. Верховное командование Красной Армии, видимо, имело и другие приоритеты и поэтому решило, что не стоит тратить на Мемель лишних усилий, точно так же как вермахт в свое время не стал уничтожать красноармейцев, оказавшихся в Ораниенбаумском котле. Соображение было такое - загнанный в угол враг оказывает отчаянное сопротивление, которое очень трудно сломить.

В дни осады Мемеля я занимал блиндаж, находившийся на полпути между городом и передовой. Остальная часть моей роты размещалась на ферме в трех километрах от города. Поскольку гражданское население успели практически полностью эвакуировать на запад, это был в буквальном смысле город-призрак. В короткий период затишья между боями я забрел в какой-то пустой дом и впервые за несколько месяцев принял горячую ванну. Иногда нам удавалось поохотиться на зайцев и тем самым немного разнообразить наш нехитрый паек. Однажды утром около девяти часов я все еще находился в постели после тяжелой предыдущей ночи. В мой блиндаж неожиданно вошел подполковник Эбелинг. Все еще неодетый, я вскочил с койки и отдал честь. Мои отношения с командиром полка были неплохими, но я сильно смутился, понимая, что совершил серьезный проступок, проснувшись так поздно.

Вскоре произошел не менее серьезный случай. Зная, что мои солдаты какое-то время не стреляли из винтовок, я решил найти подходящее место для короткой стрелковой подготовки. Идеальным местом мне показался холм неподалеку от фермы, где стояла на постое наша рота. Мне даже не пришло в голову, что блиндаж нашего полкового штаба находится на другой стороне холма. После пяти минут стрельбы поступил срочный звонок из полка. Мне приказали немедленно прекратить огонь. Пули, выпущенные моими солдатами, перелетали через холм прямо над крышей штабного блиндажа. Хотя большая часть моих подопечных искусно обращались с гаубицами и минометами, стрелками из винтовок они были неважными.

На городских улицах неподалеку от фермы, на которой размещалась наша рота, были установлены указатели с двумя словами: "Подразделение Люббеке», чтобы нас могли найти те, кому мы нужны. На письмах, отправляемых солдатам на фронт, из соображений сохранения военной тайны обычно не указывался точный номер роты и полка. Вместо этого, отправляя письма, следовало указывать номер полевой почты. Такое правило действовало все годы войны. Возможно, по причине ухудшения военной обстановки все большее количество наших писем проходило через военную цензуру. Прекрасно понимая это, я никогда не чувствовал себя ограниченным в том, что хотел сообщить в своих посланиях Аннелизе. Мне также казалось, что от нее я получаю четкое и правдивое описание того, что происходит с ней и моими родственниками.

20 января 1945 года я был окончательно утвержден в должности командира роты. Моя радость по этому поводу еще более окрепла, когда солдаты устроили для меня неформальное празднество на ферме, на которой они находились на постое. Уважение солдат, которых я вел в бой, было для меня важнее всех прочих официальных поздравлений. За повышением в должности вскоре последовало повышение в чине - 30 января я стал обер-лейтенантом.

Обязанности командира роты в Мемеле были не такими сложными, как во время боев на Дюне, однако у нас возникли серьезные проблемы с личным составом. В конце 1944 года большие потери наших солдат стало невозможно пополнять прежним образом. Мне приходилось прилагать самые невероятные усилия, чтобы оставшиеся в моем распоряжении 150 человек действовали с максимальной эффективностью. Хотя командовать солдатами в бою я умел и чувствовал, что мне это неплохо удается, я выполнял немало других обязанностей, не связанных с боевыми действиями, которые возлагаются на любого офицера.

Когда погибали солдаты моей роты, моим первейшим долгом было сообщить об этом их родственникам. Хотя на войне привыкаешь и к таким вещам, эта печальная обязанность всегда представлялась мне очень тяжелой. Однако смерть - вечная и неизбежная спутница войны. Победившая на поле боя сторона занимается убитыми и ранеными, своими и чужими. Очень часто бывает так, что судьба тех, кто числится пропавшим без вести, остается неизвестноЙ. Хотя главная задача победителя - погребение убитых, он должен заниматься и собственными насущными нуждами. Противник не интересуется подсчетом ваших потерь, и сражение возобновляется. Тела убитых остаются не похороненными. Это, конечно, ужасно, но о подобном факте часто забывают. Таков уродливый лик войны.

В конце войны бои на Восточном фронте сделались еще более ожесточенными и кровопролитными. После ряда побед 1943 года советские войска часто добивали раненых немецких солдат и перестали хоронить наших мертвых. В подобных случаях в лагеря военнопленных попадали только ходячие раненые, но обращение с пленными зависело главным образом от того, где и когда происходил бой. Насколько мне помнится, верховное командование вермахта никогда не приказывало немецким солдатам не брать пленных. Я никогда не видел, чтобы немцы расстреливали раненых или взятых в плен красноармейцев; хотя на войне могло быть все. Но мы также не всегда хоронили мертвых солдат противника, особенно в то время, когда линия фронта стремительно сдвигалась. Я часто видел, как немецкие солдаты оказывали медицинскую помощь раненым русским солдатам и отправляли сдавшихся в плен красноармейцев в лагеря для военнопленных. Следует признать, что условия в них, к сожалению, часто были просто скверными.

Хотя немецкие войска не всегда вели себя должным образом, военный кодекс все-таки в большинстве слу чаев соблюдался строго. Будучи командиром роты, я иногда налагал взыскания на солдат, допустивших тот или иной дисциплинарный проступок. В моей практике имел место один неприятный случай, когда пришлось отдать под трибунал одного унтерофицера, моего давнего товарища. Он попал в 13-ю роту вместе со мной еще в 1939 году и дослужился от рядового до командира орудийного расчета. Отыскав во дворе дома под Мемелем спрятанный набор столового серебра, он приказал одному из своих подчиненных выкопать его, после чего упаковал эту находку и отправил посылкой в Германию, своей семье.

Когда об этом стало известно, я передал дело в трибунал и отправил его на дивизионную гауптвахту. Насколько мне известно, этот человек попал в штрафной батальон, который использовался на самых опасных участках фронта. Хотя у меня в подчинении не было офицеров, которые обычно имеются у командира роты, я тем не менее получал некоторую поддержку со стороны командного состава полка, а также нашего «доброго ангела роты» гауптфельдфебеля Юхтера. Он оказывал мне бесценную помощь, выполняя многочисленные рутинные, но тем не менее важные обязанности по заказу продовольствия, боеприпасов и фуража.

К числу моих обязанностей относилось и распределение отпусков на основании ходатайств Юхтера, а также рекомендации на получение наград и повышение в чине. По моей рекомендации два солдата вернулись в Германию для учебы в офицерском училище. В результате этого я лишился двух лучших бойцов. По моим оценкам, примерно пятьдесят процентов солдат были женаты. Ближе к концу войны это количество увеличилось по сравнению с ее началом, потому что тогда у нас в дивизии было много молодых добровольцев. В 1940-е годы немецкое общество неодобрительно относилось к разводам. Развод можно было по лучить лишь на основании очень важн.ых причин. В годы войны к старым причинам добавились новые.

Когда я стал командиром роты, мне пришлось по меньшей мере четыре раза столкнуться с ситуациями, требовавшими моего официального ответа на юридические документы, в которых содержалась просьба подтвердить, был ли тот или иной солдат в отпуске в течение десяти месяцев до того, как у его жены родился ребенок. Такое подтверждение могло стать основанием для расторжения брака. Помимо этого, мне пришлось отвечать на пять или шесть судебных запросов в тех случаях, когда жены хотели развестись с солдатами моей роты. Пригласив этих солдат в свой блиндаж, я задавал им по-мужски строгие вопросы о том, что случилось.

Когда один из них услышал о том, что жена намерена развестись с ним или у нее возник роман с каким-то другим мужчиной, он был искренне потрясен. Обычно такие неприятные известия имели самые скверные последствия, потому что мешали солдату нормально воевать. Разрыв отношений с женой или невестой обычно превращался в моральную пытку и усугублял страдания, вызываемые войной. Это было не менее мучительно, чем потерять в бою фронтового товарища. Сталкиваясь с подобными ситуациями, я все более беспокоился за наше с Аннелизой будущее. В одном из писем к ней я написал: «Цена войны определяется не только на полях сражений".В течение войны немецкие солдаты могли регулярно узнавать о происходящих в мире событиях из еженедельных выпусков дивизионной газеты и радиопередач для военнослужащих. Однако проходившая через цензуру информация предлагала нам лишь самую общую картину того, что происходило в России и в других уголках мира.

Мое равнодушие к тому, что зимой 1941 года Германия объявила войну Америке, - об этом я узнал в заснеженном Урицке, - в ту пору было типично для большинства немцев. В то время Соединенные Штаты казались такой далекой страной, что не играли никакой роли в на шей войне с Россией, однако, как оказалось, американская промышленность оказала России существенную помощь, которая помогла Красной Армии оправиться от суровых поражений первых военных месяцев. Сводки со Сталинградского фронта в начале 1943 года встревожили немецких солдат, однако в большинстве своем мы продолжали верить в победу Германии или, по крайней мере, в мирное урегулирование конфликта. Капитуляция Италии, главного союзника Германии в Европе, произошедшая в сентябре 1943 года, еще сильнее вдохновила нас на борьбу с противником ради достижения окончательной победы. Несмотря на известия о нашем отступлении с территории Советского Союза, немцы в тылу и на фронте все еще ожидали победы рейха над врагом не позднее середины 1944 года.

Этот неизбывный оптимизм частично отражал власть нацистской пропаганды над настроениями немецкого общества. В ходу были слухи о том, что в Германии ведутся работы над секретным чудо-оружием, которое позволит переломить ход войны в пользу Третьего рейха. Эти слухи искусно подогревал сам министр пропаганды Йозеф Геббельс. Когда наше новое «оружие возмездия», точнее, ракеты начали обстреливать летом 1944 года землю Англии, они подтвердили правдивость слухов, хотя оказалось, что их чудодейственные свойства были сильно преувеличены. Несмотря на то что пропагандисты нацистского режима ловко манипулировали общественным мнением, я считал, что немцы тешили себя самообманом в том, что касалось обстановки в рейхе, желая сохранить мужество перед лицом грядущих трудностей.

Вскоре после моего возвращения из Германии в мае 1944 года нам стало известно о высадке англо-американских войск во Франции. Немцы не стали воспринимать этот факт как плохое известие, потому что про тивник давно избрал наши города целями бомбометания, как будто сомневаясь в собственных способностях противостоять вермахту на французской земле. Мы надеялись на то, что эта высадка станет вторым Дюнкерком и мы уже в обозримом будущем сможем дать врагу мощный отпор. Когда ожидаемый отпор англо-американцам не состоялся в первые недели после высадки в Нормандии, стало очевидно, что Германии придется воевать на два фронта. Если бы моя родина располагала большим количеством ветеранских дивизий, вроде нашей 58-й на, Западном фронте, то высадка в день «Д» наверняка провалилась бы, однако частей, имевших богатый боевой опыт, у вермахта тогда оставалось мало.

До войны немцы с глубоким презрением относились к западным державам, вынудившим мою родину смириться с условиями унизительного Версальского договора. В то время, когда в день «Д» была осуществлена высадка в Нормандии англо-американских частей, война с ними казалась мне игрой по сравнению с жестокой войной против России. Немецкий солдат, захваченный в плен англичанами или американцами, мог надеяться на то, что сумеет остаться в живых; немец, плененный русскими, рассчитывать на это не мог. Узнав о том, что летом 1944 года мой брат Отто попал в плен к американцам, я не стал особо тревожиться за его судьбу, зная, что с ним не случится ничего плохого. Я считал, что, сражаясь на Западе с английскими или американскими войсками, мы сражаемся с цивилизованным врагом, тогда как вооруженное противостояние с Красной Армией представлялось мне войной с беспощадным врагом-варваром.

В самой Германии отношение к англосаксам было иным, потому что немцы ожидали от них ведения войны в более гуманной форме в соответствии с Женевской конвенцией, однако те безжалостно обрушили на не мецкие города свои бомбы, унесшие жизни многих моих соотечественников, мирных граждан. Вместо того чтобы сломить мужество немцев, авиационные налеты союзников пробудили в них еще большую решимость и желание выстоять.

Хотя окружавшие меня на Восточном фронте немецкие солдаты не обращали особого внимания на сводки из Франции, успех вторжения англо-американцев на землю Нормандии усилил наш пессимизм. Даже когда я писал Аннелизе о том, что «мы, несомненно, победим в этой войне», я чувствовал, как усиливаются мои сомнения. Во время отступления от берегов Дюны, накануне разгрома группы армий «центр», Я впервые начал задумываться о том, что Германия может проиграть войну, даже при наличии «чудо-оружия».

Признавая неизбежность поражения Третьего рейха, я сообщил в письме к Аннелизе о том, что «больше не надеюсь на невозможное ». Когда вермахт отступал на всех фронтах, желание Англии и США сесть за стол мирных переговоров с Германией представлялось мне маловероятным. Не зная, что случится дальше и какой оборот примет война, мы воевали на передовой исключительно ради собственного выживания в надежде на то, что когда-нибудь сможем вернуться на родину. Во второй половине 1944 года в войсках все чаще стали обсуждать вопросы политического характера. Мы понимали, что Гитлер и нацистская партия ведут страну неправильным курсом. На передовой мы более открыто обменивались мнениями, чем в тылу. Конечно, все равно следовало проявлять осторожность, выбирая собеседников. Если бы вы открыто заявили: «Гитлер - идиот », то, разумеется, последствия вашего высказывания были бы самыми неприятными.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Через несколько недель после высадки в Нормандии произошло закончившееся неудачей покушение немец ких офицеров на Адольфа Гитлера. Подобно многим моим боевым товарищам я был разочарован тем, что заговорщики потерпели фиаско. Не все немецкие солдаты морально поддержали их, однако большая их часть была по-прежнему недовольна нацистским режимом и проявила равнодушие к судьбе Гитлера.

23 июля 1944 года руководство НСДАП отдало приказ о том, что солдаты вермахта должны отдавать приветствие нацистского образца. Солдаты 58-й дивизии проигнорировали его и по-прежнему придерживались старого армейского приветствия. По всей видимости, эта вольность осталась безнаказанной по причине наших многочисленных боевых заслуг.

Я убежден, что если бы в нашу часть прислали служить убежденных нацистов, то их встретили бы не слишком ласково. Мы были немецкими солдатами-патриотами, сражавшимися за родную страну, в отличие от нацистов-коричневорубашечников, готовых умирать за своего фюрера. Большая часть известных мне солдат не поддерживала НСДАП, даже если наше участие в войне и способствовало укреплению власти национал-социализма. Таким образом, возникала трудноразрешимая дилемма - ты хочешь служить родине и в то же время противостоишь ее политическому руководству.

В то время как постепенно усиливалась моя неприязнь к правящему режиму, Аннелиза придерживалась иных политических взглядов и осудила действия заговорщиков, назвав их подлыми изменниками, и продолжала верить в «великого фюрера» и победу Германии над врагами. Даже в последние месяцы войны она сохраняла убежденность в том, что «чудо-оружие» спасет нашу родную Германию. Когда она написала мне, что в ее комнате на стене висит портрет Гитлера в рамке, я крайне скептически воспринял это сообщение. Я, как и многие мои соотечественники, считал такие настроения и подобное отношение к правящему режи му абсолютно смехотворными. При этом я вместе с моими боевыми товарищами был полон решимости воевать до самого конца. В отличие от Первой мировой войны, завершившейся перемирием, исход этой войны определится на полях сражений.

Поскольку орел на эмблеме нацистской партии напоминал грифа, немцы в шутку часто называли его «обанкротившийся гриф". Тем самым подразумевалось, что нацисты, несмотря на всю свою помпезность и ранние успехи, ведут Германию не к светлому будущему, а, скорее, к катастрофе.

13 января Красная Армия развернула новое наступление в Восточной Пруссии. Ее части, подошедшие к Мемелю, угрожали отрезать нас от других немецких войск. Отмена всех отпусков разрушила мои надежды на брак сАннелизоЙ. Переписка с ней и моими родителями прервалась на полгода, несмотря на наши взаимные попытки обмениваться письмами. В последнюю неделю января началась эвакуация немецких войск из Мемеля в Земгалию, район Восточной Пруссии.

На Куршской косе скопилось огромное количество различных транспортных средств. Когда части Красной Армии двинулись вперед, чтобы блокировать наш выход из Куршской косы В Земгалию, последние подразделения 58-й дивизии устремились в направлении Восточной Пруссии. Наша артиллерия до последней минуты сдерживала натиск советских войск, чтобы позволить нашей дивизии уйти в Земгалию. Сомкнувшись с основной массой немецких войск, мы тут же вступили в боевые действия в условиях холодной восточнопрусской зимы.

Задача новоиспеченного армейского соединения «3емгалия» заключалась в обороне Восточной Пруссии и защите мирного немецкого населения. Нам была поставлена задача по освобождению Кенигсберга, окруженного русскими в конце января. Одновременно с 58-й дивизией и другими немецкими частями городской гарнизон должен был нанести удар по советским Войскам. Боевые действия начались на рассвете 19 февраля. Дивизионная артиллерия и моя рота открыли заградительный огонь по тылам Красной Армии, готовя наступление нашей пехоты. Велев моему старому товарищу Шюпе направлять огонь наших тяжелых орудий, я занял место на передовой, откуда мог лучше наблюдать за ходом боя. Когда наш полк двинулся в направлении советских позиций, располагавшихся в лесистой местности, я послал вперед три или четыре 75-мм штурмовых орудия. Одновременно с этим наша пехота пошла в наступление в ста пятидесяти метрах справа от меня.

К несчастью, обстрел советских позиций не смог подавить вражеское сопротивление. В считаные минуты после начала атаки штурмовые орудия были подбиты русскими противотанковыми пушками, прятавшимися в лесу примерно в сотне метров от нас. Неожиданно оказавшись среди подбитых штурмовых орудий, я начал медленно отходить к раСположению моей роты. Не успел я преодолеть эти отделявшие нас 30 метров, как наши ротные 75-мм и 105-мм минометы начали обстрел противника, обрушив на вражеские противотанковые орудия примерно сотню мин.

Атака пехоты позволила нам углубиться на расстояние примерно восьми километров в позиции противника. Как выяснилось позднее, наше наступление застало Красную Армию врасплох, упредив удар, который враг намеревался нанести нам несколько часов спустя. Для наступательной операции скопление высокоскоростных противотанковых орудий американского про изводства, установленных на расстоянии шести метров друг от друга на краю леса, могло быть оптимальным, однако столь высокая плотность лишь усугубила разрушительную мощь минометов нашей роты. Того же результата добились и наши артиллеристы, обстреливавшие тылы русских войск. От двух советских дивизий остались лишь развалины передовых штабов и обломки военного снаряжения.

Если скоординированное наступление частей армейского соединения «3емгалия» нанесло удар по неприятелю вдоль линии фронта, то кенигсбергскому гарнизону удалось пробить коридор в шесть километров шириной в кольце блокады, сжимаемом советскими войсками. В него тут же устремились беженцы из осажденного города. Наступление Красной Армии вынудило мирных жителей бежать на запад, и их трагическое бегство напомнило мне события, происходившие во Франции летом 1940 года.

Однако опасность, которой подвергались немцы в Восточной Пруссии, была много больше той, что угрожала когда-то французам. На той небольшой части рейха, которая была отбита нами у неприятеля, мы узнали о зверствах, творимых вражескими войсками. Самая ужасная история, которую нам рассказали, это история изнасилования слепых монахинь из католического монастыря. Подобные проявления варварства способствовали тому, что в нас крепла решимость отстаивать родную землю до последней капли крови. Это также заставляло проводить эвакуацию гражданского населения максимально быстро, в отдельных случаях даже делая это насильно.

Получив приказ помогать эвакуации, моя рота вместе с другими немецкими частями, находившимися за линией фронта, стала усаживать гражданских в наши дивизионные грузовики. Прибыв на ферму, расположенную в нескольких километрах от передовой, мы застали там пожилую супружескую пару. Женщина без возражений забралась на грузовик, но ее муж категори чески отказался уезжать:

«Я останусь здесь и умру в своем доме». Имея приказ вывозить всех, я велел солдатам насильно затащить старика в машину. В эти минуты мое сердце разрывалось от жалости к этому несчастному. Я знал, что, окажись мои родители в такой ситуации, они бы не согласились покинуть нашу ферму. Помимо защиты гражданского населения, мы были вынуждены отчаянно защищать собственные жизни. Мы понимали, что надежды на благоприятный исход войны у нас нет. Вскоре отступать нам будет просто некуда, остается лишь уповать на чудо, которое спасет Германию. Выбора у нас не было, приходилось стойко выдерживать все удары судьбы. Хотя я не утратил воли к жизни, меня все больше охватывал пессимизм, предчувствие конца, который когда-нибудь неизбежно наступит.

В этих критических обстоятельствах на фронт стали прибывать части фольксштурма, народного ополчения. Они состояли из ветеранов Первой мировой войны, в том числе и почтенных дедушек, которым было далеко за шестьдесят. Многие из них были местными крестьянами, которые остались защищать свои дома, после того как их семьи эвакуировали на запад. Несмотря на свой почтенный возраст, они были опытными солдатами и на удивление умело и храбро сражались с врагом.

В нашу дивизию вскоре стали присылать пополнение в лице новобранцев из люфтваффе и военно-морского флота, совсем еще не нюхавших пороха. Когда в середине ночи на позиции нашей роты явилась группа новичков-летчиков, в свете зажигательных пулеметных пуль было видно, что они напуганы до смерти. Тем не менее я приказал одному из своих солдат отправить пополнение на тот участок передовой, который больше других нуждался в подкреплении.

На рассвете один из новобранцев вернулся с передовой с раной, которую он явно нанес себе сам. Обла дая достаточным опытом, я сразу распознал характер ранения. Было ясно, что этот парень плохо подготовлен к ведению боя и пошел на «самострел» из трусости. Следуя установленным правилам, я с тяжелым сердцем отправил его в трибунал. Это была неприятная обязанность, но приказ есть приказ.

Во время боев в Земгалии подполковник Эбелинг проявил себя прекрасным, знающим офицером. Его командирский талант и тактические умения пригодились в сложившейся обстановке, когда Красная Армия перешла в наступление, имея значительный численный перевес.

24 марта Эбелинг устно произвел меня в звание капитана, предупредив, что в сложившемся хаосе я могу не получить нужного письменного подтверждения. После присвоения капитанского звания все мои предшественники, командиры 13-й роты, быстро получали под свое начало батальоны, состоявшие из четырех стрелковых рот. Эти офицеры должны были вести свои стрелковые роты в бой прямо на передовую и поэтому постоянно рисковали своей жизнью точно так же, как и солдаты. Я же был еще слишком молод, чтобы часто задумываться о том, какие опасности могут ждать меня на новой должности.

После захвата Кенигсберга, 13 апреля, началось новое наступление Красной Армии. Это привело к тому, что немецкий фронт в Земгалии рухнул. Чуть позже все немецкие части начали отступать в направлении песчаной косы Фрише-Неррунг. На севере она граничит с Балтийским морем, а на юге с заливом Фришес-Хафф. Эта песчаная коса оставалась последним сухопутным путем, ведущим на запад, подобно Куршской косе, по которой менее трех месяцев назад ча,сти вермахта эвакуировались из Мемеля.

Отступление немецких войск сопровождалось беспощадными обстрелами советской артиллерии и налетами истребительной авиации. Нынешние части вермахта были слабыми тенями того, чем они были в 1941 году. Наша изрядно потрепанная в боях дивизия теперь насчитывала всего несколько тысяч солдат, а численный состав 1З-й роты уменьшился до ста человек, двух десятков лошадей, одного 150-мм орудия, четырех 75-мм гаубиц, четырех 105-мм минометов и нескольких повозок с боеприпасами. После нашего отступления из Мемеля по причине плотного артиллерийского огня противника я больше не рисковал своей Теа и передвигался пешком.

Каждый раз, когда усиливался артиллерийский обстрел или в небе появлялись вражеские самолеты, мы бросались врассыпную в поисках укрытия. Продолжая двигаться дальше, после того как угроза миновала, мы внимательно вслушивались в звуки окружающего пространства, пытаясь определить возможную траекторию летящего снаряда и его потенциальную угрозу. Даже если нам удавалось угадать, когда и где он упадет, и спрятаться в безопасном месте, терять бдительность после этого не следовало. В таких условиях наше нервное напряжение никак не ослабевало.

Помимо привычных бомбардировок и обстрелов мы подвергались атакам грозного оружия Красной Армии, которое немецкие солдаты называли «сталинскими органами », а русские - «катюшами». Выполняя роль, сходную с артиллерией, эти ракетные установки залпового огня стали часто использоваться советскими войсками во второй половине войны. Услышав характерный высокий звук быстро выпущенных реактивных снарядов, мы обычно наблюдали за следами инверсии, когда они взлетали в воздух. «Сталинские органы» были особенно опасны, потому как за короткое время покрывали большую площадь, так же как наши 210-мм реактивные снаряды.

Во второй день отступления мы поздним днем двигались колонной по дороге, когда услышали знакомый звук летящих советских реактивных снарядов, заставивший нас разбежаться в разные стороны. Заметив брошенный блиндаж - закамуфлированный склад боеприпасов, я бросился к его входу, от которого меня отделяло расстояние в пять-шесть метров. Прежде чем я успел вбежать в него, небольшой снарядный осколок ударил меня в висок чуть ниже края каски. Хотя половина лица у меня была залита кровью, рана оказалась пустяковой, и наш медик перевязал мне голову всего за пару минут. Когда я вернулся на дорогу, ко мне, пошатываясь, подошел рядовой моей роты. «Вы сообщите моей жене обо мне? Я умираю!» Он не показался мне смертельно раненным, и, не разделив его обеспокоенности, я небрежно ответил: «Вы не умрете».

Позднее я начал думать о том, не была ли слишком поспешной и пренебрежительной моя реакция на его слова. Я мог бы проявить больше участия и попытаться узнать о его физическом состоянии. Видимо, он на самом деле мучительно страдал от смертельного ранения осколком, которое я не заметил. Помимо того, что я мог оказать ему простейшую медицинскую помощь, в моих силах было хотя бы немного приободрить его. Хотя я так и не узнал о дальнейшей судьбе этого несчастного, моя неспособность помочь ему до сих пор сильно угнетает меня. То, что мы вынесли в предыдущие недели, было лишь прелюдией к драматическим событиям, которые произошли через два дня в десятке километров западнее.

16 апреля артиллерия четырех советских армий вместе с четырьмя сотнями самолетов обрушила на нас огонь своих орудий в мощном наступлении, имевшем целью уничтожить остатки немецких войск в Земгалии. Результатом стала катастрофа поистине огромного масштаба. Ничего подобного в годы войны я не видел. Тем утром наша рота добралась до небольшого городка Фишгаузена. Через него проходили главные дороги, ведущие с севера и востока. Располагался он на оконечности узкого полуострова близ песчаной косы Фриш-Неррунг. К советской артиллерии, продолжавшей обстреливать нас, - она находилась в двух-трех километрах восточнее, - присоединилась авиация. Русские самолеты пролетали над нами на высоте 150- 300 метров.

Я отправился вперед, чтобы разведать дорогу, и, оказавшись на расстоянии 20 метров перед колонной, вышел на узкую городскую улицу. В следующее мгновение обстрел из вражеских орудий значительно усилился, едва ли не в два раза по сравнению с его интенсивностью на подходе к Фишгаузену. Из-за нескончаемого заградительного огня и напиравших сзади других немецких частей колонна была вынуждена остановиться. Воцарился хаос, возницы изо всех сил пытались обуздать перепуганных лошадей.

Стараясь держаться ближе к разрушенным одно- и двухэтажным домам, я не осмеливался заходить в них, опасаясь оказаться под их обломками в случае прямого попадания. Когда рядом пролетал снаряд или в моем направлении начинал двигаться вражеский самолет, я быстро прятался за угол дома или скрывался в дверном проеме.

Когда я углубился в центр Фишгаузена примерно на километр, ураган артиллерийского огня и оглушительные взрывы авиационных бомб слились в безумную какофонию. Такого адского хаоса я ни разу не видел в предыдущие годы войны. Обломки военного снаряжения четырех или пяти разбитых немецких дивизий были беспорядочно разбросаны по всему городу. На улицах лежали обугленные трупы людей и животных. Лишь грохот взрывов не давал мне слышать жалобные стоны раненых и умирающих лошадей. Жуткое зрелище погибающего города притупило все мои чувства, ввело в состояние бездумного оцепенения и невыразимого отчаяния. Я понимал, что могу погибнуть в любую секунду.

Однако я был не готов к смерти. Моей главной целью стало бегство из этого кошмара и необходимость собрать вместе всех оставшихся в живых солдат нашей роты. К этому времени бомбежка усилилась настолько, что мне стало ясно - нужно побыстрее уйти с главной дороги, иначе меня ждет неминуемая гибель. Не имея возможности связаться с моими людьми в этой кровавой кутерьме, я лишь надеялся, что они поймут, что смогут спастись, только если бросят лошадей и орудия и попытаются самостоятельно выбраться из Фишгаузена.

Скользнув в какой-то переулок слева от меня, я пробежал два квартала и оказался на краю города. Когда я вышел к южной окраине, то свернул на запад и стал двигаться вперед по дороге, параллельной главному шоссе, которое находилось справа на расстоянии примерно 30 метров. Все так же стараясь держаться ближе к домам, я осторожно шел по местности, которая медленно поднималась вверх метрах в ста от гавани.

Хотя бомбежка здесь была не такая интенсивная, как на шоссе, осколки все равно падали достаточно близко от меня. Когда я достиг самого края города, то вернулся на центральную улицу Фишгаузена примерно в километре от того места, где я отошел от берега. В эту минуту в небе появился советский истребитель «Як», летевший к центру города. Приблизившись к главной дороге, он принялся огнем пулеметов поливать скопление немецких солдат и транспортных средств.

Заметив ряд траншей рядом с улицей, я мгновенно нырнул в одну из них. Вместо того чтобы залечь на дно полутораметрового окопа, я нашел удобное и относительно безопасное место, откуда смог наблюдать за происходящим. Мое неистребимое любопытство в те дни неизменно преобладало над чувством опасности. Пилот «Яка», по всей видимости, заметивший меня, тут же изменил курс и полетел в моем направлении. Я почувствовал себя загипнотизированным яркими вспышками пулеметных очередей русского самолета, когда тот помчался в сторону моего окопа. Пули со свистом впивались в землю передо мной, вздымая фонтанчики пыли, летевшей прямо мне в глаза. В лицо мне впилась пригоршня мелкой шрапнели. Когда «Як» С ревом пролетел прямо над моей головой, я вскрикнул от боли, отпрянул назад и повалился на дно траншеи.

Через секунду мозг принялся оценивать ситуацию. у меня явно было легкое ранение, но когда я открыл зажмуренные глаза, то ничего не увидел, одну только черноту. Я лихорадочно размышлял о том, что могло со мной случиться. Неужели я навсегда ослеп? Прошло несколько тяжелых мрачных минут, прежде чем ко мне стало возвращаться зрение, правда, частично. Мои глаза были залеплены грязью и кровью, и я различал лишь смутные силуэты того, что окружало меня.

Выбравшись из окопа, я заковылял по главной улице, стараясь разглядеть происходящее сквозь дымку, застилавшую мой взор. Несмотря на непрекращающийся дождь снарядных осколков, несколько наших солдат пытались привести в негодность орудия, чтобы они не достались врагу. Прошел всего час с тех пор, как я вошел в Фишгаузен, однако за это короткое время была почти полностью уничтожена немецкая армейская группировка «Земгалия». Зная, что захват города Красной Армией-дело решенное, я понимал, что сейчас нужно найти уцелевших солдат моей роты и ждать нового приказа начальства. Катастрофа в Фишгаузене означала конец многому, но в то же время стала началом моего удивительного спасения от русского плена.