Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Иоганн Фосс

"Черные эдельвейсы" СС.Горные стрелки в бою"

Издание- (перевод с английского А. Бушуева).Издание- Москва : Яуза-пресс. 2009 год

(сокращённая редакция)

Вторая мировая война. Восточный фронт. Немецкие солдаты.

Сегодня 6 декабря 1943 года. Вскакиваю и больно ударяюсь головой о потолок. Над верхней койкой, рядом с той, на которой я сплю, на месте потолка зияет развороченная взрывом дыра, через которую внутрь проникает скупой свет полярного дня. Снаряд, выпущенный из русского противотанкового орудия, упал на наши позиции и разметал в стороны крышу нашего блиндажа.

Русские бьют быстро и точно. Все еще не отойдя ото сна, прыгаю вниз и торопливо обуваюсь. Собираюсь выскочить наружу. В следующую секунду раздается рокот нашего пулемета. Вслед за ним открывают огонь минометы. Старик уже натянул на себя куртку с капюшоном. Надев на голову каску, он быстро хватает автомат и ловкими движениями набивает карманы ручными гранатами.

- Парни, похоже, что дело дрянь. Быстро собираемся! - кричит он и выскакивает наружу. Генрих выбегает вслед за ним, и они оба устремляются к пулеметному гнезду. Я выскакиваю из блиндажа вместе с остальными, бегу по окопам, пригибаюсь при каждом выстреле из миномета.

В такой обстановке в приказах нет особой необходимости. Каждый знает, что ему делать. Мое место второго номера пулеметного расчета рядом с Генрихом. Боймер, находящийся в нашем пулеметном гнезде, стреляет короткими очередями, поворачивая в стороны стоящий на треноге пулемет. Вражеское противотанковое орудие молчит. Его не видно, потому что оно хорошо замаскировано.

Русские минометы продолжают обстреливать нас. Наши минометчики отвечают им. Мы видим, как снаряды падают на вражеские позиции. Крыша пулеметного гнезда сбита взрывом русского снаряда, но ни Боймер, ни пулемет нисколько не пострадали. Вместе с пулеметчиками 12-й роты он отбил наступление русского передового дозора, прорвавшегося на левом фланге. Мы с Генрихом занимаем места рядом с ним и видим фигурки в белых маскировочных халатах.

Они отступают и быстро скрываются в глубокой борозде, которую заранее, еще ночью, выкопали в снегу. Три неподвижных тела остаются лежать на земле неподалеку от нашего заграждения - рядов колючей проволоки. Огонь на время прекращается. Вражеский дозор скрывается в лесу. Мы быстро меняем раскалившийся ствол пулемета. Я достаю новую патронную ленту из коробки и вставляю ее в прием ное устройство. - Все целы? - раздается у меня за спиной чей-то голос. Я оборачиваюсь и вижу караульного офицера. С ним обершарфюрер Шапер, командир нашего взвода. Оба в полном обмундировании. На груди автоматы, на головах каски с зимним камуфляжем.

Читайте также:

Сталинград

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Хроника рядового разведчика"

"Ржевская мясорубка"

Штрафные батальоны

"Кроваво-красный снег"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Внешне оба являют собой полную противоположность. Унтершарфюрер Маннхард - командир 12-й роты нашего полка. Мне еще ни разу не приходилось встречаться с ним. Он красивый стройный молодой мужчина, на мой взгляд - ровесник Филиппа. По ходам сообщения он передвигается ловко и грациозно. Сейчас у меня появилась возможность разглядеть его ближе. Из-под каски блестят полные решимости глаза, свидетельствующие о силе воли и целеустремленности. Шапер, напротив, коренастый, невысокого роста человек с грубым лицом. Типичный крестьянин из Нижней Саксонии. У него облик фермера-трудяги, расхаживающего в резиновых сапогах по мокрому от дождя полю, засаженному свеклой.

- Так точно, унтершарфюрер! - отвечает наш Старик. Маннхард торопится, он озабочен важными вопросами. Сколько человек было в неприятельском дозоре? Сколько русские потеряли убитыми? Как они были вооружены? И самое главное - где русское противотанковое орудие?

Старик указывает на какое-то место впереди, на другой стороне низины. - Вон там, как раз возле вражеского пулеметного гнезда. Раньше его там не было, наверное, они оборудовали огневую позицию совсем недавно. Все произошло совершенно неожиданно. Бой мер увидел их через телескопический при цел только тогда, когда они стянули маскировочную сетку с орудия и принялись обстреливать нас.

Маннхард подходит к стереотрубе и принимается разглядывать холм, откуда совсем недавно нас обстреливало русское противотанковое орудие. - Несколько дней назад они проделали такой же фокус с 1-м батальоном, - сообщает он. - Как вы полагаете, что они задумали? - интересуется Старик.

- Пока не знаю, но попытаюсь угадать. В любом случае, в следующий раз ваша огневая точка, пожалуй, станет их первой целью. Послушай, с этого расстояния русские разобьют ваш блиндаж в щепки. По пробуй не дать им такой возможности. Уничтожь это орудие, чтобы из него они больше не выпустили ни одного снаряда. Не своди с них глаз! Я попрошу помощи у наших мунго. - С этим словами он удаляется.

Мы наблюдаем за тем, как Старик разглядывает местность через стереотрубу, медленно поворачивая ее справа налево и обратно. Генрих ищет русское орудие через телескопический прицел. В тяжелом напряженном молчании проходит час. Три тела убитых русских солдат перед проволочными заграждениями по-прежнему лежат в мертвой неподвижности. Начинает смеркаться - день в этих широтах короток. Становится еще холоднее. От холода не спасают даже теплая одежда и обувь.

Сменяю Генриха, он уступает мне место за пулеметом. Не успевает он отойти в сторону, как я замечаю русское противотанковое орудие прямо перед собой. С него медленно сползает маскировочный экран, и над бруствером появляется ствол. - Вот он! - одновременно вскрикиваем мы со Стариком.

- Огонь! - рявкает мой старший товарищ. В направлении цели устремляется первая очередь трассирующих снарядов. Четко вижу вражеское орудие в перекрестье прицела и открываю огонь. Представляю себе, как пули попадают в щит орудия. Пробить его они не могут, несмотря на относительно небольшое расстояние. Ответ следует почти мгновенно. Первый снаряд попадает в крышу нашей огневой точки и частично сносит ее. Второй снаряд до нас не долетает. Если третий угодит в амбразуру, то нам конец. Генрих подбегает ко мне, занимает мое место за пулеметом и поливает длинными очередями расчет русского орудия. Третий снаряд тоже падает мимо цели, однако наша смертоносная дуэль еще не закончена.

Раздаются выстрелы наших минометов. Вижу, как сразу четыре снаряда разрываются вокруг русского орудия, затем еще один и еще. Старик наблюдает за происходящим через стереотрубу и приходит в возбуждение от удачных попаданий наших минометчиков. - Прекратить огонь, Генрих! - неожиданно кричит он. - Орудия больше не видно. Похоже, оно уничтожено. Возникает пауза. Не успеваем мы заменить ствол, как Генрих обнаруживает второй неприятельский дозор, находящийся пока на довольно большом расстоянии от нас, но приближающийся с той же стороны.

Мой товарищ разворачивает пулемет и нацеливается на белые фигурки, двигающиеся на нас под покровом сумерек. - Не стрелять! - предупреждает Старик. - Пусть подойдут ближе!

Через несколько секунд он кричит: - Внимание! В следующее мгновение прямо перед нами раздается очередь, выпущенная из русского автомата. Старик тут же отвечает на нее выстрелами из своего автомата, опустошая целый магазин.Один из трех русских солдат, залегших перед нашим проволочным заграждением, вскакивает, явно пытаясь прорваться на наши позиции.

Старик слишком поздно замечает его, но все-таки успевает выстрелить. Русский падает и валится на землю, зацепившись одной рукой за проволоку. Поднятая вверх, она как будто символизирует бессмысленную храбрость ее владельца. В следующее мгновение мы обрушиваем вал огня на наступающего противника. Ничейную землю поливает смертоносный град пуль и мин. Иванам удалось внедриться на нее довольно далеко, но, несмотря на их храбрость, им приходится откатиться назад.

Минометный огонь неожиданно прекращается. - Смотрите! - кричит Старик. - Наверное, сейчас следом за ними бросится 12-я рота! Глазам своим не верю! Вот же дьяволы! Я вскакиваю и, выглянув в амбразуру, вижу фигуры наших солдат, устремившихся по безлесному заснеженному пространству налево от холма в направлении русского дозора.

Они уже совсем близко и вот-вот рассекут отряд противника надвое. Слышу громкий голос Маннхарда, приказывающего своим людям на левом фланге окружить неприятеля и отрезать ему пути к отступлению. После этого все происходит со стремительной скоростью. Выстрелы, крики, окружение русского отряда.

Наши солдаты уже готовы отогнать к нам в тыл окруженного врага, когда снова открывают огонь русские минометы. Спустя какое-то время в лесу снова стало тихо и темно, так же, как и утром. Приближался вечер, и мне предстояло заступать в караул. К нам подошел Старик и сообщил, что с нашей стороны потерь не было. Я глубоко затянулся своей первой сигаретой и почувствовал, что тревога уступает место радостному ощущению того, что я нахожусь там, где всегда хотел быть в грозные годы войны.

Вернувшись в блиндаж, солдаты приходят в небывалое воодушевление. Прибыла почта. В условиях нашего тесного жилища письма из дома становятся всеобщим достоянием. На столе рядом с карбидной лампой стоит бутылка коньяка, часть нашего месячного пайка. Письма и фотографии идут по кругу. Кто-то занимается чисткой оружия. Я радостно разглядываю полученную от родителей посылку. Открыв ее, я не верю своим глазам.

Это предрождественские подарки, которые в детстве я привык получать дома утром 6 декабря: шоколад, печенье, орехи, еловая веточка с кро шечными красными игрушками, нож, записная книжка. На этот раз мне прислали маленькую книгу - «Под осенней звездой» Гамсуна. Подумать только! Посылка проделала путь в четыре тысячи километров - на пароходе, поезде, грузовике и на спине мула. Самое удивительно, что она прибыла вовремя. Это настоящее чудо.

Снаружи становится еще холоднее, мороз крепчает. В блиндаже жарко натоплено, печка раскалилась докрасна. Наше настроение поднимается еще больше после второй бутылки коньяка. Старик управляет всеобщим весельем, запевая песни, которые мы тут же подхватываем, рассказывает анекдоты. Он требует анекдотов и от нас и высказывает одобрение или осуждение в зависимости от степени их непристойности.

- Знаете анекдот про двух блох? - спрашивает он. - Нет? Никогда не слышали? Тогда я вам его расскажу. Значит, так. Встречаются две блохи в бороде у мотоциклиста. «Нравится тебе здесь?» - спрашивает одна.«Жить можно, но каждый раз, когда он едет на мотоцикле, возникает жуткий сквозняк! Это просто безумие какое-то!» - «Если хочешь знать мой совет, найди себе молодую бабенку и поселись как можно скорее у нее подмышкой. Жить будешь в свое удовольствие, в тепле и спокойствии». Вторая блоха так и поступила. На следующий день она сбежала, но через пару недель вернулась обратно. «Как поживаешь, подружка? Последовала моему совету?» - «А как же! При ползала я в подмышку к молодой бабенке и неплохо пожила, как ты и говорила. Но однажды я обнаружила место получше, совсем рядом, тоже среди волос, теплое и уютное. Превосходное место! Замечательное! » - "Рада слышать, подружка. Но скажи, почему же ты там не осталась?» - "Да я и сама не знаю. Однажды я снова оказалась в бороде мотоциклиста!»

Следует взрыв смеха. Мы с Генрихом смеемся более сдержанно, чем остальные. Мы моложе наших товарищей, и нам не слишком нравятся подобные соленые шутки. По кругу снова идет бутылка коньяка, звучит новая песня. Бой мер заводит грустную мелодию на губной гармошке - любимую песню Шмидхена о браконьере, его дочери и хозяине леса. В следующем куплете все герои умирают. Шмидхену нравятся такие песни. За одной грустной песней следует другая. Бой мер умел великолепно играть на таком простом инструменте. Те из нас, кто не знают слов, воспроизводят лишь мелодию. Старик, у которого изменилось настроение, неожиданно замолкает. На его лице появляется печальное выражение.

Внезапно он встает и, понизив голос, просит: - Не надо больше, я не могу это слышать. - Не будь занудой, Старик! Споем еще! - кричит Шмидхен и порывается запеть что-то новое. - Я сказал, хватит! - рявкает Старик и ударяет рукой по столешнице. - Довольно! Завтра у нас будет хлопот полон рот. Нам нужно восстанавливать крышу. Пора спать!

С этими словами он выходит наружу. Прежде чем Шмидхен успевает что-то сказать, Генрих крепко хватает его за руку, давая понять, что следует успокоиться. Наша короткая вечеринка закончена.

Старик по-прежнему не возвращается. Скоро настанет очередь Генриху заступать в караул. Мне хочется узнать о странном поведении Старика, и я спрашиваю об этом. - Похоже, - отвечает мой товарищ, - что он не любит такие песни. Они действуют ему на нервы. Затем Генрих рассказывает мне историю о Салле и роли Старика в случившемся.

Он говорит, что рано или поздно я все равно узнаю о ней, по крайней мере, какие-то намеки, которые меня наверняка удивят. По его словам, Старик воевал в ударной группе, которая была предшественницей нашей дивизии. Их перебросили из южной части Норвегии на новый участок фронта в северную Карелию. Это было в конце июня 1941 года, когда там начались боевые действия. Поскольку это была моторизованная часть, абсолютно не готовая к боям в лесах, ее первым заданием стал захват нескольких высот в пустынной местности между деревушкой Салла и советско-финской границей. В интересах безопасного проведения операции, обошлись без предварительной разведки местности.

Не успела часть добраться до подножия холмов, как на нее обрушился плотный огонь русских минометов и пулеметов, расположившихся на господствующих высотах. Наших солдат прижали к земле. Неожиданно в сухом лесу вспыхнул пожар. Генриха тогда в той части не было, но ему рассказывали, что картина была жуткая. Все вокруг охватило огнем и заволокло дымом.

Сверху летят осколки снарядов. Пулеметные очереди прошивают каждый квадратный метр пространства. Потери среди наших солдат и офицеров увеличиваются с каждой минутой. Связь обрывается. Товарищей Старика охватывает паника, начинается беспорядочное отступление. Старик, зная, что рискует сгореть в пожаре, оставляет своих товарищей, и мертвых, и раненых. После того как Салла была взята, обнаружены сотни обгоревших тел. Старик до сих пор не может забыть жуткие крики, доносившиеся из охваченного огнем леса.

Генрих заканчивает рассказ и подбрасывает дров в печку. Его профиль четко вырисовывается в отсветах огня. Рассказ о крещении огнем, которое испытала дивизия, придает его бледному лицу какое-то печальное и даже мрачное выражение. Мы уже успели сблизиться с ним и часто говорили по душам. Он родился в Восточной Пруссии, в Кенигсберге, и добровольно поступил на службу в войска СС сразу по окончании гимназии. Несмотря на присущий ему идеализм, он был скептиком. В его словах я отчетливо услышал удовлетворение от того, что послужной список нашей дивизии далеко не всегда был победоносным.

Немного помолчав, он продолжает: - Позднее дивизия отлично воевала и в 1942 году была преобразована в горную дивизию. Старик получил Железный крест. Он все еще переживает из-за случившегося. Сомневаюсь, что он когда-нибудь успокоится. Мне предстоит в полночь сменить Генриха в карауле, и поэтому я решаю немного поспать. Ложусь на койку и прикрепляю к стене еловую ветку, полученную из дома. Прореху в крыше немного залатали. Завтра утром мы основательно займемся ее ремонтом.

Примерно в это время я познакомился с унтершарфюрером Маннхардом. Я находился в карауле. С минуту на минуту меня должны были сменить. Шел снег. Небо немного прояснилось, но стало очень холодно. Началось суровое время года, когда природа немеет от холода и солдатам по обе стороны фронта приходится бороться с общим врагом - беспощадными морозами. Даже малая небрежность в обмундировании может вызвать обморожение пальцев, носа, ушей. Караульные обычно стоят на еловом лапнике. На ногах у них войлочные сапоги, на руках - массивные рукавицы. Они одеты в утепленные штаны, подбитые мехом куртки с капюшоном, маскировочные халаты.

На голову натянута шерстяная маска-чулок с прорезями для носа и глаз. В зимней экипировке мы больше похожи на пожилых рыночных торговок, чем на молодых солдат. Несмотря на причиняемые нам неудобства, зима не может не вызвать у нас восхищения своей величественной красотой. Я уже видел северное сияние - зрелище великолепное и неповторимое. Это настоящее буйство красок и оттенков света волшебных форм и ритмов, которое вызывает такое ощущение, будто ты окунаешься в непривычный сказочный мир. В описываемый мною день солнце на короткое время поднялось над линией горизонта, и снег засверкал миллионами ярких искр.

Ко мне приблизился Шапер, обходивший наши окопы, и сообщил, что, сменившись из караула, я должен зайти к Маннхарду в его блиндаж. - Похоже, что по личному делу, - пояснил он. «Интересно, зачем я ему понадобился?» - подумал я. Как выяснилось, Маннхард и Шапер заходили в наш блиндаж, чтобы о чем-то поговорить со Стариком. На столе Маннхард заметил мой томик Гамсуна и поинтересовался, кому он принадлежит.

- Я рад, что рядом со мной есть кто-то, кто читает Гамсуна, - сказал он, пожав мне руку, после того как я доложил о своем приходе. Я впервые увидел его без каски или фуражки. Мне сразу вспомнился Филипп. Хотя тот был не похож на моего командира, тип лица у них был сходный. На мундире Маннхарда я заметил Железный крест 1-го класса и значок за ранение. - Вы еще что-нибудь читали из книг Гамсуна? - «Соки земли», - ответил я. - Мне очень понравилось. - Значит, у нас похожие вкусы, - сказал Маннхард. - Садитесь и расскажите о себе.

Я коротко рассказал о моей прошлой жизни и, в свою очередь, узнал, что унтершарфюрер родом из Вестфалии, из Мюнстера. Маннхард попросил у меня книгу Гамсуна, сообщив, что для этого у него есть особая причина: он отправляется на боевое задание - вместе с ротой дивизионной разведки ему приказано выступить на северный фланг и действовать там в контакте с отрядом норвежских добровольцев. Я не знал, что у нас в дивизии есть норвежцы, и это известие вызвало во мне интерес. Маннхард объяснил, что они поступили на службу в войска СС, чтобы помогать финнам.

Сначала это была только одна рота. Затем она численно разрослась и стала лыжным батальном СС «Норвегия». Эти парни были опытными лыжниками, прекрасно знавшими суровые земли Заполярья. Северный фланг находился севернее нашего расположения и представлял собой не четко обозначенную передовую, а немногочисленные заставы и опорные пункты разного размера.

Они были выстроены для ведения круговой обороны и хорошо оснащены боеприпасами и продовольствием и находились на обширном пространстве, покрытом болотами, озерами и лесами. Военные действие на этом участке фронта сводились, по сути, К патрулированию ничейной земли. Маннхарду уже приходилось нести там службу, прежде чем он был направлен в офицерскую школу. Таким образом, эти места ему хорошо знакомы. Все это разожгло мое воображение. Заметив мой интерес, Маннхард небрежно произнес: - Похоже, что вы были бы не против отправиться вместе со мной в дозор. - Конечно, почему бы нет? - ответил я, еще не зная, что мое решение будет иметь самые серьезные последствия.

В марте 1944 года, когда день значительно удлинился, разведывательная деятельность нашей дивизии на этом участке фронта активизировалась. Двенадцатичасовой световой день, замерзшие озера и покрытая снегом местность представляли собой идеальные условия для проведения лыжных дозоров. Они имели жизненную важность для наших застав и дивизии в целом, поскольку позволяли выслеживать врага, прятавшегося в складках местности, давали возможность находить и уничтожать опорные базы советских войск.

Эта зима оказалась мягче предыдущих. Мы, в нашем блиндаже, относительно спокойно пережили ее. И все же при взгляде в прошлое кажется невероятным, что линия фронта могла проходить в таких суровых климатических условиях.

Однако блиндажи представляли собой землянки с дополнительной теплоизоляцией, с крышей в несколько накатов, спасавшие даже от сильного артиллерийского огня. Таким образом, условия для проживания были относительно неплохие. Отрицательное воздействие на наш моральный дух почти постоянной темноты с ноября по февраль нейтрализовалось «батальонным шнапсом», щедро выдававшимся один раз в неделю. Долгие часы, которые приходилось проводить в блиндаже, мы коротали за карточной игрой «семнадцать и четыре», разновидностью покера. Играли мы на советские рубли, которым не удавалось найти иного применения.

Кроме того, мириться с зимними неудобствами нам также помогала наша молодость, свойственные ей жизнерадостность и напускная храбрость. Кроме того, нам, молодым парням, постоянно хотелось есть, и чувство голода не могли насытить никакие дополнительные паЙки. Голод усиливался также и постоянным нервным напряжением. Большинству из нас постоянно хотелось сладкого, и, получая еженедельную порцию фруктового джема, мы практически молниеносно съедали ее. В начале месяца меня вызвали на командный пункт роты, где я узнал, что меня пере водят в разведывательный батальон СС «Норд", расквартированный на северном фланге.

То ли Маннхард замолвил за меня словечко в штабе дивизии, то ли это была случайность - истинной причины я так и не узнал. С одной стороны, я чувствовал, что буду скучать по товарищам из моего взвода, с другой стороны, я специально учился совершать лыжные рейды в разных условиях на открытой местности и успел заскучать от жизни в окопах. Во всяком случае, не последнюю роль в моем намерении отправиться в дальние лыжные рейды сыграл новый эпизод, когда я в очередной раз увидел диких гусей. Так же, как полет гусей следовал за зовом природы, так и нам самой судьбой было уготовано выполнить нашу миссию в далеком Заполярье.

Через несколько дней я уже находился на борту грузовика, отправлявшегося на север. Мы ехали по дороге, проложенной нашим инженерным батальоном среди просторов полярной пустыни, ее холмов, озер и болот примерно в десяти километрах от линии фронта и протянувшейся параллельно ей. Она была сложена из бревен и помещенных на них досок. Я нисколько не сомневался в том, что, выстраивая ее, саперы столкнулись с немалыми трудностями. Дорога заканчивалась возле берега замерзшего озера, где стояло несколько заброшенных деревянных лачуг и две перевернутые вверх дном лодки.

На санях мы перебрались на противоположный, восточный, берег озера. Там мы увидели небольшое поселение - сложенные из бревен домики, которые использовались нашим разведывательным батальоном в качестве опорного пункта. Разведчики блокировали проход между двумя озерами в нескольких километрах к востоку от базы. На командном пункте я доложил о своем прибытии. Мне сообщили, я назначаюсь в роту Маннхарда. Как выяснилось, через несколько дней в дозор одновременно уходят три группы лыжников. Они будут действовать независимо друг от друга. Ими руководят три командира: Маннхард, норвежский офицер и, к моему удивлению, фон Хартманн.

Наша группа, состоявшая из трех взводов, была малочисленной. В ней насчитывалось всего 32 человека, из них один офицер и два унтер-офицера. Один из взводов был полностью укомплектован норвежскими добровольцами. Мы получили задание найти вражеские боевые отряды в русском тылу, взять пленных и сразу вернуться. Остальным предстояло два следующих дня проводить разведку на севере и на юге от нашей базы. Наши приготовления уже были в самом разгаре. Я получил лыжи и финские лыжные ботинки. Мне разрешили оставить винтовку.

Примерно половина нашей группы была вооружена автоматами. На несколько саней мы погрузили боеприпасы, продукты (среди прочего и новшество для разведывательных групп - смесь из лесных орехов, изюма и миндаля), палатки и запасные лыжи для пленных, которых предполагали взять. Нам предстояло выступить в поход сразу после наступления сумерек. Мы надеялись оказаться в тылу русских войск на следующее утро.

Сбор назначили на семь часов вечера. Маннхард был вооружен русским автоматом с круглым иском - надежное, мощное и испытанное в боях оружие. Касок мы надевать не стали, только вязаные шапки, более соответствующие характеру предстоящей боевой операции. Нам потребовалось около получаса, чтобы оказаться на месте сбора всей нашей группы. После короткого отдыха мы двинулись цепью по тропинке, проложенной среди минного поля, и вскоре оказались на скрытой густыми сумерками ничейной земле. Мы предполагали, что русские действуют на участке между двумя озерами, расположенными примерно в десяти километрах от линии фронта. Нам предстояло обогнуть по дуге это место и внедриться во вражеский тыл.

Наш дозор неплохо знал эту местность. У нас были географические карты, на которых указывались озера (они были пронумерованы), реки, невысокие холмы, а также болота. Опыт предыдущих рейдов помогал нам без особых трудностей ориентироваться на ничейной земле. Кроме того, были отмечены места, где находились тела наших погибших товарищей, которые не удалось забрать с собой. Позднее я убедился в том, что в отдельных местах этого участка фронта никогда не ступала нога человека.

Мы прошли через редкий лесок и открытые пространства, продрались через густой кустарник и преодолели канавы и лужи с замерзшей водой. Приходилось постоянно обходить обломки камней и повален ные деревья. Временами мы находили тропинки, оставленные ранее нашими солдатами. Сани мы тащили по очереди, сменяя друг друга. Поход был тяжелым, и наши тела, несмотря на холод, покрылись потом. После довольно долгого времени, проведенного в окопах, я утратил спортивную форму.

Время от времени дозор останавливался, когда лежащую впереди местность следовало про верить, чтобы неожиданно не наткнуться на противника. Вперед уходило несколько наших лыжников, а остальные терпеливо ожидали их возвращения. Устанавливалась такая тишина, что было слышно, как шумит в ушах кровь. Ближе к полуночи мы сделали остановку. Все собрались в небольшом подлеске. Здесь было относительно безопасно, и поэтому каждый из взводов развел костер, чтобы вскипятить чай, как нас тому научили финны. Делалось это так. Бралась пустая консервная банка, по бокам которой ближе к низу пробивались отверстия. Внутрь закладывались полоски бересты и крошечные обломки березовых веток. Получался костерок, достаточно сильный и почти бездымный.

Огня хватало для того, чтобы получить теплый напиток. Солдаты столпились вокруг, разговаривая приглушенными голосами. Над нами простиралось огромное бездонное небо, совсем не такое, как в моих родных краях. Я разговаривал с Хервегом, командиром норвежского взвода, который уже не раз ходил вместе с Маннхардом на такие задания и очень уважал нашего унтершарфюрера. Неожиданно к нам приблизился Маннхард.

- Слышите? Что это? - спросил он. - Всем замолчать! Снова стало тихо, и я услышал высоко в небе при глушенные крики диких гусей. Они были далеко, но постепенно приближались к нам. Все, как зачарованные, смотрели на небо, где вскоре появилась стая этих свободных птиц. Они летели с юга на север, и их пронзительные крики сливались в одну бесконечную жалобную песнь. Я не мог не вспомнить песню, которую пели в нашем отряде юнгфолька. Дикие гуси в ночной тиши Пронзительно кричат, летя на север. Опасен путь, будь острожен! Что будет с нами всеми? Лети вперед, гусиный клин, Лети, лети, лети на север! И если осенью вернуться нам не суждено, Прощайте навсегда!

В эти мгновения полет диких гусей показался мне своего рода символом нашего боевого задания, высшей целью которого была борьба с большевизмом в этом суровом краю долгой полярной ночи. Я нисколько не сомневался, что сейчас многие мои товарищи вспоминают слова этой простой и всем известной песни. Не думаю, что мы понимали пророческий смысл отдельных ее строчек, людям не дано знать о будущих поворотах собственной судьбы.

Мы отправились дальше на восток. В темноте не было видно никаких следов противника. Двигаясь цепью, мы старались не нарушать тишины лесов. Слышались лишь негромкие звуки скользящих по снегу лыж и легкое постукивание лыжных палок. Час шел за часом, напряжение нарастало. Казалось, что никогда не будет конца этому безграничному белому пространству. Лишь изредка нам встречались отдельно стоящие деревья.

Перед рассветом мы снова сделали привал. Манн хард посовещался с двумя другими командирами взводов, разглядывая карту при свете фонарика. Повернув на юго-запад, мы неизбежно, рано или поздно, пересечем линии коммуникаций русских войск. Как только начало светать, мы стали передвигаться более осторожно, больше не делали остановок и все чаще рассматривали местность в окуляры биноклей. Примерно в десять часов утра мы приблизились к озеру N 20, располагавшемуся в шести километрах южнее нашего ночного маршрута.

По сигналу Маннхарда все залегли в снег. Перед нами простиралась гладь замерзшего озера, со всех сторон окруженного лесом. Маннхард и командиры взводов еще раз осмотрели окружающее пространство в бинокли. Вскоре они обнаружили противника. Мы услышали далекие, еле различимые голоса. Я подался немного вперед и увидел отряд русских солдат, двигавшихся по льду озера на восток. С ними было двое саней, запряженных лошадьми. Из леса навстречу им вышли несколько человек.

Маннхард жестом приказал нам отползти обратно в лес. Мы свернули к северо-западной части озера параллельно берегу и линии коммуникаций противника. Тем временам две группы русских встретились прямо посередине озера и вместе направились на запад. Мы достаточно быстро оказались на западном берегу, позволив норвежцам Хервега незаметно зайти Иванам в тыл и затаиться среди деревьев. Между тем взвод Маннхарда двинулся в противоположную сторону.

Третий взвод оставался в резерве. Русские медленно приближались к нам. Наш командир позволил им подойти на расстояние 50 метров и неожиданно крикнул по-русски: - Руки вверх! Бросайте оружие! Противник решил не сдаваться.

В следующее мгновение красноармейцы спрятались за санями и наугад открыли по нам огонь из стрелкового оружия. Мы сбросили с ног лыжи и рассредоточились по краю озера, готовясь к атаке. Маннхард, укрываясь за стволом дерева и наблюдая за противником в бинокль, стал громко и четко отдавать нам приказания. Под его командой, поддерживаемые огнем из винтовок, наши товарищи, вооруженные автоматами, устремились вперед. Бежать по снегу было тяжело, и они передвигались прыжками. В это время мы поливали Иванов огнем, не давая им высунуться из-за саней. Противник сопротивлялся отчаянно, но шансов на успех не имел никаких. Вскоре русские почти прекратили стрельбу, хотя последние оставшиеся в живых продолжали отчаянно сопротивляться. Наши товарищи были уже рядом с противником, так что нам пришлось прекратить огонь, чтобы не задеть их.

Взвод Маннхарда через считаные секунды оказался позади саней, зайдя с тыла. Еще несколько автоматных очередей, и все было окончено. Мы встали. К нам приблизился один из норвежцев. Он вел за собой единственного пленного русского. Тот шел, подняв вверх руки. Все его товарищи погибли. С нашей стороны потерь не было. Вскоре вся наша группа собралась вместе. Среди убитых красноармейцев оказался командир лыжного батальона противника, что объясняло упорное сопротивление русских солдат. Забрав у него документы и карты, мы осмотрели сани, в которых нашли большой запас продуктов. Было понятно, что больше нельзя терять ни минуты.

Хотя бой продолжался не более 20 минут, его зву ки вполне могли встревожить все русские тылы. Мы направились к озеру N 17, на северо-запад, где предполагали соединиться с отрядом фон Хартманна. К сожалению, наш храбрый пленник оказался скверным лыжником и поэтому мы были вынуждены двигаться очень медленно. Мы поставили позади себя несколько противопехотных мин и двинулись дальше. Наша осторожность оказалась не лишней, и мы с удовлетворением услышали у себя за спиной, спустя примерно час, грохот взрыва.

Ближе к полудню мы, наконец, добрались до расположения отряда фон Хартманна. Хотя мы находились в пути вот уже 20 часов, нам еще предстояло идти не менее трех. Часть отряда фон Хартманна присоединилась к нам, и дальше мы пошли вместе. На двух санях они тащили скорбный груз: тела трех наших солдат, погибших в бою еще в начале зимы и пролежавших в снегу до этого дня. Теперь их забрали, чтобы переправить на кладбище. Остальная часть отряда фон Хартманна осталась, чтобы, если понадобится, прикрыть нас и встать на пути русской боевой группы, которая предположительно действовала в этих местах.

Мы, выполнив в целом задание, почувствовали, как напряжение последних суток постепенно начинает спадать. Почти двадцатичетырехчасовой лыжный рейд изрядно вымотал нас. Прошел примерно час, когда мы услышали доносившиеся откуда-то сзади звуки перестрелки. Скорее всего, это люди фон Хартманна вступили в бой с врагом где-то в районе озера N17. Спустя какое-то время все стихло. Интересно, что там случилось? Позднее, уже после полудня, до нашего слуха снова донеслись звуки боя. Сейчас дело показалось нам более серьезным. Прежде чем установилась тишина, мы услышали грохот взрывов и выстрелы из тяжелых минометов. Стало ясно, что отряд фон Хартманна попал в беду.

Мы же добрались до наших позиций без приключений. На следующий день отряд фон Хартманна вернулся. Из тридцати человек погибло пятеро. Пятнадцать человек получили ранения. Они выложили тела своих погибших товарищей на снег перед домиком, в который я прибыл несколько дней назад. Среди погибших был и фон Хартманн. Новость о его смерти распространилась со скоростью степного пожара. Он умер от прямого попадания осколка мины. Два дня отдыха, которые мы получили после возвращения, были омрачены гибелью нашего командира.

Конечно, потери у русских были более тяжелые, но мы все равно считали, что заплатили за рейд на ничейную землю слишком высокую цену. Смерть фон Хартманна я воспринял как личную утрату. Мне казалось, что мы потеряли хорошего человека и образцового офицера. Я видел, как он проверял готовность своего отряда за день до рейда. Он строго и в то же время уважительно обращался с подчиненными. Фон Хартманн в последнее время хромал уже меньше, но все равно не расставался с тростью.

Немного освоившись на новом месте, я стал воспринимать северный фланг по-другому. Теперь он казался мне более привлекательным и привычным. До этого трагического происшествия я надеялся, что найду возможность пообщаться с моим бывшим командиром, и когда узнал о его гибели, то на мгновение почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Это стало новым шагом в обретении военного опыта.

Однажды Маннхард пригласил меня зайти в его дом, чтобы забрать томик Гамсуна. Мы сели за стол возле жарко натопленной печки. Убранство комнаты было спартанским. Когда-то в этой скромной бревенчатой хижине жили люди, наверное какая-то семья, которой пришлось эвакуироваться со всем скарбом и домашним скотом. Остался лишь пустой дом, в котором уже ничто не напоминало о его прежних обитателях. - Этот дом как будто сошел со страниц гамсуновских «Соков земли», - сказал Маннхард. - Это - настоящий мир Исаака и Ингер, их первое жилище в Селланраа, наверное, было именно таким.

Его слова не требовали подтверждения. Какое-то время мы молча смотрели на огонь, размышляя о том, насколько изменчива человеческая судьба. Война занесла нас в удивительный мир, не похожий на тот, к которому мы привыкли, и так напоминающий романы великого норвежского писателя. Маннхард был в подавленном настроении и нуждался в собеседнике. Он продолжал переживать не только из-за смерти фон Хартманна. Его потрясло недавнее известие о бомбежках в Вестфалии, где было разрушено много домов, в числе которых и дом его родственников. Маннхард сказал, что война уже не ограничивается уничтожением военной силы противника, а перешла к истреблению мирных городов и их обитателей. Этим занимаются уже не противоборствующие стороны, принадлежащие к разным культурам. Старая Европа перешла к самоуничтожению. Если так будет продолжаться и дальше, сказал мой собеседник, то Европа станет легкой добычей для Красной Армии.

Когда он попросил меня рассказать о моей семье, я сообщил, что дом на Стене в моем Брауншвейге не давно был уничтожен, и «райский уголок» Изы сгорел до основания. Я также поведал о последнем письме матери, которая написала, что мой младший брат Петер поступил во вспомогательную службу люфтваффе и приписан к зенитному расчету, расположенному в окрестностях Брауншвейга. Он стал четвертым солдатом в нашей семье.

Отец сейчас находится в Италии, а старший брат Ник учится в офицерской школе во Франции, в еуассоне. В общем, новости были малоутешительные. Примерно в это самое время англичане и американцы приняли к действию формулу «безоговорочной капитуляции», которая, как выяснилось из моего разговора с Маннхардом, не оставляла нам никакого выбора. Теперь полное уничтожение грозит либо им, либо нам. Наша миссия здесь, в Заполярье, предельно ясна: как можно дольше удерживать эти земли от натиска большевиков. Маннхард считал, что наше дело еще не проиграно. Его надежда основывалась на том, что он называл «возникновением нового европейского духа».

Это понятие разделяют наши братья по оружию финны, наши норвежские товарищи, а также все молодые добровольцы разных званий и чинов из Франции, Дании, Бельгии, Нидерландов и даже Швейцарии. Я признался моему собеседнику, что разделяю его взгляды, и рассказал о том, что попал в войска ее благодаря доводам Фи липпа. Мое небрежное упоминание о том, что Филипп сейчас служит в дивизии «Викинг», мгновенно насторожило Маннхарда. - Я сам раньше служил в «Викинге» И попал в состав дивизии «Норд» после выхода из госпиталя. Я тогда был еще унтер-офицером.

Мы немного поговорили об этой дивизии, а затем я поинтересовался, за что его наградили Железным крестом. - Я получил его в госпитале, наградило меня командование «Викинга». Я подбил пять русских танков. Чистое везение. Такое бывает только раз в жизни. Танки стояли в ряд прямо перед моим противотанковым орудием и не могли быстро развернуться. Маннхард замолчал. Мы наблюдали за языками пламени и подбросили в печку дров. Несмотря на разницу в званиях мы впоследствии сблизились на основе общих интересов и взглядов.

я вернулся в батальон еще до наступления Пасхи. Полковое начальство потребовало моего возвращения после того, как командир другого пулеметного расчета был убит вражеским снайпером. Мне предстояло заменить его. Это означало другую позицию, другой взвод, другой блиндаж и даже другое боевое снаряжение. Теперь вместо винтовки я буду носить пулемет и пистолет.

Сектор обстрела новой огневой точки, располагавшейся севернее моего старого пулеметного гнезда, представлял собой небольшой подлесок. Русские позиции находились довольно далеко от нас. Линия фронта уходила на север и смыкалась с восточной бухтой озера N 70. Здесь простиралась обширная равнина, превращавшаяся летом в сплошное болото, с нем ногочисленными малыми высотами, которые мы называли ребрами. Окопы, соединявшие старую и новую огневые точки, были неглубоки и представляли собой не очень надежное укрытие. Именно в них мой предшественник при свете дня встретил неожиданную смерть от пули советского снайпера.

Я с нетерпением ждал нового назначения не в последнюю очередь потому, что знал, что встречусь со Штрикером, моим товарищем из учебного лагеря, уроженцем Южного Тироля. Благодаря ему в новом блиндаже меня встретил теплый прием, когда Шапер, командир нашего взвода, представил меня моим новым товарищам.

Штрикер был вторым номером пулеметного расчета. Первым номером был Бинг, эльзасец, солдат из числа ветеранов дивизии, участвовавший в боях за Саллу. Со временем он показал себя прекрасным пулеметчиком, проявлявшим в опасных ситуациях удивительное хладнокровие и выдержку. Одним из стрелков был Отто Бергер, парень из рабочей семьи, до войны живший в Баварии. Он обожал фюрера, которого считал спасителем своей семьи. По словам этого парня, от голодной смерти, отчаяния и унижения его родственников спасла первая программа по созданию рабочих мест, инициированная Гитлером. До этого отец Бергера довольно долго оставался безработным.

Наступил апрель. Земля все еще была покрыта снегом, но с началом весеннего равноденствия рассвет начинался почти в нормальное, привычное для нас время. Я стоял в карауле перед нашим блиндажом. Над землей, все еще не оттаявшей от зимних холодов, простирался огромный, необозримый купол неба. На юго-востоке над линией горизонта повисли в безмятежной неподвижности огромные облака. На смену рассвету пришел день. На востоке, среди темных елей, кромка неба сделалась розовой.

После этого, прямо у меня на глазах, она стала превращаться в темно-оранжевую, поднимаясь выше и заливая светом все небо у меня над головой. На фоне этого интенсивного свечения облака сделались темно-фиолетовыми, затем приобрели оттенок лаванды и зелени и в конечном итоге стали ярко-шафрановыми. Прильнув к окулярам стереотрубы, я наблюдал за нашим сектором обстрела уже в свете яркого дня. В поле зрения попала огневая точка противника, она располагалась прямо передо мной. Впереди мелькнули две фигуры в меховых зимних шапках. Мне были видны только головы, иногда приподнимавшиеся над бруствером и появлявшиеся в амбразуре вражеского пулеметного гнезда.

Сомнений не оставалось - два русских солдата готовили, и довольно беззаботно, пулемет к бою. Увидев их увеличенное изображение и даже разглядев черты лица, я испытал странное чувство. Это были два солдата, которых большевистские комиссары отправили на войну с западной культурой, люди, которые превращали церкви в склады и свинарники. С такого малого расстояния они казались странными, чужими, нецивилизованными и пугающими.

Эти солдаты, насколько нам было известно, воевали в составе лыжной бригады Красной Армии, одной из лучших и наиболее боеспособных военных частей. Разве не эти люди - или, по крайней мере, их старшие братья и отцы - совсем недавно наполняли великолепные православные храмы пением своих прекрасных голосов? Разве не их могучие и трогательные церковные гимны, столь непривычные для церквей Германии, взывали к Богу, которому молимся и мы, немцы? Разве симфонии Чайковского, которыми я не устаю восхищаться, не опираются на высокую духовность русского народа?

Я продолжал размышлять на эту тему, когда два офицера, сопровождаемые Шапером, появились на нашей огневой точке. Одним из них был сменивший Маннхарда недавний выпускник офицерской школы, второго я узнал по знакам различия. Это был гауптштурмфюрер Хансен, командир нашего батальона, с которым я впервые столкнулся лицом к лицу. Батальонный, как мы назвали его за глаза, насколько я помню, пользовался любовью и уважением подчиненных.

Его уважали за мудрое командование и личную храбрость, а также за человечное отношение к тем, кто был ниже по званию. Внешность и манеры Хансена, как я сейчас понимаю, идеально соответствовали его человеческим качествам и служебной репутации. Я слышал о том, что он выглядит молодо, однако он оказался еще моложе, чем я думал. Гауптштурмфюрер выслушал мой рапорт, отсалютовал и, немедленно прильнув к стереотрубе, принялся осматривать вражеские позиции. Время от времени он переговаривался с офицером из 12-й роты и указывал вперед, туда, где затаился противник. Затем подтвердил свое решение, видимо, относившееся к какому-то вчерашнему обсуждению. Речь шла о боевом задании, которое нам предстояло выполнить в тылу врага сегодня ночью.

Имелся в виду рейд боевого дозора. Чуть позже Шапер попросил меня отправиться вместе с дозором и при крыть В случае необходимости его левый фланг огнем моего пулемета. Выступать в поход нужно было завтра на рассвете. В нашем блиндаже жарко натоплено и сильно пахнет печным дымом, дымом сигарет, кожей и потной одеждой. Солдаты столпились вокруг карбидной лампы, и поэтому в помещение темно. На головах у нас каски с зимним камуфляжем, к белым курткам ремнями привязано всевозможное снаряжение. Участники боевой группы набирают с собой как можно больше ручных гранат и патронов для автоматического оружия - в общем, столько, сколько удастся унести. Мы - Бинг, Штрикер и я - перекидываем через плечо пулеметные ленты. Я прижимаю к себе пулемет MG-34. Теперь я первый номер нашего расчета.

В комнате становится тихо. Приготовления закончены. Цель задания ясна: прорыв во вражеский тыл, внедрение в систему окопов и блиндажей и быстрое возвращение с «языком». Нисколько не сомневаюсь в том, что мои товарищи так же, как и я, волнуются. Я раз за разом повторяю про себя: все будет хорошо, мы отличная команда, у нас прекрасный командир. Нам все удастся, если мы правильно поведем себя. Не волнуйся и, ради всего святого, сохраняй спокойствие! Смотрю на строгие лица товарищей, лица которых изредка освещаются огоньком сигареты.

Четыре человека стоят у входа, дистанцировавшись от остальных. На каски наброшены капюшоны курток. Оружия у них нет, но вместо него у каждого на груди по несколько килограммов взрывчатки. Это команда из взвода штрафного полка. Им дана возможность искупить свою вину в бою. Они совершили различные нарушения воинской дисциплины, такие, как, например, халатность при несении караула, злоупотребление алкоголем, неподчинение старшим по званию, проступки во время нахождения в тылу вроде кражи государственного имущества или изнасилования.

Им дано задание разминировать проходы в наших минных полях, чтобы открыть путь для диверсионной группы, которая устроит взрывы во вражеских блиндажах и ходах сообщения. Меня тревожит характер их задания, то, что у них нет оружия, да и само их присутствие, которое усиливает гнетущую атмосферу. По знаку их командира, сапера-фельдфебеля, они выходят наружу и приступают к разминированию. Мы терпеливо ждем. Минуты кажутся нам вечностью. Командир дозора смотрит на часы.

- Пора. Мы с облегчением хватаем снаряжение и устремляемся к выходу - сначала боевая группа, а затем мы, силы прикрытия. Проходя мимо печки, бросаем в нее окурки и выбираемся в ходы сообщения. В том месте, где начинается расчищенная в минном поле тропа, стоит наш батальонный. Он провожает нас и каждому по возможности дает напутствие, обращаясь по имени, машет вслед рукой.

Когда я прохожу мимо него, он приветливо улыбается, наверно, вспомнив утреннюю встречу на нашей огневой точке. Мы втроем незаметно приближаемся к заранее выбранной позиции, и я готовлю пулемет к бою, прячась за поваленным деревом. Слева от нас простирается открытое голое пространство. Впереди, на расстоянии примерно 70 метров, проходят позиции русских войск. Смутно узнаю темный треугольник амбразуры вражеского пулеметного гнезда на линии занесенных снегов огневых укреплений, которую я разглядел утром. Беру цель на мушку.

Бах! Бах! Вижу две вспышки справа, прямо перед вражескими позициями. Бах! - грохочет третий взрыв. Боевая группа бросается к окопам неприятеля. В небо взлетает сигнальная ракета. В следующую секунду оживает русский пулемет. В ответ посылаю прямо во вражескую амбразуру половину ленты трассирующих пуль. Отдача ударяет мне в плечо, а сошки подрагивают от мощных очередей. Наша стрельба заставляет замолчать русский пулемет как раз вовремя, позволив саперам прорваться вперед. Затем снова оживает пулемет противника. Вскоре диверсионной группе удается забросить трехкилограммовый заряд в амбразуру огневой точки.

Сложенное из бревен сооружение с глухим взрывом взлетает в воздух. Наши солдаты с обеих сторон врываются во вражеские окопы. Раздаются автоматные очереди, рвутся ручные гранаты. Две огневые точки противника подавлены. Все происходит в течение считаных секунд. Теперь бой кипит в окопах противника. Мы постоянно слышим короткие автоматные очереди и, по всей види- 167мости, звуки рукопашной. Мне кажется, что в любое мгновение русские начнут стрельбу из минометов.

Грохот взрывов и треск выстрелов противника неожиданно прекращаются. Снова становится тихо. Вижу фигурки наших солдат, стремительно возвращающихся обратно. Они бегут прямо на нас и в следующее мгновение попадают под огонь пулемета, который Иваны каким-то чудом ухитрились установить слева от разрушенной огневой точки. Я резко разворачиваюсь и беру на мушку то место, откуда ведется стрельба. Русский пулемет необходимо уничтожить любой ценой. Бинг, лежащий рядом со мной, заправляет в наш MG 34 новую ленту с трассирующими пулями. Даем несколько очередей, и пулемет противника захлебывается. Пора менять позицию, поскольку мы уже обнаружили себя перед врагом.

Наконец настает очередь русских минометов. Узнаю характерные звуки залпов. Инстинктивно пересчитываю их. Раз, два, три, четыре. После первого веера попаданий мы вскакиваем и прячемся в двух свежих воронках. Грохочут новые взрывы, и на землю дождем летят новые осколки. Следует еще одна серия залпов, за ней другая и так далее. Они сливаются в сплошной гул. Каждый взрыв заставляет нас тревожно напрячься. Обстрел был худшим из всех, которые мне пришлось испытать до этого. Неумолчно грохочут взрывы, от которых мощно содрогается земля.

Не знаю, сколько это продолжалось. Я не верил, что нам удастся живыми и невредимыми вырваться из этого кромешного ада. И все же, лежа под мощным обстрелом в воронках, мы изо всех сил вжимали тела в землю, надеясь, что каждый новый снаряд обязательно упадет мимо и пощадит нас. Однако, несмотря на наши чувства или надежды, нас никто не избавлял от необходимости прикрывать отступление товарищей.

Не ожиданно приходит спасение! В конце концов, в игру вступают наши 10.5 см горные гаубицы, обрушивающие свои смертоносные снаряды на огневые позиции вражеских минометов. Когда обстрел немного утихает, мы поднимаем головы над землей и видим, что никто из нас троих не пострадал, все живы и здоровы. Устанавливается тишина, и в небо взлетает еще одна русская сигнальная ракета. Штурмовая группа, должно быть, уже вернулась на наши позиции. Почему же они никак не сообщили нам об этом? После нашего ухода прошло полтора часа. Скоро наступит рассвет. Неожиданно откуда-то сзади появляется посыльный и бросается в воронку рядом с нами. Он передает нам новый приказ. Мы должны оставаться на месте и прикрывать новый боевой дозор. Захваченный нами «язык» на обратном пути погиб.

Батальонный решил довести дело до конца. Он отправил разведгруппу обратно, пообещав надежную огневую поддержку. Посыльный уходит раньше, чем наши артиллеристы открывают огонь из гаубиц и минометов. Мы видим, как снаряды лавиной обрушиваются на русские позиции. Наша боевая группа снова врывается в проход в минном поле, двигаясь быстрыми длинными прыжками. Огонь наших батарей прекращается так же внезапно, как и начинается. На русских позициях слышны звуки перестрелки из стрелкового оружия, но не такой сильной, как раньше. Неужели нам снова удалось захватить Иванов врасплох? Вскоре мы видим возвращающихся товарищей. Они все так же двигаются прыжками, отстреливаются, падают в снег, снова отстреливаются. На этот раз находившийся напротив нас пулемет молчит. На правом фланге неожиданно оживает наш пулемет, артиллерия обрушивает залпы на огневые позиции противника.

В ответ открывают стрельбу русские минометы, пославшие дождь смертоносных осколков, которые заставляют нас снова крепко прижаться к земле. Но на этот раз целью обстрела становятся тылы, где по предположению противника уже находится наш боевой дозор. Уже наступил рассвет, когда нам дают сигнал возвращаться. Все еще находясь на огромном открытом пространстве, мы хорошо видны противнику. Нам приходится пережить немало тревожных минут, прежде чем нам удается вернуться в окопы. Я уже не помню точно, как все было, в моей памяти осталось лишь то, что все это время продолжался обстрел из минометов и что наши артиллеристы прилагали все мыслимые усилия, чтобы подавить огонь противника.

Вернувшись на наши позиции, мы с огромным удовольствием закуриваем, радуясь тому, что остались живы. Для нас это было главнее, чем успех боевой операции, о котором мы пока ничего не знаем. Мы испытываем лишь неописуемое счастье, временное и абсолютно ложное ощущение физической целостности, нахлынувшее вместо страха смерти, который мучил нас два последних часа.

Я зашел в блиндаж, чтобы доложить о выполнении боевого задания. Батальонный еще не успел отправиться на командный пункт и сидел за столом вместе с командиром дозора и несколькими солдатами. Среди них был и русский пленный. Он курил сигарету, а переводчик задавал ему вопросы. Из него пытались вытянуть свежие разведывательные данные о наступлении русских войск, которого мы ожидали на Пасху. Здесь, на передовой, русский практически ничем не отличался от нас, немецких солдат, да и обращались с ним как с обычным солдатом. Я пришел к выводу, что наше задание увенчалось успехом. У нас оказалось всего двое убитых: посыльный, сраженный осколком шрапнели, и один солдат из штрафного взвода, своей гибелью искупивший вину. Их тела отправили в тыл. Когда я вышел из блиндажа, в небе по-прежнему неподвижно висели облака, изменился лишь их оттенок. Лишь после полудня я почувствовал, что осознал смерть посыльного.

Мы с Штрикером отправились к Шаперу. Сквозь редкий лесок проникали лучи солнечного света, отбрасывая длинные тени на мерзлую землю. Перед блиндажом медицинского поста стояли сани, на которых лежало прикрытое плащ-палаткой тело. Штрикер приподнял ткань, и мы увидели неживое, восковое лицо посыльного. Он получил смертельное ранение в шею, и вся его куртка был заляпана замерзшей кровью. Я был потрясен увиденным. Мы потеряли товарища, которого хорошо знали.

В следующее мгновение я понял, что смерть всегда ходит где-то рядом. Она незримо следует за мной и моими товарищами. Так будет продолжаться до тех пор, пока будет продолжаться война и мы будем воевать в рядах нашей военной части. Теперь мне стала понятна мрачная, трагическая сторона солдатского долга, и в моем сознании возник вопрос: «Видишь? Как тебе это нравится?» С той минуты в меня вселилось понимание неизбежного характера смерти. Мысль о бренности бытия навсегда стала моим суровым спутником. Штрикер осторожно опустил край ткани на лицо убитого. Мы отвернулись от нашего погибшего товарища и пошли дальше, слыша, как хрустит снег у нас под ногами. День понемногу угасал. Я заметил, что кора на стволах деревьев стала темнее обычного. Это был первый признак приближающейся весны.

1 июня 1944 года мне исполнилось девятнадцать лет. Свой день рождения я встретил в тундре, в местах северо-восточнее Киестники. В этот день полярная зима сменилась коротким северным летом. Последние две недели стояла теплая и ясная погода. Солнце уже высоко поднималось над горизонтом, и световой день длился около двадцати часов. Началась пора белых ночей. Мы любуемся игрой света, окрашивающего небо в самые не ВОобразимые, сказочные опенки. Снег растаял, уступив месту зеленому морю тундры. Земля снова задышала. В воздухе стоит густой запах сосновой смолы, почвы и мха. Поверхность земли пропитана влагой. Болота стали еще глубже и непролазнее, чем раньше, сделавшись настоящим рассадником неистребимой мошкары. Под елями и березками вспыхнуло буйное разнотравье. Глаз радуют яркие полевые цветы и всевозможные ягоды.

С наступлением нового времени года мы переходим на летнее обмундирование. Плотная теплая зимняя одежда заменяется легкими камуфляжными рубахами, на каски натягивается маскировочная ткань. Кстати, такого вида каски становятся характерной чертой наших боевых частей. Зеленые противомоскитные сетки, закрывающие лица, дополняют наш наряд, позволяющий полностью сливаться с просторами заполярной тундры.

Ожидаемое в конце зимы наступление русских войск так и не состоялось. Сейчас, когда земля раскисла и окружающая местность превратилась в болото, вести военные действие практически невозможно. На всем участке фронта, где дислоцировалась наша дивизия, наступило затишье. Пришло время передышки, особенно для тех взводов, которые постоянно находились в блиндажах, где у солдат сильно износились нервы за долгие месяцы несения охранной службы, когда постоянно приходится вглядываться и вслушиваться в темноту. Настало время отдыха от тягот боев и монотонных будней коротких промежутков между ними.

Мы старались максимально использовать солнечную погоду. Когда ветер немного отгонял мошкару в сторону, в редкие часы досуга мы выбирались в небольшую низину позади нашего блиндажа, и, раздевшись до пояса, загорали, наслаждаясь каждой минутой затишья, жмуря от удовольствия глаза. Стоило нам открыть их, как нашим взглядам представала весьма прозаическая картина - бледнокожие, незагорелые молодые мужчины выбирали вшей из швов нижних рубашек и мундиров. То, что я находился среди них, было сродни чуду. Весной, когда наступила оттепель, я как-то раз отправился на наши старые позиции, чтобы повидаться с Генрихом. Был ясный погожий день. Вместо того чтобы обойти холм, я пошел прямо по траншее, которая, как я уже говорил ранее, была неглубока и представляла собой некоторую опасность для передвижения по ней. Я бежал по ней, лишь слегка пригибаясь. Неожиданно до моего слуха донесся пронзительный свист и шлепок пули, вонзившейся в стенку окопа возле меня.

Я мгновенно бросился плашмя на дно окопа и быстро отполз в более глубокое ответвление траншеи. Когда я добрался до моего старого блиндажа, Генрих ужаснулся тому, как я выглядел. - О, боже! Ты что, заболел? На тебе лица нет. Ты белый как мел. - Со мной все в порядке, - отозвался я. - Все нормально. Просто я споткнулся в окопе и упал. Генрих моментально все понял, потому что явственно слышал один-единственный винтовочный выстрел, нарушивший безмятежную тишину утра. - Думаю, что мне не помешал бы добрый глоток шнапса, - виноватым тоном произнес я. - Да побольше, если ты не возражаешь.

Теперь, в утро моего дня рождения, настала очередь Генриха прийти ко мне. Он принес мне бутылку шнапса из своего месячного рациона. Мы сидели на солнце позади блиндажа и допивали то, что осталось после того, как я угостил пар ней из моего взвода. Я получил суточный отпуск. Шапер предложил мне побывать в дивизионном доме отдыха для солдат. По словам Генриха, он располагался в деревянном сооружении, построенном нашими саперами. Он тем не менее предупредил меня: - Возможно, это будет совсем не то, что ты ожидаешь увидеть. Сходи и сам посмотри.

Через полчаса я отправился в путь. Не знаю, что было тому причиной, выпитый алкоголь, или прекрасная погода, или и то, и другое, но я шел вприпрыжку. Тропинка петляла по лесу, я поднимался вверх по склонам холмов и спускался вниз, переходил заболоченные низины и ручьи по настилам из досок и бревен. Я не переставал восхищаться небом Заполярья, его бескрайним голубым сводом, по которому были развешаны белые кучевые облака. Артиллерийские огневые позиции остались позади. Напряжение, которое я испытывал в последнее время на передовой, постепенно отпускало меня, и я почувствовал, как у меня становится радостно на душе.

Здесь, в зоне коммуникаций, земля сохраняла первозданную, ничем не опороченную чистоту. За последний час я не встретил ни единого человека и лишь позднее увидел стадо коров, которое сопровождали на выпас два пастуха. Отойдя в сторону, я пропустил их и проводил взглядом. На плече у меня был небрежно накинутый ремень автомата, который должен был усиливать контраст между бесстрашным, закаленным в боях солдатом-фронтовиком, коим я считал себя, и мирным населением, живущим в тылу.

В поисках точки лучшего обзора я попытался найти какое-нибудь возвышение в стороне от тропы. С высоты безлесного холма открывался прекрасный вид на безмятежную всхолмленную болотистую местность, поблескивающую водную гладь далекого озера. Меня неожиданно поразила чистая суровая красота этого края, я испытал спокойную тихую радость на грани с блаженством. Все горести последних месяцев и страх смерти куда-то отступили. Я сел на камень, наслаждаясь волшебными минутами бытия, сентиментально желая заключить весь мир в объятия.

Я был один и мог никого не стесняться и вскоре почувствовал, как слезы катятся по моим щекам. В моем романтическом настроении я зашел настолько далеко, что стал думать о том, что если мне суждено погибнуть на этой войне, то было бы неплохо погибнуть в этих прекрасных местах. Вспоминая этот летний день 1944 года и пытаясь найти объяснения моему настроению, я думаю, что оно было вызвано тем, что я, молодой солдат, провел несколько счастливых минут, которые наша земля порой дарит людям, как, например, первым охотникам северной Карелии две тысячи лет назад, когда они бродили по пустынным землям этого замечательного края.

Меня вывели из этого радостного, почти эйфорического состояния и снова вернули на землю тысячи злобных комаров, неожиданно набросившихся на меня. Я подумал, что если хочу добраться до дома отдыха к обеду, то мне следует поторопиться. Я прибыл на место вовремя и сразу же получил добрую порцию гуляша с лапшой. Мне довольно редко удавалось так насытиться, как сегодня, потому что молодому организму обычного пайка хронически не хватало. Чуть позже, покончив с едой и закурив сигарету, я стал наблюдать за тем, как две медсестры Красного Креста обслуживают посетителей у барной стойки и оживленно беседуют с солдатами. Я понял, насколько это замечательно, - увидеть молодых женщин и услышать их мелодичные голоса.

Мы уже давно были лишены женского общества. Я почувствовал неловкость из-за того, что одет в пропахшую потом, не первой свежести форму и не слишком чистые сапоги. Наблюдая за милыми девушками в легких платьях и белых передничках, я понял, о чем предупреждал меня Генрих. Мне стало неуютно. Когда одна из медсестер случайно коснулась моего лица своим платьем, я чрезвычайно смутился. Затем быстро встал, вышел наружу и отправился в кино.

Когда я смотрел кинохронику, у меня возникло впечатление, что дела на Восточном фронте обстоят для нас крайне неважно. На экране показывали боевые действия наших танковых и пехотных войск. Меня почему- то впервые поразило несоответствие изображе ния И неестественно бодрого голоса диктора, сообщавшего о каких-то фантастических победах вермахта. Вопреки всем намерениям пропагандистов возникло впечатление фальшивого, неуклюже Сфабрикованного показа истинных событий.

Сеанс продолжился художественным фильмом «Это была превосходная ночь бала», в котором рассказывалось о жизни Петра Чайковского. По сюжету это была романтическая история, сопровождавшаяся музыкой великого композитора. Очевидно, я был не вполне готов к восприятию и того, и другого, особенно музыки. После долгих месяцев, проведенных в отрыве от культурной жизни, я испытал прилив эмоций и сильно растрогался. Мне стало жалко Чайковского, его возлюбленной Надежды Филаретовны, жалко самого себя. В конце фильма Чайковский, уже заболевший холерой, дирижирует оркестром, который исполняет его «Патетическую симфонию».

Последние такты вызвали у меня слезы, и я поспешил выйти из зала. Снаружи ярко светило солнце, и вместо последних драматических эпизодов фильма я увидел умиротворяющую картину прекрасной летней природы. Мне захотелось поскорее вернуться в реальный мир и снова заняться исполнением солдатского долга. Перед тем как отправиться обратно на позиции, я купил немного еды и конфет и решил не спешить и оставшееся время посвятить мирному отдыху под теплыми солнечными лучами и встретить закат на природе.

Когда настала новая неделя после дня летнего солнцестояния, началось наступление русских войск, которое мы так долго ожидали. Сначала мы услышали отдаленные звуки канонады со стороны северного фланга. Затем огневой вал противника обрушился на позиции 12-го горно-пехотного полка войск СС, наших соседей слева. Обстрел был настолько силен, что первой волне русской пехоты удалось вскоре прорваться на передовые позиции полка. Тем не менее наши соседи стремительно провели контратаку и отбросили врага. Однако под прикрытием артиллерийского огня Иванам удалось закрепиться на новых позициях в опасной близости от линии фронта.

Мы ответили массированным обстрелом из гаубиц и тяжелых минометов. В конечном итоге русские были вынуждены отступить. Несмотря на потери, которые понесли обе стороны, эта боевая операция была лишь прелюдией грядущих великих событий. Следующие несколько дней канонада, доносившаяся с северного фланга, по-прежнему вызывала у нас тревогу. До нас дошли слухи: отважные норвежцы из лыжного батальона «Норвегия » были вытеснены со своего аванпоста. Остальные опорные пункты наших войск были, судя по всему, тоже оставлены. Среди- них находился и тот, с которого мы в марте отправлялись в дозоры на земли озерного края.

Мысль о причастности Маннхарда к происходящим событиям усиливала мою обеспокоенность, с которой я вслушивался в нескончаемые звуки канонады. Неужели он находился на одной из тех застав, что подверглись осаде противника? Жив ли он? Прошло несколько дней, но гром артиллерийских орудий не ослаб, а, напротив, усилился. Он не смолкал даже ночью, хотя ночей как таковых летом в Заполярье нет. Говорили, что с нашей стороны в бомбардировках позиций противника участвовали даже пикирующие бомбардировщики «штука», которые мы называли «летающей артиллерией». Они обычно применялись для уничтожения вражеских блиндажей, огневых укреплений и мостов.

В те дни мы впервые услышали название Сеннозеро, самого северного нашего опорного пункта. Это была местность вокруг большого озера, с бесчисленными болотами и редкими невысокими холмами. Там же находилось несколько жилых домов. Здесь, как нам вскоре стало известно, русские сосредоточили оперативную группу в составе семи батальонов, цель которой состояла в том, чтобы открыть путь для прорыва большой группировки Красной Армии в тылы нашей дивизии. В первых числах июля нас подняли по тревоге. Шапер ворвался в наш блиндаж в семь часов утра. Батальону в полном боевом снаряжении предстояло покинуть позиции в течение ближайших суток.

Оказавшись в тылу, мы обнаружили, что на командном пункте полка жизнь бьет ключом. Унтер-офицеры отдавали приказания различным подразделениям готовиться к сбору. Боевое снаряжение менялось и дополнялось, выдавался паек на несколько дней. Наконец, наш взвод выстроился для получения дополни тельного вида довольствия. Оно вручалось за столом, установленным под елью, и представляло собой круглую металлическую банку с двумя круглыми плитками «шока-колы», темного шоколада, сдобренного кОфеином, на одного человека.

Подобная щедрость была явным признаком того, что дела предстоят серьезные. Я хорошо запомнил эпизод, свидетелем которого мне довелось стать. Я впервые увидел наш взвод в полном составе. Все были одеты в камуфляжные костюмы. Головные уборы сняты, потому что ветерок отпугивал комаров. Лица у всех загорели от долгого пребывания на солнце в последние недели.

Я увидел смелого и надежного Бинга с пулеметом на плече. Штрикера, чьи светлые волосы развевались на ветру. Польцера, пулеметчика из моего расчета, уроженца Южного Тироля, румяного и сильного. Бергера с простым открытым лицом рабочего. Старика и его парней, смеющихся над его шутками. Весельчака Шмидхена. Бой мера , рядом с которым стоял Генрих, также державший на плече пулемет.

Неожиданно меня охватила гордость за моих товарищей, за наш взвод и батальон, которые кажутся мне несокрушимыми. Неподалеку стоят грузовики, места в которых нам предстоит занять. На крыльце сложенного из бревен домика мы видим знакомую невысокую фигуру. Командир дивизии провожает нас в поход. На его петлицах поблескивают серебряные дубовые листья. Он задумчиво смотрит вслед 2-му батальону, который отправляется на северный фланг для подцержки защитников опорного пункта Сеннозеро, мужественно отбивающих атаки врага.

Наступила полночь. Перед нами тянулась дорога, выстланная бревнами и уходящая далеко на север. Она пролегала по всхолмленной местности и представлялась не вполне надежной. Каждый раз, когда мы поднимались на вершину очередного холма, а затем машина снова ныряла вниз, нам казалось, будто прямой ряд безлесных бугров тянется до самого горизонта. Прямо впереди, на севере, огромный красный диск солнца собирался взойти, чтобы начался новый боевой день. Дорога закончилась возле Окуневой Губы, деревушки, состоявшей всего из нескольких изб. Она находилась на крошечном полуострове, точнее мысе, между двумя рукавами Елецозера. Судя по нескончаемой канонаде, до наших артиллерийских огневых позиций было рукой подать. Мы направились через полуостров по узкой тропе, ведущей на север. Идти было трудно из-за тяжелой боевой выкладки, ноги увязали во влажном пружинистом мхе.

По обе стороны тропы тянулись густые заросли кустарника. На нас тут же набросились стаи мошкары. Шли мы медленно. По какой-то причине тропа то и дело обрывалась. В таких случаях мы бросали на землю оружие и коробки с боеприпасами и сами iюжились на землю, устраивая кратковременный отдых. Неожиданно звуки канонады прекратились. Мы ждали команды двигаться дальше, не зная, кто нам встретится по пути. Первое, на что мы обратили внимание, было похрапывание мулов где-то на тропе впереди. Затем над кустами показались их длинные уши и скоро они возникли перед нами, представляя собой целый караван с навьюченной на них поклажей.

Это был скорбный груз - тела наших погибших товарищей из 6-го разведывательного батальона войск СС, найденных в зоне боев. Перекинутые через спины животных, они казались спящими, а вовсе не мертвыми. О том, что они мертвы, свидетельствовали лишь торчащие из рукавов неестественно белые руки. Это была длинная вереница, состоявшая из двадцати пяти - тридцати мулов, на каждом из которых лежало при крытое плащ-палаткой бездыханное тело.

Мы встали и сняли фуражки и накомарники и в полной тишине проводили взглядами мрачную процессию. За мулами шли солдаты, которые несли носилки с тяжело раненными товарищами. Их лица были залиты потом, они негромко чертыхались, когда спотыкались или их ноги увязали в вязкой болотной почве. Наконец путь был свободен. Мы подхватили с земли оружие и боеприпасы и зашагали дальше. Добравшись до берега озера, мы стали ожидать прибытия парома, который должен был пере везти нас на другую сторону. Мы с Генрихом сели на землю у подножия сосны. Мой друг принялся выстругивать палку с помощью финского ножа-пукко. Остальные солдаты нашего взвода собрались вокруг причала. Здесь были навалены в кучу коробки с боеприпасами, мешками с кормом для мулов и канистрами бензина для моторных лодок.

Мы наблюдали за тем, как с той стороны к нам приближается паром. На корме виднелась одинокая фигура паромщика, стоявшего возле румпеля. - Видишь этого парня? - спросил я Генриха. - Похож на Харона, переправляющего души умерших через Стикс. Что мы можем дать ему вместо оболов? - Когда настанет наш час, - ответил мой това рищ, - мы отдадим ему все, что у нас есть. Не беспокойся, он с пониманием отнесется к этому.

Когда паром пристал к берегу, стало понятно, что понадобится наша помощь, чтобы разгрузить его. Это был все тот же груз: тела погибших, накрытые камуфляжной тканью. Миф превратился в реальность. Мулы скоро снова вернутся к причалу. На другом берегу озера лежали лодки.

Это были незатейливые на вид посудины: длина примерно четыре метра, плоское дно, квадратная корма и острый нос. Они были перевернуты вверх дном. Сделаны лодки были из легкого металла и выкрашены зеленой краской. Рядом с ними я увидел три мотора - два массивных цилиндрических блока, установленных на верхнем конце длинного ведущего вала. Впереди у мотора имелась рукоятка. К заднему концу вала крепился винт. Именно такие лодки часто показывали в кадрах кинохроники, когда они со штурмовыми группами на борту с ревом мчались по воде к вражескому берегу, оставляя за собой пенный след.

Мы ждали проводника, который должен был довести нас до Сеннозера. Чтобы скоротать время, мы столпились вокруг лодок, разглядывая их устройство. Мы продолжали беспечно болтать, когда кто-то прервал нас: «Тихо! Слушайте!» Шапер, стоявший на краю леса вместе с каким-то офицером и шарфюрером- сапером, позвал нас. Его спутники, судя по всему, только недавно прибыли на берег озера прямо с передовой. Мы тут же собрались вокруг них.

- Унтерштурмфюрер Маннхард из разведывательного батальона объяснит вам вашу задачу, - сказал Шапер и отошел в сторону, дав Маннхарду возможность продолжить. - Части вашего батальона и наши подразделения в семь утра начинают прорыв на ту сторону Сеннозера. Повторяю, в семь часов. Эти части отправятся на подмогу тем батальонам, которые окружены на той стороне, на плаuдарме Сеннозеро. В таком случае наши потери будут сведены к минимуму. Нам потребуется огневая поддержка тяжелых пулеметов с этой стороны озера. Десантироваться будем вот на этих трех лодках.

Это означает, что вам придется вовремя доставить их на берег озера. Расстояние - примерно семь километров. Все снаряжение взять с собой, здесь ничего не оставлять. Нам понадобится каждая винтовка, каждый пулемет и каждая патронная лента. Идти придется долго, и я знаю, что вам будет очень трудно, но с задачей нужно справиться так, как вы справлялись и раньше. - С этими словами он посмотрел на часы. - Пора. Не будем терять ни минуты. Я огляделся по сторонам. На узком озерном берегу собрались только два наших взвода. Если по шесть человек понесут каждую лодку, и по пять - мотор, то на берегу останется лишь половина солдат, которой придется тащить снаряжение.

Выслушав наставления Маннхарда, я восхитился его способностью внушать подчиненным чувство долга и уверенности в собственных силах. Этот молодой Офицер в видавшей виды полевой форме с лицом сурового воина, казалось, ничем не отличается от всех нас. Ради него мы были готовы пойти и в огонь, и в воду. Каким-то образом нам удалось подобрать солдат примерно одинакового роста для лодочного десанта и солдат покрепче вроде Польцера и Бергера для переноски моторов. Лишнее оружие и боеприпасы привязали к груди и спинам остальных солдат. Мы быстро, без задержки, отправились в путь.

Тропа петляла по местности, где твердая почва сменялась болотами и ручьями, а непроходимые участки были выложены бревнами. Кое-где даже были сооружены небольшие мостки. Эта линия подвоза удовлетворяла нужды естественного передвижения для егерей и вьючных мулов, но совершенно не подходила для поставленной перед нами задачи. Лодки были значительно шире, чем протоптанная тропа и большая часть бревенчатого настила. Ощущая болезненную тяжесть лодочного планшира на плечах и шагая чаще всего сбоку от тропы, мы изо всех сил старались не оступиться, потому что это имело бы катастрофические последствия для всей нашей группы.

Когда мы переходили по настилу первое болото, нам пришлось нагнуть головы под днищем лодки, которую при этом направляли лишь двое наших товарищей, державших ее нос. Тем, кто нес моторы, было легче, потому что они тащили их вчетвером, положив на две палки, и шли близко друг к другу. Пятый сзади придерживал хвостовую часть мотора.

Остальные двигались цепью, неся самый трудный груз, их плечи и ноги постоянно сгибались под немалой тяжестью снаряжения. После часа пути мы услышали чье-то громкое проклятие и увидели, что лодка впереди нас полетела на землю. Мы тут же поставили свою ношу, радуясь нежданной передышке. Как оказалось, двое солдат, поскользнулись и по колено увязли в болоте, из-за чего лодка и упала.

К счастью, при этом никто не пострадал. Шапер, увешанный патронными лентами и коробками с боеприпасами, покинув хвост колонны И пройдя вперед, заметил, что солдаты близки к отчаянию и очень устали. Над верхушками деревьев уже появилось солнце. Тучи мошкары прилетели, привлеченные запахом человеческого пота. Было мучительно досадно признавать, что мы прошли лишь малую часть пути. - Пошли дальше. Не растягиваться и шаг не сбавлять. Скоро отдохнем, парни, - сказал Шапер и помог нам вскинуть на плечи лодку. Остальные также подхватили свою поклажу, и колонна снова пришла в движение.

Теперь, преодолевая очередную преграду, мы старались проявлять осторожность и терпение. Выбравшись из болота, мы радовались тому, что снова ощущаем под ногами твердую почву, однако при этом нередко спотыкались о камни и пни. Время от времени мы останавливались, чтобы немного отдохнуть, но после отдыха идти было еще труднее, так, во всяком случае, казалось. Маннхард, шарфюрер-сапер и Шапер умело выделяли среди нас тех, кому было уже невмоготу двигаться дальше. Они подбадривали таких солдат, подменяли на время тех, кто нес моторы или брали у наших ослабших товарищей коробки с боеприпасами.

Поход уже почти лишил нас последних остатков сил. Сердце бешено стучало в груди, жилы на шее вздулись жгутами, тела покрылись липким потом. Наши измученные тяжестью лодок и моторов плечи нещадно болели. Если бы только нашим ногам наконец удалось найти ровную твердую почву! Вместо этого нам по-прежнему приходилось мириться с прежними нескончаемыми препятствиями. Спотыкаясь и увязая в болотной топи, солдаты по-разному проявляли особенности темперамента. Раздавались ругательства и агрессивные выкрики различной громкости и на самых разных диалектах. Южнотирольский, например, был для слуха других солдат практически недоступен и представлялся набором непонятных звуков высокого тембра.

В конце похода нам было уже все безразлично. Мысли были направлены только на одно - только бы поскорее добраться до места назначения. Мы уже не обращали внимания на огонь русских артиллерийских орудий, снаряды которых падали все ближе от нас, по мере того, как мы приближались к Сеннозеру. В эти минуты нас не слишком занимали мысли о бое, в который нам предстояло ввязаться в самое ближайшее время. Мы уже и думать забыли о караване с мертвыми телами, который встретился нам несколько часов назад. Тем временем будущие экипажи лодок двигались независимо друг от друга, ведомые своими собственными командирами. Промежутки между привалами стали все короче и короче. Маннхард, как овчарка свое стадо, подгонял нас вперед, то подбадривая, то покрикивая на нас.

В конечном итоге ему каким-то чудом удалось довести нас до цели. Спустя два с половиной часа мы добрались до места высадки. Оно располагалось позади холма, протянувшегося вдоль южного края Сеннозера. Отупев от усталости, мы передали лодки и моторы поджидавшим нас саперам, доплелись до бухты, где можно было найти укрытие от артиллерийского огня противника, и растянулись на земле. Мучимые жаждой, мы с жадностью припали к своим котелкам и фляжкам.

Вскоре меня позвали на совещание с командиром. Я посмотрел на часы. Шесть. У нас остается всего час. Я был рад воспользоваться представившейся возможностью поговорить с Маннхардом прежде, чем мы отправимся в бой. Я нашел его за приготовлениями к боевой операции. Он что-то обсуждал с Хансеном, нашим батальонным, который получил новое назначение: ему надлежало заменить раненого коман дира ближнего опорного пункта и возглавить боевую группу. Наши солдаты, оказавшиеся в кольце противника, вот уже несколько дней несли потери под ураганным огнем вражеских орудий и минометов и мужественно отбивали бесконечные атаки русской пехоты.

По словам Маннхарда, противник временно захватил некоторые наши внешние позиции и даже смог прорваться близко к командному пункту, но в конечном итоге в результате рукопашного боя был отброшен назад. Новое назначение, похоже, было сродни самоубийству. Маннхард сказал, что ему надо идти, и показал на офицеров, собравшихся садиться в лодки, которые образуют первую волну атаки. Среди них был и Хансен, который ничем не отличался от простых солдат. На нем был такой же, как и у нас, камуфляжный костюм и каска, на плече ремень автомата. Кроме него, в первой волне атаки был и наш батальонный хирург. - Берегите себя! - напутствовал их Маннхард. Я также пожелал им удачи.

Моя огневая позиция находилась на небольшом возвышении, с которого открывался хороший вид на озеро. На другом берегу, примерно на расстоянии километра, находилась деревушка под названием Сеннозеро, где отчаянно сражались за свою жизнь солдаты двух наших батальонов. Русским удалось блокировать все сухопутные подходы к ней. Нашему десанту предстояло высадиться в небольшом заливе слева, который благодаря складкам местности оставался вне поля зрения врага.

После того как лодки выйдут из-за холма, мысом вдававшегося в воды озера параллельно южному краю и пересекут открытое водное пространство, они неизбежно окажутся под огнем противника. Наша задача состояла в подавлении рус ских пулеметов, установленных на другой стороне озера справа. Поскольку солнце било прямо в глаза, я даже при помощи бинокля не смог обнаружить их замаскированные пулеметные гнезда. Мы решили немного подождать, потому что наши трассирующие пули немедленно обнаружили бы наше местонахождение. Штрикер опустил сошки пулемета на землю, вогнав их в мягкую влажную почву. Бинг установил на них ствол пулемета и подрегулировал прицел. Мы были готовы к бою.

Ровно в семь часов заговорили пушки и минометы. С нашей господствующей высоты мы могли видеть, как снаряды кучно ложатся там, где в восточной части озера находились предполагаемые укрепленные огневые позиции противника. Несмотря на грохот выстрелов, мы слышали рев лодочных моторов. Вскоре наш десант появился из бухты - сначала две лодки рядом, затем четыре и еще шесть. Они летели по озеру, задрав нос над водной поверхностью, оставляя за собой пенный след. Все сидели, при гнувшись, и лишь рулевые стояли на корме в полный рост, крепко сжимая руль.

Как только лодки оказались на открытом пространстве, рулевые резко крутанули румпель вправо, двинув влево по широкой дуге, взяв курс прямо на противоположный берег. Это было живописное зрелище! Лодки двигались очень быстро, и все равно это были всего лишь утлые суденышки, представлявшие прекрасную цель для огня вражеской пехоты. Сначала русские прекратили стрельбу - либо от неожиданности, либо вынужденные замолчать под ливнем не скончаемого огня нашей артиллерии. После нескольких минут, показавшихся мне бесконечностью, лодки влетели в бухту на противоположном берегу. Батальонный, Маннхард и солдаты первой волны атаки благополучно достигли цели.

Однако это было лишь началом порученного нам боевого задания. Спустя какое-то время лодки снова показались на поверхности озера. Они возвращались обратно, на нашу сторону. В бинокль я увидел, что они полны раненых. В этот момент Иваны, похоже, оправились от удивления. Над озером взлетел дождь трассирующих пуль. Стреляли из двух пулеметов, установленных на правой стороне озера. Пришла пора действовать, теперь мы знали, откуда противник ведет пулеметный огонь.

Бинг открыл ответный огонь - сначала одиночными выстрелами, затем долгими мощными очередями. Мне все еще было непонятно, насколько действенными они оказались. Тем временем лодки, разбросанные по всему озеру, ревя моторами, устремились в сторону наших позиций, спеша укрыться от смертоносного дождя пуль противника.

Наши действия поддержал Генрих, открыв огонь из своего пулемета и быстро расстреляв целую патронную ленту. Теперь, похоже, мы кое-чего добились, - один вражеский пулемет замолчал, правда, второй вывести из строя нам еще не удалось. Однако лодкам посчастливилось выскочить из опасной зоны. Они, одна за другой, врывались в бухту на стороне наших позиций. Им снова повезло. Судя по всему, Иваны наконец поняли серьезность сложившейся ситуации. Если они позволят нашим подкреплениям перебраться на ту сторону озера, то это создаст опасность для всей боевой операции - мы сможем разомкнуть кольцо блокады вокруг двух наших батальонов.

Как бы то ни было, но наши огневые точки на южном краю Сеннозера сейчас стали целью их артиллерии и минометчиков, обрушивших на нас ураганный огонь. Тяжелые артиллерийские снаряды - главным образом от скорострельных 76 мм орудий - один за другим разрывались слева от нас, щедро осыпая землю осколками. Когда стартовала вторая линия нашей атаки, по нашим новым лодкам и огневым позициям открыли беглый огонь вражеские минометы. У нас не было времени окопаться, но мы смогли найти укрытие в складках местности, прячась за огромным валунами. Поэтому когда лодки оказались на открытом пространстве и два русских пулемета открыли по ним огонь, мы также ответили противнику. Мы подсчитывали выстрелы из минометов и быстро прятались прежде, чем успевал разорваться очередной снаряд.

Затем снова высовывались и выпускали мощные очереди по пулеметным гнездам противника. Теперь мы били по врагу более точно и на время вывели из строя два его пулемета. До сих пор помню то восхищение, с которым я относился к рулевым лодок из саперного батальона. Мужественно выпрямившись в полный рост на корме, они вели свои суденышки вперед под шквальным пулеметным огнем противника и осколками снарядов, выпущенных из минометов.

Артиллерия противника безжалостно продолжала обстрел нашего десанта и вела дуэль с нашими орудиями. Благодаря тому, что они находились близ железнодорожной ветки далеко у себя в тылу, их снаряды перелетали далеко за позиции наших пушек. Мы ждали возвращения лодок. Шапер приказал нам переместиться в другое место на краю озера, потому что на нашей прежней позиции оставаться было опасно - туда слишком кучно били минометы противника.

Я стал искать удобное место. Быстро, между двумя выстрела из миномета, перепрыгивая из воронки в воронку, мы приблизились К холму У берега озера. И вот тогда упал Бергер. Как выяснилось позднее, это было прямое попадания снарядного осколка. Он угодил в нашего товарища, когда тот бежал. Видимо, он немного отстал от других - у него были коробки с боеприпасами и бежать ему было тяжело. Я отправил одного из моих солдат посмотреть, что с ним. Тот вскоре вернулся с серым, как пепел, лицом. Он сообщил, что Бергер мертв.

Мы увидели, что лодки снова возвращаются с новой партией раненых. На этот раз минометный обстрел противника еще больше усилился. У наших лодок не оставалось выбора. Они отказались от движения зигзагом и теперь мчались прямо вперед под огнем противника. Один из русских пулеметов снова ожил. Выпущенные из него трассирующие пули попадали в самую гущу нашей флотилии. В следующее мгновение мощным огнем двух пулеметов мы снова заставили его замолчать, однако один из рулевых был убит. Его лодка беспомощно закрутил ась на воде, но кто-то из членов экипажа вовремя перехватил румпель, и она благополучно вошла в бухту.

Орудийный огонь, которым обменивались противоборствующие стороны, усилился до адского грохота. Итог боя с каждой секундой становился все более сомнительным. Однако в следующее мгновение в небе неожиданно появились «штуки». Они уже много лет не вылетали на боевые задания на данный участок Восточного фронта. Обычно их использовали в других краях, и чаще всего они бомбили конвои американских кораблей в морях Северного Ледовитого океана.

Их отправляли на выручку сухопутным войскам в тех местах, где возникала критическая ситуация, как, например, на плацдарме Сеннозеро. Боевых крылатых машин было три. Они казались мне похожими на хищных птиц. Да они и вели себя как пернатые хищники, яростно обрушившись на вражеские окопы и огневые позиции русской артиллерии. Душераздирающий вой их сирен дополнял картину абсолютной власти самолетов над своими жертвами, которым происходящее наверняка казалось кошмаром.

Обстановка качнулась в нашу пользу. Под прикрытием «штук» лодки С нашим десантом благополучно достигли противоположного берега. На этот раз они доставили лишь боеприпасы и продовольствие. Над вражескими позициями вздымались клубы черного дыма. Скорее всего, наши летчики разбомбили вражеский артиллерийский склад. Орудийный и минометный огонь со стороны противника временно прекратился.

Заметив результаты первой бомбежки, «штуки» обрушили на укрепления русской пехоты огонь своих пушек. Сделав еще один заход над полем боя, они улетели обратно. Враг был застигнут врасплох во второй раз за этот день, и его моральный дух был явно сломлен. Прошло некоторое время, и солнце оказалось у нас за спиной. Перестрелка постепенно стихала. Мы по очереди ложились поспать.

Проснувшись и сразу же вспомнив события последних двенадцати часов, я чувствовал, что мои ощущения складываются в какую- то странную нереальную картину. Постоянный яркий солнечный свет, недостаток сна и огромная физическая усталость - именно они и вызывали такое необычное полусонное состояние. Где-то сзади, на холме, с которого мы недавно вели огонь по другому берегу, осталось тело убитого Бергера, накрытое плащ-палаткой. Мне вспомнились наши с ним разговоры в блиндаже.

При простодушной, бесхитростной любви этого парня к фюреру, его воля к жизни могла бы быть сильнее, если бы этим утром судьба поставила его перед выбором. Такого выбора у него не оказалось, и он погиб, сохранив незапятнанной верность своему кумиру. Ближе к вечеру мы получили приказ возвращаться. Мы начали осторожно спускаться вниз по склону холма, неся на плащ-палатке тело нашего погибшего товарища. К нашему удивлению, обстрел со стороны противника прекратился.

По пути обратно на место сбора мы прошли по низине, где наши товарищи несли на носилках раненых, тех самых парней, которых удалось вывезти из окружения. Многие из них выглядели крайне неважно и находились на грани жизни и смерти.

Я увидел раненого командира блокированного гарнизона. Его лицо заросло многодневной щетиной, одна рука была перебинтована. Он сидел на корточках возле носилок, на которых лежал молодой офицер с восковым лицом. Командир, увидев нас, попросил передвинуть носилки в тень. После этого он оставался возле раненого, что-то успокаивающе говорил ему, держа за руку. - С тобой все будет в порядке. Скоро тебя подлечат, и ты выздоровеешь, - приговаривал он.

Однако жить молодому офицеру оставались считаные минуты, и мы все прекрасно понимали это. Прежде чем умирающий потерял сознание, я услышал, как он прошептал своему командиру: - Никогда ... не предавайте ... фюрера! Лишь сейчас я понял, что в тот день среди равнин и холмов северной Карелии мы увидели умирающего офицера, пытавшегося показать свою преданность воинскому долгу в свой последний, смертный час. Несмотря на все то, что нам пришлось пережить за последние часы, мы не надеялись на продолжительный отдых. Немного еды из пайка, несколько глотков чая, полтора часа глубокого, бездонного сна - лишь на это мы могли надеяться в подобных обстоятельствах. Нас ожидало новое срочное боевое задание, и, кроме того, следовало как можно быстрее доставить раненых в тыл.

Что на это можно сказать? Разве другим подразделениям, участвовавшим в этой операции, было лучше, чем нам? Разве нам не повезло, по сравнению с другими солдатами, ранеными и убитыми? Поэтому мы со спокойным стоицизмом поделились друг с другом боеприпасами и отправились собирать раненых. На этот раз наша поклажа была значительно легче, чем утром. Но разве мы не расстреляли сегодня целую уйму патронов? Когда мы подняли носилки и понесли вперед наших стонущих от боли товарищей, изо всех сил балансируя на неверной тропе, нам не верилось, что у нас хватит сил благополучно проделать обратный путь.

До нас не сразу дошел смысл нашего следующего задания. Мы предполагали, что боевая группа в Сеннозеро, даже вместе с подкреплением, сможет вырваться из окружения без существенной помощи извне. Мы полагали, что нашим товарищам из осажденного гарнизона повезет и они смогут спастись. Однако мы не знали, что батальон 12-го горно-пехотного полка войск СС пробирается через болота к северной части озера, чтобы атаковать части противника с тыла.

Наша задача, как выяснилось позднее, состояла в том, чтобы выйти к южной части Сеннозера, нащупать левый фланг русских войск и произвести ряд атак, чтобы связать действия противника в этой местности. Доставив раненых на сборный пункт, мы отправились обратно, но свернули с тропы и взяли курс на восток. Нам предстояло идти по совершенно незнакомому краю.

Раньше разведывательные дозоры на участок между Сеннозеро и Елецозеро еще ни разу не отправлялись. Места эти считались непроходимыми для войск любого рода. Считается, что горные егери являются единственными мобильными войсками, способными преодолеть местность любой степени сложности. Однако здешние сложности превосходили все мыслимые масштабы. Лес был полон всевозможных препятствий: стволов деревьев, практически повсюду устилающих землю, густых зарослей кустарника, валунов, ручьев и болот, которые снова и снова вставали у нас на пути, серьезно затрудняя передвижение. Среди моря зелени часто встречались уходящие свечами в небо старые сосны, лишенные коры и как будто беззастенчиво выставляющие напоказ гладкую серебристо-серую поверхность стволов.

Они были давно мертвы, но все еще сохраняли вертикальное положение, символизируя идеальную сохранность в условиях здешнего сурового климата. За исключением доносившихся до нашего слуха звуков отдаленной канонады, в лесу стояла зловещая тишина. Постоянное отсутствие привычной ночи и причудливая игра солнечного света, по-моему, усиливали тот ужас, который большинство из нас испытывали в этом незнакомом, диком царстве леса.

Мы шли вместе с солдатами 1З-й роты сначала цепью, следуя за передовым дозором, прокладывавшим тропу, а затем боевым порядком. Вскоре мы вышли на относительно открытое пространство. Мы были в пути вот уже несколько часов, когда неожиданно наткнулись на русский обоз, направлявшийся к озеру. Не раздумывая, мы тут же атаковали врага. Вспыхнул бой с применением всевозможного стрелкового оружия. Когда сопротивление Иванов ужесточилось, мы поняли, что наткнулись на свежее подкрепление противника, одержать верх над которым нам не удастся.

Мы отступили и поспешно принялись окапываться. Нашему пулеметному расчету пришлось спрятаться за невысоким бугром, с которого открывалось отличное поле обстрела. На этих импровизированных позициях нам пришлось оставаться в течение шести следующих недель. Пока продолжались бои за Сеннозеро, мы прилагали все возможные усилия, чтобы сделать жизнь русских войск на левом фланге максимально невыносимой. В первую неделю несколько дней прошли без боев по обе стороны этой импровизированной линии фронта.

Наша защита от вражеского артиллерийского огня была слабой. О создании фортификационных укреплений не могло быть и речи. Любое движение в полный рост мгновенно вызывало на себя бешеный огонь противника. И все же в короткие часы сумерек нам удалось защитить наш окоп подобием крыши из веток, накрытых плащ-палаткой. Это помогало укрыться от дождя. Для того чтоб спастись от влаги, просачивающейся сквозь землю, мы положили на дно нечто вроде решетки из тех же веток.

Следующим из моего пулеметного расчета погиб Польцер. Мы не сразу это заметили. Он находился в карауле, когда начался артиллерийский обстрел. В короткий промежуток между выстрелами я выполз из окопа и увидел, что он, как обычно, сидит за пуле метом. Когда он не откликнулся на мой зов, я сначала не придал этому особого внимания и отправился проверить других караульных.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Вернувшись обратно, я заметил, что Польцер лежит безвольной массой. Щеки были серыми, как пепел, глаза незряче смотрели куда- то в пространство. Небольшая рана в левом виске была единственным свидетельством того, что осколок пробил ему череп, вонзившись прямо под краем каски.

В конце июля русские прекратили наступление на осажденный гарнизон Сеннозеро. Наш соседний полк вырвался из окружения, и дальнейшие яростные атаки русских войск, сопровождавшиеся сильными потерями с их стороны, оказались бесплодными. Наша дивизия одержала победу и удостоилась упоминания в сводке Верховного командования. На нашем участке фронта русские отступили и как будто исчезли куда- то. Через несколько дней мы отправили разведывательную группу во вражеский тыл, которая провела там полный день. Мы двигались вперед клином и время от времени останавливались.

Такой маневр мы назвали войной с индейцами. Мы осматривали зеленое море лесов в бинокли в поисках затаившегося врага, который мог находиться на любом расстоянии от нас. Окоп или замаскированное орудие могли быть спрятаны где угодно. Мы искали необычное в том или ином месте возвышение, камень, слишком высокий пень и тому подобное. В тот день нам повезло, и мы взяли несколько пленных. Однако в короткой стычке с врагом ранили нашего Старика. Пулей ему раздробило кость руки. Его пулемет теперь нес Генрих.

Парадоксально, но наше боевое задание проходило в условиях удивительно красивой природы. В места между Сеннозеро и Елецозеро рано пришла пора золотой осени. Из-за дождей и ночных заморозков конца августа листья берез неожиданно вспыхнули новыми яркими красками. Из зеленых они стали желтыми, розовыми и красными. Огненно-алым пылали ягоды на кустиках клюквы. При ярком солнечном свете мох на камнях и стволах поваленных деревьев отливал благородной медной патиной.

Однако в те дни мы не ценили очарования величавой северной природы. Наши мысли были заняты исключительно войной. Поскольку мы пробыли в районе Сеннозеро бессменно вот уже много недель, жизнь казалась нам ужасной и сводилась к элементарным нуждам выживания: еде, поиску тепла и надежного укрытия, отдыху, сну. Мы были вынуждены постоянно оставаться начеку, чтобы выжить в условиях «индейской войны». Особенно мы были не готовы к тем великим событиям, которые ожидали нас в ближайшем будущем.