Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Хендрик Фертен

"В огне Восточного фронта.Воспоминания добровольца войск СС"

Издание- перевод с англ. М.Свириденкова.Издание - Москва, Яуза-пресс, 2009 год

(сокращённая редакция)

Восточный фронт. 1942 год. Немецкие солдаты.

Настоящую жатву войны мы увидели в Тарнополе.Следы окружения и кровавой битвы в летние месяцы однозначно говорили нам о том, что нас ждет. Почти как в кинохронике, сцены той легендарной битвы представали перед нашими глазами во всей своей страшной и суровой реальности. Там было бессчетное количество сожженных танков и других военных машин. А разрушенные деревни свидетельствовали о свирепых боях, разыгравшихея на участке между Карпатскими горами и рекой Припять.

Вскоре у нас был еще один перерыв в пути по причинам,которые нам никто не объяснял. И мы три недели пробыли в украинском городе Винница. Местное население выглядело смирившимся, пассивным и внешне не проявляло к нам враждебности. Причиной этого также была, несомненно, страшная бедность, которую они терпели при Сталине. Эта бедность сразу бросалась в глаза. На улицах было невозможно отличить женщин от мужчин. На них были одинаковые серые и некрасивые ватники, полы которых были стянуты веревкой. На их одежде не было даже пуговиц. Не было у них и фабричной обуви. Нам очень редко доводилось увидеть на ком-нибудь из местных жителей кожаные туфли или сапоги на меху. Самая распространенная местная обувь была сделана из парусины или войлока.

у самых бедных к ступням, вместо обуви, просто были привязаны куски старых автомобильных шин. Подобные жизненные условия вряд ли могли быть результатом первых месяцев войны. Скорее это показывает истинные реалии тогдашнег Советского государства, резко контрастировавшие с картиной «советского рая», о котором русские в ту пору так громко кричали.Также в Виннице наблюдалась и крайняя теснота жилищных условий, что, возможно, было свойственно и всему Советскому Союзу. К примеру, мы видели трехкомнатный дом, построенный в двадцатых годах. Самая большая комната в нем была пять на пять метров.А в ней жило не меньше девяти человек, причем не относившихся к одной семье. Это была семейная пара с двумя маленькими детьми, холостой инженер, рабочий и старуха с двумя незамужними дочерьми. И они все жили, спали, готовили еду на примусе и обедали именно в этой комнате.

В эту зиму в северных областях России были зарегистрированы пятидесятиградусные морозы. Столь холодных зим в этой стране не было уже 140 лет. На земле не существовало солдат,способных сражаться в таких условиях, да и оружия, пригодного для таких температур, также еще не было изобретено.Красная Армия воспользовалась ситуацией и подготовила контрнаступление, чтобы остановить немецкую армию у ворот Москвы. Русские говорили в те дни, что «генерал Мороз» сражается их стороне. Сталин, сидя в Кремле, увидел в этом первый проблеск надежды.

До этих пор ни погода, ни сопротивление врага не могли остановить победный марш вермахта по Европе.В октябре российская распутица замедлила темп немецкого наступления, но начавшиеся в ноябре поначалу умеренные морозы, казалось, решили проблему.Советские бойцы еще летом потеряли уверенность в победе, как только немецкая армия пересекла реку Березина, правый приток Днепра. В исторической памяти русских эта река обладала особым ореолом, ведь именно здесь Наполеон понес огромные потери во время своего отступления в 1812 году. Переправа через реку Березина стала гибельной для великой армии Бонапарта. Однако немцы преодолели эту преграду без особых трудностей и в скором времени находились уже в восемнадцати километрах от Москвы.

Между тем наше путешествие в товарных вагонах завершилось на одной из железнодорожных станций. Разместившись в здании вокзала, мы вскоре были атакованы русским бомбардировщиком, который сбросил на нас фугасную бомбу. Она упала в пятнадцати шагах от здания, и взрывная волна снесла половину покрытой гудроном крыши вокзала, а также разрушила боковую стену. Мы пережили жесточайший шок, хотя никто из нас серьезно не пострадал. Лишь несколько человек оказались ранеными, да и то легко. Однако теперь мы не сомневались, что действительно оказались на войне. На следующий день мы двигались вперед уже по заснеженным дорогам. Нас соединили с батальоном моторизованной пехотной бригады СС. Длинная колонна машин шла по открытому пространству белых пустынь в направлении фронта.

По обеим сторонам дороги торчали деревянные колы, поставленные для того, чтобы мы не сбились с пути. В кузовах грузовиков было ужасно холодно. Хотя на нас были шерстяные перчатки, нам приходилось постоянно двигать руками и пальцами, чтобы спастись от сильного обморожения, а также периодически ударять себя по груди, чтобы стимулировать кровообращение. Также мы постоянно притопывали ногами по полу, поскольку наши кожаные ботинки, прекрасно подходившие для теплой Каринтии, оказались совершенно неадекватными русским морозам.

Кроме мороза, мы страдали и от еще одной проблемы. В грузовиках не было никаких приспособлений для того, чтобы мы могли справить естественные надобности. И остановок для этих целей в пути также не делалось. Нам оставалось только высовываться в грузовой люк. При этом нельзя было обойтись без помощи товарищей, которые должны были в это время держать тебя, чтобы ты не вывалился из кузова.

В таких условиях мы даже радовались, если грузовик останавливался из-за снежных заносов. Расчищая их, мы согревались. При этом, когда выключались моторы грузовиков, мы слышали вдали грохот орудий. Это однозначно говорило о том, что фронт рядом. Сумерки в России начинались в декабре уже около трех часов дня, и мы порою видели, как в сером небе мелькали огоньки трассирующих пуль. Через некоторое время нас нагнала колонна танков, и мы смогли забраться на их броню. Сидеть на броне, будучи открытым всем ветрам, было ужасно, но все-таки лучше, чем двигаться пешком. Тем не менее вскоре нам пришлось спрыгивать с танков прямо в снег, когда над нами начал кружить небольшой самолет.

Поначалу мы подумали, что он свой, и даже помахали ему, но потом он начал пикировать в направлении нашей колонны и мы увидели на нем красные звезды. Наш танк «Панцеркампфваген IV» (PzKpfw IV) на полном ходу начал маневрировать, чтобы увернуться от огня русского самолета. И хотя немецкий танк был защищен броней толщиной от 30 до 50 миллиметров, но русский самолет остановил его, поразив ходовую часть. Мы, пехотинцы, были беззащитны и легко уязвимы, но летчик нас пощадил. После окончания атаки колонна снова двинулась вперед. И снова бойцы взбирались на броню движущихся танков. По крайней мере, большинство бойцов.

Однако как-то так получилось, что мы с моим другом Робби не сумели найти себе места на броне шедших вперед машин и остались рядом с подбитым танком и пятью бойцами из его экипажа. Они сразу занялись починкой танка, которую в нормальных условиях можно было бы осуществить быстро и без особых проблем. Однако в той обстановке это требовало нечеловеческих усилий.

Траки гусениц буквально примерзали к пальцам, точно так же, как и все остальные металлические детали. Мы ничем не могли помочь танкистам. А время шло, и нам с Робби вовсе не хотелось потерять свой батальон. Мы решили, что они, возможно, остановились в ближайшей деревне, и вдвоем пошли пешком. Как оказалось, это было не самым лучшим решением. Мы шли километр за километром, не встречая ни единого дома.

Уже давно стемнело. Мы были усталыми, как собаки. Неожиданно мы увидели вдали смутные очертания чего-то, похожего на сельские дома. Мы пошли быстрее. Подобно крохотному острову посреди окружавшего нас огромного снежного моря, перед нами все четче виднелись низкие крестьянские хаты, обрамленные голыми деревьями. Мы подошли к небольшой деревеньке. Из печной трубы одного из домов в темное небо поднимался дым, означавший, что там находились люди. Но кем они были - друзьями или врагами?

Промерзшим насквозь и одновременно вспотевшим от быстрой ходьбы, нам выбирать не приходилось. Ночь под открытым небом означала верную гибель. Сняв свое оружие с предохранителей, мы шаг за шагом начали медленно входить в неизвестную деревню. Наши сердца буквально выпрыгивали из груди.

Периодически нам приходилось останавливаться из-за огромной глубины снега. Однако и во время остановок мы продолжали внимательно смотреть во все стороны и прислушиваться к каждому звуку. Мы разглядели несколько сожженных домов, от которых остались только печи. Это означало, что когда-то деревня была под обстрелом. Но мы не замечали ни малейшего движения. Вокруг стояла мертвая тишина. И нигде не было видно ни следа, все было занесено снегом. Поэтому мы развернулись и осторожно подобрались к дому, из трубы которого шел дым.

Деревянная дверь оказалась не заперта, и мы вломились В дом, крича на немецком и: «Руки вверх!» К своему облегчению, мы увидели лишь испуганную крестьянскую семью, которая вопросительно смотрела на нас. Объясняясь жестами, мы очень быстро выяснили, что всего за несколько часов до нас в деревне были советские солдаты - казацкий патруль на лошадях.

Здесь нужно заметить, что русский фронт не имел четких границ. Подобным одиноко стоящим деревням очень доставалось в ходе боев, и они постоянно переходили из рук в руки: то к немецким бойцам, то обратно к советским. В деревне, куда мы забрели, в результате этого погибли многие жители. Другие ушли из деревни. А каждого уцелевшего мужчину, более-менее пригодного для военной службы, забрали в Красную Армию.

Таким образом, в этой деревне оставалась лишь одна семья, в доме которой мы находились. Когда наши хозяева поняли, что мы не собираемся причинять им вреда, они немного расслабились. Между тем наша скованная морозом униформа и кожаные ботинки также начали оттаивать. Хозяйка приготовила картошку в мундирах, которую мы ели, не очищая, закусывая полузамерзшими луковицами. В ответ на их дружелюбие мы отдали им плитки шоколада из нашего пайка. Однако нам пришлось делить тепло и уют русской хаты не только с ее семьей, но и, к нашему ужасу, с блохами! Тем не менее мы пробыли там до утра, по очереди дежуря, пока один из нас спал.

Ночная тьма была другом партизан. А снег был другом казаков, потому что позволял им бесшумно приближаться к противнику на лошадях. За ночь мы то и дело подходили к дверям, чтобы осмотреть окрестности. Но деревня оставалась спокойной и безмолвной. Над бесконечной заснеженной равниной в небе мерцали редкие звезды. И только горизонт со стороны фронта периодически озарялся красными вспышками. На рассвете, согревшиеся и немного отдохнувшие, мы покинули приютивший нас дом ..

Я не знаю, как называлась та деревня. Возможно, Красная или даже Сенская. Для нас все эти названия казались схожими, а занесенные снегом деревни мало отличались друг от друга. Мы скитались по нейтральной территории весь следующий день и всю ночь, проведя несколько часов в другой деревне, в которой уже не оставалось ни единого жителя. Дома были пусты, но здравый смысл подсказал нам, что противник также может воспользоваться ими, как укрытием от мороза. И поэтому мы в качестве места для отдыха избрали для себя полусгоревшую конюшню. Там мы провели несколько часов, пытаясь согреться, зарывшись в сырую солому.

В снежной пустыне, окружавшей нас, нашим единственным ориентиром был грохот орудий со стороны фронта. Мы шли в направлении этого звука по глубокому снегу, выжимая из себя последние силы. Но голод и жажда давали о себе знать, и это сказывалось на темпе нашего движения. Хозяева деревенской хаты, где мы провели первую ночь, на прощание дали нам с собой подсолнечных семечек. И это было теперь единственной едой, которая у нас осталась. Мы запивали ее талым снегом.

Когда наши силы были уже на исходе, нам показалось, что мы увидели мираж. Прямо перед нами была дорога! К своему еще большему облегчению, мы сразу наткнулись на немецкий военный автобус. Он стоял под наклоном, съехав с дороги. Однако его дверь оказалась скованной морозом, и мы не смогли открыть ее. Расчистив снег с окон, мы заглянули внутрь. Там мы увидели немецких солдат, сидевших на сиденьях и укутавшихся в покрывала.

Может, он тоже потерялся в снежной пустыне? Мы вдруг заметили странную желтизну и бледность на лицах солдат. Они не подавали ни единого признака жизни. И мы уже ничем не могли им помочь. В автобусе царила смерть. Мы медленно осознали, что все они умерли, замерзнув во сне. Мы пошли прочь от автобуса, ставшего металлическим гробом на колесах. Мы дрожали и были задумчивы. Наши мысли вертелись вокруг ужасов войны. Но нужно было идти вперед, идти из последних сил. Неожиданно к нам пришло спасение. Нас подхватила тройка лошадей, идущая прямо к передовой. На таких тройках вермахт, приспосабливаясь к русской зиме, начал доставлять на фронт боеприпасы. Сидя между сложенных в ряды ящиков со снарядами, мы вспомнили о типичной русской тройке, о которой мы читали еще в школе. Здесь не хватало только привязанных к саням бубенчиков.

Так мы оказались еще в одной деревне, где сразу наткнулись на деревянный столб с указателем, на котором было написано, что наш батальон находится на главной линии обороны всего в шести километрах от нас. Мы отправились туда. Вокруг нас была опять заснеженная равнина с мелькавшими то здесь, то там невысокими березками.

Пройдя некоторое расстояние, мы услышали резкий окрик: - Вам, что, жить надоело? Пригните головы! Оказывается, мы находились в зоне досягаемости огня врага. Это нам объяснили двое караульных, которых мы сразу не заметили за стеной из снега. Они показали нам, где находится командный пункт роты. Наш сержант был очень удивлен возвращением двух блудных овец. Мы ведь уже были в списке пропавших без вести, который должны были отправить в полк. Товарищи по батальону встретили нас восторженно. Каждый спешил рассказать последние новости. Они были не самыми обнадеживающими, если не сказать большего. Часть грузовиков нашего батальона была потеряна по пути на фронт во время сильной метели. Бойцов, находившихся в них, русские захватили в плен. После контратаки были найдены их тела. В основном это были норвежцы. Русские избили их до смерти и бросили замерзать в реку Оку.

Кроме этого, в ходе боев уже погиб наш командир и было много других убитых и раненых. Каждый боец был на счету. Мы с Робертом были подробно допрошены, после чего командир взвода постановил: - Вы потерялись, еще не побывав в бою! Что мне остается сказать? Ну-ка хорошо отдохните, а бои у вас впереди! В полночь мы должны были отправляться на разведку в составе группы из бойцов нашего батальона, и у нас оставалось еще несколько часов на сон. Однако какой сон перед первым боевым заданием? Нервное напряжение давало о себе знать, и мы почти не спали.

Нашей задачей было провести разведку в перелеске, лежащем к востоку от наших позиций, в секторе второй роты, чтобы проверить, свободен ли он от врага. Ровно в полночь двенадцать солдат и командир патруля, покинув передовые окопы, устремились в направлении позиций противника. Караульные были предупреждены о нашем задании, и мы могли не бояться, что по возвращении нас встретят огнем свои же товарищи.

Ночь выдалась морозной, и желто- белая луна ярко светила над лесом. Мы не произносили ни слова. Только снег скрипел под нашими ботинками, и время от времени раздавался треск сломанных веток, которые мы задевали, пробираясь между деревьями. Но все шло хорошо, если не считать того, что пару раз члены нашего отряда падали в не замеченные ими воронки от снарядов. Таких воронок в лесу было много, поскольку он подвергался интенсивному огню с обеих сторон. Однако напряжение давало о себе знать, и наше воображение рисовало перед нами бойцов Красной Армии буквально за каждым деревом и каждым кустарником. Продвигаясь глубже в лес, мы, несмотря на страшный холод, все сильнее потели в наших белых маскировочных костюмах. Каждый раз, когда луна исчезала за облаками, небо на востоке вспыхивало, и все вокруг озарялось от осветительных ракет.

Мы всякий раз вздрагивали при этом, говоря себе: «Нас заметили!" Но ракеты гасли, и темнота вновь накрывала лес. Мы уже начинали верить, что в этом перелеске нет русских, когда грохот русского пулемета вдруг разорвал ночную тишину. Мы тут же повалились на землю, но трассирующие пули пролетели над самыми нашими головами. В панике я попытался зарыться в землю, которая от мороза стала буквально каменной, но не смог. В эти мгновения я уже не чувствовал страшного холода. Мой живот сводило от мысли, что это конец. Неужели я погибну В своем первом бою?

Следующая пулеметная очередь заставила заорать от боли нашего командира. Пули попали ему в позвоночник. Это усилило панику и окончательно парализовало нас. Но так продолжалось недолго. Через не сколько мгновений мы уже заставляли себя собраться и вспомнить все, чему нас учили. Каждый занял удобную лежачую позицию или привстал на одно колено, скрытый деревьями. И мы открыли ответный огонь. По всей вероятности, нам пришлось противостоять русскому взводу, который был отправлен в перелесок с тем же заданием, что и мы, то есть выяснить, занят ли он врагом.

Боец, принявший теперь командование нашим патрулем, приказал мне бежать за помощью для раненого капрала. И я, как преследуемый охотниками олень, понесся к выходу из леса. В суматохе я упал, споткнувшись обо что-то, что показалось мне поваленным деревом. Через секунду я понял, что споткнулся о тело погибшего русского солдата. Его остекленевшие глаза были открыты и смотрели на бледную луну. Задыхаясь, я добежал до передовых траншей. От волнения мне с трудом удалось вспомнить пароль. Я доложил о случившемся на командный пункт роты и вместе с двумя медиками вернулся к раненому капралу. Он к этому моменту уже периодически терял сознание. Мы отнесли его на ближайший пункт первой медицинской помощи. Но в ту же ночь наш капрал умер от полученных ранений.

Боевые будни с самого начала стали походить на ад. Но те, кто выживал, раз от раза все увереннее действовали на поле боя. Однако от смерти это спасало далеко не всех. Я и многие другие, достаточно честные перед собой, задавали себе вопрос: «Вернемся ли мы домой с победой?» Но вопрос этот был бесцельным, поскольку выбора у нас уже не было. Каждый день приносил новые и новые испытания.

Наступление Красной Армии в декабре 1941 года привело к появлению немыслимых зигзагов и изгибов в немецкой линии обороны. Один из офицеров нашей роты показал нам на карте наше местоположение. Это была крайняя точка немецких позиций на востоке. Мы слышали от него географические названия Елец, город Ефремов, Русский Брод, Воронеж, но где все это было расположено относительно нас, мы не знали, да и не стремились узнать, поскольку нам это знание мало что давало тогда.

Наше зимнее обмундирование до сих пор не прибыло, поэтому мы, чтобы не замерзнуть, пользовались любыми покрывалами и меховыми изделиями, которые попадали в наши руки. Каждый надевал под свою летнюю униформу всю одежду, какая у него только была. Но даже при всех этих ухищрениях мы все равно жестоко страдали от холода. Если нам приходилось долго лежать на скованной морозом земле, многие сильно обмораживались. Раненые, которым не получалось быстро оказать помощь, порою замерзали до смерти. Только счастливчикам удавалось раздобыть русские валенки. Глядя же на зашнурованные кожаные ботинки, которые были у большинства, наши финские братья по оружию только качали головой .

И под холодными стальными касками мы носили лишь вязаные подшлемники. В Германии был объявлен сбор меховых изделий и других теплых вещей. Население откликнулось на этот призыв и жертвовало теплую удобную одежду, веря, что она поможет «мальчикам на фронте», когда они получат ее. Но, к сожалению, до нас доходила лишь небольшая часть этой одежды, в то время как горы теплых вещей оставались на сборных пунктах. В ходе непрекращающихся боев численность фронтовых полков сократилась до трети от номинальной. Но мороз продолжал косить ряды тех, кто уцелел. От обморожений мы лишились едва ли не большего количества бойцов, чем в результате боев.

Советские войска также несли очень тяжелые потери, но для них это не было слишком критично, поскольку они обладали более чем достаточными резервами. Кроме того, замечу, что русские солдаты, в отличие от нас, были очень неприхотливыми. Это особенно заметно по их каждодневному рациону. В сумках, висевших у них на ремнях, был овес, из которого они на воде варили себе кашу. Помимо этого, в качестве сухого пайка русские часто носили с собой сушеную рыбу. Во время еды они часто запивали ее водкой из своих фляжек. Впрочем, водку они могли пить и в любое другое время дня. Курили они махорку, из которой сворачивали самокрутки, используя газеты вместо папиросной бумаги. А во время боев русские могли выдержать и выдерживали гораздо больше, чем любая другая европейская армия. Приведу лишь одну цитату на этот счет: «Восточный фронт был кошмаром для немецкого солдата. Русские сражались как примитивные, бездушные роботы. Их патриотизм и большевицкие идеалы вовсе не лопались, как мыльный пузырь, наоборот, их убеждения было очень тяжело поколебать.

Русские командиры, ни секунды не колеблясь, начинали бой, даже если он обещал крайне высокие потери с их стороны. А их солдаты сражались до последнего вздоха, зачастую предпочитая самоубийство плену. К примеру, в безнадежной ситуации русская пехота применяла тактику гренадеров XVII века. Они формировали первую линию, которая шла прямо на пулеметы противника. Затем за телами убитых собиралась вторая линия, и русские продолжали идти вперед. Так повторялось вплоть до их последнего бойца, либо же до последнего патрона в немецких пулеметах».

Война с Советским Союзом очень скоро в своей жестокости и тяжести превзошла все прежние войны, проходившие с 1939 года. Ее целью стало полное уничтожение врага и безусловная капитуляция. Гитлер описывал эту кампанию как крупнейший военный поход в мировой истории.

И лишь благодаря суровой подготовке, которая была у нас за плечами, мы теперь могли сражаться со столь неумолимым врагом, действуя под девизом «Ты или я!» Очень скоро мы узнали, что русские расстреливают почти всех, кто попадает к ним в плен. Для нас стала кошмаром мысль о том, чтобы попасть к ним в руки. Они ведь даже отказались подписать Женевскую конвенцию 1929 года, регламентирующую отношение к военнопленным.

В декабре очень редко светило солнце. Но если небо во время заката было ясным, то мы особенно остро ощущали тоску по дому, глядя на солнце, скрывающееся за горизонтом. Многие немецкие солдаты в такие минуты, двигаясь в составе патруля или стоя в карауле, без слов прощались со своими возлюбленными и с далеким домом. На этой земле, казавшейся нам краем света, наша жгучая страсть к путешествиям бесследно испарилась, сменившись желанием вернуться на родину.

Почти каждый день промерзший сельский пейзаж вокруг нас скрывался в тумане, который рассеивался только к девяти часам утра. Окончательно рассветало только к одиннадцати утра. А к четырем часам вечера снова темнело. Поэтому по вечерам мы больше не старались с боями продвинуться вперед, а искали теплое место для ночлега. Для этого нам нужно было найти деревенскую хату. Только в ней мы могли пережить ночные морозы, которые порою были больше тридцати градусов. В те дни нашим пехотинцам пришлось преодолевать трудности, с которыми мы не сталкивались прежде. В том числе нам приходилось, несмотря на свою нелюбовь к этому, входить в деревни после на ступления темноты.

Без теплого укрытия от снега и ветра было невозможно выжить. Как ни примитивны были бревенчатые хаты с их земляными полами, но они защищали от непогоды, и в них мы могли согреться, сидя у печки. Многие дома состояли всего из одной комнаты, в которой спала вся семья. С наступлением морозов мы уже не так переживали из-за вшей и блох. Деревенские хаты были для нас спасительным убежищем, и во время боев мы берегли их как зеницу ока! Вернувшиеся из патрульного рейда или отстоявшие в карауле бойцы больше не обращали внимания, если мимо них по полу пробегала мышь. Главное, что мы были в тепле. Кислый аромат тыквенного супа уже не вызывал у нас отвращения. Горячий суп согревал нашу кровь, и наши руки и ноги, наконец, отходили от мороза.

Когда наступала ночь, вся семья ложилась спать на печь, устланную старыми покрывалами. Мы же ночевали на соломе, которую клали для нас на пол. Если же в доме был младенец, то его люлька висела под потолком прямо над нашими головами. Несмотря на средневековые условия быта и войну, а может, именно благодаря войне, нам было уютно в этих крестьянских домах. В одно время нам довелось жить в крытой соломой хате одной семьи, где старшую дочь звали Аннушкой. Этой красивой девушке еще не исполнилось и двадцати, но она остро переживала горечь поражений ее страны, была полна национальной гордости и относилась к нам очень настороженно. До войны она работала учительницей и единственная в деревне могла немного говорить по-немецки.

Она смотрела на нас, германцев (как она нас называла), одновременно с недоверием и интересом. Она была нашей ровесницей, но мы порою спрашивали себя, была ли Аннушка действительно одной из дочерей семьи или партизаном, внедренным к нам. Впрочем, даже если бы это и было так, мы при своей неопытности все равно не смогли бы заметить разницы.

Зато мы замечали, что под ее старой телогрейкой скрывается превосходная фигура. А еще, когда она порою ходила без своего обычного белого платка, мы видели, что у нее красивые темные волосы. Аннушка улыбалась, замечая наши восторженные взгляды. Нашим хозяевам всегда что-нибудь перепадало от нас, когда мы получали свои паЙки. Правда, продуктовое обеспечение доходило до нас далеко не всегда.

В погодных условиях, которые были тогда, поставки продовольствия и всего остального очень часто задерживались по многим причинам. Колонны грузовиков преодолевали свой путь по замерзшим дорогам, лишь когда двигались позади гусеничной техники. Горячую еду нам доставляли с батальонной полевой кухни. Ее либо несли бойцы у себя за спиной в специальных канистрах, либо привозили на санях, запряженных крестьянскими лошадьми. В некоторых случаях это был долгий и опасный путь.

Поэтому порой наша еда доставалась русским солдатам, перехватывавшим ее на пути и убивавшим тех, кто должен был ее доставить. Тем не менее номинально наш ежедневный рацион был значительно лучше того, на который мы могли рассчитывать во время подготовки. В него входило 650 граммов хлеба, 45 масла или других жиров, 120 сыра, 120 свежего мяса, 200 джема или искусственного меда, 1О граммов цикориевого кофе и шесть сигарет «Юно», наслаждаться вкусом которых нам в действительности удавалось довольно редко.

Описывая ту войну, также нельзя обойтись без трех слов, которые очень многое говорят о ней - изгнание, эвакуация, беженцы. Реалии этого апокалипсиса двадцатого века были таковы, что для большинства людей домом становилась беднейшая лачуга, а судьба подбрасывала самые непростые испытания. Солдаты, подобные нам, ощущали себя степными кочевниками, оказавшимися среди русских равнин отрезанными от всего остального мира. Вся наша жизнь теперь вертелась вокруг расположения дивизии.

Следующая деревня, которую мы заняли, сделав небольшой зигзаг во время движения, оказалась совершенно безлюдна. Все жители уже покинули ее. И эта деревня стала нашим очередным рубежом обороны. Чтобы достигнуть ее, нам пришлось совершить длившийся около часа марш-бросок, двигаясь по сугробам метровой высоты. По пути мы постоянно растирали снегом лица друг друга, едва на них появлялись желтые пятна, которые были первым признаком обморожения. Только это и позволило нам избежать более серьезных последствий.

На новом месте мы делали все возможное, чтобы превратить этот временный приют в свой дом. Для этого нам приходилось многое воспринимать с юмором. «Юмор - это когда ты смеешься вопреки всем невзгодам», - написал один из наших оптимистов на стене, покрытой сажей. Отогреваясь в убогом крестьянском жилище, которое было нашим новым пристанищем, я смотрел на эту надпись и старался отвлечься от грустных мыслей.

Чтобы показать русским, что мы начеку, мы время от времени выпускали по одной-двум пулеметным очередям. Таким образом, мы одновременно отпугивали многочисленных голодных волков, которые с на ступлением ночи подбирались к нашим траншеям. Эти животные порою подходили к позициям даже целыми стаями. В полнолуние, когда луна была достаточно яркой, нам были видны позиции противника. Луна одинаково светила как для нас, так и для наших врагов. Глядя на нее, мы часто думали о том, что эта же самая луна светит и для наших возлюбленных, оставшихся дома.

В декабре, в один из солнечных дней, нас озадачило появление русского биплана, который стал нахально кружить над нашими головами. Многие из,наших бойцов выбежали из домов, чтобы посмотреть на него, даже не успев до конца одеться. Вызывающее поведение русского пилота, летавшего едва ли не над самыми крышами домов, означало, что противник знает о том, что у нас нет противовоздушных орудий. Мы, как сумасшедшие, палили по самолету из своих пистолетов и винтовок, но это совершенно не пугало летчика, хотя с такой низкой высоты нам было ясно видно даже то, что на нем надеты летные очки и кожаная шапка. Он покружил над деревней еще некоторое время, а потом невредимый исчез на востоке.

Однако на этом все не закончилось. Ночью этот самолет вернулся и сбросил на нас две бомбы. Правда, они не причинили нам вреда. Но с этих пор нас периодически донимали русские бипланы У-2, которые мы иронично прозвали «швейными машинками".

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Таким образом, иваны делали все, чтобы наша жизнь не была спокойной. Зона боевых действий нашего батальона включала несколько деревень. Однако в действительности нам приходилось защищать участок в три-четыре раза большей протяженности. Коммуникация между частями осуществлялась через вооруженные патрули, которые, однако, могли перемещаться только после наступления темноты.

Дело в том, что нейтральная территория между деревнями отлично просматривалась и простреливалась противником, поскольку представляла собой голое пространство с периодически попадавшимися небольшими скоплениями берез. Также между деревнями были протянуты линии телефонной связи, но они очень часто рвались, поскольку провода лежали прямо на земле, открытые непогоде и вражескому огню.

Связь нужно было восстанавливать любой ценой, и связисты выполняли эту работу, сопровождаемые патрулями, как бы опасно это ни оказывалось. Вылазки для восстановления кабеля, осуществлявшиеся после наступления темноты, превратились для нас в рутину. Мы постоянно двигались одним и тем же маршрутом между скоплениями березняка. Узнав об этом, русские вскоре начали минировать наш путь. И выполнение задания по восстановлению связи стало для нас по-настоящему самоубийственной миссией. Некоторые из мин срабатывали от натяжения тонкой проволоки, которая была практически невидимой в темноте, и потому ничего не стоило зацепить ее ботинком. Так мы начали терять бойцов. Двое из наших товарищей оказались тяжело ранены.

Надо сказать, что русская зима предоставляла много возможностей для подобных уловок. Но, к сожалению, это давало гораздо больше преимуществ противнику, нежели нам. Русские воевали на своей территории, а потому были всегда на один шаг впереди нас. Мы на опыте убедились, как они умели оборачивать все в свою пользу, в том числе и нашего злейшего врага - снег. Под снегом русские прорыли целую систему тоннелей, которую использовали, чтобы незаметно подбираться к нашим траншеям. Среди снегов советские солдаты вообще ощущали себя, как рыба в воде. Главными специалистами по тоннелям, проходившим под снегом, были, конечно, сибирские бойцы. Да и кто мог тягаться с ними в этом?

Кроме того, русские додумались использовать «живые мины» против наших танков. Они задействовали собак, в основном овЧарок или доберманов, к туловищу которых были пристёгrнyты ремнём мины. Таким образом, на войне гибли не только люди, но и животные. За время восточной кампании их погибло очень много - не только собак, но и лошадей. Говоря о последних, можно вспомнить, к примеру, бой с русской кавалерией у населенного пункта Мусино, находившегося в 70 километрах к северо-западу от Москвы.

Бой начался на рассвете 19 ноября 1941 года. Целый кавалерийский полк русских на лошадях, которых было около тысячи, плотным строем и с саблями наголо помчался на немецкие пулеметы. Русские были встречены не только пулеметным огнем, но и минометами. Пули и осколки разрывали тела людей и животных. Вся заснеженная земля вокруг превратилась в место кровавой бойни и стала алой. Эта самоубийственная атака не принесла русским результата, а их потери оказались колоссальными.

Лошади гибли не только от пуль и осколков, но и от морозов. На четвертый день Рождественского поста солдаты нашего З-го танкового полка наткнулись на ледовое изваяние из замерших насмерть лошадей и советских солдат. Несколько русских кавалеристов, не найдя себе убежища в сильную метель, спешились и попытались согреться, лежа среди лошадей. Один из них, раненый с наложенной на ногу шиной, так и остался в седле. Он замерз с широко открытыми глазами. Впрочем, замерзли и все остальные. Это ледовое изваяние представляло собой жуткое зрелище. Также однажды нам довелось наткнуться на казацкую лошадь, стоявшую рядом со своим мертвым хозяином. Как долго она простояла так, мы не знали, но слабеющее ржание этого животного заставило нас еще острее почувствовать ужас войны, которую развязали люди.

Впрочем, смерть животных не вызывала в нас того сострадания, какое она могла вызвать в мирное время. Мы сами постоянно ходили на волосок от смерти. Осознание этого пришло к каждому из молодых добровольцев, как только у нас появились первые раненые и погибшие. Глядя на выпученные глаза, на пожелтевшие лица павших товарищей, мы понимали, что их смерть редко оказывалась легкой. Мысль о том, что любого из нас может ждать такая же судьба, вторглась в наше сознание, как только погиб первый из наших товарищей. Совсем незадолго до этого он был полон жизни, шутил, рассказывал нам о своем доме и семье, так что мы уже почти знали его родителей, сестру и братьев. Теперь для него не осталось ничего из этого, только смерть.

Безмолвно стоя над телом, мы думали о том, как будет рыдать его мать, которая в этот момент еще не знает о том, что ее сын погиб. И о том, что теперь какой- нибудь медик в холодном укрытии или ротный писарь вычеркнет имя нашего товарища из списка бойцов роты, сняв с него солдатский опознавательный медальон и вынув из его кармана залитую кровью армейскую расчетную книжку, после чего напишет матери погибшего стандартное письмо с соболезнованиями, которое, конечно, будет включать слова о том, как храбр он был перед лицом смерти, а также сколь хорошим товарищем он был для однополчан.

Получив приказ вырыть ему могилу, мы сделали это с помощью ручных гранат. Земля была настолько скована морозом, что ее не могли взять лопаты. И мы, расчистив снег, с помощью лома сделали три углубления, в которые поместили гранаты. Затем налили в эти углубления немного воды, которая замерз нув, надежно удерживала гранаты местили. Теперь оставалось только выдернуть чеку и со всех ног бежать в укрытие. Взрыв подбросил в небо огромные комья промерзшей земли. Мы взяли еще три гранаты и повторили ту же последовательность действий. Так повторялось до тех пор, пока с помощью ледоруба мы не смогли расширить могилу до размеров, достаточных, чтобы туда поместилось тело нашего товарища. Этим способом мы обычно и рыли могилы в ту зиму, хороня наших товарищей в конце деревни или у дороги.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Война стала нашей суровой реальностью, и каждый день мы просто старались выжить, не совершая при этом актов героизма, индивидуального или массового. Если быть честным, наши боевые будни были вовсе не такими, какими их представляют многие, кто не был на войне. А наша жизнь мало походила на то, что описывается в романтических книгах, где на каждой странице герои, подвиги и исключительная смелость. Да и многие ли из нас были бесстрашными солдатами?

Перед каждым боем у нас сводило животы. Я, помимо страха попасть в плен, ужасно боялся, что меня ранят в голову, как будто ранение в живот или в грудь было чем-то лучше ... Мы все неосознанно или осознанно старались избегать опасностей, когда это было возможным. Да и как иначе, если каждому человеку присущ инстинкт самосохранения? О его проявлениях во время войны говорить не принято, иначе тебя могут обвинить в трусости. Но, скажу откровенно, те из нас, кто был безрассудно смел, очень быстро нашли себе могилу. В бою гораздо важнее, чем смелость, единство внутри роты и внутри батальона. Уравновешенный и дисциплинированный солдат стоит гораздо больше, нежели отчаянно смелый, но не обладающий этими качествами. По крайней мере, таков мой опыт. И в моих глазах всегда были на вес золота те товарищи, на которых я мог положиться.

С другой стороны, мы были элитным формированием, и требования к нам были подобающие, особенно в плане дисциплины. Соответствовать этому уровню было не всегда легко. Вся наша подготовка с суровой муштрой была направлена на то, чтобы наши действия на поле боя были быстрыми и четкими, закрепленными на уровне рефлексов. Так же быстро, четко и без колебаний мы должны были выполнять приказы. Кроме того, наша военная подготовка и идеалы не позволяли нам проявлять слабость, когда мы сталкивались с экстремальными боевыми ситуациями. При этом мы руководствовались не страхом перед военным трибуналом, к самопожертвованию нас подвигали исключительно психологические мотивы.

Мы говорили себе: «Мы должны сделать это, иначе все будет потеряно!» Именно такая мотивация преобладала в войсках сс. Для сравнения скажу и о Красной Армии. По распоряжению Сталина все дезертиры и трусы должны были расстреливаться на месте без военного трибунала. Недостаточная стойкость, проявленная войсковым формированием, навлекала суровое наказание на весь его состав. Сдавшихся в плен по возвращении на Родину ждали лагеря. Более того, их семьи лишались государственного пособия и помощи, а порою и отправлялись в ссылку. Все это осуществлялось согласно приказу Сталина N 270 от 16 августа 1941 г.

«Наш мир - это вечный заговорщик против отваги", - сказал американский генерал Дуглас Мак-Артур. Он был различия были приравнены к новогодней мишуре. Его усилия, жертвенность и верность долгу оказались заслоненными клеветой, господствовавшей долгие годы после войны. Даже наш девиз «Моя честь - это моя верность» был по-своему интерпретирован клеветниками. Для нас же все это значило очень много. В упорных и свирепых боях мы снова и снова полагались на надежность и верность наших товарищей. Так было и в декабре 1941 года, когда перед самым Рождеством мы начинали марш к большому городу, расположенному к востоку от нашего предыдущего места дислокации. Этот город имел огромное стратегическое значение. Части вермахта перед лицом превосходящего противника не рассчитывали удержать город своими силами. И для решения проблемы были привлечены войска ее. Инстинктивно мы чувствовали, что ничего хорошего нас не ждет, но мы выполняли свой долг.

В путь мы вышли около полудня и впечатляющей массой хорошо вооруженных солдат в белом камуфляже двинулись через пустые, продуваемые всеми ветрами равнины. Когда начинало темнеть, мы увидели вдали первые деревья. Вскоре мы достигли арьергарда вермахта. Он представлял собой удручающее зрелище. Учась в школе, я именно так представлял себе наполеоновскую армию, отступавшую из Москвы.

Везде были подводы, нагруженные завернутыми в покрывала оледеневшими покойниками, которых забрали с передовой. На мертвых не было ни ботинок, ни теплой одежды. Все это сняли с них и раздали тем, кто продолжал сражаться. Из-под покрывал торчали желтые и немытые голые ноги мертвецов, иногда на них были носки с зияющими дырами или самодельные портянки.

Но погибшие хотя бы уже не чувствовали хо лода. Однако там были и сани с ранеными, которые тащили изнеможенные лошади. Эти раненые лежали в санях на залитой кровью соломе, укрывшись старыми покрывалами и другим тряпьем, которое позволяло хоть немного согреться. На них было тяжело смотреть. Их раны сковывал мороз, и они громко стонали от боли. Обеспечить уход каждому из них совершенно не было возможности, и многие раненые умирали прямо на санях.

Увиденное не могло поднять наш боевой дух. Бойцы, проходившие мимо нас, пережившие ад на земле, бросали на нас пустые, безжизненные взгляды. Некоторые из них всматривались в нас с жалостью и, вероятно, думали: «Вот новое пушечное мясо, такое же, как и мы». Это отнюдь не придавало нам веры в победу. Нам пришлось заставлять себя собраться, говоря друг другу:· «Гвардеец умирает, но не сдается!» Собраться было очень трудно, но жизненно необходимо. В своей книге «Солдаты смерти» американский писатель и историк Чарльз В. Сиднор отмечал: «Когда на каком бы то ни было участке фронта складывалась наиболее опасная ситуация и надежда на успех была равна нулю, именно войска СС спасали положение своими контратаками, которые наводили ужас на противника». Так было и на этот раз. - Мне вы можете не говорить, будто кому-то из вас не страшно на Русском фронте. Но это ничего не меняет, - сказал командир нашего патруля, суровый воин, награжденный Железным Крестом 1-го класса.

Произнеся эти слова, он закричал: - Вперед! Однако наше продвижение было очень медленным. Через некоторое время нам стало легче двигаться вперед, благодаря танкам, на броню которых мы взбирались и ехали таким образом почти до самой цели. К этому моменту уже стемнело. Танки «Панцеркампфваген IV» были окрашены в белый цвет, но ничто не могло замаскировать красный накал на выходе их выхлопных труб. Это делало танки хорошо различимой мишенью для врага.

Приблизившись к деревне на краю леса, в которой, как было отчетливо видно, уже шел бой, мы начали спрыгивать с брони. Как всегда, вокруг нас была равнина, на которой было нельзя найти прикрытие. Остатки советских войск, находившихся в деревне, предприняли несколько вялых попыток обстрелять нас, а также выпустили в небо одну или две осветительные ракеты. Но на этом все закончилось. Бой стих.

Золотое правило, обязывающее бойца после наступления темноты передвигаться бесшумно, теперь потеряло всякий смысл. За ревом моторов танков и скрежетанием гусениц мы даже с трудом слышали приказы наших командиров. Неожиданно в нашу сторону раздались выстрелы со стороны леса. Наши пулеметчики тут же открыли ответный огонь. Однако сразу за этим из леса последовали очереди, выпущенные из русских пулеметов, расположенных в разных его концах. Это было заметно по тому, что в очередях периодически мелькали трассирующие пули. Такого интенсивного огня я не видел никогда прежде. К счастью, советские пули пролетали выше наших голов.

Однако у русских были орудия, огонь которых, что называется, пробуждал в нас страх божий. Калибр их ствола был 76,2 миллиметра, т. е. даже больше, чем у танковой пушки. Однако нас пугали не столько размеры снарядов, как то, что нам не были слышны выстрелы орудий. Зато нас оглушали взрывы в момент приземления снарядов, которые неожиданно обрушивались на нас. Когда эти орудия открыли огонь по нам, грохот разрывов их снарядов заглушил даже пулеметные очереди. Казалось, от взрывов вздрагивала сама земля.

На местах свежих воронок все заволакивало желто-коричневым дымом. Снова и снова мы пытались найти укрытие, прячась за танками. Снова и снова наши командиры выгоняли нас оттуда. Однако мы опять ползли к танкам, как испуганные дети, прячущиеся за мамину юбку в поисках защиты. Но нам не было спасения. Русские артиллеристы концентрировали свой огонь именно на танках. И нам казалось, что мы очутились В аду. Бесконечные снаряды, сыпавшиеся с неба, пугали нас до смерти. Мы больше не ощущали кусающего холода, а наоборот, вспотели настолько, что нам хотелось сбросить свои маскировочные куртки.

Но лишь огонь стихал, мы, действуя автоматически, продвигались вперед на несколько метров, точно так же, как делали это прежде сотни раз во время тренировок. Ручные гранаты, которые мы перед боем засовывали себе в сапоги и за ремни, мешали нам бежать, но мы все равно шли вперед. Правда, это продолжалось недолго, и вскоре мы уже снова вжимались в землю под огнем русских и могли лишь ползти по снегу. Среди нас уже были раненые. Некоторые из них так орали, что их крики были слышны даже в грохоте боя. Умирающие судорожно дергались в снегу.

Но через некоторое время они затихали. Порою в их теперь уже не таких белых маскировочных куртках была всего одна небольшая дыра от пули. Но они были мертвы, и снег укрывал их, словно саван. Без танковой поддержки наша aтакa определенно захлебывалась. Но танкистам было теперь не до нас. Их пушки разворачивались то вправо, то влево, стреляя по лесу. В воздухе стоял черный дым, комья снега периодически взмывали в небо. Зарево горящих деревенских домов дополняло эту картину ада на земле.

Однако довольно скоро нам стало ясно, что русские орудия не слишком эффективны против танков. Так, подбитым оказался лишь один «Панцеркампфваген IV», который вдруг начал крутиться вокруг своей оси из-за перебитого трака. Его экипаж из пяти человек вылез через люк в башне и спрыгнул в снег, чтобы отползти от передовой. Тем не менее огонь врага не прекращался. Более того, русские задействовали свое секретное оружие, о котором мы много слышали, но сами не сталкивались прежде.

Русские превозносили его боевые качества. Александр Верт, говоря об этом оружии в одной из своих книг, процитировал свидетельство маршала Еременко: «Новое оружие мы испытали под Рудней. 15 июля 1941 г. во второй половине дня непривычный рев реактивных мин потряс воздух. Как краснохвостые кометы, метнулись мины вверх. Частые и мощные разрывы поразили слух и зрение сильным грохотом и ослепительным блеском. Эффект одновременного разрыва 320 мин в течение 1О секунд превзошел все ожидания. Солдаты противника в панике бросились бежать. Попятились назад и наши солдаты, находившиеся на переднем крае вблизи разрывов (в целях сохранения тайны никто не был предупрежден об испытаниях.

Действительно, огонь «Катюш» (или «органа Сталина », как называли наши бойцы это оружие русских) крайне деморализовывал нас вначале. Но потом мы поняли, что психологический эффект их огня гораздо выше, чем точность стрельбы. «Катюши» имели мало шансов поразить цель, а радиус рассеивания осколков их мин был незначительным. Невероятный грохот взрывов, языки пламени - все это ужасно пугало наших бойцов. Но урон, наносимый минами, которые выпускали «Катюши», совершенно не соответствовал внешнему эффекту. После их разрыва в земле оставалась воронка глубиной всего в 30-40 сантиметров. Более того, огонь «Катюш» не был продолжительным. Вероятно, русские не обладали достаточным количеством боеприпасов для них.

В скором времени мы окружили деревню. Начался свирепый бой буквально за каждый дом. Сжимая замерзшими пальцами штыки и винтовки, мы сражались с русскими в ближнем бою на руинах деревни, в которой сгорели или были разрушены почти все дома. Захватывая деревню, мы обшаривали все полуразрушенные строения, попадавшиеся нам на пути. Они не всегда оказывались пусты, порою в них оставались красноармейцы. Мы предлагали им сдаться добровольно, крича на русском: - Товарищ, иди сюда! Но если они не выходили, мы бросали в окна гранаты, которые в их тонких металлических корпусах больше поднимали пыль и сотрясали воздух, нежели наносили урон противнику. Поэтому многим из иванов везло, и после взрывов гранат они нередко выходили наружу побледневшие и с поднятыми руками, но лишь с одним или двумя осколками в их ватных куртках, либо же с легким ранением.

На дороге лежали тела убитых, сливаясь с пейзажем точно так же, как и пустые ящики из-под боеприпасов, выведенное из строя вооружение и черные воронки от разрывов снарядов. Картина выглядела зловещей, но мы смотрели на это уже почти равнодушно, поскольку в последнее время нам слишком часто доводилось видеть смерть и другие ужасы войны.

В итоге, несмотря ни на что, мы выполнили свою задачу. Деревня была в наших руках. Однако войска врага отступили не полностью. И мы по-прежнему находились под огнем, который русские вели с дальних краев леса и из домов, стоявших за территорией деревни. И тут настала моя очередь получить ранение. Правда, оно оказалось легким, и я даже не почувствовал его сначала. За время боя у меня в крови накопилось много адреналина, который, как известно, приглушает боль, и я совершенно неожиданно для себя вдруг заметил, что моя левая перчатка, которая была зеленой, вдруг покраснела от крови.

Очень быстро кровь оказалась и на моей маскировочной куртке. Осколок или пуля (я так и не знаю, что именно) сорвал кожу с большого пальца моей руки, в результате чего образовалась кровоточащая открытая рана. Что ж, мне повезло, ведь на фоне судьбы многих моих товарищей мое ранение было пустяковым. Тем не менее рана оказалась очень болезненной и боль возобновлялась, стоило мне только при коснуться К этому пальцу, даже через много лет после войны. Вероятно, был задет нерв. Пункт первой медицинской помощи я обнаружил в небольшой деревянной церкви. Как было видно снаружи, она осталась совершенно невредимой за время боя. Зато внутри церковь оказалась полностью разоренной. Коммунисты использовали ее как складское помещение для местного колхоза.

Внутри нее уже не было большинства церковных атрибутов, а окна были заколочены досками. Это в очередной раз убедило меня в грубости и бездушии сталинского режима. Тем не менее судьбе было угодно распорядиться так, чтобы теперь в этом оскверненном храме оказались наши раненые, которые, как никто другой, молили Бога о помощи. Заняв деревню, мы обеспечили себе более-менее комфортные условия жизни на время, пока держали в ней оборону. Уцелевшие дома, в которых остались хотя бы крыша и четыре стены, теперь служили нам убежищем от страшного холода. Понеся огромные потери, мы не думали, да и не могли думать о дальнейшем преследовании врага.

Мы были счастливы уже тем, что смогли выполнить задание, и надеялись, что нам удастся как можно дольше удерживать позиции в этой деревне. Единственное, мы не могли позволить себе такой роскоши, как сон. Противник вовсе не был настроен дать нам хоть небольшую передышку и, очевидно, даже подтянул резервы. Этот вывод напрашивался, судя по тому, что плотность пехотного огня, который русские вели по нам, вскоре резко возросла. Его интенсивность немного снижалась только в ночное время.

Наше положение не было обнадеживающим. Резервов у нас не было, и рассчитывать на чью-то огневую поддержку мы также не могли. Основные силы нашего полка находились слишком далеко от нас, и у них также на счету был каждый боец. Подобный расклад не обещал ничего хорошего. Однако нас радовало хотя бы наличие крыши над головой и стен, защищавших от русской непогоды. Мы собирались держаться до последнего.

Противостоять такой огромной массе войск не мог не только наш батальон в его тогдашнем состоянии, но и более многочисленное формирование. Русские контратаковали силами, значительно превосходящими наши, и останься мы в деревне, наша часть была бы неминуемо уничтожена.

На рассвете мы тайно подготовились к отходу И бесшумно покинули деревню, захват которой имел такое важное стратегическое значение. Отступая, мы надеялись, что иваны не станут преследовать нас, но при этом опасались подобного развития событий. Наши опасения, по счастью, оказались напрасными. Бойцы Красной Армии точно так же, как и мы, страдали от свирепого холода. Соответственно, они были рады сменить открытые позиции в лесу на теплые деревенские дома, которые мы оставляли позади, и не спешили снова на мороз.

Зато вместо них нас преследовали огромные стаи черных ворон. Эти птицы были беспокойными и шумными. Они летали у нас над самыми головами и кричали так, что иногда казалось, будто они насмехаются над нами. Когда на пути нам встретился березовый перелесок, эти птицы уселись на заснеженные ветви и все разом начали оглушительно каркать. Конечно, это все вызывало мрачные предчувствия. На своем участке в центре Восточного фронта мы не могли ничего сделать, чтобы остановить продвижение контратакующей Красной Армии. Нам оставалось только отступать и ждать перелома ситуации.

Праздник Рождества уже был на исходе, когда мы не без грустной иронии желали друг другу: «Счастливого Рождества!» Сочельник наступил и прошел почти не замеченным нами. За суматохой боевых действий нам оказалось просто не до него. Рождественскую ночь, ночь «мира на земле и добра ко всем людям», мы провели на позициях, осаждаемых врагом. И эта ночь казалась нам бесконечной. Она была наполнена смертью, болью, голодом и пробирающим до костей холодом. Наши домашние в это время наверняка сидели в тепле вокруг рождественской ели. А наша жизнь теперь была абсолютно иной. К концу года мы совершенно увязли в трясине войны, отнимавшей у нас все человеческие радости. Но мы должны были продолжать сражаться.

Был ли у нас иной выбор? Могли ли мы позволить Сталину пройти маршем в сердце Европы? Нет, мы должны были сделать все, чтобы помешать этому! Жили мы в этот период в большом блиндаже, находившемся у самой передовой. Он был рассчитан на двенадцать человек, и в нем мы могли даже стоять в полный рост. Выход из блиндажа вел прямо в траншеи. При этом наш блиндаж был достаточно безопасен, и мы могли бояться только прямого попадания в него.

Крыша блиндажа была сделана из положенных в два слоя толстых березовых стволов. В нем у нас стояла железная печка, которая в сочетании с толстым слоем снега вокруг стен подцерживала в блиндаже постоянное уютное тепло. Правда, мы не топили печку в дневное время, поскольку ее дым стал бы хорошим ориентиром для врага. У некоторых из нас было даже две шинели,вторые шинели доставались нам от павших товарищей. Но надо сказать, что немецкие солдаты в России, помимо холода, страдали еще от одного страшного бедствия.

Иногда оно даже казалось нам секретным оружием иванов. Наш блиндаж защищал нас от огня врага и от холода, но ничто не могло защитить нас от вшей. Эти отвратительные мелкие паразиты буквально атаковали каждого солдата на Восточном фронте. При этом они точно так же, как и мы, не любили холод. Поэтому в дневное время вши прятались, так что мы едва их замечали. Зато по ночам, когда наш блиндаж нагревался, вши выходили на охоту. Зуд в местах их укусов был нестерпим, но это было не единственной проблемой, которую они создавали. Зудящую кожу мы невольно расчесывали до крови, из ран на месте укусов сочился гной, и на морозе наша кожа примерзала к униформе. Спать во время атаки вшей было невозможно, поэтому по ночам мы отчаянно ловили их, когда они ползли у нас по груди, по позвоночнику или по ногам.

Каждый боец за ночь убивал до восьмидесяти вшей, раздавливая их пальцами. Тем не менее с нас все равно не сходили следы укусов, что свидетельствовало о том, что части этих тварей удавалось полакомиться нашей кровью безнаказанно. Любимыми местами вшей, в которые они кусали нас, были участки кожи с волосяным покровом и части тела, где проходит много кровеносных сосудов.

Нас поначалу удивляло, почему головы советских солдат были не просто коротко подстрижены, но и гладко выбриты. Однако теперь мы поняли, из-за чего русские предпочли такие прически. Вспоминая позднее о Восточном фронте, многие немецкие солдаты го ворили, прежде всего, о вшах, которые были гораздо хуже клопов и тараканов. Огромное количество вшей водилось не только в русских домах, но и на открытом воздухе. Атакуя людей, они не смотрели на знаки различия, и их укусов не мог избежать никто, от рядового пехотинца до самого генерала!

Нашим единственным спасением от этого бедствия на передовой стала старая русская баня. Когда в боях наступало затишье, мы ходили туда мыться так часто, как только это было возможно. После всего пережитого и увиденного баня казалась нам буквально островком цивилизации, который словно появился здесь из другого мира. В бане мы ощущали себя, словно в раю. Там мы, наконец, могли снять с себя униформу вместе с населявшими ее паразитами. Замечу, что до революции у каждой крестьянской семьи в России была своя баня. Но к началу войны их уже оставалось немного, личные бани считались пережитком прошлого. Вместо них в деревнях строили большие общественные бани. К середине нашей первой военной зимы мы были измотаны из-за всех обрушившихся на нас лишений. Но, помимо этого, немецкие солдаты находились в ужасном состоянии из-за сокращения их продовольственного обеспечения. Все мы, даже командиры, очень сильно похудели.

Таким же тощим было и гражданское население. Однако в ту пору на подобные вещи все смотрели легче, чем современные поколения. Мы умели радоваться, как вы видите, даже обычной бане. Когда в письмах из дома нас спрашивали о нашем настроении, мы не знали, что ответить. Конечно, нам хотелось ответить правду о том, как упал наш боевой дух. Между нами и семьями к этому времени было не только две тысячи километров, но и долгие месяцы ужасов войны. Чем дольше нам удавалось выживать среди всего этого, тем сильнее менялись мы и наши души. К этому времени изменился и наш внешний вид. Наша униформа уже не была такой впечатляющей, наоборот, она была изодрана и выцвела из-за пыли, дождей, грязи и снега. Но нас уже не волновало то, как мы выглядим, мы ведь находились на войне, а не на параде.

Отмечу забавную деталь. В то время на всех посылках, которые нам присылали из дома, стояли бюрократические штампы, которые в том числе содержали надпись: «Осторожно! Огнеопасно, особенно в степных и лесных районах!» Это вызывало у нас, находившихся в зоне постоянного огня противника, многочисленные усмешки. И когда вокруг нас начинали взрываться мины и падать бомбы, обязательно находился шутник, громко предупреждавший товарищей: "Осторожно! Огнеопасно, особенно в степных и лесных районах!» Ко мне почтовые отправления, мягко говоря, приходили вовсе не так регулярно, как к другим. Если сказать откровенно, я получал письма буквально в единичных случаях, хотя немецкая полевая почта функционировала превосходно.

После войны я узнал, что голландские почтальоны в знак протеста уничтожали письма, адресованные на Восточный фронт. Возможно, они думали, что подобными "актами героизма» смогут помочь победить Сталину? Между тем невероятные морозы делали нас почти неспособными вести бои. К новому году ситуация нисколько не улучшилась. Поэтому время нахождения в карауле для каждого отдельного бойца было сокращено. Теперь часовые сменялись каждые полчаса. На позициях караульных лежал толстый слой соломы, но это все равно не спасало от обморожений, которые можно было получить не то чтобы за половину часа, но и за более короткий временной промежуток.

Обморожения были частым явлением. И, если мне память не изменяет, один бедный парень даже замерз до смерти. Тем не менее покидать караульный пост было запрещено при любых обстоятельствах. Употреблять алкоголь, чтобы согреться, нам также не разрешалось. Зато у русских постоянно были полные фляги водки, которую они пили всегда, когда хотели. Зачастую не столько для того, чтобы согреться, как чтобы напиться,впрочем, рус ские всегда считали, что сорок градусов - не мороз, а сорок процентов спирта неприлично называть алкоголем.

При недостатке водки иваны находили способ его восполнить. Они использовали авиационный спирт, который очищали через фильтр противогаза, а затем смешивали с сиропом. В результате у них получался более чем приемлемый ликер, но они не пили его маленькими глотками, а быстро опрокидывали в горло большими стаканами. Но вернусь к нам. Помимо вшей и морозов, нам досаждала также топорная советская пропаганда. К нам забрасывались листовки, но мы использовали их как туалетную бумагу, или пускали на самокрутки. Однако русские продолжали вести психологическую войну.

И мы периодически слышали один из самых популярных немецких хитов того времени «Я видел вас танцующей, о донна Клара». За песнями следовали пропагандистские призывы на немецком, в том числе: «Сдавайтесь победоносной Красной Армии, и вы вернетесь домой сразу после войны». Многие из подобных обращений пытались играть на наших естественных желаниях, как, например, такое: «У нас вас ждут девушки и много еды!» Мы обычно отвечали на него короткой очередью в направлении громкоговорителя, а иногда стреляли и до тех пор, пока он не замолкал. Однако реакция на эти столь привлекательные обещания была различной. Особенно часто на эту удочку попадались горячие и легковерные испанские добровольцы из «Голубой дивизии». Они верили тому, о чем слышали. И это неудивительно, если учесть, что они прибыли на Русский фронт с его безжалостной зимой из страны, согреваемой горячим иберийским солнцем.

Впрочем, немецкая армия также не хуже русских знала силу печатного слова и обещаний, произнесенных через громкоговоритель. Так, в войсках ее с самого начала было три взвода военных. корреспондентов, бойцы которых первоначально прошли пехотную подготовку. Затем, когда их численность достигла батальона, они были отправлены на Восточный фронт.

Через некоторое время советские бойцы стали слышать воспроизводимые через громкоговорители сообщения на превосходном русском, призывавшие их сдаваться в плен и обещавшие им те или иные блага. Первоначально это приносило очень хорошие результаты. В первые месяцы войны, оказавшись в безнадежной ситуации или когда сражение обещало огромные потери, советские бойцы нередко сдавались, и кровопролития удавалось избежать.

Однако война с каждым днем становилась все более безжалостной. Это изменяло поведение бойцов с обеих сторон и учило нас тому, чему мы не научились бы нигде больше. Так, мы поняли, что страх, который все мы испытывали вначале, может быть побежден. В один прекрасный день в каждом из нас он переродился в смелость. Кроме того, мы осознали и приняли основной закон войны: если ты промедлишь с выстрелом и не поразишь врага, то погибнешь сам. Выжить могли только те, кто, не колеблясь, стрелял в противника. Это было жестоко, но просто, и очень важно, особенно если у тебя вдруг пропадала смелость. А так иногда случалось, когда атака врага оказывалась неожиданной. Особенно, если множество русских с криками «Ура!» внезапно выпрыгивали из укрытий и начинали окружать твою траншею.

Надо сказать, что советский танк Т -34 поразил и впечатлил даже легендарного немецкого танкового генерала Гудериана. Этот танк с его низким, обтекаемым силуэтом позволял экипажу чувствовать себя на поле боя, как рыба в воде. А траки Т -34, ширина которых была полметра, позволяли этой боевой машине перемещаться даже по заболоченной местности, где «Панцеркампфваген IV», чьи траки были шириной 36 сантиметров, увязал и останавливался. Русский танк был мощным и хорошо вооруженным, но при этом и маневренным. А что самое главное, он без труда двигался и по снегу, и по распутице. Т-34 представлял собой лучшую танковую конструкцию своего времени. И даже ни «пантера», ни «тигр», которые начали выпускаться годом позже, не могли сравниться с ним. Т-34 с его броней, толщина которой в разных местах колебалась от 45 до 60 сантиметров, и его высокими боевыми качествами не имел себе равных.

Когда нам, пехотинцам, приходилось противостоять этим машинам, то мы ощущали себя, как Давид, вышедший с пращой против Голиафа. Только действовать нам приходилось иными методами. Когда мы находились в траншеях и русские танки заставали нас врасплох, мы просто вжимались в свои окопы и позволяли им проехать над нами. Сразу после этого нам приходилось иметь дело с русскими пехотинцами, сопровождавшими танки. Завязывался ближний бой, в ходе которого мы также старались уничтожить и танки, атакуя их сзади. Все это было смертельно страшно и требовало стальных нервов, но зачастую приносило результат. Правда, мы при этом почти всегда несли крайне высокие потери.

Надо заметить, что все дивизии, корпуса и армии войск СС подчинялись командованию вермахта. И хотя эсэсовцы были экипированы и вооружены ничуть не лучше, чем обычные солдаты, но именно от войск СС ждали наибольшего напора в атаке и в обороне. Когда на каком-то участке возникала критическая ситуация, то туда направляли бойцов войск СС, действия которых порою спасали целые сектора Восточного фронта. Но удавалось это ценой огромных потерь. «Когда позади была лишь половина войны, треть бойцов изначальных дивизий войск СС уже лежали в русской земле", - отмечал Хайнц Хене в своей книге «Орден «Мертвой головы". Эти слова можно было применить и к нашей части. Тем не менее самые сложные недели через некоторое время остались позади, и зима ослабила свою ледяную хватку. Все вокруг по-прежнему было белым от снега, но морозы ослабли. В конце января и начале февраля к нам наконец поступила так давно обещанная нам зимняя одежда, собранная жителями Германии. Среди нее оказались замечательные меховые шапки, ватные куртки, зимняя обувь и теплые шерстяные свитера, а также вязаные подшлемники - результат спешной и самоотверженной работы немецких девушек и женщин. Однако все эти вещи дошли до нас слишком поздно.

Мой друг Робби получил очень тяжелое ранение. В тот день он выполнял роль связного. Наш сержант беззвучно упал, мгновенно погибнув от пули, попавшей ему в сердце, и в тот же миг я услышал, как позади меня взорвалась мина, выпущенная из миномета. Сразу за взрывом я услышал голос Робби, он звал меня к себе. Как только я подбежал к нему, Робби с трудом улыбнулся, но его улыбка выглядела жалкой и болезненной. Он не хотел меня слушать, когда я стал утешать его, говоря, что, благодаря ранению, его теперь отправят в отпуск домой. Робби попросил меня, чтобы я пообещал навестить его семью, если он умрет. Он страдал от ужасной боли, и я не мог ему ничем помочь. Вокруг нас беспрестанно взрывались мины и не умолкали пулеметы.

Это были ужасные минуты, но наконец мне удалось оттащить Робби из зоны огня. Его положили на покрытые соломой сани. Лежа на них, защищенный от ветра высоким сугробом, он должен был дожидаться, пока его с другими ранеными отправят в полевой госпиталь. Чтобы мой друг не замерз, я накрыл его толстым покрывалом, натянув его ему на лицо, которое успело пожелтеть от начавшегося обморожения. В этот момент я был твердо уверен, что увижу Робби снова живым и здоровым. Однако перед тем, как его увезли, я вдруг разглядел на его лице выражение, которое видел уже много раз прежде на лицах умирающих. Это было странное выражение удивления и нежелания поверить в то, что скоро все в этом мире для них будет кончено. Я не мог оторвать взгляда от своего друга, мне хотелось долго смотреть ему вслед. Но этого я уже не мог себе позволить в том аду, что творился вокруг меня.

Я долго стоял над только что вырытой могилой Робби. Его последний приют оказался скромным. Это был покрытый снегом холм у дороги в бескрайней России. Я не знаю, как долго я стоял у его неприметной могилы, не в силах смириться с тем, что больше никогда не увижусь с ним. Над могильным холмиком возвышался простой березовый крест. Такой же простой была и надпись на нем: «СС шутце Роберт Райлинг, пал 1 марта 1942 г.»

Последнюю волю Робби мне удалось выполнить только через несколько месяцев. Во время своего первого отпуска домой я немедленно отправился к его родителям на север Голландии. Мне было нелегко ехать к родителям и братьям Робби с последним приветом от него. Но я был удивительно тепло встречен его семьей в их большом особняке под Гронингеном. И они даже подарили мне многие вещи, которые у них были приготовлены для Робби.

Я гостил у них несколько дней. За это время мне приходилось снова и снова рассказывать о том, что нам доводилось пережить вместе с Робби. И тогда же меня охватила первая большая любовь е моей жизни. С сестрой Робби мы влюбились друг В друга практически с первого взгляда. А когда я окончил гостить у них, наш роман продолжал развиваться по переписке, а также мы встречались во время моих коротких солдатских отпусков.

Смерть Робби стала началом несчастий и страданий, обрушившихся на его семью. Менее чем через год его отец был убит, когда возвращался домой на своем велосипеде. Его застрелили в спину в его родной мирной Голландии. В прошлом он был генеральным консулом в Либерии и воспитал четырех детей. Также он был членом НСД и был известен своими симпатиями к Германии. Это и стоило ему жизни. Вплоть до конца войны подобных вероломных убийств с каждым годом становилось все больше. Они выливались в ответные меры со стороны оккупационных властей, направленные против деятелей антигерманского подполья. Следует заметить, что активность подполья во время той войны была феноменальной, особенно в Советском Союзе.

С одной стороны, тысячи русских, украинцев, эстонцев, латышей, крымских татар и грузин добровольно помогали войскам Германии, работая в тыловых службах в качестве шоферов, конюхов, рабочих по кухне и разнорабочих. Немало жителей СССР было и в боевых подразделениях немецкой армии, где они в первые годы войны преимущественно выполняли функции подносчиков патронов, связных и саперов. В немецких частях их сначала называли просто «наши иваны», но потом был введен официальный термин «хильфсвиллиге» (нем. Hilfswillige), или сокращенно «ХИВИ», т. е. «добровольные помощники». Они вставали на сторону Германии, чтобы освободиться от ярма коммунизма.

С другой стороны, в Советском Союзе было ничуть не меньше партизан, противостоявших немецкой армии. Они сражались без униформы, без знаков различия, и их нельзя было опознать среди населения. Крестьянин, вспахивающий поле, женщина, работающая на кухне немецкой части, кузнец, сельская учительница или даже хозяин дома, в котором мы жили, - любой из них мог принадлежать к партизанам. Страшная судьба ожидала того, кто попадал в их руки. Чтобы добыть нужные им сведения, они прибегали к жесточайшим средневековым пыткам. Пленным выкалывали глаза, отрезали языки и уши. И не стоит думать, будто я говорю здесь о единичных случаях, это было системой, по которой работали партизаны. Оказавшись в плену у этих варваров, никто не мог рассчитывать остаться живым. И лишь немногим везло оказаться застреленными в затылок без предшествующих мучений.

Пожалуй, именно партизанская деятельность на Восточном фронте, на Балканах и в Западной Европе привела к ответным мерам со стороны вермахта. Однако сегодня перед нами рисуют совершенно другую картину, преподнося противоречившую законам войны деятельность партизан как нормальную освободительную борьбу народов. История в который раз оказалась написанной победителями. Тем не менее я процитирую некоторые из десяти заповедей бойца, которые были напечатаны в расчетной книжке каждого немецкого солдата. Третья заповедь гласила: "Преступно убивать пленных, оказавшихся в окружении, в том числе партизан и шпионов». Четвертая заповедь: "Пленные не должны оскорбляться и подвергаться плохому обращению». Шестая: "в отношении раненых пленных должен быть организован человечный уход и лечение»

До декабря 1941 года вермахт оккупировал территорию России, на которой находилось 65 миллионов жителей. Изначально среди них было около 1О 000 партизан. Но их число очень быстро росло. И уже к середине 1942 года в подпольную деятельность против немецких войск было вовлечено 100 000 мужчин и женщин. На первых порах их активность не приносила особого успеха. Большинство мужчин, состоявших в их рядах, были стариками, и все они были плохо вооружены, хотя их действия зачастую контролировались армейскими властями из глубокого тыла. Гораздо более эффективной была деятельность отрядов из представителей национальных освободительных движений. Они были распространены, в частности, в Западной Украине и Западной Белоруссии и состояли преимущественно из бойцов, дезертировавших из Красной Армии. Эти отряды первоначально выступали исключительно против Красной Армии и советской власти. Но потом, к сожалению, ситуация сложилась так, что они стали нападать и на немцев.

Тем не менее согласно данным, приведенным в книге «История партизанского движения» русского автора Б.С. Тельпуховского: «С 1941-го по 1943 годы русские бойцы уничтожили 500 000 вражеских солдат, в том числе 47 немецких генералов, а также множество антисоветски настроенных украинцев». Но вернусь к партизанам. Среди их вооружения были ножи и даже автоматы. Однако наиболее распространены были винтовки и охотничьи ружья. Также в ближнем бою с танками они использовали бутылки с зажигательной смесью. Это простое в изготовлении оружие было впервые применено русскими во время советско-финской войны 1939-1940 годов. Несмотря на свою примитивность, это оружие было очень эффективным: зажигательная смесь из фосфора и серы, воспламенившись, раскалялась до 1300 градусов.

Приказав создать партизанское движение, Сталин знал, что он делает. Его организация началась на двенадцатый день после начала войны. Помимо этого, советский лидер начал проводить политику «выжженной земли», которая означала, что все, что не удается забрать при отступлении, должно быть уничтожено. «Отвечать ударом на удар - таков был девиз тех дней», - писал Александр Верт. У немецких же войск попросту не было времени выискивать партизанских вожаков среди жителей деревень. Из-за этого мирные жители постепенно оказывались в руках партизан. Это было тем более обидно, если учесть, что изначально многие русские встречали немецкую армию с хлебом и солью, как освободителей от ярма коммунизма.

Как же так получилось, что всего через год во многих районах партизанское движение захватило контроль над населением? Ответ на этот вопрос довольно ПРОСТ. Хорошее отношение населения к оккупационным властям сохранялось лишь до тех пор, пока последние демонстрировали добрую волю. В то же время советская пропаганда и комиссары делали все возможное, чтобы настроить жителей против немцев и подготовить почву для партизанских действий. И это им вполне удалось, учитывая перегибы в восточной политике Германии.

Следует заметить, что между войсками СС и вермахтом возникло определенное непонимание, когда командование последнего, борясь с партизанским движением, стало предпринимать меры, в том числе против мирных жителей. Даже мы, рядовые бойцы СС, ви дели, что подобная эскалация насилия сыграет на руку не нам, а партизанам. Тем не менее среди руководства оккупационных властей было немало и здравых людей, которые стремились к нахождению взаимопонимания с местным населением и не следовали неадекватным предписаниям германского Министерства восточных территорий.

Подобно военному поколению Германии, мы все делили одну судьбу, которая свела нас друг с другом настолько близко, что только огонь сражения мог разделить нас. Мы не нашли ни приключений, ни лавровых венков победы. Вместо всего этого нам достались вши, грязь, жестокие морозы и смерть. В неописуемых лачугах, где нас порою оказывалось до двадцати человек, мы дожидались очередных приказов. Мы вжимались в землю на своих позициях под огнем врага. Ночью мы часами ждали в засаде русских бойцов, которые ориентировались в темноте почти как при дневном свете, и каждая минута казалась нам вечностью. Мы мало отдыхали и в другие ночи, когда наш тревожный, нервный сон то и дело прерывался из-за атак врага. Держа палец на спусковом крючке, мы вдыхали едкий запах горящих деревень. Но огонь нес не только смерть, но и спасение. Чтобы согреться, мы, когда представлялась возможность, разводили костры.

Во время маршей мы не замерзали только за счет того, что двигались, изнемогая от усталости. Но если по пути нам удавалось на несколько минут присесть возле горящего дома, чтобы передохнуть и погреться от пожара, мы потом с огромным трудом находили в себе силы, чтобы идти дальше. Нам приходилось находиться под открытым небом в тридцати-, а то и в сорокаградусные морозы.

Голые равнины этой страны с бесконечными горизонтами и холодным небом, нависающим над ними, побеждали нас, когда мы выигрывали сражения у армии противника. Но мы продолжали сражаться на этой несчастной земле, изувеченной ужасами большевизма и отрезанной от всего остального мира. Мы делали все, что могли, чтобы разрушить жестокую империю Сталина.

После зимы вермахт медленно восстанавливал свои силы. Уже летом 1942 года немецкая армия начала наступление по новым направлениям, которое шло по плану и было успешным. Находившийся в Крыму Севастополь, являвшийся штабквартирой Черноморского флота, представлял собой мощнейшую крепость в мире. Но в ходе кровопролитных боев Севастополь оказался в наших руках. В течение следующего месяца мы отбросили Русский фронт назад на триста километров, взяв Воронеж и Ростов.

Тем не менее план Гитлера по уничтожению Красной Армии через некоторое время потерпел крах. Хотя в начале года, казалось, ничто не предвещало этого. Летом 1942-го успех сопутствовал немецким войскам даже за пределами границ России. В северной Африке фельдмаршал Эрвин Роммель, несмотря на мощнейшее противостояние союзников, взял Тобрук, портовый город в Ливии, имевший огромное стратегическое значение. Немецкие подводные лодки появились возле Лонг-Айленда, и их команды могли наблюдать за автомобильным движением на улицах Нью- Йорка. Кроме того, немецкие подводные лодки начали действовать в территориальных водах Канады.

Однако военная удача драматично переметнулась на сторону союзников, начиная с поражения 6-й Heмецкой армии в Сталин граде в феврале 1943-го. И тем не менее союзникам потребовалось еще два года войны, прежде чем они сумели поставить Германию на колени. Между тем именно летом 1942 года я оказался в поезде медслужбы, который увозил меня из Орла, стоявшего на реке Ока, в Варшаву на реке Висла. Русские солдаты за долгие месяцы кровопролитных боев не сумели заставить меня покинуть строй. Но это удалось вшам, причем за гораздо более короткий промежуток времени. По сильному жару, который держался у меня пять дней, войсковой доктор диагностировал у меня окопную лихорадку. Эта инфекционная болезнь имеет очень много общего с сыпным тифом. Ее возбудителем являются риккетсии - бактерии, вызывающие у человека острые лихорадочные заболевания. Переносчиком риккетсий как раз и выступают вши.

Наш поезд с красными крестами на вагонах шел из центрального сектора Восточного фронта через Брянск, Смоленск, Минск и Брест на территорию немецкого генерал- губернаторства в Польше. После условий, в которых мы жили на передовой, мы не могли желать лучших условий, чем были в поезде, если бы только комуто удалось заставить замолчать стонущих раненых и исчез зловонный запах от гноя и свежих ран. Тем не менее спальные отделения нам казались комфортабельными туристическими купе первого класса.

Переоборудованный медицинский поезд был, заполнен. Почти на всех станциях и во время про межуточных остановок появлялись медсестры-добровольцы немецкого Красного Креста с большими дымящимися чашками кофе. Подобная деятельность этой организации охватывала всю Центральную Европу, почти до самого фронта. Среди медсестер были женщины и девушки со всей Европы, а не только немки. Все они пошли в Красный Крест, руководствуясь теми же мотивами, что и мы, бойцы-добровольцы.

Наш военный госпиталь находился на берегу у самой Вислы. Прежде чем оказаться в нем, мы должны были пройти дезинфекцию тела и униформы. В чем мать родила, мы построились в длинные очереди в огромном бараке. Живой конвейерной лентой мы подходили к «карболовым ангелам», медсестрам, которые смазывали все покрытые волосами участки нашего тела дезинфицирующим маслом.

Для многих из нас, месяцами не видевших женщин, это оказалось серьезным испытанием. Некоторым не удалось сдержать эрекцию, и товарищи тут же начали подтрунивать и посмеиваться над ними. Однако сами медсестры дипломатично не обращали на это внимания и продолжали выполнять свою работу с добродушными улыбками на лицах. После кошмара фронта госпиталь казался настоящим островком мирной жизни и кусочком дома. Об этом заботились и красавицы из Союза немецких девушек, время от времени навещавшие нас как в палатах, так и в тенистом саду при госпитале и певшие нам счастливые песни о доме.

Они всегда приносили с собой маленькие полезные подарки для нас. Почти на всех станциях и во время про межуточных остановок появлялись медсестры-добровольцы немецкого Красного Креста с большими дымящимися чашками кофе. Подобная деятельность этой организации охватывала всю Центральную Европу, почти до самого фронта. Среди медсестер были женщины и девушки со всей Европы, а не только немки. Все они пошли в Красный Крест, руководствуясь теми же мотивами, что и мы, бойцы-добровольцы.

После кошмара фронта госпиталь казался настоящим островком мирной жизни и кусочком дома. Об этом заботились и красавицы из Союза немецких девушек, время от времени навещавшие нас как в палатах, так и в тенистом саду при госпитале и певшие нам счастливые песни о доме. Они всегда приносили с собой маленькие полезные подарки для нас. В связи с этим мне запомнился один случай, сильно смутивший меня в ту пору. Девушки раздавали нам бритвенные станки, и одна из них, вместо бритвы, вдруг положила в мою ладонь плитку шоколада, заявив, что мое «детское лицо » не нуждается в бритве. у медсестер с их многочисленными обязанностями оставалось мало свободного времени, но, несмотря на это, они все равно успевали показать город солдатам, шедшим на поправку, когда те оказывались в состоянии ходить.

После долгого пребывания на фронте далекий от ужасов войны Берлин не переставал удивлять нас, и мы с трудом привыкали к мирной жизни. Нас, бойцов с передовой, здесь чествовали, щедро угощали и одаривали не только отдельные люди, но и организации. Население руководствовалось лозунгом: «Наши отважные солдаты сполна заслужили нашу благодарность». На нас беспрестанно сваливались подарки и приглашения. Правда, следует заметить, что дальнейший ход войны изменил атмосферу в Берлине и других немецких городах. Впрочем, жизнь Германии и в 1942 году в определенной степени была подчинена войне. Так, в связи с войной была увеличена продолжительность рабочей недели, которая стала составлять 46 часов в офисах и 52 часа на заводах. Также именно в этот период в немецких ресторанах по понедельникам и четвергам было «фронтовое меню», состоявшее из тех же блюд, что готовили полевые кухни на передовой.

Школа Киншлаг, где проходили наши курсы, была танковой школой войск СС. Благодаря этому мы могли отрабатывать тактику пехотных ближних боев с танками в условиях, приближенных к боевым. Мы тренировались метать в танки бутылки с зажигательной смесью и связки гранат. Последние состояли из пяти ручных гранат, четыре из которых были без ручек и крепились вокруг пятой. Чтобы выполнить такое упражнение, мы должны были подобраться к быстро двигавшимся трофейным русским танкам, которые использовались в ходе нашей подготовки.

Кроме этого, мы должны были научиться оставаться в окопах, когда по ним едут танки. Это требовало нечеловеческого усилия воли, чтобы не запаниковать, вжимаясь в землю, когда прямо над твоей головой, громыхая гусеничными траками, проезжал весивший тонны стальной гигант. Были и другие упражнения, которые требовали не только огромного напряжения воли даже от самых смелых из нас, но и акробатических умений. Столь сложной, к примеру, была установка мины на движущийся танк у основания его башни. Лишь позднее в нашем распоряжении появилось оружие, которое позволило нам не вылезать из укры тий во время ближнего боя с танками.

Только с помощью него мы смогли эффективно противостоять советским танкам. Как многие уже догадались, я говорю о появившемся в войсках в августе 1943 года фаустпатроне, ручном противотанковом гранатомете однократного использования, длина которого была один метр, а вес всего около трех килограммов. Это оружие мы любовно называли «Гретхен». Его появление произвело сенсационное впечатление на войска и, благодаря активной пропаганде вермахта, значительно подняло боевой дух немецкой армии. Во время курсов мы также, подобно парашютным войскам, учились одиночному ведению боя. Нас обучали оценивать обстановку и действовать в ситуациях, когда мы оказывались отрезанными от остальной части. Это требовало не только физической, но и теоретической, а также психологической подготовки.

И здесь бойцы с Восточного фронта оказались идеальными учениками, благодаря предшествующему опыту боев на передовой в ходе Русской кампании. У нас за плечами была обширная практика, и знания, полученные от инструкторов, дополнялись тем, чему нас научила война. Мы были готовы ко всему. И тем не менее во время практических занятий на местности мы вздрагивали, когда неожиданно распахивалась дверь муляжного дома и из нее выскакивала картонная фигура вооруженного человека, появление которой сопровождалось холостой автоматной очередью. Наши сердца начинали биться учащенно, когда из-за дерева вдруг выпрыгивала марионетка, размером в полный человеческий рост, или когда в нас летела учебная ручная граната, брошенная инструктором из-за кустов. Программа подготовки в мирных окрестностях Праги была очень хорошо разработана. Освоение этой программы действитель но увеличивало наши шансы выжить и помогало нам лучше уничтожать врага.

Через некоторое время мне суждено было оказаться на еще одних армейских курсах, на этот раз в школе для сержантского состава СС в Лауэнбурге. Именно там я узнал о совершенном 20 июля 1944 года покушении на Гитлера в его Ставке в Восточной Пруссии. у нас, в Померании, этот день прошел спокойно, точно так же, как и все другие. Только через несколько часов после того, как новость дошла до нас, было введено особое положение, запрещавшее нам покидать казармы. Надо сказать, что детали происшедшего нам были практически неизвестны, и даже в течение нескольких последующих дней до нас доходила лишь обрывочная, расплывчатая информация. Тем не менее нас очень возмутило, что кто-то осмелился совершить покушение на главнокомандующего в ситуации, когда русские и без того теснили немецкую армию. Мирное население Германии отреагировало точно так же. В те дни я не встречал никого, кто жалел бы о том, что покушение не удалось.

Наступил наш черед возвращаться в строй. Огромные потери среди сержантского состава, являвшегося хребтом немецкой армии, стали причиной многочисленных прорех в линии обороны. Недостаток младшего командного состава требовалось срочно восполнить, и наши курсы были резко завершены. С рюкзаками за плечами мы снова отправились в путь, даже не зная своего места назначения.

Вскоре основным моим занятием стали разведывательные и охранные рейсы. Я выполнял их вместе с одним из моих товарищей. У нас на шеях висели пистолеты- пулеметы, и мы были сами себе хозяевами, самостоятельно планируя свои маршруты через окружавшую нас восхитительную сельскую местность. Однажды неподалеку от линии фронта мы наткнулись на двух молодых женщин, которые собирались покинуть свой дом и уйти в более безопасное место, но никак не могли уговорить отправиться вместе с ними свою старую бабушку.

За эвакуацию районов несла ответственность их администрация, которая зачастую отдавала приказ об эвакуации в самый последний момент, не оставляя жителям времени на раздумья о том, что они возьмут С собой, а что оставят в домах. Когда была возможность, мы, солдаты, помогали им грузить их скудные пожитки на телеги с запряженными лошадьми, на ручные тележки и в прицепы тракторов. Нередко у жителей были и другие помощники - военнопленные, присланные на работы к местным фермерам. Последние хорошо обращались с ними, и поэтому пленные также помогали своим хозяевам упаковывать и грузить их имущество. Потоки беженцев угрюмо двигались на запад, спасаясь от Красной Армии. Операция «Шарнхорст», помимо всего прочего, была разработана для того, чтобы усилить охрану Ставки Гитлера «Вольфшанце» и обширной территории вокруг нее.

Комплекс сооружений «Волчьего логова» находился в лесу Герлиц недалеко от города Растенбурга и состоял из более чем восьмидесяти строений. Помимо жилых и хозяйственных построек, среди них было около сорока легких железобетонных бункеров и семь массивных укрепленных сооружений. В «Волчьем логове» были бомбоубежища, офицерское казино, собственная электростанция и две взлетно-посадочных полосы. При этом Ставка Гитлера была практически идеально замаскирована. Внутренняя территория комплекса была разделена на три зоны, разграниченные колючей проволокой и другими средствами обеспечения безопасности. Для пересечения рубежа каждой из зон было необходимо обладать соответст вующими пропусками. Это была самая укрепленная из всех Ставок Гитлера. С развитием русского наступления на Запад фюрер и его штаб были вынуждены 20 ноября 1944 года переместиться в Берлин. Однако «Волчье логово» не оказалось в руках русских, а было взорвано в начале января 1945 года.

В декабре 1944 - январе 1945 года русские войска начали сосредотачиваться возле Вислы. По этой реке, тянувшейся на сотни километров, проходила немецкая демаркационная линия. В наступающей русской армии было более трех миллионов солдат, около десяти тысяч танков, сорок тысяч артиллерийских орудий и семь тысяч самолетов. Таким образом, на Германию шла крупнейшая в мире армия. Защитники Третьего рейха с мужеством, порожденным отчаяньем, пытались остановить эту всесокрушающую силу. Немецкие бойцы сражались за каждый клочок земли. Их воля к борьбе многократно усиливалась, когда они узнали о зверствах, которые на захваченных территориях творила по отношению к гражданскому населению Красная Армия.

Снова отвоевав у русских деревню Голдап, немецкие солдаты увидели картину страшнейшей варварской жестокости. Женщины и молодые девушки были изнасилованы русскими. Старики, дети и младенцы - убиты. Французские и польские военнопленные, не успевшие сбежать из деревни, - забиты до смерти. Произвол, чинимый Красной Армией на занимаемых ею территориях, невозможно описать словами. Еще один из таких печальных примеров - действия русских в Неммерсдорфе. Рано утром 21 октября 1944 года колонна изможденных беженцев сделала остановку в Неммерсдорфе, не зная, что этим подписывает себе смертный приговор. Их телеги, которые они тащили сами и с помощью лошадей, заполнили главную дорогу. Из-за ржания лошадей и шума, создаваемого суетящимися людьми, беженцы не сразу услышали грохот танковых траков.

Колонна русских танков вышла из утреннего тумана и поехала прямо на них, заголосивших женщин, детей и стариков.датами были обнаружены 72 трупа, среди которых были дети и даже младенцы. Так Неммерсдорф, наряду с деревней Голдап, навсегда вошел в самые страшные и печальные страницы истории. Какой судьбы мы могли ждать для Германии? Ненависть к немцам всячески раздувал ась пропагандой среди советских бойцов, пока она не стала патологической и не приобрела характер эпидемии. «Убивайте немцев!» - это стало заповедью советских солдат, заменившей все десять библейских заповедей. Русский писатель и один из главных пропагандистов ненависти Илья Эренбург призывал: «Если ты убил одного немца, убей другого - нет для нас ничего веселее немецких трупов».

Однако немецкие солдаты знали гораздо лучше радио Лондона, почему и ради чего они рискуют своими жизнями. В деревнях, которые они отбивали у врага, немецкие бойцы своими глазами видели свидетельства зверств врага. И им уже не нужна была ни пропаганда, ни исторические примеры, чтобы заставлять их сражаться так, как они сражались.

Тем не менее Пруссия оказалась в руках русских. Эта прекрасная земля всегда была желанным трофеем для иностранных завоевателей. В начале весны следующего года в Восточную Пруссию, как домой, возвращались лишь аисты и дикие гуси, привычно летевшие клином. Их прилет создавал обманчивую, но столь желанную иллюзию того, будто с нашим миром все в порядке. Однако земле, на которую возвращались птицы, никогда уже не было суждено стать прежнеЙ.

Наряду с Дрезденом, Бреслау был единственным крупным немецким городом, который до конца 1944 года не бомбили союзники. За время войны этот важный восточногерманский город разросся. Его население увеличилось с 630 тысяч до почти миллиона человек за счет людей, приехавших с запада Германии. В Бреслау функционировало большое количество предприятий военной промышленности. После бомбардировок Берлина сюда переместились отделы государственной администрации и официальные лица из министерств финансов и иностранных дел. Помимо этого, Бреслау и окружавшие его небольшие городки и деревни стали домом для эвакуированных жителей территорий, подвергавшихся тяжелым бомбардировкам, в частности областей Рейна и Рура. По сути, Бреслау можно было даже назвать национальным бомбоубежищем, куда стекались тысячи немцев, которых выгнали из их домов бомбежки.

Между тем численность нашей части росла и в конечном счете достигла целого батальона. К нам поступили бойцы из Померании, Восточной Пруссии, а также из других частей. У большинства из них уже был фронтовой опыт. Но немало было и тех, кто только что прошел базовую подготовку и теперь ждал боевого крещения. Некоторые из новобранцев не могли дождаться своего первого боя, однако многие из них лишь говорили так, чтобы скрыть страх. Нас, бойцов из 11-й роты, собралось здесь в итоге 120 человек. Мы знали, что сможем положиться друг на друга, и держались вместе.

В один из дней, когда у нас шли привычные занятия на местности, вдруг появился связной, который сообщил, что все мы должны незамедлительно возвращаться в лагерь. Там нам было приказано выстроиться на заснеженном учебном плацу. В нескольких словах суровым военным тоном нам объяснили причину нашего спешного возвращения. Также, прежде чем получить приказ выдвигаться на позиции, мы услышали напоминание о том, что «каждый боец должен оставаться верным присяге и выполнять свой долг защиты Родины от большевицкого штурма».

Нам выдали сухие пайки, боевые снаряды и дополнительную дневную норму еды. Личные вещи, которые не могли нам пригодиться в сложившейся ситуации, мы сложили на чердаках бараков. Почтовое отделение тут же наполнилось бойцами, которые отправляли домой телеграммы и спешно написанные письма для семьи и друзей. Для некоторых эти письма стали их последним приветом родным.

Бреслау, находившийся в центре Силезии, представлял собой открытый город, который только мечтатель мог вообразить в виде классической крепости. На тот момент он был защищен лишь несколькими слабо укрепленными бункерами на левом берегу Одера. Их военная значимость, к сожалению, была слишком переоценена.

Гауляйтер Силезии Карл Ханке не воспринял с надлежащей серьезностью приказ о фортификации, пришедший из Берлина, и сделал очень мало для обороны города. Так, по указанию Ханке были вырыты противотанковые рвы, однако они располагались слишком далеко от города, возле бывшей немецко-польской границы. Там же находились и другие защитные сооружения. Впоследствии все они оказались совершенно бесполезными для того, чтобы задержать наступление русских.

Несмотря на то что указания по эвакуации населения были получены заблаговременно, планы по ее осуществлению с использованием сотен поездов так и не начали осуществляться, пока город не оказался окружен. 20 и 21 января на каждой улице Бреслау, не только в центре, но и на окраинах, были слышны призывы, транслировавшиеся через громкоговорители. Женщинам и детям рекомендовалось эвакуироваться в Оппенау и Кант, однако весь путь до этих мест им нужно было преодолевать пешком.

При этом тот же городок Кант лежал в двадцати пяти километрах к западу от Бреслау. Пройти такое расстояние пешком довольно трудно и в нормальных обстоятельствах, а тогда это было настоящим самоубийством, особенно для женщин с маленькими детьми. В те дни держались 20-ЗО-градусные морозы, которые, впрочем, были привычными в Силезии, где Одер был скован льдом до самого марта. Но, кроме того, за две предыдущие недели выпало столько снега, что высота его слоя доходила до полуметра. Покрытый настом, он лежал на дорогах. И многие женщины при таких погодных условиях даже не рискнули покинуть Бреслау.

Тем не менее не меньше было и тех, кто решился на этот отчаянный шаг. Тысячи женщин, взяв с собой еду и питье, обвернули себя и своих детей в шерстяные покрывала поверх толстой зимней одежды и обвязали головы шарфами. Положив малышей в коляски, на небольшие повозки или на санки и держа старших детей за руку, они покинули город. Им предстоял кошмарный поход в ад, наполненный льдом и снегом. Большинству женщин удавалось пройти лишь первые несколько миль.

Над окрестностями Бреслау хотя и сияло зимнее солнце, но его лучи почти не грели, и даже в полдень мороз достигал 16-20 градусов. Ветер все сильнее ревел. Это был резкий ледяной ветер с востока. Женщины продолжали двигаться, отчаянно борясь с судьбой. Но их ждало поражение в этой борьбе, несмотря на то что материнский инстинкт заставлял их двигаться дальше и дальше, пока у них не заканчивались последние силы. Они уже не могли толкать коляски и тащить санки по снегу, который был им по колено. Матери брали малышей на руки, но не могли их даже накормить. Молоко замерзало в бутылочках, а свирепый ветер не знал жалости.

Младенцы и маленькие дети стали первыми жертвами этого рокового перехода. Ни шерстяные покрывала, ни толстая подкладка одежды не могли сохранить в их телах необходимое для жизни тепло. Зачастую матери так и замерзали за этим занятием. Их вместе с детьми заметал снег. Впрочем, количество беженцев из Бреслау, умерших в пути, никем не подсчитано.

Статистика обошла стороной эту трагедию. Русские подошли к Одеру. Между ними и нашими новыми позициями в районе Кирхсберга теперь оставалось совсем небольшое расстояние. Части вермахта и войск СС, находившиеся в подчинении ротмистра Спекмана, не смогли сдержать наступление передовых советских частей, занявших плаuдарм шириной в два километра на западном берегу Одера. Русские продолжали расширять этот плаuдарм, пока не достигли леса к югу от деревни ПеЙскервиц. А мы, как полковой резерв, дожидались приказов, находясь всего в трех километрах от передовой.

Русские расширяли территорию своего плаuдарма прямо на наших глазах, используя при этом всю военную мощь, которой они обладали. Огонь с обеих сторон был столь интенсивным, что даже небо над Пейскервицем было озарено от огня и бесконечно взрывавшихся снарядов. Во время пауз в артиллерийской дуэли небо тут же освещалось красными сигнальными ракетами, предвещавшими новый шквал артиллерийского огня.

К нам приносили раненых, которые дожидались у нас транспорта для отправки в полевые госпитали. Также к нам стекались бойцы, оказавшиеся отрезанными от своих частей. И те и другие рассказывали о свирепых боях на берегах Одера. Кроме того, мы узнали от них, что часть нашего батальона оказалась в ловушке, завязнув в ближнем бою среди разрушенных домов деревни.

Вскоре прибыл связной, доложивший о безнадежности ситуации в ПеЙскервице. Это определило наш боевой приказ. Нашу роту, состоявшую из 120 бойцов, было решено использовать в качестве ударной группы. От нас ожидали, что мы не только ворвемся в деревню, очистим ее от врага и спасем наших товарищей на главном участке фронта, но также, что мы отбросим иванов на другую сторону Одера. Таким образом, во второй половине дня 28 января мы покинули Кирхсберг, вооруженные обычным стрелковым оружием, ручными пулеметами и огромным количеством ручных гранат и панцерфаустов. Продвигаясь вперед по пересеченной местности через Вилксен по направлению к поместью Траутензе, мы старались обмениваться шутками, чтобы хоть немного сбросить напряжение, накопившееся у нас за время ожидания боевых действий. Тем более что до начала боя оставалось совсем немного.

Монотонное постукивание прикладов висевших у нас на плече винтовок о ножны штыков, скрип снега под ботинками - все эти звуки смешивались с нараставшим по мере нашего приближения к передовой грохотом боя. Вскоре нам на пути начали встречаться первые раненые, которые могли передвигаться самостоятельно. Их лица были серыми и потрясенными, а глаза выпученными. Одежда раненых была залита кровью. цов прошло мимо нас, мы, 11-я рота, совершенно потеряли охоту шутить и разговаривать. После короткого привала возле усадьбы наша рота небольшими группами выполнила бросок по открытой местности к Пейскервицкому лесу. Мы бежали туда, пригнувшись и вжав голову в плечи, держа дистанцию друг от друга. И это было чудом, что нашей роте удалось достигнуть леса в полном составе.

Однако радовались мы недолго. Русские обнаружили нас и устроили нам настоящий ад. За считаные секунды мы оказались в огненном вихре. Со всех сторон на нас обрушился артиллерийский огонь. Его вели с берегов Одера как легкие, так и тяжелые орудия русских. Советские артиллеристы, казалось, даже не заботились о том, что их собственные бойцы также успели продвинуться в лес.

За кустами и деревьями вокруг нас прятал ось уже значительное количество русских солдат, которые также обрушились на нашу роту. Но даже в этой ситуации командир нашей роты оберштурмфюрер, а впоследствии штандартенфюрер Цицман не потерял присутствия духа. С гранатой в левой руке и автоматом в правой, он начал отдавать продуманные и необходимые в этих обстоятельствах приказы, которые вернули нам веру в себя. Моей группе было приказано оставаться как раз позади Цицмана. И через миг каждый из нас уже держал наготове винтовку с пристегнутым штыком. Однако враг был так же решителен и неумолим. Русские были готовы к рукопашному бою. Мало того, вокруг нас засвистели пули вражеских снайперов, прятавшихся среди деревьев. Мы открыли ответные огонь по ним, но кто знает, скольких из них нам удалось убить.

Бой в лесу всегда крайне опасен, особенно для тех, кто входит в него, не зная, где залег противник. Грохот выстрелов и взрывов продолжал нарастать: громыхание минометов смешивалось со стрельбой пехоты. Пули проносились между деревьями, словно посланники смерти. Тем не менее наши гренадеры ползли по заснеженному лесу с такой сноровкой, словно занимались этим всю жизнь, и, передвигаясь от прикрытия к прикрытию, отвоевывали у русских метр за метром.

Мы понимали, что для нас в тот момент самым важным было держаться вместе и не дать советским бойцам укрепить линию обороны. С упорством, которое поразило русских, 11-я рота начала постепенно отбрасывать их назад, стреляя из-за деревьев, с колена и даже на ходу. Продвигаясь глубже и глубже в лес, мы вскоре увидели, что русские в панике побежали, оставляя позади боеприпасы и оружие, среди которого оказался и крайне устаревший пулемет с водяным охлаждением и на деревянных колесах. Лишь единицы советских солдат были готовы к рукопашному бою. Но отступление продолжалось.

Русские остановились, только достигнув дальнего края леса. Однако очень скоро нам стало ясно, что численное преимущество на стороне Красной Армии. Русские подтянули свежие резервы, перегруппировались и заняли позиции среди деревенских домов и сараев, большинство из которых было уже охвачено пожаром. Впрочем, последнее обстоятельство делало советских солдат легкой мишенью для нашего огня.

И мы, несмотря на их численное превосходство, стали продвигаться вперед, заставляя русских отходить от дома к дому. Остатки боевой группы Спекмана, не один день сражавшиеся в Пейскервице и крайне изнуренные за время этих боев, были спасены из окружения. Теперь перед нами стояла задача отбросить русских на другую сторону реки. Это могло получиться только в том случае, если бы нам удалось взять штурмом их позиции на нашем берегу и удержаться на них до прибытия пополнений.

Половине наших отделений пришлось залечь между краем леса и берегом реки, дожидаясь нового приказа. Разрывы снарядов не давали нам поднять головы, и, лежа в глубоком снегу, мы вскоре снова почувствовали страшный холод. Когда артобстрел стихал на несколько минут, мы отчетливо слышали крики и стоны раненых. Также до нас доносились крики русских: - Вперед! Быстро! Быстро! Красноармейские политработники, видимо, нервничали и заставляли бойцов двигаться быстрее пистолетными выстрелами в воздух, а возможно, и не только в воздух.

Наконец, командир нашей роты приказал нам начинать атаку. Отдав этот приказ, он первым продвинулся вперед на несколько шагов ... Но ему пришлось вернуться, потому что ни один из нас не последовал за ним. Приказ услышали не все, а многие к тому же колебались в нерешительности. Мы знали, что нас ждет, когда мы поднимемся в атаку, и в довершение ко всему наши конечности были скованы морозом. Наши сердца бешено бились. Впрочем, подобное было нам не впервой. И когда оберштурмфюрер Цицман на пределе возможностей своих голосовых связок снова заорал "Вперед!», мы поднялись, как один, и с криком "Ура!» устремились в атаку.

Мы старались продвигаться вперед настолько быстро, насколько это было возможно, перемещаясь по снегу, который был по колено. От русских нас отделяли считаные метры, и, не целясь, мы начали палить, как сумасшедшие. Ближний бой получился коротким. Некоторые из наших бойцов без приказа вернулись на свои прежние позиции. Солдаты обеих сторон отползали за тела своих погибших товарищей и зарывались в снег. Оберштурмфюрер Цицман знал, что подобные действия не спасут нас от вражеского огня.

Он отдал приказ окапываться. Нам пришлось под артиллерийским огнем долбить ледяную землю короткими саперными лопатками. При этом нам пришлось оставить своих убитых там, где они лежали. Те из раненых, кто мог доползти до наших позиций, делали это своими силами. Остальных с величайшим трудом вытаскивали с поля боя медики, чтобы потом сразу оказать им первую помощь. Наше положение было крайне тяжелым. И мы были очень удивлены, что советские бойцы не предприняли контратаку.

Она оказалась бы гибельной для нас. Но русские, слава Богу, не могли знать об этом. Узнав, что штурмовые группы врага атаковали левый фланг, мы отступили к крайним домам деревни. В моем отделении, состоявшем из двенадцати бойцов, осталось всего шесть. Для оборонных позиций я выбрал небольшой фермерский дом с подвалом и сгоревшим сараем. В подвале хватало места, чтобы в нем могли одновременно спать двое бойцов, в то время как четверо остальных дежурили возле окон, стекла которых давно были выбиты.

На третью ночь нашего пребывания в фермерском доме к нам неожиданно прибыли долгожданные боеприпасы с провиантом. Все это привез к нам мой верный друг Георг Хас, казначей роты. Он приехал к нам на санях, запряженных изнуренной крестьянской лошадью. Найти нас Георгу удалось, ориентируясь на горящие дома и канонаду, доносившуюся с фронта. Впрочем, опасность путешествия не остановила его. Он был бывалым бойцом, который сам получил ранение в 1942 году, и с ним был товарищ, также прежде раненный на поле боя.

И они, двигаясь по бездорожью заснеженных полей, приехали к нам! Артподдержку нам пришлось ждать ничуть не меньше, чем боеприпасы. Но зато потом в направлении врага прямо над нашими головами полетели тяжелые 88-миллиметровые снаряды артиллерийской батареи Трудовой службы рейха, размещавшейся в непосредственной близости от наших позиций.

Артиллеристы, среди которых почти все были очень молодыми рядовыми, знали свое дело и оказали нам значительную помощь. Мы наблюдали, как в небо взмывали огромные фонтаны земли и отлетали в стороны вырванные с корнем деревья. Каждый орудийный выстрел поражал свою цель. У мальчиков-артиллеристов было очень ограниченное количество боеприпасов, но они использовали его наилучшим образом. Неподалеку от наших позиций стоял высокий и узкий дом, в котором наводчик вражеской артиллерии чувствовал себя, как дома. Однако артиллеристам потребовалось совсем немного времени, чтобы вычислить его, и дом был уничтожен вместе с наводчиком. Работа немецкой артиллерии вызывала у нас бурю эмоций. Однако судьбе было угодно, чтобы среди каждодневной рутины боев у нас возникли еще и эмоции несколько другого рода. И мне суждено было оказаться в очень смешном положении, хотя в этом и не было никакой моей вины.

Начну с того, что нам приходилось справлять свои естественные потребности на заднем дворе нашей временной «крепости», поскольку туалет, находившийся в ней, был уничтожен снарядами. Таким образом, подобное сооружение для нас заменяла находившаяся за домом канава, которая была скрыта от прямого огня противника. Но здесь надо сказать, что опытные бойцы, долго сражавшиеся на передовой, по свисту снаряда способны определить, что он летит в их направлении и что они оказались в зоне огня противника. Благодаря этому умению они могут успеть запрыгнуть в укрытие. Одна беда: когда, находясь на заднем дворе, я понял, что снаряд летит в меня, единственным доступным мне укрытием была та самая канава, превратившаяся в выгребную яму. Прыгнув туда, я спас себе жизнь, но на несколько дней приобрел аромат, который отнюдь не напоминал запах фиалок.

К сожалению, на тот момент у меня не было запасной униформы. Мои товарищи сначала смеялись, но потом стали избегать меня, как зачумленного. И лишь некоторое время спустя, когда растаял снег, я смог сменить свою зимнюю униформу и возобновить нормальное общение с товарищами.

красными от бессонницы, но нам приходилось продолжать дежурить возле выбитых окон дома, ставшего нашей крепостью. Замерзая в холодном влажном воздухе, мы невольно начинали дремать. У нас не оставалось воли, чтобы запретить себе это. Молодые, еще не знавшие бритвы лица моих товарищей осунулись. Униформа больше не грела нас. А все вокруг было серым. И когда наступал вечер, никто из нас, глядя на горизонт, не мог различить, где кончается серая земля и начинается такое же серое небо. Впрочем, именно этот цвет и соответствовал нашему боевому духу в те дни.

Наш товарищ Сцибулла, попавший в нашу часть из Верхней Силезии, немного понимал по-польски и порусски. Благодаря этому, он каждый день рассказывал нам о перемещениях красноармейцев, поскольку их войска находились в непосредственной близости от нас и до нас отчетливо доносились громкие приказы их командиров. Таким образом, мы нередко знали, когда нам следует быть начеку. Очень часто среди фраз, которые нам переводил Сцибулла, присутствовали такие выражения, как «еб твою мать» и другая площадная брань. Также нередко они насмешливо кричали нам: «Идите сюда, комрады!»

Тем не менее вскоре нас по-настоящему взбудоражили вовсе не крики русских, а лязг гусениц их танка, шедшего на нас от берега реки. Грохот гусениц нарастал, как и громкий рев танкового мотора. Разведывательный отряд доложил, что это тяжелый танк «Иосиф Сталин» Его появление могло сделать наше положение катастрофическим, поскольку, кроме панцерфаустов, у нас не было другого противотанкового оружия.

Ситуацию спас шарфюрер Гарри Кехлер, опытнейший фронтовик, который решился взвалить решение этой проблемы на свои плечи. Под прикрытием огня моего отделения он подобрался к русскому танку на расстояние всего тридцати метров и сделал по нему два выстрела из панцерфауста. В результате сдетонировал боекомплект танка. Его башня открылась, из нее повалил черный дым и показались языки пламени. Этот танк мог уничтожить все мое отделение, если бы Кехлер не справился со своей задачей. Но теперь стальной гигант был повержен. А наш отважный шарфюрер, подобно Давиду, победившему Голиафа, получил свою награду. В тот же день он был представлен к Железному Кресту 1-го класса. Все происшедшее чрезвычайно подняло наш боевой дух.

Мы все гордились в те дни, что нам удалось хоть на время остановить наступление русских на запад, которое они хотели развить от Одера. И мы сумели это сделать, несмотря на их огромное превосходство в численности и в материальной части. Одновременно с тем, как мы, 11-я рота, удерживали позиции в Пейскервице, другая часть нашего полка сжимала и пыталась устранить другой плацдарм Красной Армии поблизости от деревни.

Генерал вермахта Ганс фон Альфен, занимавший должность коменданта крепости Бреслау, и сменивший его на этом посту генерал Герман Нихофф впоследствии писали о событиях тех дней: «Устранение плацдармов около Пейскервица было успешно осуществлено 8 февраля наиболее организованным полком гарнизона - полком СС «Бесслейн », несмотря на то что многочисленные предшествующие попытки осуществить это потерпели неудачу.

Отвага, проявляемая войсками, и достигаемые ими результаты всегда проистекают из известных бойцам примеров мужества и умелых действий на поле боя. Таким образом, успех в Пейскервице получил и сохраняет символическое значение. Благодаря ему, не только полк «Бесслейн», но и весь гарнизон Бреслау обрел веру в себя, в своих товарищей и командиров. А без этой веры мы не смогли бы выжить».

Тем не менее именно в тот период мое отделение оказалось в критической ситуации. Мы оказались отрезанными от остальной роты, которая была вынуждена отступить под нажимом русских. А наше отделение не успело вовремя осознать ситуацию, и мы были окружены. Все пути к отступлению оказались перекрыты, и у нас не осталось иного выбора, кроме как сражаться до последнего патрона. Стараясь создать у врага завышенное впечатление о нашей численности, мы постоянно вели огонь с новых позиций, переползая от дома к дому, от окна к окну.

Мы не переставали надеяться, что товарищи вызволят нас из окружения. А о том, чтобы сдаться в плен, мы даже не думали. В лучшем случае это обернулось бы для нас пулей в затылок. Русские были взбешены оттого, что их планы оказались расстроенными, и их месть была бы страшна. Однако рота не забыла про нас. На этот раз нашим спасителем стал другой известный смельчак того же калибра, что и Кехлер. Им был командир нашего взвода Эрвин Домке из Восточной Пруссии.

Он не собирался бросать нас в беде и сумел вместе с горсткой бойцов освободить нас из окружения на рассвете второго дня. Эрвин Домке и его солдаты неожиданно атаковали спящих красноармейцев, бросая гранаты и ведя огонь из панцерфаустов и стрелкового оружия. Под прикрытием их огня мы смогли отступить. Правда, при этом мы потеряли одного из наших самых молодых бойцов, пулеметчика, тело которого нам пришлось оставить врагу. Сцибулла буквально в самую последнюю минуту был ранен в бедро. Но его мы смогли унести с собой.

И нам удалось прорваться к позициям наших спасителей, не понеся дальнейших потерь. Бои за Пейскервиц для нас были кончены. Силами чуть более ста бойцов мы сумели взять эту деревню штурмом и удерживать в течение одиннадцати дней. Мы покидали ее, почти не разговаривая, опустошенные и мрачные оттого, что нам пришлось оставить врагу тела своих павших товарищей. Пейскервиц стал последним этапом их печальной судьбы.

Подобной участи избежали лишь немногие бойцы нашей роты. Мы медленно шли строем по сельским дорогам. В Траутензе на пункте медицинской помощи мы встретили многих раненых сослуживцев. Среди них оказался и один из наших товарищей, который совершенно поседел за несколько дней.остался совершенно один. Ему удалось спрятаться на чердаке сарая, но, к его несчастью, именно в этом сарае разместился русский отряд. Нашему бойцу пришлось трое суток пролежать на чердаке почти без движения, боясь выдать себя малейшим шорохом. Он приходил в ужас при мысли о том, что советские солдаты сделают с ним, если обнаружат.

Через щели в деревянной крыше он видел, как русские напивались вдрызг. Ему приходилось слушать их песни. Все три дня красноармейцы были довольны собой и ходом войны: им и в голову не пришло, что прямо над ними может находиться немец. Потом, наконец, они покинули сарай. Наш товарищ был так благодарен судьбе, что за все это время они ни разу не полезли на чердак. Так благодарен ... Даже несмотря на то, что стал седым от пережитого.

Вскоре мы снова стояли на построении на плацу в Кирхсберге, где находился штаб полка и откуда мы двенадцать дней назад начали продвигаться к Пейскервицу. Апатичные и промерзшие, мы не следили за происходящим, и оно проходило как бы мимо нас. Наши лица приобрели мертвецкий серый оттенок, и нам, наконец, пришлось осознать, как много наших товарищей не вернулось из боя. Шла перекличка, зачитывались имена, но в ответ редко слышалось: «Здесь!» Вместо этого в большинстве случаев до нас доносились слова: «ранен», «пропал без вести», «пал В бою». Мы чувствовали себя совершенно потерявшими волю к жизни. Из нашей гордой роты, в которой было 120 бойцов, в строю осталось лишь 26.

15 февраля 1945 года по радио было объявлено, что Красная Армия понесла поражение в Нижней Силезии. Как и в окрестностях 6реслау, там были кровопролитные бои. В результате многие бойцы немецкой армии, в том числе и в нашей роте, были награждены за героизм Железными Крестами и «Пехотными штурмовыми знаками» . Вручая награды, командир роты пожимал нам руки, не произнося ни слова. После этого мы, наконец, получили возможность как следует выспаться. К этому времени мы были настолько измотаны, что каждый из нас крепко проспал по 48 часов. Немного позднее мы снова оказались в наших старых бараках в ДоЙч-Лиссе. Там наша рота и все ее службы были снова пополнены до полной номинальной численности. Также мы получили новую превосходную экипировку и оружие, а кроме того, нового командира взвода шарфюрера Лео Хабра. Он был хорошо известен среди солдат как опытный боец.

Я стал его заместителем, и у нас сложились замечательные отношения. Хабр был уроженцем Остмарка. При общении он держался дружелюбно. Многие рутинные каждодневные обязанности он переложил на мои плечи, зато в бою Лео Харб был примером для всех нас. Мы разместились в оставленных жителями домах около нашей линии обороны. К своей огромной радости, мы обнаружили, что кладовые домов полны еды. У нас наконец-то появилась возможность на время перейти на рацион, отличный от того, который готовился для нас на полевых кухнях.

Мы с командиром взвода решили ознакомиться с ближайшими окрестностями. На одном из полей мы обнаружили разбившийся русский биплан. Мы называли такие самолеты «швейными машинками», они изрядно донимали нас все годы войны. Но теперь наш поверженный «крылатый враг» распростерся на земле, и мы могли осмотреть его. Летчик был мертв и лежал в снегу в нескольких метрах от самолета. Трудно сказать, выпал ли он из кабины или сам отполз от разбившейся машины. Мы похоронили его на следующий день точно так же, как хоронили немецких солдат, установив на могиле деревянный крест. Порою нам не удавалось даже своих товарищей похоронить подобным образом. Но на этот раз у нас было время, чтобы выкопать могилу и соорудить крест. Мы сделали это, надеясь, что, если кого-то из нас постигнет подобная судьба, солдаты противника похоронят нас точно так же.

Из района Пейскервица все еще доносились звуки боев. А в нашем секторе было на удивление тихо. На другом берегу реки все также казалось спокойным. Лишь по ночам в небо взмывали осветительные ракеты. Снова и снова мы слышали где-то вдали рев моторов, но русские не шли в атаку. Война, казалось, забыла о нас. Но чем дольше так продолжалось, тем тревожнее нам становилось. Мы спрашивали себя, неужели назревает что-то, о чем мы не имеем ни малейшего представления? Не ждет ли нас страшный сюрприз? С этим нужно было разобраться, и с командного пункта роты поступил приказ выслать разведывательный отряд, который бы из правой части нашего сектора перебрался на другую сторону реки.

Следовало выяснить численность войск противника, вооружение, расположение позиций и, по возможности, захватить «языка". Выполнить эту миссию вызвались я и Лео Хабр. Нам обоим было интересно, что же происходит на самом деле. А кроме того, ночная вылазка с переправой на лодке через реку представляла собой приятную для нас альтернативу рутинным дежурствам в окопах. В нескольких километрах от нас находился батальон Фольксштурма, размещавшийся в долине Одера. Они должны были дать нам лодку, и именно оттуда мы должны были отплыть на противоположный берег. Командир батальона оказался мужчиной в возрасте. Мы доложили ему о поставленной перед нами задаче, и этот майор вовсе не пришел в восторг от услышанного. - Не следует беспокоить врага без цели, - сказал он критически.

Через некоторое время мы отправились на задание, по понятным причинам оставив на КП наши расчетные книжки, солдатские медальоны и личные вещи. Среди седоволосых фольксштурмистов, которые подтащили гребную лодку к берегу, оказался молодой парень из Гитлерюгенда. Ему было на вид не больше пятнадцати лет, и он хотел отправиться с нами. Доски, из которых была сделана лодка, выглядели старыми и начавшими гнить. Тем не менее она производила впечатление еще достаточно прочной, чтобы мы втроем смогли переправиться на ней на другой берег, а потом вернуться обратно. Покидая фольксштурмистов, мы были настроены скептически. Не менее скептически были настроены и они сами, когда желали нам счастливого возвращения. Попрощавшись с нами, фольксштурмисты поспешили вернуться на командный пункт, опасаясь, что кого-то из них также решат отправить в разведку на противоположный берег.

у берегов реки еще сохранялся тонкий слой льда, но ее течение, к нашему облегчению, оставалось довольно вялым, и нам не пришлось усиленно работать веслами. Под покровом ночи мы старались плыть так тихо, насколько это было возможно, и вскоре достигли восточного берега Одера. Вооруженные ручными гранатами и пистолетами, мы медленно и осторожно пробирались через кусты и плотные заросли деревьев, подавая знаки друг другу во время движения. Осветительные ракеты снова и снова озаряли небо.

В эти моменты мы замирали, словно статуи, пока вновь не воцарялся полумрак. Продвинувшись вперед на значи тельное расстояние, мы так и не заметили признаков присутствия врага. При этом на душе у нас было неспокойно. Мы не знали точно, насколько далеко отошли от берега, а темнота леса вокруг нас, казалось, все сильнее затягивала нас в свои сети и таила в себе угрозу. - Мы не можем идти до самой Варшавы, чтобы увидеть иванов, - шепнул Хабр, нарушая наше общее молчание.

Наша миссия выглядела законченной. Но почти в тот же миг мы увидели отблеск от костра и услышали голоса. Мы легли на землю и поползли вперед, чтобы приблизиться к костру И рассмотреть происходящее там. Мы увидели небольшой отряд русских солдат, которые вели себя очень беззаботно, громко смеялись и выпивали. Однако мы не понимали их речи. Лежа и слушая их, я подумал: «Если бы с нами был Сцибулла ... » Его знание русского языка так помогло бы нам в этой ситуации. Но его не было с нами. Тем не менее нам и так было ясно, что в этом секторе было крайне мало русских бойцов, и с этими сведениями мы могли отступить, считая свое задание выполненным. Была ли у нас возможность при этом взять «языка»? Мы решили, что в подобных обстоятельствах этого делать не следует, тем более что красноармейцев все равно было значительно больше, чем нас.

Позволю себе рассказать немного о Фольксштурме. Это было ополченческое формирование Третьего рейха, официально учрежденное для активной помощи вермахту по указу Гитлера от 25 сентября 1944 года. Для защиты Родины в ряды Фольксштурма набирались немцы, по той или иной причине негодные к строевой службе, в возрасте от 16 до 60 лет. Энтузиазм молодых людей, приходивших в эти формирования, был громадным. Порою этот энтузиазм даже приходилось обуздывать, чтобы юные фольксштурмисты не жертвовали собою напрасно. Но, так или иначе, ими было совершено немало подвигов. Однако нужно признать, что в целом роль Фольксштурма в боевых действиях немецкой армии была незначительноЙ.

Но вернусь к ситуации на Одере. Согласованной и протяженной линии обороны там попросту не существовало. Многие солдаты были предоставлены самим себе и в суровых зимних условиях не получали адекватного снабжения. Им приходилось сражаться против врага, превосходившего их как в численности, так и в матчасти. Очень часто из северо-западного сектора или даже со стороны тыла на державшие оборону войска неожиданно начинали надвигаться русские танки: поодиночке или целыми группами. Бойцы, атакованные подобным образом, не имели ни малейшего шанса на спасение и уничтожались, подобно зерну, попавшему между жерновами.

На районы, завоеванные русскими в Силезии, точно так же, как и в Восточной Пруссии, обрушивалась их безжалостная ярость. Ее не избежали даже мертвые. Бойцы 19-й немецкой танковой дивизии, войдя в Блюхерсрух (Крибловиц), расположенный на юго-западе Бреслау, обнаружили череп, валявшийся прямо на улице. Вандалы вытащили его из могилы фельдмаршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера, прославившего свое имя тем, что в сражении при Ватерлоо армия под его командованием нанесла удар во фланг французских войск, и это во многом решило исход сражения. Однако покоиться с миром не позволили даже этому воину-освободителю, которого современники называли «фельдмаршал Форверц», поскольку в бою он постоянно повторял приказ -Вперед!.

Бои на Одере сопровождались постоянными перемещениями войск. В связи с угрозой прорыва русскими танками нашей линии фронта, 11-я рота была перемещена к Фробельвицу, где по-прежнему господствовала суровая зимняя погода. Дорога Лейтен-Фробельвиц вела на север и была удивительно прямой для сельской дороги.

Нам пришлось стоять в карауле вдоль этой дороги во время сильной метели. Мы стояли поодиночке на расстоянии пятидесяти метров друг от друга и ощущали себя не лучшим образом. Ветер кружил вокруг нас вереницы снежинок. Они казались сплошной белой стеной, и мы не могли даже видеть друг друга. И если бы на дороге появился вражеский танк, мы смогли бы его заметить только тогда, когда было б уже слишком поздно. Щуря глаза от резкого ветра, мы вглядывались то влево, то вправо, чтобы хотя бы увидеть стоявших там товарищей. Но и это оказалось невозможным. Тогда мы стали пытаться кричать друг другу.

Происходящее напомнило мне зиму с 1941 на 1942 год. Тогда такая же злая метель бушевала среди бескрайних русских равнин. Впрочем, здесь была огромная разница. Конечно, у нас был тот же враг, но теперь он наступал, двигаясь по немецкой земле. И поэтому ни один из нас не покинул своего поста. Связной прибыл к нам лишь на рассвете следующего дня и передал приказ, предписывавший нам двигаться дальше. Нашим следующим местом назначения стала деревня Лейтен, лежавшая к югу от Фробельвица. Часть жителей уже покинула ее. Но в деревне еще оставались люди. Это были женщины и дети, которые смотрели через окна подвалов на то, как мы входили в ЛеЙтен. Они не ожидали нашего появления и были совершенно не рады ему. Все оставшиеся в деревне жители надеялись, что война минует их небольшое поселение, не имевшее стратегического значения.

Мы заняли позиции позади деревенских полей, на которых лежал собранный в кучи урожай репы и других корнеплодов. Нам был понятен страх в глазах жителей, поскольку для них наше присутствие означало появление русских. Мы делали все возможное, чтобы объяснить им, что русские в любом случае могут занять их деревню и тогда оставшихся в ней жителей не может ждать ничего хорошего. Но даже те немногие из них, кто разговаривал с нами, игнорировали все наши доводы. Они были убеждены, что мы должны уйти и оставить их с миром.

Якобы это должно было решить все их проблемы. Сталкиваясь с подобным отношением, мно гие из наших бойцов хотели послать местных жителей к черту. Да и как иначе, ведь немецкие бойцы впервые столкнулись с таким отношением со стороны соотечественников, да еще на их родной германской земле. Через некоторое время мы увидели медленно проезжавший мимо деревни русский грузовик и открыли по нему огонь. В ходе короткого боя водитель и сидевший с ним боец были убиты, а машину в результате попадания в мотор охватило пламя.

Но прежде чем пожар поглотил грузовик, мы успели разглядеть, что он был нагружен пуховыми перинами, мебелью и другими подобными вещами, готовыми для отправки в Россию. Все это было расхищено из домов немецких фермеров в районе, где уже началось «освобождение немецкой земли от гнета национал-социализма». Для русских подобные вещи представляли собой предметы роскоши. В полдень низко висевшее солнце отбрасывало на снег слабый красный отблеск. Мы увидели в бинокли наступавшие на деревню русские танки, на броне которых сидела пехота.

Они были окрашены в белый цвет для маскировки в зимних условиях и двигались очень медленно. Скорее всего, потому, что им казался обманчивым мирный вид Лейтена. Неожиданно пушка одного из танков выстрелила, и в деревне взорвался первый снаряд. Вскоре после этого танки остановились на значительном расстоянии от деревни. Пехота соскочила с брони и спряталась позади танков. Мы в который раз находились на позициях, на которых мало что могло защитить нас от огня врага. Прямое попадание выпущенного танком снаряда в кучу собранной репы неминуемо привело бы и к гибели бойцов, прятавшихся за этой кучей.

Кроме того, деревня была столь мала, что не имело смысла оборонять ее сколь-либо продолжительное время. Между тем мы увидели белую простынь, которой, как флагом, размахивали женщины на западной стороне села. Они хотели сдаться. Ситуация складывалась крайне драматичная. И мы получили приказ отступить, что мы и сделали, скрипя зубами. Отступив всего на несколько километров, мы заняли новые позиции на дороге к Сааре и начали рыть одиночные окопы.

Это место также не было идеальным для отражения атаки противника. Мы предпочли бы занять позиции на краю леса, но там уже находилась пехота вермахта. Поэтому нам пришлось размещаться на нейтральной территории между линией огня нашей пехоты и позициями противника. Таким образом, наше положение было, мягко говоря, нелегким. Однако русские так и не атаковали нас до утра следующего дня, поскольку были заняты мародерством в домах Лейтена. И это не пустые обвинения.

Именно такую информацию получил один из наших разведывательных отрядов, заходивший в деревню под покровом ночи. Вернувшись с задания, его бойцы рассказывали нам об услышанных ими криках о помощи со стороны женщин и детей, которых грабили русские солдаты. Так жители Лейтена невольно платили за свою наивную веру в то, что война обойдет их стороной. Нам было жалко их, но что мы могли сделать? На рассвете нас самих разбудили залпы артиллерии русских. Снаряды взрывались возле самых наших позиций. Чем выше поднималось солнце, тем интенсивнее становился огонь советской артиллерии. Вскоре по нам начали работать и тяжелые орудия. В результате нам не осталось ничего, кроме как прятаться в око пах от снарядов, пролетавших над головой. Мы были совершенно беспомощны и просто ждали, когда закончится этот кошмар.

Мы жмурили глаза, чтобы спасти их от ослепляющих вспышек при взрывах снарядов, но были бессильны спасти наши барабанные перепонки от оглушительного грохота орудий. Мы кашляли от окутавших наши позиции облаков порохового дыма. И даже наши окопы дрожали при каждом взрыве снаряда. Осколки, комья земли, песок и камни барабанили по нашим шлемам. Но, когда огонь русских стихал хоть на мгновение, им отвечали артиллерийские орудия, которыми располагала наша пехота. Тогда нам снова приходилось вжиматься в окопы. Снаряды, выпущенные в сторону русских, пролетали над нашими головами с оглушительным свистом. Правда, надо отдать должное нашим артиллеристам: они сделали все от них зависевшее, чтобы ни один из их снарядов не попал в нас.

Решившись на мгновение высунуть голову из окопа, я увидел, что окружающий пейзаж приобрел зловещие очертания, превратившись в скопление окутанных дымом воронок. Мой товарищ, находившийся слева от меня, безжизненно лежал в своем окопе, который после прямого попадания советского снаряда превратился в еще одну воронку. В подобных случаях у нас не было раненых, только убитые. Товарищ, чей окоп находился справа от моего, также был мертв. Он попытался покинуть позицию. Но от ада, который устроили нам русские, не было спасения. Очередной снаряд оторвал моему сослуживцу обе ноги и лишил его жизни. Видя все это, я стал окликать своих бойцов, сомневаясь, что кто-то из них остался жив.

Неожиданно огонь артиллерии смолк. Наступившая тишина была зловещей и являлась дурным признаком. Мы знали по опыту, что наша пехота должна немедленно атаковать. И через миг мы действительно увидели ее. В атаку шло около батальона немецких пехотинцев. Чтобы не быть легкой мишенью, они двигались на некотором расстоянии друг от друга. Их темные фигуры, контрастировавшие с белым снегом, стремительно приближались и становились крупнее. Советские бойцы двинулись им навстречу. Мы также выскочили из своих укрытий и приняли на себя удар первой волны русских. Мы были готовы к жестокому бою и собирались продать свои жизни как можно дороже.

Прицельными очередями из пулеметов и пистолетов- пулеметов мы вели огонь по гуще наступающей советской пехоты и по их лошадям, тащившим станки противотанковых орудий. Надвигаясь на нас, русские то и дело останавливались, чтобы позволить своим артиллеристам с криками "Ура!» сделать один-два залпа в нашем направлении. Бой был жестоким. Наши офицеры, находившиеся на передовых позициях, стреляли трассирующими пулями, помогая таким образом остальным бойцам концентрировать огонь в правильном направлении. Наша яростная борьба могла задержать наступление русских. Но у нас, к сожалению, не было достаточных сил, чтобы его остановить. Мы видели значительное численное превосходство врага и осознавали безнадежность своего положения.

Некоторые из наших товарищей, оставаясь в окопах, расстреливали по русским уже последние остававшиеся у них патроны. Впереди нас был грозный на ступающий враг, а позади открытая территория. Чтобы достичь леса, требовалось преодолеть целых двести метров. И у нас не оставалось выбора. Наши перспективы были мрачными, но нам нужно было сражаться до конца. В этой ситуации смерть была настолько близко к нам, что мы вряд ли сражались столь хорошо, как могли бы сражаться солдаты с нашей превосходной подготовкой. Мы делали все, словно в трансе. Мои собственные действия стали автоматическими, мое сознание перестало контролировать их.

Я отчетливо помню, что у меня перед глазами в стремительном темпе пронеслась вся моя прошлая жизнь. Поэтому прошло некоторое время, прежде чем я услышал окрики со стороны леса. Надо сказать, что к лесу также вела протекавшая неподалеку от нас речушка. Командиры рот и взводов указывали бойцам на нее. И это было единственным средством спастись. Вместе с остальными, я собрал свои последние силы, чтобы прыгнуть в ледяную воду. Очереди, выпущенные противником, пролетали над самыми нашими головами, сыпали осколки. Спасаясь от них, нам приходилось то и дело погружаться в воду с головой. Благодаря этому большинство из нас отделалось лишь легкими ранениями, но ледяная вода оказалась гибельной для многих бойцов.

Достигнув спасительного леса, мы были мокрыми насквозь и стучали зубами от холода. Мы видели, как иваны запрыгивали в оставленные нами окопы. Тела наших товарищей лежали на дороге, и мы не смогли забрать их с собой. После отступления нам было приказано выдвигаться в Саару и занять там новые позиции. Войдя в эту деревню, мы обнаружили, что ее уже покинули все жители, за исключением двух старушек-сестер. Мы наткнулись на них, когда обшаривали дома в поисках хоть какой-нибудь еды.

Они сидели у себя дома, обернувшись в шерстяные покрывала. Подобно многим, старушки не хотели покидать родной кров. У них оставался более чем достаточный запас еды, и они собирались встретить судьбу в домашних стенах, какой бы она ни была. Кроме них, единственными живыми существами, не покинувшими Саару, была старая корова, с мычанием бродившая вокруг деревни, и местные коты, встречавшие нас мурлыканьем и тершиеся об наши ботинки в надежде выманить что-нибудь съедобное. Они были такими же голодными, как и мы.

Местом нашей следующей остановки стал гарнизонный городок ДоЙч-Лисса. Там роты батальонов выстроились вместе на плацу перед комплексом казарм, чтобы получить новые приказы. В Дойч-Лиссе у нас оставалось совсем немного времени. Русские уже приближались к этому населенному пункту, их наступление шло очень стремительно. После построения мы успели лишь сменить свою униформу, которая все еще оставалась влажной. И русские танки с ревом поехали через плац.

Вместе с пехотой вермахта мы сумели прицельным огнем задержать их продвижение. Но не надолго. Наши оборонные меры уже не могли остановить их. И нам в очередной раз пришлось отступить на окраину города, а затем к реке Вейстриц. Берега реки соединял каменный мост, который представлял собой единственную переправу через нее по направлению к Бреслау. Этот мост имел важное стратегическое значение, поскольку он выходил на главную дорогу к Бреслау. Русские должны были воспользоваться ею. Поэтому я получил приказ вместе с моей группой занять двухэтажный дом на южном берегу справа от моста.

Параллельно речному берегу стояло несколько домов. К каждому из них примыкали сады, разросшиеся до самой воды. Мы заняли позицию позади домов и начали окапываться всего в нескольких метрах от входа в подвал одного из них. Я приказал рыть траншеи шестерым бойцам, оставил нескольких солдат дежурить возле пулемета, а остальным поручил ознакомиться с продуктовым содержимым подвала. К нашей радости, он оказался полон консервов, заготовленных на зиму. Надо сказать, что в последние несколько недель мы пополняли свой скудный солдатский рацион именно за счет подобных домашних заготовок. Благодаря этому в нашем рационе периодически появлялось соленое мясо. Кроме того, мы собирали в садах фрукты. А иногда нам перепадали даже куриные яйца. В результате мы буквально пировали после предшествовавших голодных месяцев войны.

Мы задержали дыхание, услышав, как на дом обрушился град из обломков кирпичей и черепицы. Стекла со звоном разлетались на множество осколков. Подвал наполнился облаками пыли и резким запахом пороха. Смрад был столь сильным, что у нас перехватывало дыхание. Это приводило нас в ужас. Наши легкие были переполнены всей этой дрянью, и мы начали чихать, отхаркиваться. При этом мы терли глаза, в которые буквально въелась поднятая взрывом пыль.

Когда мы вышли из подвала, снаружи все выглядело так, будто по домам прошел ураган. Ни на одной из крыш не осталось черепицы. Вся она лежала внизу вместе с обломками кирпичей, осколками стекла и другим мусором. Значительная часть моста была разрушена. Огромные бетонные блоки рухнули в воду. Однако часть моста осталась цела, и мы знали, что русские этим воспользуются. Они были специалистами по подобным инженерным работам. И это не предвещало нам ничего хорошего. Вскоре наши опасения подтвердились. Русские начали восстанавливать мост в ту же ночь.

Правда, им пришлось работать под непрерывным огнем нашей пехоты. Советские полевые инженеры заплатили очень высокую цену за то, чтобы мост снова стал пригодным для использования. Но русские не считались с количеством смертей и упрямо продолжали работать. Многие из их полевых инженеров, пораженные пулями, с криками падали в темную воду реки Вейстриц. В результате у русских, несомненно, были огромные потери в личном составе. И в этом виноваты только они сами. Им следовало еще до начала инженерных работ оборудовать огневые точки, которые по мешали бы нам столь свободно вести огонь по их полевым инженерам. А так нами простреливались все подступы к мосту. Однако следует признать, что мы не могли держать оборону слишком долго. Когда это стало окончательно ясно, мы получили неожиданный приказ о прекращении огня. Он поступил от лейтенанта наших полевых инженеров.

- Дайте иванам достроить их мост, - сказал нам он. Его слова удивили нас. Но оказалось, что он собирается уничтожить мост, как только русские его восстановят. Для этой цели у наших полевых инженеров был танк «голиаф", представлявший собой новое оружие вермахта. Именно тогда мы и услышали о нем впервые. И это действительно был танк. Правда, не совсем такой, какими бывают танки в традиционном понимании этого слова. Строго говоря, официально «голиаф" именовался спецмашиной (нем. Sondeг Kгaftfahгzeug) и, по сути, являлся наземной гусеничной самоходной миной, но выглядел именно как маленький танк.

Его высота была всего 67 сантиметров, а длина - 160 сантиметров. При этом каждый из столь миниатюрных танков мог нести на себе до 75 килограммов взрывчатки и имел дистанционное управление. "Голиаф» был неуязвим для стрелкового оружия. Эта немецкая спецмашина была разработана именно для сохранения жизней бойцов в ситуациях, когда требовалось срочно уничтожить мост или другое крупное строение перед наступающим противником.

Как только на него стали укладывать настил, все три «голиафа» разом устремились к мосту. Это было 18 февраля в шесть часов утра. «Голиафы» довезли до моста и разом взорвали на нем 225 килограммов взрывчатки. На месте взрыва появилось огромное черное облако. Когда оно развеялось, мост оказался взорван. Его настил и опоры погрузились В воды Вейстрица. Все это произошло прямо на глазах у русских. У нас же в результате этой операции был ранен лишь один инженер. Тем не менее данные меры дали нам лишь короткую передышку. Вскоре двадцать четыре русских солдата пересекли реку на надувной лодке.

Они высадились на нашей стороне, не замеченные нашими соседями с левого фланга. Мой друг Домке, который спас нас из окружения в Пейскервице, сформировал штурмовой отряд. Но ему было суждено погибнуть в бою, завязавшемся с высадившимися русскими. В рассветном тумане среди облаков грязи, поднимаемых взрывами ручных гранат, один из его бойцов по ошибке выстрелил в Домке. Возможно, свою роль здесь сыграла и нервозность обстановки, в которой нам приходилось действовать тогда. Так или иначе, пуля попала в сердце и оказалась смертельной. Домке был посмертно награжден Германским Крестом в золоте.

Стремясь предупредить в будущем подобные внезапные атаки со стороны русских, мы организовали наблюдательный пункт на нейтральной территории около реки. И там всегда дежурил один боец, вооруженный пистолетом и ручной гранатой. Он не должен был всту пать в бой с противником, а лишь оповестить остальных о его появлении на нашем берегу.

Часовых, дежуривших на этом посту, сменяли каждый час. Бойца, заступавшего на дежурство, на пост всякий раз сопровождал его командир. Благодаря этому мы, командиры, могли одновременно оценить ситуацию собственными глазами. Во время одной из подобных ночных инспекций я сбился с дороги в густом кустарнике и не смог обнаружить местонахождение хорошо замаскированного часового. Тогда я приказал шедшему со мной бойцу, который должен был заступить в караул, залечь и ждать.

А сам в полной темноте принялся за поиски, двигаясь через сады. В результате, так ничего и не найдя, я вышел к реке. Я развернулся, чтобы продолжить поиски в обратном направлении. Но вдруг перед моими глазами мелькнула ослепительная вспышка и взрыв свалил меня с ног. При падении у меня выпал из рук пистолет. Ошеломленный, я ощупал себя с головы до ног, чтобы убедиться, что все части моего тела остались на месте. На четвереньках я подполз к своему пистолету и несколько раз прокричал пароль, прежде чем услышал отзыв.

Боец, дежуривший на посту, принял меня за русского солдата, и его охватил страх, когда он понял, что я не являюсь таковым. Осколки от его ручной гранаты засели у меня в бедре, а штанина была испачкана кровью. Опираясь на обоих моих спутников, я, прихрамывая, дошел обратно на позиции. Там мне ввели противостолбнячную инъекцию. Мои раны были перевязаны. И после этого я проспал несколько часов в подвале. Несмотря на происшедшее, мне пришлось остаться в строю. Критерием для принятия подабного решения было то, что у меня не была сломана дить, хотя И испытывал при этом сильную боль. Однако у нас на счету был каждый боец.

Часовой, подорвавший меня своей гранатой, упорно не признавал, что он заснул на посту. Но, безусловно, так и было. А разбуженный, он в панике швырнул гранату, даже не спросив пароля. Я не стал обвинять часового, что он сделал это преднамеренно. По нему было видно, что это не так. Он весь задрожал, когда понял, что бросил гранату не в русского, а в своего командира. Однако самое главное, что для меня происшедшее обошлось без серьезных последствий, если не считать того, что осколки гранаты остались у меня в бедре.

Виновник происшедшего ощущал себя крайне виноватым передо мной и даже стал носить мне соленую свинину и другие деликатесные консервы, которые можно было найти в подвалах окрестных домов. Через некоторое время мы получили приказ в очередной раз сниматься с позиций. Маршируя прочь от реки, мы обдумывали события нескольких последних недель, когда нам приходилось практически без перерыва участвовать в боях. Большинство из этих боев проходило на открытой местности, и это также стало причиной высокого уровня потерь с нашей стороны. Тем не менее благодаря тому, что мы, отступая, постоянно занимали новые позиции и продолжали держать оборону, нам удалось замедлить наступление русских к силезской столице, которой являлся Бреслау. И пока мы задерживали русские войска, другие немецкие части смогли организовать оборону города.

Переход от Вейстрица к Бреслау оказался для меня невыносимым. Осколки, сидевшие в бедре, буквально сверлили его при каждом шаге. Я шел, опираясь на палочку, поддерживаемый двумя товарищами, которые не покидали меня всю дорогу и помогали всем, чем могли. На рассвете мы достигли Шмидефельда. Этот населенный пункт лежал к западу от аэродрома Гандау. Таким образом, отсюда было уже недалеко до Бреслау.

Однако в Шмидефельде нам предстояло сделать очередную остановку. Мы заняли позиции между стеклянными теплицами, стоявшими возле домов местных жителей, вырыли окопы и оборудовали огневые точки пулеметчиков. После этого моя группа обосновалась в недавно построенном доме, располагавшемся на новом участке застройки. Его кладовая оказалась набитой доверху! Мы приготовили себе горячую еду на стоявшей в доме печи, которая топилась углем. Но едва мы успели поесть и подумать о том, чтобы поспать несколько часов, как караульные подали сигнал тревоги.

Со стороны Нойкирха в небе клубился черный дым. Мы были печально поражены, что иваны шли за нами по пятам и находились уже настолько близко. Всего через пару часов вокруг нас стали падать русские снаряды. В результате теплицы были разбиты вдребезги и везде вокруг валялись осколки стекла. Натыкаясь на них, многие из моих бойцов очень сильно порезались. В тот же вечер советские передовые части подошли к нашим позициям и попытались прорвать их в нескольких местах. Снова и снова нам удавалось отбрасывать их назад. Но в этой жестокой схватке я потерял одного из своих бойцов, моего лучшего пулеметчика.

Мы смогли удерживать Шмидефельд еще лишь несколько часов. Затем мы увидели в небе над деревней Мария-Хефхен дым пожара, простиравшийся дальше на юг, в направлении Мохберна. Стало ясно, что враг теперь стоит у ворот Бреслау. Русские уже заняли низменность на подступах к городу, и их следующей целью был аэродром в Гандау, западном пригороде Бреслау. Этот аэродром имел огромное значение для городского гарнизона, поскольку именно через него осуществлял ось обеспечение защитников Бреслау. Русским впоследствии потребовалось несколько недель, чтобы взять аэродром в Гандау.

Нам пришлось отступить в при город Бреслау под натиском непрекращавшихся советских атак. Там мы заняли здание завода фирмы «ФАМО», известной во всем мире как производитель авиационной техники и двигателей. В годы войны эта фирма занималась производством военной техники. Теперь ее высококвалифицированные рабочие, которых изначально было восемь тысяч, и боевые части превратились в единую удивительно сплоченную команду, которая собиралась сделать все возможное, чтобы помешать врагу войти в город. При этом огромные заводские помещения более чем идеально подходили для того, чтобы защитники Бреслау могли укрываться в них от шрапнели и огня русской пехоты.

Жители окрестных домов были уже эвакуированы, и лишь несколько из них до последней минуты не покидали свои жилища, надеясь на чудо. Но теперь и самые упорные из них были вынуждены уходить, забрав с собой лишь самые ценные вещи. Покидая родные дома, жители запирали их на ключ, как будто это могло спасти их жилища от разрушения, неизбежного в ходе приближавшихся боев. После нескольких недель упорных боев в северо-западном при городе Бреслау наш полк СС «Бесслейн» был вынужден отойти к городским окраинам. Именно там мы и узнали, что 15 февраля 1945 года б-я советская армия завершила окружение Бреслау. Страхи, мучившие меня прежде, превратились в реальность.

Город был окружен войсками семи хорошо оснащенных дивизий. Еще шесть дивизий у русских было в резерве. Таким образом, силезскую столицу всего осаждало 150000 русских солдат. И это были опытные бойцы, почти не знавшие поражений за время своего пути на запад. Гарнизон города состоял лишь из 50000 бойцов и разрозненных группок моряков и летчиков, большинство из которых совершенно не имело боевого опыта. Отсутствие же опыта, точно так же, как и чрезвычайно немолодой возраст большинства фольксштурмистов, делало практически невозможным применение подобных бойцов на передовой. К началу битвы не на жизнь, а на смерть у защитников города было всего 200 артиллерийских орудий, 7 танков и 8 штурмовых орудий, что было совершенно неадекватно огромным силам окружившего город противника.

В этой ситуации каждый из нас был вынужден сражаться за пятерых, без сна находиться в окопах и постоянно менять позиции, перемещаясь с одного места на другое. Между тем в городе оставалось около 240000 жителей, большинство из которых были стариками и матерями с детьми. Они с ужасом ждали своей участи. Вместо того чтобы атаковать с востока, русские атаковали нас с юга. При поддержке тяжелых танков «Иосиф Сталин» они сумели продвинуться в застроенный виллами южный район города. Во время этих тяжелых боев мы сражались плечом к плечу с мальчишками из Гитлерюгенда.

Для некоторых из них это был первый бой в их жизни. Ребята из Гитлерюгенда сражались очень отважно. Многие из них погибли в этом бою. После трех недель боев южный район Бреслау с его великолепными виллами, парками, садами и озерами остался в руинах. Характеризуя ожесточенность борьбы в те дни, русский военный корреспондент В.Малинин писал 24 февраля 1945 года: «На каждом доме остались следы жестоких боев. На каждой улице гитлеровцы разобрали один-два больших дома и из полу ченных строительных материалов соорудили баррикады, рядом с которыми установили орудия, чтобы преградить нам путь. Каждая баррикада защищается пулеметами и минометами.

Наши советские солдаты должны найти новые пехотные маршруты. Наши инженеры должны с помощью взрывчатки проделать в стенах отбитых у гитлеровцев домов отверстия для артиллерийских орудий. Наши бойцы должны сражаться за каждый этаж в остальных домах. Вчера сержант Иванников вместе со своими бойцами в течение полутора часов сражался за один из домов. В нем гитлеровцы взорвали лестницу, ведущую на второй этаж. Наши бойцы сумели уничтожить пятерых из шестнадцати вражеских солдат, засевших наверху и бросавших в них гранаты. Остальные немцы сдались. Старший лейтенант Одинков со своими бойцами за два дня сумел очистить от врага четыре квартала, уничтожив 300 гитлеровцев. Такими действиями советские воины достойно отметили 27-ю годовщину создания Красной Армии».

Изначально предполагалось, что русские будут атаковать с севера и с востока. В последние дни января был отдан приказ об эвакуации тысяч жителей в пустые дома в южной части города. Но как только стало ясно, что угроза исходит с юга, две трети эвакуированных стали искать себе новые убежища. В связи с этим трамваи, которые все еще ходили в городе, начали ходить почти до самой передовой. Это было мерой психологической терапии, которая помогла успокоить население.

Кроме того, нам придавали силы официальные сообщения, исходившие от НСДАП, которые передавались по радио и публиковались на страницах ежедневной силезской газеты . Она была известна как рупор вооруженных сил. Эта фронтовая газета вплоть до самых последних дней перед капитуляцией выходила ежедневно с новостями, разнообразными сообщениями, красочной пропагандой, комментариями и призывами к стойкости и мужеству.

Последний трамвай был остановлен в Бреслау только после бомбардировок 1 апреля, поскольку в ходе них была выведена из строя сеть проводов над трамвайными путями. В связи с тем, что больше не было возможности использовать трамваи для пере возки пассажиров, мы решили использовать их в качестве противотанковых заграждений. Мы ставили трамвайные вагоны в два ряда, перекрывая всю ширину дороги, чтобы остановить таким образом продвижение боевых машин врага.

В ходе боев многие вражеские танки были уничтожены на подобных баррикадах с помощью панцерфаустов и противотанковых орудий. Кроме того, практически с самого начала осады Бреслау, жившие в городе мужчины, женщины и дети, желая помочь нам, стали разбирать мостовые. Кирпичами разобранной кладки они баррикадировали выбитые окна своих домов, оставляя в них лишь небольшие амбразуры для оружия нашей пехоты. В крепко построенных домах устанавливались пулеметные гнезда, и упорные бои за город день ото дня становились все ожесточеннее.

Население оказывало нам полную поддержку. Почти на каждой двери был написан лозунг: «Каждый дом - крепость!» Эти слова в Бреслау не были лишь пропагандистским призывом, а отражали реальное положение вещей. Именно благодаря этому нам удавалось, ведя огонь из-за амбразур, успешно сдерживать напор русских в течение долгого времени. Что еще важно, в перерывхx между боями мы наконец- то могли отдыхать в нормальной домашней обстановке квартир, оставленных жителями. И даже когда паузы между боями были короткими, каким удовольствием было свалиться на удобную застеленную кровать. Когда военный врач в связи с моей раной на ноге прописал мне постельный режим, я смог позволить себе редкую роскошь - отоспаться на белых простынях.

Так мне довелось провести несколько дней в военном госпитале, который был развернут в здании Института помощи слепым. Рана на моей ноге была очищена от гноя, из нее извлекли осколки, и я был предоставлен заботе дружелюбных медсестер Красного Креста. Институт помощи слепым располагался в Западном парке, откуда было недалеко до расположения части обеспечения роты.

Через три дня меня выписали из госпиталя, и я, хромая, отправился в район Пепельвица, чтобы вновь приступить к службе. Военные писари 11-й роты разместились в большом многоэтажном доме на улице Малапанезе. Именно там находился и мой друг Георг Хас, казначей роты. Он пришел в восторг от моего появления, и у меня не осталось сомнений, что я поселюсь вместе с ним.

По неписаному закону мы всегда, когда это было возможно, забирали с поля боя тела наших товарищей, чтобы похоронить их по-человечески. Но часто, к нашей огромной горечи, обстоятельства не позволяли сделать этого. В подобных случаях, как я уже рассказывал, попытки достать тело были самоубийством, и мы не могли изменить ситуацию. Однако в похоронных письмах мы могли неявно дать понять родным, что все было иначе. О каждом из моих товарищей было написано, что он «погиб геройски».

Родители, мать или жена павшего солдата не могли и не должны были знать о долгих часах, которые родной для них человек проводил, корчась от боли и умирая в одиночестве. Наши письма, извещающие о смерти, должны быть настолько менее болезненными, насколько это было возможно в подобной ситуации. Поэтому, готовя их, мы о многом не говорили и о многом писали совершенно иначе, чем это было в действительности. Но, так или иначе, писать «похоронки» очень тяжело и горестно. По крайней мере, «похоронки» на товарищей, с которыми совсем недавно был в одном строю.

Такая вот судьба. И знаете, еще говорят, что судьбу человека можно проследить по его фотоальбомам. В квартире, которую занимал Георг, я как раз наткнулся на толстый фотоальбом ее прежних владельцев, который очень запал мне в душу. Каждый снимок в нем был четко и аккуратно подписан, и я мог ясно представить события, в связи с которыми делалась та или иная фотография. Передо мною предстала судьба молодой семьи. Эти люди были незнакомы мне, но, окончив смотреть альбом, я знал о них все.

Заканчивался альбом вырезкой из газеты, помещенной в черную рамку и украшенной черным крестом с надписью "Погиб за Германию». Но что стало с хозяйкой альбома и ее детьми? Почему их квартира оказалась оставленной в таком виде, как будто хозяева просто вышли в магазин и скоро вернутся? Уцелела ли вдова? Уцелели ли ее дети? Ответа на эти вопросы я не знаю. Когда мой друг занял эту квартиру, в ней была безупречная чистота и каждая вещь стояла на своем месте. Мы ощущали себя словно оказавшимися в гостях и старались, чтобы в нашем жилище все оставалось таким же, как было до нас. При этом мы оба знали, что очень скоро война поглотит и этот дом, и фотоальбом, оставленный здесь его владельцами.

Что интересно, помимо граммофона, в нашей квартире также был очень хороший радиоприемник в элегантном черном корпусе, который ловил передачи даже отдаленных радиостанций. Мы садились возле него, чтобы послушать последние новости. Помимо этого, мы нередко настраивались на волну какой-нибудь зарубежной радиостанции, хоть это и было запрещено. Иногда любопытство, присущее каждому человеку, брало верх над нами, и мы настраивались на волну радиостанции Москвы.

Русские специально осуществляли радиовещание на немецком языке и предсказывали нам гибель и беды, полагаясь на то, что страх разъедает душу. Каждый час и ровно в полночь однообразный женский голос драматично провозглашал смерть немецким солдатам. Смесь услышанного хвастовства и ядовитой черной пропаганды совершенно не производила впечатления на нас, бывалых солдат.

Но как это могло восприниматься другими, менее искушенными слушателями, которые также настраивались на эту радиоволну? Постоянные перемещения войск, осаждавших Бреслау, обуславливали соответствующие перемещения с нашей стороны. Нам приходилось снова и снова менять позиции. По пути на новые линии обороны нас постоянно останавливали жители районов, где все еще было спокойно, и спрашивали о текущей ситуации на передовой. Два главных вопроса, которые задавал нам каждый, были такими: «Как долго мы сможем продер жаться?" и «Получим ли мы помощь из-за кольца окружения?"

Мы не знали ответа на них и неуверенно пересказывали доходившие до нас слухи. Согласно им, командующий группой армий «Центр" генерал Фердинанд Шернер с несколькими дивизиями из районов Стрехлена и Зобтена собирался попытаться прорваться к Бреслау. Это было правдоЙ. Но надо признать, что за все время осады мы так и не увидели этих войск. Надеясь на помощь извне, военное руководство крепости, кроме того, продолжало искать возможности к спасению своими силами. Один из альтернативных выходов из положения был предложен местным профессором.

Ему удалось обнаружить свиток пергамента, сделанный в 1767 году, на котором изображалась система подземных тоннелей, проходивших под городом. Вход в нее находился под зданием городского управления, а дальше тоннель шел параллельно улице Швайдницер, проходя на значительной глубине под церковью святой Доротеи, и заканчивался за городскими стенами. Инженеры сразу приступили к работе, но тоннель, как и ожидалось, после стольких прошедших лет оказался в полуразрушенном состоянии.

Восстановление всего нескольких километров подземного пути потребовало бы долгих месяцев. Но тем не менее инженеры все равно пытались сделать все, что было в их силах. И даже тот короткий участок тоннеля, который они успели восстановить, оказался очень полезным для нас. Наши артнаводчики смогли выбираться за русские позиции, проходя прямо под ними, и координировать огонь артиллерии, а также следить за перемещением войск противника. Однако не все могли быть стойкими в этих нечеловеческих условиях. Беспомощность, тревога, потеря родных жилищ в сочетании с неотступным страхом, что русские захватят город, приводили к многочисленным самоубийствам.

Мы знали об этом и старались успокаивать жителей, говоря им, что они могут на нас положиться. После войны Пауль Пикерт, настоятель церкви Святого Маврикия, свидетельствовал, что рост отчаяния среди жителей Бреслау привел к тому, что каждый день стало совершаться от 100 до 120 самоубийств. О том же говорит и Эрнст Хорниг, настоятель другой широко известной в Силезии церкви, на страницах своей книги «Бреслау 1945-го». Согласно его данным, за 84 дня осады города зафиксировано 3000 случаев суицида, но гораздо большее количество самоубийств так и осталось неучтенным.

После окружения Бреслау единственной линией коммуникации с Германией в нем остался аэродром Гандау. В результате у нас было достаточно еды, так что ни один солдат и ни один мирный житель за весь период осады не страдал от голода. Но зато на многих этапах обороны города нам крайне не хватало боеприпасов, и в этом смысле наше оружие, если можно так выразиться, действительно было «голодным».

Все воздушные поставки осуществлялись транспортными самолетами Ю-52. На обратном пути они забирали тех, кто был легко ранен. Этих бойцов лечили за пределами кольца окружения, чтобы они как можно скорее смогли снова принимать участие в боях. А вот тяжело раненным, чье лечение обещало быть продолжительным, приходилось оставаться в госпитале, рас положенном в городе. По воздуху в Бреслау поступал не только провиант и боеприпасы, которые тоннами доставлялись в город вплоть до 19 февраля, но и медикаменты, средства первой медицинской помощи, бинты и т.п., а также почта. 8 ходе подобных операций воздушный флот под командованием генерала Риттера фон Грайма потерял 160 самолетов. По ночам как солдаты, так и мирные жители следили за полетами «юнкерсов» по изрезанному лучами прожекторов ночному небу.

Затаив дыхание, с надеждой и ужасом люди вслушивались в рев моторов самолетов, заглушаемый канонадой русских зенитных орудий. Часто мы становились свидетелями того, как объятые пламенем «юнкерсы» падали на землю вместе с беспомощными людьми на борту. Генерал Герман Нихофф без оптимизма смотрел на свой перелет в Бреслау 2 марта 1945 года. Он должен был сменить Ганса фон Альфена на посту коменданта крепости.

Генерал Нихофф оказался в необычной ситуации, поскольку ему предстояло лететь в город, у находившихся в котором 250 000 мужчин и женщин единственным желанием было улететь оттуда. Свой перелет, который, мягко говоря, оказался непростым, Нихофф описал в статье для журнала «8ельт ам Замстаг» (букв. «Мир (общество) по субботам»), вышедшей 15 января 1956 года: «Мы летели к Бреслау северным маршрутом. До города было всего 46 километров.

В связи с очередными перемещениями линии фронта нам предстояло расквартироваться в районе Зимпель. Офицер, который был комендантом этого района, сопроводил нас до гаражей с гофрированными стальными дверями. Они были проржавевшими и не открывались. Тогда офицер начал бить по ним прикладом своего пистолета-пулемета, в котором был полный магазин патронов и который он даже не поставил на предохранитель. В результате, как и следовало ожидать, раздалась очередь.

Она пришлась точно в живот нашему старшему сержанту, и он за считаные секунды скончался на месте. Мы набросились на офицера и отобрали у него оружие. Мы орали на него и проклинали. Этого не должно было случиться. По крайней мере, не должно было случиться с нашим старшим сержантом. Это был человек, которого любили все его бойцы. Он был для них, как отец, и всегда добросовестно исполнял свои обязанности. Но, что самое главное, он прошел всю Русскую кампанию без единой царапины. Его смерть стала очень горькой утратой для нас. Действительно, очень горькой.

Положение в Бреслау с каждым днем становилось все тяжелее. Мы понимали, что зах~ат русскими аэродрома Гандау был лишь вопросом времени. Понимал это и Гитлер. Он лично следил за ситуацией в Бреслау и нередко лично отдавал распоряжения относительно оборонных мер. Так, Гитлером было приказана начать сооружение в центре города второй взлетно-посадочной полосы. Согласно намеченному плану, для этого требовалось снести все здания в районе Шнайцнигерского парка, находящиеся между Кайзеровским и Фюрстенским мостами.

Трамвайные рельсы, провода телефонных линий, столбы - все это также нужно было убрать из данного района, как, впрочем, и горы обломков от снесенных домов. Та же судьба ждала огромные храмы Лютера и Канизия. И все это было необходимо сделать вручную. Часть обломков можно было приспособить для создания баррикад, а остальные следовало просто убрать из данного района. Для этих работ были мобилизованы тысячи женщин и подростков. Они усиленно трудились и днем, и ночью, чтобы новая взлетно-посадочная полоса была сооружена. А что же русские? Они очень быстро узнали о том, что происходит в центре Бреслау на Кайзерштрассе.

После этого район работ начал подвергаться постоянным авианалетам. Русские самолеты вели огонь из пулеметов и сбрасывали осколочные бомбы на трудившееся здесь гражданское население. Это приводило к огромному количеству жертв, число которых неумолимо вырастало с каждым днем на протяжении всего марта. Согласно подсчетам отца Эрнста Хорнига, на работах по сооружению новой взлетно-посадочной полосы погибло 1О 000 жителей Бреслау. В этот день русские устроили мощнейшую бомбардировку с воздуха и вели плотный артиллерийский огонь с земли. Все это продолжалось до тех пор, пока советские танки не въехали на территорию аэродрома и не заняли там позиции. Гандау был окончательно потерян для нас. Тем не менее мы сделали все, что было в человеческих силах, чтобы сохранять его как можно дольше.

Весь предшествующий период организация обороны аэродрома была одной из важнейших и наиболее трудных задач, стоявших перед комендантом крепости. 24 марта 1945 года он записал в своем дневнике: «Осуществление поставок в Бреслау стало чрезвычайно сложным из-за усиления зенитного огня и увеличения количества прожекторов. 15 марта из 55 машин, пытавшихся приземлиться, лишь половина сумела сделать это. Несмотря на это, 150 раненых было вывезено из города по воздуху. Многим «юнкерсам» удавалось забирать по 20 раненых за перелет.

Пилоты, рискуя жизнями, делали все возможное, чтобы доставить к нам этот груз. Многие из них погибли, выполняя это задание. А сброшенные ими панцерфаусты оказались непригодными для использования. Мы были крайне подавлены происшедшим. Но тем не менее вскоре нам удалось найти решение проблемы. В конце концов, для чего еще у нас под рукой были инженеры «ФАМО»? Из 8000 рабочих завода на тот момент в Бреслау оставалось лишь 680. Среди них были рабочие, технологи и инженеры. Они занялись решением нашей проблемы.

Порою рабочие «ФАМО" просто творили чудеса! К примеру, у нас было более чем достаточно новых пулеметов, но они были без затворов. Однако ребята из «ФАМО" сумели решить и эту проблему, несмотря на то, что им приходилось работать на полуразрушенном заводе под непрекращающимися бомбежками и артиллерийским огнем. Помимо стрелкового оружия, они чинили для нас даже танки. Но, пожалуй, их главным достижением стало создание бронепоезда, который они сделали всего за четырнадцать дней и ночей упорной работы. Воспользовавшись ходовой частью старого локомотива, они соорудили настоящую крепость на колесах, обшитую стальной броней и оснащенную 20-миллиметровым и 88-миллиметровым зенитными орудиями. Бронепоезд с пыхтением вошел вглубь русской линии обороны. Один его вид действовал устрашающе, и это позволило нам отвоевать многие ранее захваченные русскими позиции.

Помимо этого, специалисты из «ФАМО" переделали для нас советские магазинные винтовки, которые мы захватывали у русских, и теперь мы могли использовать это оружие, стреляя немецкими патронами. Нам нужны были сигнальные пистолеты, и на заводе «ФАМО" их сделали для нас, основываясь на образце; который мы им дали. А вот у русских, осаждавших Бреслау, подобных специалистов не было. И все нерабочее новейшее немецкое оружие, которое занесли к ним наши парашюты, так и осталось лежать у них мертвым грузом. Что еще интересно, для защиты одного из участков железнодорожной насыпи помогавшие нам рабочие «ФАМО" соорудили из листов танковой брони укрытие пирамидальной формы, которое использовалось стрелковым отделением в качестве пулеметной ячейки. Это сооружение действительно оказалось очень полезным во время боев.

И, что следует заметить, работа наших замечательных мастеров на все руки постоянно прерывалась изза того, что атаки противника повреждали цеха, и продолжать ее приходилось уже в другом месте. К концу осады погибло 13 процентов остававшихся в городе работников «ФАМО". А это были замечательные люди, для которых, казалось, не было ничего невозможного, когда, прикладывая нечеловеческие усилия, они так существенно помогали нам. Еще один при мер стойкости со стороны жителей был продемонстрирован группой квалифицированных рабочих со старого завода в Вильгельмсрухской части города.

Им удавалось из самых примитивных материалов делать для нас гранаты. Для этого они использовали взрывчатку из неразорвавшихся снарядов русских и стальные осколки. Всем этим они наполняли пустые 88-миллиметровые гильзы зенитных орудий. Каждый день рабочим завода удавалось изготовить по 200- 300 таких гранат. Благодаря их усилиям мы заставляли русских нести тяжелые потери, даже несмотря на то, что 15 процентов этих спешно произведенных гранат не взрывались, когда мы их бросали в противника. у бойцов, сражавшихся на передовой, также возникало немало хороших идей, порожденных новым для нас опытом боев среди городских домов. Для боев в таких условиях нам требовалась новая тактика, которой нас никогда не учили во время подготовки.

Мы ломали головы, как же нам одурачить русских. В итоге мы додумались протянуть бельевые веревки, на которых вывесили ковры, шторы, занавески и тому подобные вещи, которые закрывали обзор снайперам. Эта нехитрая мера оказалась столь действенной, что мы стали протягивать бельевые веревки по всем направлениям, чтобы они отвлекали внимание противника. После этого мы почувствовали себя в достаточной безопасности и даже стали вывешивать стяги с надписями: «Сражающийся здесь полк СС «Бесслейн» приветствует иванов!» И это стало визитной карточкой полка.

Во время уличных боев нам уже не нужно было беспокоиться из-за огня артиллерии противника. Расстояние между нашими и русскими позициями стало настолько незначительным, что она не могла вести огонь, чтобы не попасть в своих же бойцов. Исход боя теперь решало стрелковое оружие и гранаты. Нам пришлось привыкать к тактике уличных боев. И здесь не могла помочь теоретическая подготовка в Школе ближнего боя, пройденная в Праге или в Клагенфурте. Изученное там не имело никакого отношения к тому, с чем мы на практике столкнулись в Бреслау. На русских равнинах бои шли между большими армиями, которые находились на значительном расстоянии друг от друга. Там было ясно видно, где находятся линии обороны и фронты. И если не считать действий партизан и редких вражеских авианалетов, каждый из нас точно знал, откуда ждать угрозы удара противника.

Однако в крепости Бреслау все было совершенно иначе. Здесь враг мог скрываться в самом неожиданном месте: за соседней дверью, на противоположной стороне улицы или в доме позади тебя. Иногда мы чувствовали, что русские совсем рядом, но не знали, где именно. Со временем у нас развилось буквально шестое чувство не только на присутствие врага, но и на оружие, из которого он вел по нам огонь. И мы могли определить не только расстояние стрельбы, но даже калибр пуль, пролетавших над нашей головой. В лабиринте бессчетных улиц и скверов, аллей и углов русские применяли против нас множество коварных трюков, некоторые из которых совершенно не делали им чести.

Мы со временем также перешли к снайперской стрельбе и стали устраивать засады. Незаметно подползать к врагу в городе было даже легче, поскольку развалины и подвалы зданий служили гораздо лучшим прикрытием, чем русские равнины. Улицы Бреслау стали ареной расчетливых, хитрых и жестоких действий. Как выяснилось, наши враги могут дойти даже до того, чтобы использовать знаки Красного Креста для внезапного нападения на нас. А это нарушало и Гаагскую, и Женевскую конвенции.

Но не буду голословным. Однажды трое безоружных на вид русских с нарукавными повязками Красного Креста появились с носилками всего в нескольких метрах от нас. Для нас это было вопросом солдатской чести: не открыть огонь по безоружным людям с такими повязками и дать им спокойно забрать своих убитых и раненых. Однако стоило русским подойти ближе к переднему фасаду дома, они выхватили из-под покрывал, лежавших на носилках, ручные гранаты и швырнули их С расстояния всего нескольких метров. Сделанное русскими было страшнейшим нарушением солдатской этики. Мы никогда не опускались до такого. Правда, справедливости ради, надо заметить, что это был единственный подобный случай, о котором я слышал в Бреслау.

Тем не менее, в той отчаянной ситуации, в которой мы оказались, у нас не было возможности продолжать воевать, если бы и мы сами не проявляли смекалку. Поскольку нам хотелось уцелеть и бить врага, нам приходилось тоже прибегать к не самым честным методам.

Порою нейтральная территория между нами и русскими оказывалась не шире улицы. Наши инженеры ломали головы, как им устанавливать мины на глазах у русских, не привлекая внимания, да еще так, чтобы враг не смог распознать наличие взрывных устройств. Решение проблемы, как ни странно, нашли солдаты. Они предложили, что мины должны быть замаскированы под кирпичи. Благо, материала для этого у нас было более чем достаточно. Осколки кирпичей в изобилии валялись по всему городу, инженеры обклеивали ими специально переделанные для этого деревянные футляры, в которых находились взрывные устройства. В результате готовая мина внешне была неотличима от обычного кирпича.

Под покровом темноты наши полевые инженеры, не замеченные русскими, подводили к зданиям длинные замаскированные провода, через которые впоследствии осуществлялась детонация. Как только с главной линии сопротивления поступала информация об отступлении наших солдат из определенных районов, полевые инженеры тут же закладывали «мины-кирпичи» В домах, расположенных на передовых позициях этих районов. Тесно взаимодействуя с инженерами, мы могли быть уверенными, что взрывы нанесут урон домам и тем врагам, которые достигнут их. Проходило совсем немного времени, и русские действительно занимали эти дома. Наши полевые инженеры, чьи позиции находились всего в двухстах метрах от них, тут же приводили мины в действие.

А мы потом сразу запрыгивали в охваченные дымом и огнем дома, чтобы уничтожить русских, еще не пришедших в себя от шока и неожиданности. Иногда в результате подобных операций оказывались уничтоженными целые пятиэтажные здания, выгоравшие целиком. Иногда боевая ситуация складывалась так, что нам приходилось подолгу оставаться и даже спать в уже заминированных домах. Для этого, безусловно, требовались стальные нервы. Тем не менее несмотря на нашу изобретательность, русские превосходил и нас в стратегии ведения войны с помощью разнообразных хитрых уловок. Наличие у них огромной смекалки в этом вопросе стало нам ясно еще во время зимней кампании в России. Уже тогда нам пришлось как-то приспосабливаться к подобному. Мы продолжали учиться этому и в Бреслау.

Коммуникация между нашими частями на передовой зачастую присутствовала лишь в форме «возьми у Петера, передай Паулю». Были случаи, когда в сложной ситуации наши бойцы, занимавшие тот или иной участок обороны, могли рассчитывать лишь на себя самих. В этих случаях положение могли спасти лишь их сверхчеловеческие усилия и изобретательность. В подобной ситуации находились и войска, оборонявшие позиции на Аугустасштрассе. Русские знали об этом и были решительно настроены осуществить прорыв на этом участке.

Но особенно тяжело пришлось нашему товарищу по фамилии Будка, который со своими бойцами занимал соседний дом. Это было огромное здание регионального Института страхования. Хранившийся в нем уголь загорелся, и огонь охватил остальные этажи. Будке и его бойцам пришлось сражаться с русскими не на жизнь, а на смерть в нечеловеческих условиях. Температура в здании постоянно возрастала, доходя до 50-60 градусов. Будке и его отряду приходилось вести бой без рубашек. При этом товарищи постоянно поливали их холодной водой.

Несмотря на это, бойцам приходилось сменять друг друга на позициях каждые полчаса. Те из них, кто получал передышку, немедленно покидали здание и спешили к находившемуся поблизости заводу Сельтерских минеральных вод, чтобы не только глотнуть свежего воздуха, но также обдаться холодной водой и принести ее товарищам. Будка знал, что не может рассчитывать на поступление резервов, но, кроме того, он знал, что, захватив здание, русские достигнут своей цели.

Проявленная им и его бойцами сверхчеловеческая стойкость принесла свои плоды. Русские в тот день так и не смогли прорваться на этом участке. Другой незабываемый военный эпизод произошел с нами в огромной старой школе. Здесь русские преподали нам еще один урок использования стрелкового оружия. Бой шел в коридорах, а затем и на лестницах этого громадного здания. Мы находились на верхних этажах, а враг занимал подвал. В конечном счете нам удалось прорваться и туда. Там мы оказались в кромешной темноте. Было настолько темно, что мы не могли разглядеть даже собственные руки в нескольких сантиметрах от лица. Нам приходилось постоянно окликать друг друга. То же самое делали и русские.

Бла годаря этому нам было ясно, что они лишь в нескольких десятках метров от нас. И тут русские воспользовались огнеметом. Это оружие действовало на расстоянии до тридцати метров, но его крайне редко применяли внутри помещений. Мы не ожидали подобного, и многие из нас получили ожоги. Схватка превратилась для нас в настоящий ад. Но тем не менее мы смогли уничтожить огнеметчика с помощью панцерфауста. Впоследствии мы уже всегда были готовы к такому. Как я уже говорил раньше, самопожертвование в Бреслау было присуще не только военным, но и гражданскому населению. Столкнуться с этим довелось и генералу Нихоффу. Однажды к нему пришла молодая уроженка Бреслау, предложившая ему план. рискованной операции, исполнительницей которой должна была стать она сама.

Здесь надо сказать, что в пределах крепости мы не могли скрыть от жителей одну проблему, возникшую во многом по нашей вине. При отступлении мы оставили невредимым деревянный мост через небольшую речушку, и это очень сыграло на руку русским. На войне мосты всегда имеют стратегическое значение. Благодаря этому небольшому мосту русские получили возможность доставлять к передовой боеприпасы и провиант в любое время и в необходимых им количествах.

Накопив за годы войны огромный опыт, они обороняли этот мост, не оставляя нам решительно никакой возможности для его уничтожения. Даже после того, как мы запросили помощь у 17-й армии, находившейся за пределами крепости, мост остался невредимым.Урсула, девятнадцатилетняя телефонистка из Бреслау, знала обо всем этом. Она решила, что, будучи молодой девушкой, не вызовет у русских особых подозрений и сможет взорвать мост. С этим предложением Урсула и пришла к генералу Нихоффу.

Услышанное взволновало генерала. Его тронула решимость молодой силезской девушки совершить такой шаг ради защиты родного города. Однако он никак не мог позволить ей сделать это. Поэтому Нихофф сказал Урсуле, что ее работа телефонистки также жизненно важна для обороны города и что она должна вернуться к ней. Всего через четыре дня генерал узнал, что мост взорван и от него остались лишь щепки, плававшие на поверхности воды. Неужели это смогла сделать Урсула, не смирившаяся с тем, что Нихофф не принял ее предложение?

Расследование установило, что мост действительно взорвала она. Урсула смогла найти специалиста по взрывчатым веществам и с помощью женских уловок убедила его, что она сможет освоить все, что должно быть освоено для достижения ее цели. Всего за несколько дней она научилась тому, на что при подготовке полевых инженеров уходят недели, если не месяцы. Ей не пришлось действовать в одиночку.

Вместе с нею на западный участок передовой отправились две ее подруги по Союзу немецких девушек. Они подплыли к мосту, прячась под плывшим по течению катамараном, в котором и была заложена взрывчатка. Им удалось осуществить задуманное. Остался ли кто-то из них в живых после этого? Погибли ли все три девушки при взрыве или были убиты русскими, когда пытались вернуться в город? Об их судьбе ничего не известно даже сегодня. Но их подвиг не должен быть забыт.

Другие женщины и девушки, остававшиеся в Брес лау, также следовали голосу долга. Многие из них работали на переполненных ранеными пунктах первой медицинской помощи, в военных и гражданских госпиталях. Медсестры и санитарки трудились и днем, и ночью в ужасных условиях, демонстрируя огромное гражданское мужество и самоотверженность. Помимо этого, они проявили также немало изобретательности, когда им пришлось под огнем артиллерии эвакуировать буквально сотни пациентов из зданий больниц, некоторые из которых уже охватывало пламя. В Бреслау было семь больничных бункеров: три надземных и четыре подземных, а также еще десять госпиталей. В каждом из них по восемнадцать часов в сутки одна за другой шли операции. Поток раненых был бесконечным.

Однажды мне пришлось посетить один из надземных бункеров, разыскивая своего друга, который был ранен в ходе боев на Аугустасштрассе. Это был круглый шестиэтажный бункер на Стригауэр Плац, сделанный из бетона и стали. Изначально это было бомбоубежище для жителей города, но с началом осады это сооружение было переоборудовано под госпиталь, вмещавший 1500 пациентов. Он всегда был полон ранеными, которым врачи и медсестры неизменно оказывали надлежащую помощь.

Из темноты доносился бред умирающих, крики, стоны и слабый шепот: «Товарищ, товарищ ... » Мне хотелось сбежать из этого ужасного места, но я должен был найти своего друга. Я обнаружил его в крайне жалком состоянии. Перебинтованный, он лежал на голых досках. Когда мой друг увидел меня, в его глазах появился огонек, и он безмолвно протянул мне руку. Я сделал все, что мог, чтобы утешить его. Говорил ему, что он выкарабкается. Но через три дня мой друг умер от ран. Для трупов в бункере оставалось очень мало места, и их просто складывали друг на друга на первом этаже неподалеку от лестницы. На вершине этой горы трупов оказался и мой друг.

О судьбе бункера и его раненых после взятия города ходило немало слухов. Они пошли от немецких солдат, которые не хотели сдавать бункер врагу, но в конце концов были вынуждены оставить его, когда сооружение охватило пламя. Мой друг Маркварт Михлер, с которым я дружил еще с тех пор, как мы оба оказались в плену у русских, служил в этом бункере ассистентом военного врача. Он рассказывал мне, что запланированная эвакуация раненых была осуществлена в конце апреля. У меня нет причин сомневаться в его словах, а значит, слухи о том, что наши раненые были оставлены там, далеки от истины.

Жизнь в осажденном городе была полна контрастов. В одном месте люди сражались и умирали, в другом жили И любили. Линия фронта проходила прямо через город, а потому практически ничто не разделяло солдат и мирных жителей. Смерть равно забирала и тех, и других. В перерывах же между боями каждый солдат мечтал о любви хорошенькой девушки, которая хоть на миг помогла бы ему забыть о кошмаре войны. Все, кто оставался в крепости, будь то солдаты или мирные жители, теперь приветствовали друг друга фразой: «Будь здоров!» Эти слова произносились с иронией, поскольку мало кто смотрел с оптимизмом на свои перспективы дальнейшего выживания.

А когда представлялись редкие возможности хоть что-то урвать от жизни, каждый использовал их по полной и пил вино, пел и общался с девушками. Все спешили хоть немного насладиться жизнью, пока шла война, опасаясь, что с победой русских для них наступит ад на земле. Мы сами были всего лишь измотанными молодыми людьми. Мы не успели повидать мир, не успели перебеситься. Мы еще толком не жили и не любили. Что мы успели получить от жизни? Неужели последняя страница нашей жизни должна была закончиться столь ранней смертью или бесконечным пленом в ледяной и дикой Сибири?

Мы постоянно задавали себе эти вопросы, и нам оставалось только радоваться той жизни, какая была у нас в те дни и говорить себе: «Живи сегодняшним днем, а завтра ты умрешь!» И мы жили именно по этому принципу. В неимоверном напряжении, которое испытывали мы в осажденном городе, нам не оставалось ничего другого. В середине марта поступил новый приказ, который тут же был приведен в исполнение. Согласно ему, все остававшиеся в городе женщины в возраст~ от 16 до 35 лет были мобилизованы

Многие из них работали в частях снабжения. В основном это были очень молодые девушки. Такие же молодые девушки работали также помощницами на кухнях и санитарками. Последних бойцы с симпатией называли «карболовыми мышками ». Несмотря на возраст, эти девушки очень хорошо заботились о раненых, утешали их, и именно перед ними умирающие облегчали свою душу. Их также прозвали «солдатскими невестами». И это вполне понятно, ведь оказавшись вдали от семейного круга, они искали любви, поддержки и ласки молодых мужчин.

Среди ада войны эти девушки, как и мы, постоянно рисковали жизнью. У них была одна судьба с защитниками Бреслау. А значит, и в романах, которые завязывались у «крепостных Лолит» С солдатами, не было ничего удивительного и противоестественного. Будучи священнослужителем, отец Эрнст Хорниг смотрел на ситуацию иначе. Он критиковал происходящее, характеризуя его как «разврат И падение нравов». Он писал, что в городе происходили «оргии, где основными приоритетами были женщины и алкоголь и где над всем господствовала похоть».

Ситуация действительно во многом была парадоксальной. Солдаты были вовлечены в кровавые уличные бои, люди терпели невыносимую боль и страдания в госпиталях Бреслау. И в то же время иногда всего через несколько зданий наши товарищи под популярные мелодии танцевали с девушками. Однако подобное случалось не часто и продолжалось недолго. Зачастую не проходило и часа, как бойцы, только что наслаждавшиеся музыкой и женской красотой, оказывались в гуще кровопролитного боя. Для каждого из них этот бой мог стать последним, и многие на самом деле погибали.

Так или иначе, наша воля к борьбе и дисциплина от общения с женщинами страдали меньше всего в данных условиях. Поэтому, несмотря на то, что это строго запрещалось правилами, действовавшими в пределах крепости, командиры разрешали короткие визиты девушек к бойцам даже на передовые позиции. Истосковавшиеся по любви девушки приходили к своим избранникам, надев для маскировки длинные армейские шинели. Это было крайне опасно, потому что иваны в любой момент могли начать атаку. Но влюбленные не обращают внимания на такие вещи. Оглядываясь назад, скажу, что солдаты зачастую теряли свою жизнь раньше, чем невинность. Реальность боев в пределах крепости Бреслау была далека от описанной отцом Хорнигом «любви и похоти», скорее она состояла из борьбы и смерти.

Расскажу еще об одном эпизоде, который может показаться фантастическим, но за достоверность которого я ручаюсь. Рыская по подвалам оставленных домов в поисках вина, наши бойцы однажды наткнулись на группу русских солдат, которые были во всеоружии. Впрочем, в подвале, где это произошло, действительно хранилось много вина, и русские пришли туда с той же целью. у иванов, как и у фрицев, оказался одинаково превосходный нюх на спиртное. И что бы вы думали? Боя не произошло. Вина было много, и солдаты каждой из сторон решили просто взять то, за чем они сюда пришли, не начиная кровопролития. Может ли что-то быть более удивительным?

Однако в подвалы устремлялись не только за горячительным. Именно в подвалах находили защиту от огня русских как мирные жители, так и военные, особенно в моменты, когда они были свободны от своих прямых обязанностей. При этом нужно было выбирать те подвалы, потолки в которых надежно поддерживались деревянными и стальными опорами. Иначе ты рисковал, что при очередном взрыве снаружи потолок обрушится тебе на голову. Проделанные же между подвалами проходы, через которые соединялись целые улицы, позволяли бойцам спастись из здания, если в него врывались превосходящие силы русских. Подвалы стали использоваться таким образом с самого начала осады, и именно в них устремлялись и военные, и мирные жители во время авианалетов.

Тем не менее при перемещениях по подземным коммуникациям возникали проблемы с ориентацией в пространстве. Тебе всегда требqвалось знать, где именно ты находишься и как добраться до места назначения. В противном случае ты мог очень быстро оказаться позади позиций противника и угодить в руки иванам. Эта проблема была своевременно обнаружена, и проходы, ведущие к русским позициям, были временно заделаны, либо же около них был выставлен вооруженный караул. Подвалы домов, стоявших вдоль передовой, были полностью очищены от их первоначального содержимого. Все оно было сложено на заднем дворе.

Однако большие толстые крысы, на чью исконную территорию мы вторгались, не покинули своих прежних жилищ. Они перемещались по канализационным трубам, и их было очень много. В подвалах жили сотни крыс! Поэтому когда у нас появлялось хоть немного времени для сна, мы спали, с головой укрывшись покрывалами. При этом мы старались хоть как-то организовать свой быт и переносили в подвалы из оставленных или разрушенных домов стулья и другую мебель. Единственным источником света в подвале было тусклое пламя свечи. Сидя там, мы редко затевали разговоры, чтобы не разбудить тех, кто дремал. Но именно в подвалах мы, как правило, чистили свое оружие, которое должно было всегда быть наготове, чтобы враг не застал нас врасплох.

Когда на нашем участке наступало затишье, до нас всегда доносился грохот русских пулеметов и минометов из других секторов. Если же огонь велся по нам, мы знали, что, как только он замолкнет, нам сразу придется вступить в ближний бой. Во время уличных боев бойцы, находившиеся на передовой, уже не подвергались бомбардировкам с воздуха и огню тяжелой артиллерии. А вот за пределами передовой на нас регулярно сыпались снаряды русских. Опытные бойцы, закаленные на Восточном фронте, учили новичков:

- Когда артиллерия иванов плюется в нас и снаряды бабахают далеко позади тебя, считай до двадцати. Пусть это будет их двадцатикратным салютом в твою честь! А после этого нужно быть начеку. - Если ты услышишь, что снаряд со свистом рассекает воздух, немедленно падай на землю. Иначе это может быть твой конец. - Но уж если снаряд попадет в тебя, не переживай! Он уничтожит не только тебя одного, но и все, и всех, кто будет рядом.

Этот разговор шел о русских "Больших Бертах», снаряды которых имели очень чувствительный детонатор. Благодаря ему снаряды взрывались, едва коснувшись земли, и не делали воронок, а превращали в обломки все, что находилось в радиусе 50 метров. Столь же незавидная участь ждала и солдат, оказавшихся рядом. Эти орудия с крутой траекторией полета снаряда идеально подходили для поражения обширных целей позади линий обороны и полевых позиций. Впрочем, аналогичные орудия были и в немецкой армии. Все мои товарищи по батальону сохраняли удивительную стойкость, несмотря на тяжелые потери.

Встречая моих друзей, Таня всегда удивлялась, видя оптимизм в их глазах. И ей наверняка становилось ясно, почему до сих пор проваливаются все попытки ее друзей из Красной Армии взять город штурмом. Они не сомневались в своей победе, но им никак не удавалось ее достигнуть.

Наша униформа цвета фельдграу, возможно, и превратилась в лохмотья, но этого нельзя было сказать о нашем боевом духе. За все время жестокой осады Таня не могла увидеть на лицах моих товарищей и намека на страх. Она не могла не принимать во внимание и то, сколь долго нам удается удерживать крепость. И, возможно, у русской шпионки были опасения, что, хотя серебряные руны на наших воротниках и поблекли, мы выдержим еще не один штурм.

Крепость находилась в кольце осады уже несколько недель, но так и не была сдана врагу. Об огромных потерях со стороны русских и «фанатичной борьбе отважных защитников Бреслау" писали не только немецкие, но и нейтральные иностранные газеты. Они регулярно сообщали читателям об «упорном сопротивлении в Силезии». Так, в «Стокгольмских новостях» 22 марта 1945 года было напечатано следующее: «Трудно представить, как защитники крепости обеспечивают себя едой, водой и боеприпасами. За всю войну не было другого при мера, сравнимого с этой драматичной и фантастической борьбой характеров, в которой брошен вызов смерти ... Русские заплатили высокую и горькую цену за успех, который на этом этапе может быть назван лишь минимальным. Потери среди их бойцов невероятно огромны».

С каждым днем мы делали все более трудным продвижение русских, и они начали совершать тактические ошибки, которые давали нам значительные преимущества. Даже генерал Нихофф начал ломать голову, удивляясь действиям командующего 6-й русской армией, осаждавшей город. В своей статье, напечатанной 5 февраля 1956 года, Нихофф отмечал, что он так до сих пор и не понял, почему генерал-майор Владимир Глуздовский всегда атаковал только с юга, в то время как было ясно видно, что одновременной атакой с запада и с севера он мог легко прорвать кольцо обороны Бреслау. Кроме того, русские радиосообщения зачастую не шифровались. Наши специалисты перехватывали их, переводили, и армейское руководство города в результате получало массу полезной информации, что давало нам еще одно преимущество.

Будучи простыми солдатами, мы также замечали многочисленные ошибки в поведении врага, из-за ко торых его атаки не становились для нас неожиданностью. Так, мы всегда узнавали о том, что они готовятся к штурму, видя, как на передовой начинают собираться скопления русских. При этом они все делали спешно и шумно, в организации их боевой зоны был полнейший хаос. До нас начинало доноситься ржание их косматых степных коней. Русские использовали этих животных для перемещения противотанковых орудий. И тут уж мы могли не сомневаться в том, что именно последует дальше.

Как говорится, предупрежден - значит, вооружен. В этом мы успели убедиться еще на Одере. И одно это преимущество компенсировало многие недостатки нашей собственной обороны. Мы опасались, что это затишье перед бурей. Красной Армии пришлось признать, что Бреслау оказалось невозможно взять «между делом» по пути на Берлин. Осада продолжалась слишком долго и на многие недели приковала к городу целую армию русских. Атмосфера во дворце германского наследного принца в городе Эльсе, где находился штаб русского командующего, была предельно накалена. Ходили слухи, что Бреслау должен был стать пасхальным подарком для русского главнокомандования. Местные жители были полны тревоги. Наши секретные службы и разведка докладывали об огромном скоплении войск на западе. Эти данные давали немецкому Генеральному штабу более чем ясную картину того, что произойдет в ближайшее время, и подтверждали худшие опасения генерала Нихоффа.

С запада Бреслау оборонял подполковник Мор и его батальон. В течение нескольких дней они наблюдали за скоплением русских войск. В его сектор были спешно вызваны два парашютных батальона. Они были помещены позади линии фронта в качестве резерва. В случае неожиданного прорыва в этом секторе парашютисты должны были принять удар на себя и остановить продвижение врага к центру города. В пасхальную субботу в Бреслау была зловещая тишина, наполненная напряженным ожиданием, которое продолжал ось до шести часов вечера. Ровно в это время русские ударили по городу силами артиллерии и авиации. С атакой подобной силы генерал Нихофф прежде сталкивался лишь в Вердене во время Первой мировой войны и во время Второй мировой на Барановском плацдарме.

Я с уверенностью могу сказать, что ни один из нас, от рядового до коменданта гарнизона, в течение всей жизни не смог забыть ту Пасху в Бреслау, когда нам пришлось быть на ногах и не снимать с себя полевой формы сорок восемь часов подряд. Советская артиллерия сокрушала здания одно за другим своими 280-миллиметровыми снарядами. Одновременно с этим эскадрильи самолетов ливнем сы пали бомбы на город, который и без того уже был в огне. Вдруг перед нами мелькнула надежда. Мы увидели немецкие бомбардировщики, на хвостах которых была ясно видна свастика. Но они тоже начали ковровое бомбометание по нам. Эти машины были захвачены русскими, точно так же, как и эшелоны, нагруженные немецкими бомбами. Бомбы бесконечным дождем падали на Бреслау. Все, кому удавалось уцелеть, были покрыты сажей и копотью.

Жители других больших немецких городов также становились свидетелями того, как в их городах ночь за ночью целые жилые районы исчезали в огне. Однако это несравнимо с тем, что пережили люди в Бреслау, где огненный ураган охватил весь город сразу. Вместе с массированными бомбардировками с воздуха одновременно по крепости вела огонь тяжелая артиллерия, минометы и «органы Сталина» (т.е. «Катюши»). Мы уже не чувствовали заранее приближение врага. В грохоте, стоявшем вокруг, нам уже не удавалось уловить на слух перемещения вражеских отрядов ближнего боя. Мы не могли оценить, как далеко они продвинулись В глубь города. В любую минуту перед нами мог выпрыгнуть из подвала стрелявший без разбора иван. Русские вошли в город, превосходя нас в численности примерно в десять раз. У нас же были роты, которые состояли всего из 25 бойцов. Наш полк к тому времени сократился до 70 процентов от своей исходной численности.

Сражаясь с мужеством отчаяния, мы постепенно отходили к Институту помощи слепым, вокруг которого сгруппировались парашютисты-десантники. Они отбивали атаки наступавшей советской пехоты. Там без остановки стрекотали пулеметы, заглушая грубые крики «Урр-ра!» Мы получили приказ контратаковать. Я был убежден, что не выживу в том аду, который меня ждет. Первым в наших рядах погиб командир взвода. У нас не осталось иного выбора, кроме как оставить попытки совершить контратаку и медленно отступать под Ha~ тиском превосходящих сил врага. Отступая метр за метром в облаках едкого дыма, мы спотыкались о груды камней.

К нашему удивлению, русские не попытались преследовать нас. Лишь отдельные пули уже на излете ударялись о наши каски, не причиняя нам вреда.

В очередной раз мы выжили. Я остался цел, я чудом спасся. И только теперь я заметил, что вокруг не осталось ни одного уцелевшего каменного здания. А ведь до этих пор война щадила дома, находившиеся в этом районе. Я смотрел на скелеты домов, крыши и балки которых были охвачены огнем. Дерево трещало в пламени. На ветру со скрипом раскачивалась туда-сюда дверь магазина. Везде вокруг были копоть и пепел. Но, что удивительно, среди руин гордо возвышалось не тронутое войной цветущее дерево. В те дни деревья еще только начинали зацветать, но это, как ни странно, цвело уже в полную силу. Над Бреслау висела дымовая завеса в форме гриба. Она была видна даже с 30бтена, горы, находившейся к юго-западу от города. Каждый, кто видел этот дым и горящий, как факел, ГОРОД, мог подумать, что Бреслау пришел конец. Тем более что пожар был виден даже у границ Судетских гор. Однако борьба еще не закончилась.

В пасхальное воскресенье ночь, казалось, не собиралась уходить из города. Рассветные лучи не могли пробиться через стену дыма, закрывшего землю. В шесть часов утра снова загрохотала советская артиллерия. Она продолжала обстрел Бреслау в течение шести часов.

То, что происходило днем раньше, снова повторялось. Еще один весенний день наполнился смертью, сыпавшейся с неба. Советские бомбардировщики систематически бомбили то, что осталось от населенных районов, метр за метром. В промежутках между авианалетами можно было услышать, как в тех же районах разрывались артиллерийские снаряды и завывал «орган Сталина». Все это смертоносное оружие стирало Бреслау с лица земли.

Единственный трамвай, который до последней минуты все еще мог ходить от кольцевой дороги до Рихтхофен Плац, был на куски разорван взрывом. Более того, именно в святое пасхальное воскресенье Церковь Марии на Песчаном острове получила прямое попадание первой из церквей Бреслау. Вскоре за этим последовал удар и по Кафедральному собору, который возвышался над городом со своими парными башнями. Теперь они горели, как две гигантские свечи. Около полудня советские бомбы и снаряды начали вспахивать землю вокруг наших позиций. Русские танки уже стояли напротив командного пункта командующего нашим сектором фронта.

Пасхальный понедельник также стал черным понедельником в истории Бреслау. Авианалеты начались в восемь часов утра и без перерыва продолжались весь день. Словно лесной пожар, огонь распространялся от здания к зданию, многие из которых были памятниками архитектуры. Но огонь не щадил ничего на своем пути. В Ноймаркте не осталось ни одного дома, который не был превращен в руины. На месте Музея Искусства была груда камней.

В Ботаническом саду в Лихтерлохе пищу огню дали не только хвойные деревья, но и бункер, в котором хранились боеприпасы. Везде, куда ни падал взгляд, были руины. Но, подобно цветущему дереву, о котором я рассказывал, городская ратуша, являвшаяся символом Бреслау, продолжала оставаться невредимой. Построенное в поздний готический период, это здание, казалось, призывало нас к стойкости. Мы должны были сражаться до последнего, потому что Бреслау всегда был одним из немецких центров. И этот город всегда останется немецким, какие бы чужеземные народы ни жили за его стенами.

Тем не менее к концу понедельника Бреслау представлял собой печальное зрелище. Город был превращен в руины. Красивейшая набережная на берегу Одера превратилась в лабиринт из траншей. Везде, куда ни падал взгляд, от Гнайзенплац до Лехмана, были руины, лишь призрачно напоминавшие о том, что находилось там прежде. Так, было полностью сожжено здание городской средней школы. Восхитительный фасад Оберландского суда был изуродован тяжелыми артиллерийскими снарядами, как и одно из университетских зданий. Барочный фасад Церкви Елизаветы был оцарапан шрапнелью, но здание продолжало гордо возвышаться. А вот Варфоломеевская церковь была опусто шена бомбой, взорвавшейся внутри.

Именно в этой церкви находились захоронения монахинь из различных орденов. Выставочные павильоны также были разрушены. Только «Столетний павильон» со своим гигантским куполом остался стоять почти невредимым. Он был крупнейшим во всей Германии. В его стенах могло разместиться целых десять тысяч человек. На улицах города в воздухе стоял сильный и невыносимый запах. Он исходил из поврежденных канализационных труб и смешивался со смрадом от разлагающихся человеческих тел. И с этим было ничего не поделать. В городе даже не было достаточного количества сантехников, чтобы починить все поврежденные трубы, и достаточного количества могильщиков, чтобы похоронить тысячи убитых. В результате покойники просто оставались на улицах.

Госпитали также были переполнены. Раненые лежали на носилках везде, где позволяло место, в том числе в подвалах, в бункерах и даже на открытом воздухе под огнем противника. Когда нас сменили на позициях у Института помощи слепым, удаляясь от линии боев, я забрел в подвал. Он был наполнен мирными жителями, в основном стариками и матерями, к которым жались напуганные дети. Все они сидели очень тесно друг к другу на досках, лежавших вдоль подвальных стен. На их лицах застыл страх. Подвал находился под большим домом, и его потолок, как обычно, поддерживался деревянными столбами. За порядок в подвале отвечал старик в немецкой униформе железнодорожного рабочего.

Моя собственная униформа «фронтовой свиньи» сразу пробудила внимание и доверие ко мне людей, находившихся в подвале. Меня буквально забросали вопросами. Поэтому вполне естественно, что у меня спрашивали, как далеко продвинулись русские. С каждым взрывом весь дом, а вместе с ним и наш подвал, качался и вздрагивал. Стоял оглушительный грохот. Через некоторое время мы все стали похожими на привидений, обсыпанные побелкой с потолка и стен. Электричества в подвале не было. Наше убежище освещалось одной-единственной свечой, которая периодически гасла из-за воздушных потоков, возникавших при взрывах. Бомбы падали все ближе и ближе к нашему дому.

Я был единственным солдатом в подвале, и мне приходилось скрывать свои чувства. Я не привык пережидать авианалеты в столь замкнутом пространстве. Тем более, эта бомбардировка была такой сильной, что мне прежде не приходилось переживать ничего подобного даже на главной линии обороны. Там я, по крайней мере, был с оружием в руках и от меня требовалось немедленно действовать. А здесь мне оставалось только ждать и стараться спрятать свой страх. Чтобы отвлечься, я стал разносить людям, сидевшим в разных концах подвала, куски традиционных пасхальных куличей с маком, которыми они угощали друг друга. Хозяйки испекли их, чтобы праздновать Пасху. При виде куличей на лицах у многих появились слабые улыбки, но их глаза оставались наполненными смятением и испугом.

Мне хотелось как можно скорее покинуть подвал с его удушливой атмосферой, но я не мог этого сделать, поскольку по-прежнему все так же отчетливо был слышен свист падающих бомб и грохот взрывов. Затишье никак не наступало. Неожиданно и спонтанно находившиеся в подвале начали громко молиться: - Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас грешных ныне и в час смерти нашей! Затем у кого-то из людей сдали нервы, и раздался крик: - Придержите языки!

Воздух в подвале был наполнен строительной и меловой пылью. К этому примешивался острый смрад от взрывов, проникавший через вентиляционные отверстия. В результате дышать было практически нечем. Наконец, я понял, что бомбардировка закончилась. Но поблизости все еще кружило несколько летевших на низкой высоте советских самолетов со стрелявшими во все стороны пулеметчиками. Через некоторое время я решился выглянуть наружу. Передо мною предстал умирающий город, в нескончаемой агонии дожидавшийся новой бомбардировки. Русские летчики чувствовали себя, как дома, в небе над Бреслау. В городе больше не было зенитных орудий и истребительной авиации. Трудно сказать точно, как долго продолжалась эта бомбардировка. Но, так или иначе, уже наступили сумерки. Однако из-за бушевавших пожаров было светло, почти как днем.

По пути назад в часть меня не покидало ощущение, что Бреслау превратился в одну гигантскую раскаленную кузницу. Даже идти я мог лишь по центру дороги. Языки пламени облизывали дома по обеим ее сторонам. Из-за этого мне постоянно приходилось делать зигзаги. Один из домов неожиданно обрушился прямо передо мной. Дорогу и меня самого тут же накрыло гигантское облако пыли.

Пожар не переставал бушевать, поскольку ветер раздувал его через выбитые окна домов, словно гигантскими кузнечными мехами. Искры и угольки поднимались вверх потоками раскаленного воздуха и оседали на крышах, становясь источником новых пожаров. «Решающей битве» маршала Конева, казалось, не будет конца. Всю ночь мы слышали знакомый рев моторов «швейных машинок» , который невозможно спутать ни с чем другим. Кто сможет забыть эти русские бипланы? Они тоже внесли свой вклад в разрушение города и кружили над горящим Бреслау, сбрасывая новые бомбы и ведя пулеметный огонь трассирующими пулями. Русские хотели быть уверены, что силезская столица не встанет с колен.

На следующий день, 3 апреля, в боях за Бреслау наступило мрачное затишье. Воздух был наполнен гарью, часть зданий все еще продолжала гореть. И вдруг пошел дождь. После взрывов и пожаров Мать При рода начала решительно настаивать на своем. То там, то здесь из омытой дождем земли пробивались нетронутые войной тюльпаны и гиацинты, возвещавшие весну. Они цвели рядом с почерневшими, выгоревшими форситиями.

На рассвете как солдаты, так и мирные жители, вооружившись лопатами, граблями и тому подобными инструментами, приступили к работе, возбужденно ища под обломками живых и мертвых. Трупы заворачивали в покрывала, в шторы и даже в коричневую оберточную бумагу без церемоний и вне зависимости от того, кто это был: мужчина или женщина, офицер или рядовой. Некоторых даже заворачивали в флаги, если под рукой не было ничего другого подходящего.

Толпы жителей, уцелевших в пере несенном ими аду, сновали по городу в поисках новой крыши над головой. Некоторые из них на развалинах домов своих друзей или родственников наты кались на нацарапанные мелом на камнях записки о том, что те живы, и сообщавшие, где их теперь можно найти. Это приводило изнуренных людей в восторг, но случалось не слишком часто.

Мы спрашивали себя, почему русское Верховное командование применило такую тактику при штурме Бреслау? Ответ был прост. Город должен был стать примером для западных союзников. Примером того, что если русская пехота и танки не могут где-то достигнуть необходимого результата, то русская авиация все равно достигнет его с помощью ковровых бомбардировок. Бреслау должен был быть стерт с лица земли. Красная Армия отрезала пути спасения из Бреслау. Из города не мог сбежать ни человек, ни мышь. Именно это и было нужно русскому Верховному командованию. Уничтожить всех, кто был в городе, до последнего человека!

Русские заняли часть центра города. Но даже с сибирскими гвардейцами и огромным количеством отделений монгольских автоматчиков они не смогли сломить последних немецких защитников Бреслау. Решающая битва все еще не была окончена.

Так или иначе, судьбе было угодно, чтобы неизбежный конец города был отсрочен. Это произошло благодаря тому, что один из советских офицеров слишком сильно поверил в свою удачу и, как говорят русские, полез на рожон. В результате его танк был захвачен вместе с ним самим. После этого в наших руках оказалась секретная карта русских, на которой территория города была разделена на сектора, обозначенные цифрами и буквами алфавита. С помощью этой карты специалисты, занимавшиеся радиоперехватом, всегда могли определить, в каких секторах будут проходить новые атаки русских. Услышав, что передовые отряды русских «продвинулись В сектора Х3 и Б5», наши связисты тут же смотрели в карту и понимали, где именно находятся войска противника.

Эта информация оказалась крайне полезной для командующего гарнизоном крепости. Благодаря ей генерал Нихофф мог вовремя принять контрмеры, на которые у нас оставалось вполне достаточно времени. Захваченная карта была самым большим подарком судьбы, доставшимся нам в те дни. Вполне естественно, что в военных операциях мы также польэовались кодовыми именами. Но мы их постоянно меняли, поскольку знали, что русские столь же исправно занимаются радиоперехватом. Нередко мы использовали ботанические названия или профессиональные термины и наименования. Так, старшего сер жанта мы называли «художником», а командира полка «господин 22-Й». Городское управление мы называли газовым заводом, детский сад - крематорием и т.п. Раненых мы именовали мулатами, а убитых - индейцами.

Надо сказать, что рост количества и тех, и других создавал огромные неудобства для немецких официальных лиц, оперировавших информацией, поступавшей с фронта, и стремившихся представить боевую ситуацию в более приглядном свете. Как мне признался впоследствии один из этих людей, все они тогда работали, руководствуясь установкой: «Пусть даже мы и проиграем войну в действительности, но на бумаге мы должны выиграть ее!»

Каждый из учившихся в школе жителей города знал о предсказании: «Когда воды Одера превратятся в кровь, будет близок конец Бреслау». Теперь течение Одера приобрело багровый оттенок, наполненное кровью огромного количества людей, сражавшихся в те дни в Бреслау. Однако маршалу Коневу пришлось прождать еще некоторое время, прежде чем он, взяв город, смог отвести от стен Бреслау свою армию. Пришлось ждать до конца апреля и несколько майских дней.

Между тем, после жестокой бомбардировки осажденного города в пасхальные дни генерал Глуздовский на своем командном пункте не ожидал стойкости со стороны солдат, защищавших Бреслау, и жителей силезской столицы. Несмотря на затишье, наше командование не могло позволить себе даже помыслить об отдыхе. Слишком многое нужно было сделать, продумать и организовать. У нас были огромные потери среди военных и гражданского населения. Но, помимо этого, нам теперь крайне не хватало боеприпасов.

Дошло до того, что наша артиллерия получила приказ вести огонь только в чрезвычайных ситуациях. По той же причине наш легендарный бронепоезд, созданный рабочими «ФАМО», мог использоваться лишь эпизодически. Был и еще один крайне болезненный момент. У каждого разный порог устойчивости к боли и нервному напряжению. Поэтому многие из наших бойцов решили встать на другую сторону. Они дезертировали.

Дезертиры выдали советским войскам местонахождение командного пункта генерала Нихоффа в Либихсхехе, и он незамедлительно попал под продолжительный обстрел артиллерии и бомбардировки авиации. Под непрекращающимся огнем окутанный дымом КП генерала напоминал дремлющий, но дымящийся вулкан и был виден за несколько километров. Но даже когда командный пункт Нихоффа 14 апреля был перенесен в подвалы Городской университетской библиотеки, русские узнали об этом уже на следующие сутки.

Определенно, им в этом помогли такие же Тани, как моя русская красавица, оставшиеся в стенах крепости. Кроме того, русские забрасывали в город группы участников Сопротивления, чтобы они сформировали очаги оппозиции и раздували среди солдат пламя мятежа. Возможно, планировалось даже убийство генерала Нихоффа. Тем не менее подозреваемые в подобной деятельности были найдены и арестованы. Их судьбу решил военный трибунал.

В те же дни в Бреслау нам довелось столкнуться и с немцами, сражавшимися против немцев. Это был горький опыт. Наши бывшие товарищи смогли пойти воевать против своих же соотечественников, взяв в руки русское оружие. Их поведение разительно контрастировало с самопожертвованием наших бойцов, оставшихся в строю. 2 мая восемьдесят человек из так называемого Национального комитета «Свободная Германия» в немецкой униформе вошли в восточную часть Бреслау.

Однако их задание завершилось, не успев начаться. Хотя им и удалось захватить врасплох часовых, дежуривших возле командного пункта батальона, но бойцы войск СС сразу распознали их хитрость. В результате бывший лейтенант Вайт и входившие в его отряд дезертиры были арестованы и расстреляны.

Этот случай не был единичным. Даже группа бывших украинских бойцов СС попытала свою удачу подобным образом. Правда, им удалось спастись бегством. После войны легковерные немецкие перебежчики на сторону Красной Армии получили хороший урок от коммунистов. Московское радио сначала объявило о роспуске Национального комитета «Свободная Германия», а потом что дезертирство Паулюса и Зайдлица было не более чем «военной пропагандой», чтобы дискредитировать их.

С наступлением темноты на наших позициях неожиданно появились «крепостные невесты» с банками, наполненными горячим супом и сваренным кофе. Они гордо улыбались. И хотя нечесаные волосы этих девушек были примяты стальными касками, а надетые на них военные штаны, которые были слишком широки для многих из них, были далеки от элегантности, но наши красавицы были счастливы, что нашли нас. Рискуя своими жизнями, эти амазонки во время боев следовали за нами, держась на расстоянии. Нас впечатляла их преданность и смелость.

Это были не те девушки, которые подходят только для флирта. Это были настоя щие боевые подруги! Их самоотверженность придавала нам мужества и одновременно ~аставляла с болью думать о том, как сложится их судьба после того, как мы потерпим поражение. Все немецкие бойцы, продолжавшие сражаться в Бреслау, постоянно проявляли хладнокровие и стойкость. Эти два качества не присутствуют в человеке изначально, их требуется вырабатывать в себе. Тем не менее и нам не всегда удавалось оставаться хладнокровными, когда мы узнавали о трагичной судьбе бойцов, знакомых нам лично.

В особенное уныние нас привела, несмотря на всю нашу толстокожесть, судьба нашего молодого товарища с Рейна. Почта приходила к нам редко, что было неудивительно в тех обстоятельствах. И вдруг этот парень получил письмо от своей невесты. Он гордо показывал мне ее фотографию. Его избранница оказалась молодой и прехорошенькоЙ. На снимке она была в униформе трудовой службы рейха и сидела на велосипеде. Нашего товарища переполняло счастье, он надеялся, что вернется к своей невесте. Но через три дня он погиб.

Ночью нас навестила пехота большевиков. И на следующий день мы нашли нашего товарища, лежавшего с перекошенным лицом на земле. Он не был убит осколком снаряда, а застрелен пулей, выпущенной в затылок. Один из товарищей погибшего взял его долгожданное письмо, которое теперь было испачкано кровью. Но я не знаю, удалось ли ему пережить войну и вернуть это письмо невесте своего погибшего друга, рассказав о его последних днях.

Красная Армия так и не смогла взять Бреслау за трехмесячную осаду, и вдруг мы услышали, что между тем она успела выйти к Берлину, несмотря на то, что мы заставили остаться у стен нашей крепости часть лучших советских войск. И что же будет, когда падет Берлин? С военной точки зрения, на тот момент у нас не было причин прекращать борьбу. Однако бои в Берлине пробудили в нас первые сомнения в нашей способности выстоять. Тем не менее выбора у нас все равно не оставалось.

Во-первых, мы приносили присягу, и слова этой клятвы были святы для нас. Во-вторых, мы считали, что лучше умереть, чем оказаться в плену, по крайней мере, у русских. И мы осмелились не сдаваться! Хотя, конечно, в свете последних новостей нам было ясно, что последняя битва за крепость состоится со дня на день. Погода между тем окончательно наладилась. После похолодания, начавшегося в пасхальные дни, 25 градусов в тени вновь стали постоянной температурой в Бреслау. Ночи наполнились весенними ароматами и лунным светом, падавшим с безоблачного неба. Однако находившийся в руинах город в лунном свете выглядел причудливо и зловеще.

В одну из таких ночей тишину неожиданно разорвал грохот тяжелой артиллерии противника. Она вела огонь, не принимая в расчет, что их собственные бойцы залегли на позициях через.дорогу от нас. Мы не могли восстановить линию фронта, прорванную на Позенерштрассе, где враги заняли позиции и попрятались по самым неожиданным углам.

Поэтому в ту ночь я решил не выставлять часовых по двое там и здесь, а оставить в карауле на главной линии сопротивления половину отделения с пулеметами и хорошим запасом ручных гранат. Таким образом, мы могли достойно встретить штурмовые отряды русских, если бы они попытались незаметно подкрасться к нам. Этого не произошло. Но всю ночь до нас доносились звуки пулеметных очередей и одиночных винтовочных выстрелов. Из-за них мы не могли заснуть и были лишены заслуженного отдыха. 8 результате мы оказались не в лучшей форме во время боя на следующий день.

8 журнале боев вермахта в отчете от 28 апреля 1945 года можно прочесть: «8 Бреслау советским войскам удалось прорваться через нашу линию фронта на нескольких участках". Это произошло на рассвете. Советская пехота при массированной танковой поддержке атаковала наши передовые позиции. А у нас самих из-за недостатка боеприпасов как таковой не было даже поддержки артиллерии. Фактически нас поддержала лишь горстка пехотных орудий, находившихся на открытых позициях и защищавших одни из городских ворот. Их самый последний снаряд уничтожил одного из передовых артиллерийских наводчиков врага, который находился так близко к нашим позициям, что буквально бросал вызов смерти.

Наша группа находилась на первом этаже многоквартирного дома, серьезно поврежденного танковым огнем, но дававшего нам хоть какую-то защиту. У нас был очень хороший обзор, благодаря чему мы могли видеть все перемещения наступавшего на нас врага. Это давало нам значительное преимущество, но его сводил на нет советский снайпер, не дававший нам покоя. Мы не могли даже пополнить запас боеприпасов, которые были уже на исходе. Тогда я решил разобраться с проблемой самостоятельно, но не из-за охватившего меня стремления совершить подвиг, а просто потому, что я был измотан и зол.

Перескакивая через ступени полуразрушенной лестницы, я за несколько мгновений достиг третьего этажа. Оттуда я всадил весь магазин своего ручного пулемета в темные окна дома напротив, где, как я предполагал, находился снайпер. Конечно, с точки зрения военной науки, подобные действия с моей стороны имели сомнительные шансы на успех. Ликвидацией вражеского снайпера должен был заняться наш аналогичный специалист, обладавший достаточным снайперским опытом. Но среди нас не было такого специалиста, а я был зол из-за безвыходности нашего положения и на эмоциях мало думал о последствиях.

Результат оказался предсказуем. В меня вошла пуля русского снайпера, и оружие выпало у меня из рук. Я взмахнул руками, рефлексивно пытаясь уцепиться за воздух, и упал. При этом я абсолютно не чувствовал боли. В недоумении я смотрел, как кровь заливает ру кав моей куртки. Раненая рука безжизненно свисала, и я не мог даже пошевелить ею. Пуля прошла навылет через предплечье.

В том, что я не почувствовал боли при ранении, не было ничего удивительного. Как отмечал доктор Петер Бамм, работавший военным хирургом в годы Второй мировой войны, подобные случаи не раз встречались ему. Он писал: «Мы становились свидетелями этого феномена снова и снова. И это вполне объяснимо. Человеческий мозг способен заблокировать болевой эффект от ранения. При этом блокируется средняя часть мозга, отвечающая за восприятия боли. Она может быть заблокирована даже при физических нагрузках, которые переносит солдат во время боя. В результате раненый начинает чувствовать боль лишь несколько часов спустя».

Именно это произошло и со мной. Однако сразу после случившегося меня переполнял страх смерти, который буквально рвался у меня из горла, и мне хотелось кричать. Пункт первой медицинской помощи я обнаружил в подвале школы на Андерсенштрассе. Снаружи он был обозначен висевшим над входом небольшим белым обрывком ткани с изображенным на нем красным крестом. Товарищ, сопровождавший меня, расстался со мной на входе.

Стены подвала сотрясались, если рядом взрывался снаряд. Стоны раненых раздавались непрестанно. Все это создавало гнетущую атмосферу. И я был рад покинуть это место. Вместе с еще двумя ранеными, способными идти, я пошел в направлении Швайдницерштрассе, где находилось наше место назначения. По пути неподалеку от главной линии сопротивления мы услышали граммофонную музыку. С каждым нашим шагом она становилась все громче. Мы поняли, что она раздается с первого этажа полуразрушенного бомбежкой дома.

Конечно, нельзя сказать, что там была организована пивная. Но там мы увидели солдат и гражданских жителей, расслаблявшихся от забот и тревог. Они пили, были довольны собой и забыли о войне. Пожалуй, можно сказать, что они танцевали на вершине вулкана возле самого жерла! Мы с удивлением уставились на происходящее. Уколы, сделанные мне, притупили мои чувства. И я вместе с двумя другими ранеными также зашел туда, и мы выпили по пиву.

Думаю, это вполне понятно. Только что побывав на волосок от смерти, я просто хотел, пусть и на короткое время, отключиться от безжалостной каждодневной рутины войны и насладиться фривольностью, царившей в этом странном месте. Возможно, наиболее правильно его было бы назвать притоном. Скорее всего, находившиеся там солдаты были дезертирами. Но тогда мне не хотелось да же знать об этом. Мне нужно было хоть на несколько минут перестать думать о боях, идущих в Бреслау.

Медицинский центр N25, куда нам следовало прийти, мы обнаружили между церковью Святой Доротеи и городским театром в передней винного погреба ресторана "Ганзийский погребок». Там находилось около пятидесяти раненых солдат, находившихся на попечении у военного врача, двух медсестер Красного Креста и нескольких санитарок. Моя рука к этому моменту уже начала нестерпимо болеть и сильно распухла. Меня переодели и наложили на руку шину. После этого я получил койку в сыром подвале, где на трехъярусных настилах спали раненые.

Поскольку я не был тяжело ранен, то мне досталось место на самом верхнем ярусе. Потолок в подвале был низким, и поэтому, забираясь на свое место, мне пришлось согнуться. Мой сосед с пропитавшейся кровью повязкой вокруг головы предложил мне сделать глоток из его фляжки, в которой было бренди. Употребление спиртного в медицинском центре противоречило правилам, но я с радостью принял его в свое горло. После мощного артиллерийского огня, нацеленного на северный фланг западных передовых позиций, им удалось продвинуться лишь на незначительное расстояние. Враги были быстро отброшены назад, и линия обороны вновь была соединена. Наши войска одержали победу и на другом участке, где в ходе контратаки отбили многоквартирный дом, взятый большевиками днем раньше, и вынудили врага отступить на первоначальные позиции».

На той же странице был еще один материал под напечатанным крупными буквами заголовком: «Поддержим Берлин!» 8 нем содержался отчет о том, что наши войска перестали вести бои с американцами на реке Эльба, чтобы начать битву за центр Берлина. Заметка заканчивалась словами: «Несмотря на то, что мы в Бреслау заняты долгой и успешной обороной крепости, мы вместе со всем немецким народом и остальным миром следим за свирепой битвой в Берлине и его окрестностях».

Подобно приливам и отливам на море, зона боев постоянно перемещалась туда и обратно в той части Силезии, где все еще продолжалось противостояние. В Саксонии в районе городов Бауцен и Майсен немецкие контратаки оказались неожиданно успешными. Нам удалось отвоевать часть нашей территории, в том числе города Каменц и Кенигсбрюк. Мы отвоевывали и теряли. Точно так же происходило и с русскими. Тем не менее 29 апреля они взяли Аустерлиц, у стен которого Наполеон в 1805 году нанес поражение войскам Австрии и России.

В этой ситуации мы делали все, что могли, но, несмотря на это, все активнее распространялись слухи о грядущей сдаче Бреслау. 4 мая коменданта крепости для серьезного обсуждения возможности капитуляции посетила делегация духовных лиц, представлявшая как католиков, так и протестантов. Возглавлял делегацию епископ Ферхе, одетый в сутану.

Делегация проделала путь через выжженный город и пришла в явное уныние от вида Бреслау. Ее члены полагали, что их долг «перед Богом и перед людьми» В эти дни состоит в том, чтобы поговорить с генералом. Они настаивали, чтобы генерал Нихофф сдал город. Он пообещал им, что примет решение в самое ближайшее время.

В свое время считалось, что визит духовенства стал решающим для генерала. Однако в действительности еще до этого визита он понимал, что капитуляция неизбежна. Русские продолжали ждать падения Бреслау. Их бомбардировщики по-прежнему сбрасывали на город бомбы, а артиллерия обстреливала запланированные сектора. Мы ждали последнего сокрушительного удара. Но он так и не последовал.

Нашим связистам удалось поймать передачу лондонского радио «Би-би-си», в которой сообщалось, что власти Великобритании впечатлены мужеством защитников Бреслау и отказали на запрос Москвы нанести силами британских бомбардировщиков последний удар по Бреслау, который поставит город на колени. Тем не менее генерал Нихофф не мог не признать суровой реальности. Его опыт и интуиция говорили ему, что капитуляция города - это уже практически свершившийся факт.

30 апреля мы услышали по радио о казавшейся нам невероятной смерти Адольфа Гитлера. Я до сих пор помню эти слова: «Фюрер Адольф Гитлер, до последнего вздоха сражавшийся против большевизма, умер сегодня в полдень». В момент радиопередачи я находился в уцелевшей части отеля «Монополь», который стоял напротив нашего медицинского центра. Я подружился с поваром-французом, работавшим в этом отеле. Вместе с ним мы часто слушали немецкие передачи, военную музыку и запрещенные вражеские радиопередачи лондонской стан ции «Би-би-си», которые транслировались на немецком языке.

Известие о смерти Гитлера ошарашило меня, как, впрочем, и француза. Но как только прошел первоначальный шок, на смену ему пришло осознание того, что это конец Третьего рейха. Для французов, находившихся в городе, это означало возвращение домой. Но для меня это означало, что все мои усилия и жертвы оказались напрасными. Теперь Германию уже ничто не могло спасти. Мы проиграли. И что теперь будет ждать Германию, Европу и весь мир? Почему? Для чего? И как это случилось? Эти вопросы крутились В моем сознании, подобно карусели.

Тем не менее мы в Бреслау еще не капитулировали. Я по-прежнему был солдатом, и здесь для меня ничего не изменилось. Да мы и не могли представить себя делающими что-то иное, кроме как сражающимися и защищающими город до тех пор, пока остались немецкие власти, чтобы отдавать приказы, и, прежде всего, пока остался клочок Германии, еще не захваченный врагом. Как иначе, ведь даже адмирал Дёниц, которого перед своей смертью Гитлер назначил президентом рейха, главнокомандующим вооруженными силами и военным министром, был верен своему долгу до самого конца войны. Совершив самоубийство, Гитлер признал безнадежность дальнейшей борьбы не только для Берлина, но и для всей Германии. Уйдя из жизни, он расчистил пути к капитуляции. Совершать этот шаг сам Гитлер не хотел ни при каких обстоятельствах.

На силезскую столицу обрушились нескончаемые атаки. Бреслау оставался единственным крупным городом Германии, который не был взят противником. В нашу честь русские даже устроили воздушный парад! Небо над городом заполнили эскадрильи советских бомбардировщиков. Они величественно пролетели над Бреслау, не сбросив ни одной бомбы. Это должно было устрашить нас и показать, что ждет нас, если мы продолжим вызывать гнев русских.

Относительное затишье, наступившее на 1 мая, было недолгим. После этого каждый день вплоть до 5 мая интенсивность авианалетов на Бреслау продолжала возрастать. Нескончаемые эскадрильи вражеских бомбардировщиков после каждого авианалета, согласно данным отца Эрнста Хорнига, оставляли убитыми и ранеными 1000 жителей Бреслау. Каждый день было по два авианалета.

Русские танки в который раз попытались прорваться к центру города. Но им это опять не удалось. Наши контратаки были такими же сильными, как и прежде. Мы не верили пустым обещаниям русских о том, что сдавшихся в плен они отпустят домой, как только будет объявлено официальное окончание войны. Мы продолжали сражаться до последнего.

6 мая вышел последний номер «Шлезишен Тагесцайтунг». Один из заголовков ЭТОГО,номера звучал так: «Сопротивление советским войскам продолжается!» Под ним был отчет вермахта о соглашении, обуславливавшем прекращение военных действий в Голландии, Дании и Северной Германии. Однако заканчивалась статья так: «Крепость Бреслау по-прежнему обороняется с непоколебимой стойкостью и мужеством, несмотря на постоянные советские атаки. Русские несут высокие потери в людях и в матчасти. 8 Моравии и Словакии сопротивление также продолжается».

8 следующем материале на той же странице отмечалось: «Германское радио передавало вчера, что Бреслау - достойный пример для всей немецкой нации. Согласно свежим сообщениям от солдат, сражающихся в городе, они горды тем, что в который раз ответили отказом на требование советского командующего о капитуляции. Бреслау продолжает сопротивление! Героические защитники города были и остаются примером для немецкого народа. Их стойкость и мужество перед лицом превосходящего противника - это выдающийся при мер для всех нас, сражающихся на Силезском фронте». За этим следовала информация о том, что Гамбург взят британцами, которые после этого ввели в городе комендантский час для гражданского населения. Последняя передача радиостанции Гамбурга заканчивалась словами: «Живи, Гамбург! Живи, Германия! Дальнейшие передачи «Радио Гамбург» станут для немцев передачами вражеского канала вещания».

Но вернусь к моим собственным будням. Раненым, которые могли передвигаться самостоятельно, разрешалось в течение дня отлучаться из медицинского центра. Я использовал дневные часы для того, чтобы пройтись по городу, изучить происходящее в нем и побыть наедине с собой. Я не удалялся от госпиталя на слишком большие расстояния. Но и во время таких прогулок я заметил, что на улицах было очень мало жителей города. Среди развалин и воронок, оставленных снарядами, циркулировали преимущественно армейские машины.

А если я встречал на улице кого-то из гражданских, его появление всегда вызывало удивление. Однако, несмотря на разруху, царившую в 6реслау, все попадавшиеся мне на пути жители были опрятно и чисто одеты. Это было особенно заметно на фоне развалин. Покорившиеся судьбе, они по-прежнему продолжали следить за собой. Впрочем, это относилось и К встречавшимся мне военным. Они по прежнему соблюдали устав и приветствовали друг друга, согласно рангу.

Однажды во время таких прогулок мне довелось лицезреть то, что заставило меня не поверить собственным глазам. Я увидел машину, проезжавшую возле рва, окружавшего город, в которой сидели рядом немецкие и русские офицеры. Я догадался, что они обсуждают условия сдачи Бреслау. С этого момента для меня не осталось сомнений: конец боев близок, очень близок. И я поспешил назад, к центру города. 6 мая в два часа дня по московскому времени (в час дня по немецкому) я узнал о почетной капитуляции Бреслау. Мне не хватит слов, чтобы передать то уныние, которое охватило раненых, находившихся в подвале вместе со мной.

Некоторые не могли поверить, что такое случилось. Многие плакали слезами, впервые появившимися у них после долгих месяцев мужественного сопротивления, и совершенно не стыдились этого. Неужели все наши усилия были потрачены даром? Неужели годы отданной жизни, бои на фронте, потери, лишения и жертвы, страдания жителей Германии от бомбардировок их страны - все было напрасным? Мы оказались перед лицом угнетающей перспективы оказаться в лагере для военнопленных. А как долго мы там пробудем? Это вогнало всех нас в глубокую депрессию, мы не могли с этим смириться.

Гауляйтер Ханке со своей национальной гордостью и надменностью объявил, что он арестует генерала Нихоффа за его пораженческое решение. Но затем гауляйтер изменил свое мнение, очень быстро смирился с ситуацией и столь же быстро приказал готовить к вылету «Физелер Шторьх» Этот самолет предназначал ся только для личного использования комендантом гарнизона Бреслау генералом Нихоффом. Однако Ханке за его спиной воспользовался «Шторьхом», чтобы улететь из города. Генерал Нихофф хотел разделить судьбу города вместе со своими бойцами. Узнав о бегстве гауляйтера, он даже обрадовался, поскольку теперь тот не мог помешать его переговорам об условиях капитуляции.

Самолет, в котором улетал Ханке, многие жители Бреслау увидели в небе над городом 6 мая около шести утра. В то же утро генерал Нихофф получил радиосообщение из Кирхберга: «Гауляйтер Ханке приземлился у нас, получив легкие ранения из-за неполадок в самолете». Больше об этом человеке ничего не было слышно. Ходили слухи (не знаю, основывались они на фактах или нет), что ему удалось сбежать в Южную Америку. Помимо этого, мне доводилось слышать и о том, что гауляйтер скрылся в Чехословакии и там был застрелен, когда попытался сбежать из транспортного средства, перевозившего пленных.

После капитуляции Бреслау на стенах зданий были вывешены красные плакаты, возвещавшие о сдаче города. Генерал Нихофф объявил, что переговоры завершены и Бреслау сдается советским войскам. Завершающий акт немецкой драмы состоялся 7 мая в Реймсе, где ночью в 2 часа 41 минуту генерал Йодль был вынужден подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии. Это произошло на 2075-й день войны. Согласно этому акту, германское командование обязывалось отдать приказ о прекращении военных действий 9 мая в 00 часов 01 минуту (8 мая в 23 часа 01 минуту по центральноевропейскому вре мени)1 За этой «безоговорочной капитуляцией» так и не последовало мирного договора. Не существует его и по сей день!

За годы войны Германия потеряла на фронтах более 4,3 миллиона человек. Около 600 000 немцев стали жертвами авианалетов противника. Более 3 миллионов немецких солдат умерло в лагерях для военнопленных, организованных союзниками, и в коммунистическом ГУЛАГе. К этим цифрам следует добавить и бессчетное количество немецких беженцев, изгнанных из родных земель.

Данные о потерях с обеих сторон во время осады Бреслау в разных источниках варьируются. Согласно мнению командира полка Ханфа, битва за силезскую столицу Бреслау занимает второе место после Сталинграда по продолжительности и ожесточенности осады в период Второй мировой войны. По оценкам медиков, работавших в городе, ежедневно умирало по 1000 их пациентов, а из гражданского населения в общей сложности погибло 80000 человек. Из этих восьмидесяти тысяч, как утверждает Пауль Пикерт в своей книге «Крепость Бреслау», 1 3000 лишились жизни во время работ по сооружению в городе временной взлетно-посадочной полосы.

Упоминавшиеся прежде польские авторы Маевски и Созанска пишут о том, что каждую секунду один мирный житель Бреслау расставался с жизнью. Не менее 90000 силезцев умерло во время спешной эвакуации из Бреслау в январе 1945 года от голода, истощения или замерзнув до смерти.

Собственные подсчеты генерала Нихоффа относительно потерь войск в пределах крепости говорят о том, что 6000 бойцов были убиты и 23000 ранены. Если учесть, что Бреслау обороняло 50000 бойцов, не трудно подсчитать, что мы потеряли 58 процентов гарнизона крепости. Стоит заметить, что здесь не учтены бойцы, погибшие, когда они пытались сбежать из города, раненые военнопленные, а также те, кто умер в советском плену.

Потери другой стороны были значительно выше. Численность советских войск, осаждавших Бреслау, составляла 150 000 человек. Из них бои за Бреслау стоили жизни 5000 офицеров и 60000 солдат. Сегодня каждый может посетить кладбище в южной части города, где 5000 русских солдат нашли свой последний приют. Перед капитуляцией генерал Нихофф получил телеграмму. Ее текст был таким: «Германские флаги приспущены в гордой скорби и почтении к стойкости отважных защитников и гражданских жителей Бреслау». Телеграмма была подписана командующим 17-й армией генералом Вильгельмом Хассе.

Однако в Бреслау в то время не говорили ни о скорби, ни о гордости. Совсем иные слова требовались для того, чтобы охарактеризовать настроение защитников крепости. Они были озлоблены, глубоко разочарованы и полны сомнений, особенно бойцы на передовой.

Рассматривая перспективу оказаться в плену у рус ских, некоторые офицеры кончали с собой. Бойцы разбивали свое оружие о ближайшие камни. Другие в крайнем опустошении бросали его в Одер. Целых три месяца они были окружены врагом, которому не удалось сломить их боевой дух.

Целых пять предыдущих лет и днем, и ночью им не переставала дышать в спину смерть. Капитуляция была святотатством в их глазах. В городе царило ощущение наступившей катастрофы. Женский персонал вермахта снимал с себя униформу и надевал вместо нее гражданскую одежду. В штабах сжигались горы документов. Все важные бумаги бросались в пламя.

Армейские склады были открыты, и продовольствие раздавал ось жителям Бреслау. В медицинском центре нас заставили под бдительным взглядом офицера медицинской службы бросать наши пистолеты и личное холодное оружие в деревянный ящик. Условия капитуляции требовали, чтобы наше оружие досталось русским в неповрежденном виде. Тем не менее я от досады привел в негодность внутренний механизм своего «вальтера», чтобы больше никто не смог им воспользоваться.

Условия капитуляции всей Германии впоследствии оказались крайне жесткими. В отличие от них, условия сдачи силезской столицы, которых удалось добиться генералу Нихоффу, выглядели как вполне приемлемые, корректные и справедливые. Согласно им, жителям гарантировалась безопасность и медицинская помощь. Военным также гарантировалась жизнь, медицинская помощь и, что самое главное, возвращение домой с окончанием войны. Офицерам было разрешено сохранить при себе военные награды и личные револьверы без патронов. И, что было особенно важным, все эти гарантии в полной мере касались бойцов войск СС.

Русской стороной в конечном счете было предложено взять за основу акта о капитуляции Бреслау следующие положения, изложенные в соответствующем документе: «Предложение почетной капитуляции Коменданту крепости Бреслау генералу пехоты Нихоффу В соответствии с вашим согласием на почетную капитуляцию осажденной крепости Бреслау вместе со всеми вашими военными частями, я предлагаю следующие условия: 1. Все войска под вашим командованием прекращают боевые действия 06.05.45 в 14 часов по московскому времени (13 часов по немецкому времени). 344 2. Ваши войска сдаются в полном составе вместе с оружием, боеприпасами, транспортными средствами и боевой техникой. Все это не должно быть повреждено. 3. Мы с нашей стороны гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим боевые действия, личную безопасность, пищевое довольствие, право сохранить личные вещи и награды, а также возвращение домой после официального окончания войны. Офицерам будет позволено носить револьверы, положенные им по статусу, но только незаряженными. 4. Все раненые и больные получат немедленную медицинскую помощь. 5. Гражданскому населению гарантируется безопасность и нормальные жизненные условия. 6. Вам лично и другим генералам будет позволено иметь личный обслуживающий персонал и соответствующие условия содержания в лагере для военнопленных. [Подписи:] Командующий 6-й русской армией 1-го Украинского фронта генерал Глуздовский Начальник штаба генерал-майор Панов 06.05.1945".

Генерал Нихофф поставил свою подпись под данными условиями капитуляции, полагая, что эта договоренность между офицерами высочайшего ранга не будет нарушена. Будучи германским офицером, он не мог сомневаться в этом. Возможно, так и было бы, если б это зависело только от подписавших документ русских генералов. Однако впоследствии советская сторона не исполнила практически ни одного из взятых на себя обязательств.

Русские не могли скрыть свою paдость от долгожданной сдачи Бреслау. Генерал Нихофф его штаб были приглашены ими на праздничный ужин. «Победители » и побежденные сидели за одним столом, уставленным самими лучшими блюдами. Изобилие выглядело даже нарочитым. На столе горели свечи и было множество холодных закусок, в том числе икра и слоеные пироги с мясом. Водка текла рекой. Бутылки с нею в изобилии стояли между блюдами. Стакан генерала Нихоффа также постоянно наполнялся водкой, хотя никто и не ждал от него, что он будет наслаждаться этим празднованием.

Армейская корректность генерала требовала от него, чтобы он участвовал в роскошном застолье и не омрачал русским их праздника. Но при этом он не мог не думать о колоннах своих бойцов, которые в качестве пленных двигались на восток. Однако генерал Нихофф теперь и сам стал военнопленным. За столом раздавались многочисленные тосты, на каждый из которых нужно было поднимать полный стакан водки. Это были не только тосты за Сталина и Красную Армию, но и за Нихоффа и его отважную оборону Бреслау. Даже противники были вынуждены отдать дань уважения нашему генералу.

Дружеская атмосфера и корректность, которую встретили немецкие офицеры в этот вечер, безусловно, делают честь советским военным. Однако в конце дня свое слово сказали правящие политики, которым не было дела до солдатской чести. у советских политиков высокого ранга генерала Нихоффа и его офицеров ждал ледяной прием. «Гостям» вполне ясно дали понять, что они стоят у двери в будущее, где у них не будет никаких прав.

Советская сторона не намеревалась соблюдать соглашения, подписанные при капитуляции Бреслау. Пленные солдаты не получали еды, а население города превратилось в охотничью дичь, с которой русские солдаты могли развле каться по своему усмотрению. Кроме того, бойцы ее систематически отсортировывались от остальных.

Генералу Нихоффу пришлось провести в плену в общей сложности десять с половиной лет. Пять из них он провел в одиночной камере Лубянки, печально известной московской тюрьмы НКВД. А остальной срок отбыл в трудовых лагерях. Тюремные охранники поначалу С уважением относились к выданному генералу документу, который должен был оградить его от унижения, личного обыска и плохого обращения.

Документ срабатывал, как волшебная палочка! Но лишь до тех пор, пока начальником лагеря не стал немецкий коммунист. Он порвал этот документ на клочки. Нихофф протестовал, ссылаясь на условия капитуляции Бреслау. Лагерный политработник с сарказмом ответил ему: «Эти так называемые условия ничего не значили, это был лишь успешный военный трюк!» К сожалению, он был прав.

В ночь на 7 мая 1945 года советские войска заняли Бреслау. Первые советские части, среди которых были и штурмовые войска, вошли в город в час ночи и заняли позиции на Одерском мосту и в других стратегически важных пунктах. На улицах города не было ни одного жителя. Все они прятались в подвалах превращенных в руины зданий и в страхе ждали, что произойдет дальше. И уже на улицах раздавался оглушительный рев моторов. Город наполнился русскими танками и другой всевозможной техникой из моторизованных частей.

Грохот моторов нарастал по мере того, как город наполнялся все новыми и новыми беспорядочными колоннами русской техники. Раненые в нашем медицинском центре напряженно ждали развития событий. Все вокруг было наполнено русской техникой, медленно двигавшейся среди руин города. Грузовики были грязными и покрыты ми следами наших снарядов и пуль. Между ними двигались танки с красными флагами, прикрепленными к башням. В опасной близости от машин ехали типичные русские телеги, запряженные крестьянскими лошадьми.

Как-то раз к нам неожиданно забрел очередной русский. Он резко выстрелил, и пуля пролетела у нас над головами. В результате некоторые из нас попадали с кроватей. К счастью, никто не пострадал при этом. А для русских это было всего лишь игрой. Игрой, в которой наши жизни висели на волоске.

К нам заходили и другие гости из русских, визиты которых были относительно безобидными. Так однажды к нам забрел «оратор», желавший попрактиковаться и нуждавшийся в аудитории. Он появился у нас, размахивая пистолетом, но при этом вежливо попросил раненых, которые могут ходить, проследовать за ним в переднюю. Там он встал на стул и начал по-русски произносить свою речь.

Читайте также:

Сталинград

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Для большинства из нас это было все равно, что на японском. Он, должно быть, заметил, что его слова падали на выжженную почву, поскольку из них нам были понятны лишь «коммунизм», «Ленин», «Сталин» И «русская культура». Он спросил, сможет ли кто-нибудь быть переводчиком, и один из наших ребят, который был выходцем из Верхней Силезии, согласился на эту роль. Специально, чтобы он мог переводить, русский делал паузы, во время которых совершал по хорошему глотку из своей бутылки водки. Надо сказать, что наш друг из Силезии обладал хорошим чувством юмора, благодаря которому он устроил нам незабываемый вечер. Он переводил нам совсем не то, что говорил русский.

И мы внимательно слушали, мы аплодировали коммунистическим достижениям в советском раю. Мы были весело настроены, и наш «оратор» думал, что собрал прекрасную аудиторию.

И почему нет, если он так вежливо попросил нас послушать его? Мы оказались очень терпеливой ауди торией и не мешали ему говорить до тех пор, пока он не упал со стула, переполненный двумя вещами, необходимыми для русской души, - интеллектуальными усилиями и горячительной жидкостью. Он так и остался лежать там до самого утра, пока один из русских офицеров не разбудил его ударом сапога и не погнал на выход, после чего жестоко избил. Мы подумали, что дисциплинарные меры в немецкой армии в подобном случае не были бы столь жестокими, и даже пожалели нашего «оратора».

На войну я ушел мальчишкой и уже там стал мужчиной. Но мои руки остались чисты: я ни разу не сделал ничего, что противоречило бы солдатской чести и долгу. Не запятнать свою совесть за столь долгую войну было очень непросто, и поэтому мне казалось особенно несправедливым, что теперь я был в плену.