Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов немецкой армии

Герберт Крафт

"Мёртвая голова" в бою"

Издание- Москва, "Яуза-пресс", 2010 год

(сокращённая редакция)

1941 год.Восточный фронт. Немецкие солдаты.

В 3.15 артиллерия из тысяч стволов нанесла удар по русским позициям по всей ширине фронта. Загорелись леса, вспыхнули нефтехранилища. В свете этого пламени волны бомбардировщиков в сопровождении истребителей потянулись в глубину территории противника.

Танковые соединения уже в первые часы глубоко прорвались в оборону противника. Мы с нетерпением ждали нашего часа. Для солдата нет ничего хуже, чем выносить дни или часы перед предстоящим наступлением. Ведь только в ходе него проходят страх и нервозность. Наконец пришел приказ: «К машинам! » Короткое бесшумное движение. Мы готовы.

«По машинам!» «Заводи!» Сотня моторов батальона загудела в теплой ночи, прогреваясь на холостом ходу. «Марш!» В свете фар, закрытых светомаскировочными приспособлениями, колонна пришла в движение. Заключительные слова в приказе фюрера: «Да поможет нам всем в этой борьбе Господь Бог!». И только для меня одного: «Господи, не оставь меня!»

Мы поняли, что не все так серьезно. Слишком далеко и слишком быстро ушли наши танковые соединения вперед. От такой мощной группировки противника мы ожидали большего сопротивления. До сильно укрепленной линии Сталина еще сотни километров. Тогда, наверное, придется действительно трудно. После длившегося несколько дней моторизованного марша мы переправились через Двину.

Над нашей двигавшейся колонной постоянно висело густое облако пыли. Несмотря на защитные очки, у многих воспалились глаза, что мешало следить за дорогой. Приборы ночного освещения теперь снова были погашены, ночью мы ехали совершенно без света. Только не как во Франции по хорошим дорогам с твердым покрытием, а по глубокому слою пыли. В темноте и пыли дороги совершенно нельзя было различить.

Я ориентировался по верху. Если вдоль «дороги» стояли деревья, то на фоне более светлого неба я мог разглядеть их кроны. Между ними находилась дорога. Метр влево - метр вправо - не играло никакой роли. Встречного движения не было. Офицер справа от меня взял на себя задачу наблюдать, чтобы предотвратить столкновение с впереди идущей машиной. На этот раз таблеток первитина не давали.

И несмотря на это, мы должны были двигаться за нашими танковыми частями до того момента, пока не окажемся в авангарде. Во время необходимых остановок мы на машинах съезжали в придорожный лес и маскировали их от воздушной разведки противника. Уважение к русским ВВС было очень велико, так как нам говорили, что численно они превосходят нас в несколько раз. Едва мы хотели продолжить марш, как пришло сообщение о приближении крупного соединения русских бомбардировщиков.

Мотоциклист, доставивший это сообщение, одновременно передал приказ, что в случае атаки бомбардировщиков марш не должен останавливаться ни в коем случае.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Когда появилось около 30 двухмоторных бомбардировщиков, они атаковали нас в поперечном направлении к нашему движению. Все бомбы попадали в болотистые луга справа от дороги. Никаких потерь у нас не было.

Если бомбардировщики противника всегда будут так атаковать, то немецким истребителям и появляться не надо. Пока мы думали о том, не перестать ли нам уважать вражеские ВВС, эскадрилья «мессершмиттов» атаковала улетающее соединение и подбила почти все бомбардировщики. Превосходство нашей авиации было подавляющим.

Дымящийся самолет, на малой высоте, медленно снижаясь, летел прямо на нас. Мы видели остановившиеся пропеллеры, и то, как экипаж выбрался из кабины и лег на плоскости, держась за их переднюю кромку. Парашютов у них не было. Самолет тихо и медленно планировал на ольшаник в стороне от дороги рядом с нами. По глубокой пыли ухабистой дороги змея нашей колонны продолжала ползти дальше на северо-восток: болото, песок, сосновые леса, луга, березняки, ольшаники, редкие низенькие домишки с маленькими садиками.

Потом - первый русский солдат: он лежал на спине поперек проезжей дороги. Казалось, что его глаза уставились в небо. Рядом с его телом - маленькая лужица запекшейся крови. Небольшое тело окоченело в льняной форме оливкового цвета, торчащие из рукавов грязные руки вцепились в землю. Глубокие колеи прочертили полукруг вокруг его тела. Бесконечно просторная одинокая страна и одинокий мертвый - потрясающая картина для того, кто был способен это видеть.

Через броды и наскоро наведенные мосты в последующие дни дивизия преодолевала ручьи и реки перед старой русской границей. Мы приближались к Себежу, то есть линии Сталина. В связи с этим у нас возникали в памяти воспоминания о линии Мажино или о «Западном вале». Мы встретили саперов, действовавших под Даугавпилсом.

Один фельдфебель рассказал нам об остановленном товарном поезде, запертые «скотовозы» которого были набиты битком мертвецами всех возрастов. Тот, кто не был расстрелян, просто задохнулся в этой давке. Этот рассказ, быстро распространившийся по войскам, внес новый элемент в нашу борьбу с русскими. Шестого июля мы вышли к ужасавшей нас линии Сталина.

Эта была линия долговременных огневых точек, протянувшаяся через луга, поля и леса в несколько эшелонов. Тут мы показали, на что способны хорошо подготовленные, полные молодых сил солдаты. Обозные грузовики спрятались под покровом густых лесов. Рядом с наступающими войсками остались только боевые машины. Разведывательные дозоры вскоре наткнулись на русское боевое охранение, едва приблизившись к оборонительным сооружениям.

Позиции боевого охранения были мастерски замаскированы. Мы понесли первые потери от замаскированных на деревьях снайперов. Из тыловых районов ударила русская тяжелая артиллерия. Снаряды ложились далеко позади, приблизительно там, где размещался наш обоз. Позиции боевого охранения противника были вскоре преодолены. Показания пленных помогли нам выяснить положение хорошо замаскированной линии укреплений.

Расчеты тяжелых пулеметов и минометов моей роты были приданы другим ротам батальона для усиления. Оставшись один в машине, я поехал на моем «Адлере » в укрытие в лощину, а потом с опушки леса наблюдал за боем. Я чувствовал себя снова оказавшимся на полигоне в Мюнзингене.

С высот пулеметы вели точный огонь по амбразурам дотов, а минометы своим огнем перед амбразурами «ослепляли» их гарнизоны, позволяя саперам и пехоте преодолеть находящиеся перед ними заграждения из колючей проволоки и приблизиться к дотам.

Я видел, как на удобное для стрельбы по укреплениям расстояние подъезжали трехосные тягачи с 37-мм противотанковыми и легкими 75-мм пехотными орудиями на прицепе, как из них выпрыгивали расчеты, наводили орудия и вели огонь по тем дотам, которые не могла взять пехота. Однако ожесточенный огонь противника с незаметных позиций наносил чувствительные потери умелым канонирам.

Один из водителей трехосных тягачей пехотных орудий направил свою машину в укрытие в лощину, где укрывался и я. По его диалекту я определил в нем уроженца Верхней Австрии. Он был из Зальцкаммергута, недалеко от родины Мика. Мик выписывал фигуры на своем мотоцикле С,коляской где-то на равнинных просторах, подвозя боеприпасы для пулеметов и эвакуируя раненых на перевязочные пункты. Посыльный мотоциклист привез приказ гауптштурмфюрера Шрёделя: «Как только оборона на линии дотов будет подавлена, полностью загрузить машину боеприпасами для миномета, посадить два минометных расчета и проехать за первую линию обороны противника».

«Прекрасно! Загрузить полный кузов фугасных мин, и проехать между еще ведущими огоньдотами! Это способствует прекрасному вознесению на облака! Но сначала пара глотков «боевого духа» из «трехзвездочной»! Когда я выехал из лощины, передо мной пару раз грохнуло. Но я уже ехал вдали от какого-либо укрытия.

Значит, вперед! Под высокими соснами я загрузился боеприпасами: тридцать оцинкованных коробок с тремя 81-мм минами в каждом доверху наполнили мой автомобиль. Мне надо было еще выяснить, где мне посадить два минометных расчета. Вот бы еще машина это выдержала! Минометное отделение должно было сесть где-то в глубокой лощине на первом рубеже у самой линии дотов, которые якобы уже подавили.

Прекрасно, прямо как в кино! Еще глоток «трехзвездочного» ... Боже мой! Я же герой! Когда я подъехал к означенной лощине, по ней уже пару раз ударила русская артиллерия и причинила потери. Я, проклиная все, понял, что я сюда на своих плечах наверняка притащил еще артиллерийского огня!

Раненые остались позади, а десять (!) человек с двумя минометами погрузились на мою машину, и мы рванули! Я почти не видел узкой лесной дороги, настолько плотно вокруг меня сидели солдаты. Огонь пехоты противника вреда нам не причинял. На сильно перегруженном автомобиле мы, не сломав мостов, проехали между дымящимися и еще местами ведущими огонь дотами.

Вот и приехали! Рядом с тропинкой в сосновом лесу - убогая землянка, из всех дыр которой несся ураганный огонь. Быстро задний ход до первого поворота. Мгновенно возникает план: один миномет занимает позицию и кладет мины прямо перед амбразурой этого дзота. После этого я подъезжаю как можно ближе к зоне досягаемости его огня.

После разрыва шестой мины мы на полном ходу (с чертовой матерью!) под прикрытием миномета проезжаем находящийся под обстрелом участок дороги. Это должно получиться, если, конечно, иваны не предпримут чего-нибудь, мешающего нашему маневру. Наряду с великолепной маскировкой доты на линии Сталина часто имели неприятную возможность вести огонь не только с фронта, но и с тыла.

Если это мы и не приняли в расчет, то из невидимого холмика под корнями деревьев ударила очередь как раз в тот момент, когда нам казалось, что линия обороны уже преодолена. Она ударила по короткому участку дороги, прикрытому со всех сторон стволами деревьев, но тогда можно сказать, что мы уже были в безопасности.

Как только люди из двух минометных расчетов снова уселись рядом со мной, мы рванули дальше. Связь с нашей ротой я уже давно потерял. Она уже должна была быть где-то впереди, потому что мы - войска моторизованные, а противника перед нами нет. Значит, полный газ, и за ним! Укреплений не видно. Значит, мы уже их проехали?

В соответствии слолученным приказом, я снова выехал на автомобильную дорогу и в сотне метрах от деревни высадил оба расчета, не без желания пополнить запасы боеприпасов за счет нового подвоза. Пока мы обсуждали, где мне выгрузить имеющийся запас в безопасном месте, по занявшим огневые позиции минометам открыла огонь противотанковая или полевая пушка. Ее огневой налет стоил нам троих раненых. Наскоро перевязанных, их посадили ко мне в машину, чтобы я сразу отвез их на перевязочный пункт.

Стоны раненых способствовали тому, чтобы я ехал как можно быстрее. Я выжимал из машины все, что было можно. Вероятно, что мы все еще были целью для невидимого противника. Назад я ехал той же дорогой. Но после изгиба дороги, идущей в горку, я заметил 37 -мм противотанковую пушку на огневой позиции. Ее командир сидел за ее щитом на корточках, ствол был направлен на нас. Только когда он привстал, показав тем самым, что узнал нас, опасность была позади. На его удивленное: - Откуда вы взялись здесь, дети человечьи?

Я гордо ответил: - С передовой, унтершарфюрер! - Я сообщил ему, где позиции наших минометов и об обстреле из полевых или танковых пушек.

Кто-то из нас был неправильно сориентирован. Или он, как передовое охранение, стоит слишком близко к своим, или я ошибся, введенный в заблуждение имеющимися следами от машин и не по той дороге уехал слишком далеко вперед. Продолжая свой путь с ранеными, я снова выехал на линию дотов.

К нашему удивлению, некоторые из захваченных уже в ходе штурма сооружений были вновь заняты противником. Я дал полный газ, и мы проскочили их не слишком просторные секторы обстрела, не получив ни одной пробоины. Только когда саперы снова штурмовали доты и подорвали их, я смог на моей машине, доверху нагруженной боеприпасами к миномету, снова двинуться в путь. Наступила ночь, и шум боя в темноте усилился.

Поднявшийся ветер доносил до нас вонь чадящих глинобитныххижин И горящих полей. Где-то горели леса, и пламя отражалось темно-красными всполохами от облаков. у дороги горели, дымя густым черным дымом, машины и танки. Начал моросить дождь. Впервые мы почувствовали этот типичный запах войны в России - смесь запаха гари мокрых соломенных крыш, горящего леса и горящего раскаленного железа танков.

В ходе дальнейшего наступления на огромных лесных просторах, перемежающихся небольшими полями, часто приходилось вести ожесточенные ночные бои. Я на своем «Адлере», окончательно откомандированный для выполнения специальных задач, был привязан к дорогам и не мог миновать очаги сопротивления, так как, кроме и без того труднопроходимого «шоссе», других путей не было, а вокруг него во все стороны простиралось болото.

Стоило только в него попасть, и без гусеничного тягача было из него не выбраться. Наши спешившиеся роты получили задачу продвигаться вперед, а борьбу с оставшимися очагами сопротивления противника предоставить следующим сзади войскам. Но на практике получалось так, что перед обороняющимися населенными пунктами создавались заторы техники. Объезд по лесу или болоту был исключен.

Если кто на это решался, то садился на своей машине по самые оси в вонючую болотную жижу. «Дерьмо проклятое! Может быть, нам нужно уничтожать очаги сопротивления?» Если только одна из машин ломалась, то она сразу преграждала узкий путь другим через болото. Когда русские трассирующие пули веерами неслись над нашими головами, офицер нашего дивизиона пехотных орудий пробрался вперед, чтобы выяснить обстановку.

у него была задача выдвинуться со своими 150-мм орудиями, чтобы участвовать в бою под Опочкой. Мы поднялись с ним на ближайший холм и показали на давно выявленные русские полевые укрепления, откуда велся пулеметный огонь.

- Сейчас мы это легко устроим, - сказал он спокойно, - мальчики, вы со своими непригодными к местности машинами должны съехать в болото. Потом вас оттуда достанут, когда папочка выгонит с насиженного места злых иванов! Его мотоциклист помчался вдоль колонны назад, указывая машинам съехать с дороги, и вскоре вернулся с двумя тяжелыми пехотными орудиями.

Тягачи быстро выехали на просеку, где был более или менее твердый грунт, а потом сразу же возвратились на дорогу. Послышались короткие команды. Готовые к бою орудия, предназначенные для ведения огня по крутой траектории, подняли свои стволы в ночное небо. Быстро протянули кабель к холму, где расположился наблюдатель.

Уже через несколько минут после прибытия офицера СС первый 150-мм снаряд отправился к противнику. Мы с напряжением ждали разрыва. «Бум!» Снаряд лег за целью. Корректировка. «Огонь!» Когда на востоке забрезжил рассвет, последние огневые точки противника были уничтожены точными попаданиями из тяжелых пехотных орудий.

После того как ни одна из пулеметных точек противника вести огонь уже не могла, два гусеничных тягача снова вытащили на проезжую дорогу машины, съехавшие в болото. Еще до того, как полностью рассвело, мы покинули эту негостеприимную местность. Теперь все было как в мирное время, и мы в свете начинающегося дня мчались на север. Снова мы могли хоть немного уделить внимание окружающему ландшафту.

До горизонта тянулись поля ржи, их сменяли леса и болота. Кое-где попадалась уже Высокая кукуруза, росшая почти у самой дороги. Маленькие приветливые озера, окаймленные березовыми рощами, приглашали освежиться. Мы быстро срывали с себя обмундирование и бросались в теплую темную воду, чтобы смыть накопившиеся пыль и пот.

Как раз в тот момент, когда я голый вылезал из воды, чтобы снова приступить к своим обязанностям, подъехал Кривоножка, любимый мотоциклист-посыльный нашего ротного, тарахтя своим «дикобразом», 350-м «Триумфом ». - Приятно ли, господин барон, провели ночь? Что пожелаете после приема ванны? Быть может, английский завтрак со скромным прусским кофейным суррогатом?

Понаблюдав немного за купающимися, он вылез из своего прорезиненного плаща, так как солнце уже хорошо припекало. - Несчастный, ты мирно продремал ночь на мягком мху, в то время как остальная наша славная дивизия истекала кровью из-за того, что ты не подвез боеприпасы к пукалкам! У меня почетная задача снова сопроводить тебя к нашей компании, чтобы ребеночек не заблудился в лесу!

Говоря это, он разделся до кальсон, ни на секунду не снимая стального шлема. Перед отъездом во Францию гадалка нагадала ему, что в будущем ему надо особенно беспокоиться за голову. Если наш Циги и так уже сам по себе был комичным, то его появление в кальсонах и каске вызвало бурю смеха.

Прихватив под мышку газету «Фёлькишер беобахтер», он оглядел окрестности и пошел в тень дуба, объявив во всеуслышание, что роттенфюрер Цигенфус желает отложить утреннее яйцо. Вскоре из листвы торчала только его довольная рожа. Вдруг в воздухе загудело и грохнуло.

Во все стороны полетели щепки и сучки от дуба Цигенфуса. От звука подлетающего снаряда мы моментально бросились на землю. Д. Цигенфус сел прямо в конечный продукт своего обмена веществ. На другой стороне маленького озера мы увидели, как упряжка коней пqспешно увозит за холм легкое пехотное орудие.

Чтобы обезопасить себя, мы спрятались за холмиком, где нас не могли достать снаряды крупповской пушки, сделанной для русских. Циги оглядывал себя с сожалением. Стальной шлем печально висел на затылке. - Роттенфюрер Цигенфус, выйти из боя! - с издевкой заметил я. - Мик и Буви больше с тобой и разговаривать не станут, если узнают об этом.

Он кивнул, печально соглашаясь со своей неудачей. Себеж и Дубровка остались далеко позади. Наш удар был направлен вдоль Великой на север. В один из дней мы выехали на перекресток сильно разбитого шоссе. Перекресток находился под своеобразным артиллерийским обстрелом.

Точно каждые две минуты со свистом прилетал тяжелый «чемодан» и разрывался рядом с перекрестком. За это время через него одна из машин могла между воронок проделать путь вперед. То есть полминуты на то, чтобы подъехать, одна минута, чтобы проехать, и полминуты, чтобы уехать.

Все остальное - была игра в «русскую рулетку», это доказывали горящие и разорванные в клочья машины на перекрестке. Слава богу, что русские канониры не изменяли свой план ведения огня. Вот уже несколько часов каждые две минуты тяжелый снаряд бил в старые воронки. Цигенфус проехал уже через перекресток два раза.

Я все ближе подъезжал к перекрестку. Передо мной только три машины. Еще шесть минут до смерти? Я стал искать возможность объехать этот перекресток. Нечего не получится! Болотистый луг и поваленные деревья не давали съехать на другую дорогу. Еще четыре минуты. Если бы снаряды, приносящиеся с завыванием сюда, не были такими тяжелыми! Машина впереди меня поехала.

Нужно ли мне сесть ей на хвост? Я сразу отказался от этой мысли. Если мы помешаем друг другу, то это приведет к гибели нас обоих. Я подчеркнуто хладнокровно дрожащими пальцами сую в рот сигарету «Юно», хотя у меня самого «задница уже ушла в землю». И вот время пришло, путь свободен, газу и вперед!

На полном газу и пониженной передаче я терзал машину, проводя ее по пустынной дороге, несколько раз на кромках воронок погружаясь в грязь по самые оси. Еще до места падения снарядов вдруг глохнет мотор. Запуск! Не заводится! Запуск, запуск! Я проклинаю всех святых и пытаюсь завести мотор снова и снова. Две минуты истекают! Тут подъезжает Циги на своем «Триумфе ».

Я прыгаю на заднее сиденье, и мы удираем. «Бабах!» - метрах в пятидесяти перед моим «Адлером » взлетают ошметки земли и дорожного покрытия. Дорога блокирована моей машиной. Кажется, в задней части под машиной оборвался бензопровод. Я его както уже ремонтировал на скорую руку куском пластиковой трубки.

Сразу после следующего удара я снова прыгаю на мотоцикл Цигенфуса. Быстрее к машине! Сую голову и руки под кузов. Из разорванного бензопровода тонкой струйкой стекает бензин. Дрожащими руками мне удается снова его соединить. Прыгаю в кабину. Заводись, заводись, заводииись! Мотор заурчал, Циги, назад! Уйди с дороги!

И вот я выезжаю на перекресток! Хватит ли времени? Или я снова застряну посреди воронок? Колеса буксуют. Машина медленно движется вперед мимо свежих воронок. Времени хватит? Времени хватит? Господи всемогущий!

Пока я проехал «на ту сторону», весь взмок. Только теперь я заметил, что ветровое стекло разбито осколками снарядов, машина полна грязи, а рука, порезанная осколками стекла, - вся в крови. После следующего удара снарядако мне опять подскочил Кривоножка. Сколько же раз он сегодня проскакивал через этот проклятый перекресток? Вместе мы допиваем остатки «трехзвездочного».

Только сейчас я подумал о минометных боеприпасах в моей машине. Попал бы снаряд рядом - и я сразу бы вознесся на небо! Перед Опочкой мыдогнали роту. Я получил разнос от гауптштурмфюрера Шрёделя и сразу же со своим грузом был отправлен на позиции минометов. На своей машине я выполнял «особые задачи»! Через горящую Опочку в контратаку пошли вражеские танки.

Немедленно на передовой потребовались противотанковые снаряды! Между крышами, обрушающимися в языках пламени, я искал указанную дорогу вперед. Огонь, дым, крики раненых, крики команд, гром со всех сторон. Теперь куда? Где наши, а где иваны? Только бы не уехать к ним! После линии Сталина я стал внимательнее. - Где пушка? - крикнул я ковыляющему в тыл раненому.

Он показал куда-то на кучи соломы с крыш и деревянных обломков. Я наткнулся на разорванные тела в лужах крови, в тот же момент все закрыли густые клубы дыма. Кто-то полз на четвереньках по кровавому месиву, по телам своих товарищей, пока и сам не упал в эту кучу. Пушка казалась целой.

Я сбросил с машины ящики с бронебойными снарядами, затащил того, упавшего, на заднее сиденье, остальные номера расчета были мертвы. А потом - по газам, пока не достали из вражеского танка. Все новых и новых раненых выносят к сельской улице. Неспособных идти я усаживаю на сиденья, те, кто могут держаться, устраиваются на капоте и багажнике, кто еще может стоять - на подножках. Говорят о сильной контратаке противника. Против русских танков наши 37-мм противотанковые пушки совершенно бесполезны!

Недалеко от полкового перевязочного пункта находится склад боеприпасов. - Только для З-го батальона! - Хотели отделаться от меня. - Да, да, как раз для него! - соврал я. Да мне вообще все равно! Пока грузили мою машину ящиками с патронами и гранатами (у этих молодцов пулеметные ленты выдавали уже снаряженными), я сел в придорожную канаву, чтобы наскоро перекусить. Я подобрал одну из лежавших здесь же ручных гранат и засунул ее за пояс «на всякий случай».

Вдруг в кроне дерева бабахнуло. Меня ударило в живот. «Ранило в живот!» - подумал я, перекатился на бок, хватая воздух ртом, расстегнул пряжку ремня. Из разбитой оболочки гранаты сыпался желтый порох. Пряжка ремня была рассечена снарядным осколком. В коже ремня, сложенной под пряжкой вдвое, торчал зазубренный кусок металла. Какой-то сантиметр определил, жить мне или умереть: если бы осколок ударил по запалу гранаты, то меня, наверное, разорвало бы на части.

Если бы, да кабы! «Жизнь - это жребий, и мы его тянем каждый день!» - поется в одной нашей песне. В роте благодаря «организованным» боеприпасам меня встретили радостно. Спасительный смертоносный груз распределили по подразделениям. Иванов снова отбросили за Великую. К вечеру мы вновь прочно удерживали Опочку по обе стороны реки.

Пока боевые части собирались в населенном пункте после тяжелых потерь, разведывательный батальон пытался догнать отходившего противника. В ночь на 12 июля к его преследованию присоединились и мы. Нашей целью стал Остров. Местность была труднопроходимой, и машины вынуждены были двигаться только по дорогам.

Активизировались бомбардировщики противника. Прорвавшиеся бипланы громко тарахтели с неба своими звездчатыми моторами, казалось, будто они с трудом летят против ветра. Однако ни они, ни их бомбы особенно нас не пугали. Когда солнце встало, нас посетил У-2, старый дряхлый биплан. Он медленно летел с заглушенным мотором, совершенно неслышно в шуме колонны, очень низко вдоль нее.

Мы заметили зашедший сзади летательный аппарат только тогда, когда он оказался перед нашими глазами. Нас поразила храбрость, с которой этот пилот осуществлял свой разведывательный полет. Его даже не обстреливали. Он сбросил бомбочку на головную машину и исчез за ближайшим лесом. Мы были ущемлены в нашем солдатском тщеславии. По крайней мере, эта старая ворона не должна была от нас скрыться просто так!

Вторая часть представления была нам дана через полчаса. Во время привала машины съехали с проезжей части по твердой почве под кусты и деревья, когда вдруг бешено начала колотить легкая зенитная пушка. Далеко и достаточно высоко в наш тыл мимо нас пролетало соединение Ил-2. Я видел, как наши зенитчики, разместив свои пушки на огневой позиции посреди наших машин, в полном составе оставались у своих орудий. Не ожидая ничего хорошего, я заехал на моем «Адлере» поглубже в лес. Выехав из сосредоточения машин.

Минут через пять «голубчики» снова показались. Звено заходило на бреющем полете, каждый самолет просыпал на место нашей стоянки град мелких осколочных бомб из своих 400-килограммовых запасов. Они умело держали дистанцию, чтобы не попасть под разрывы от бомб впереди летящего самолета. В пределах видимости они пошли на разворот для нового захода. На вираже один из самолетов загорелся и камнем рухнул на землю.

Наши зенитчики были хладнокровными парнями. Я не видел ни одного, который бы отскочил от орудия во время града осколочных бомб. Они стояли у орудия и сопровождали его стволом атакующее соединение, ожидая, очевидно, когда оно приблизится. И вот они возвращаются. Заходя со стороны солнца, атакуют под острым углом.

По восемь раз блеснуло под плоскостями каждой из машин, и 82-мм реактивные снаряды с огненными хвостами, оставляя за собой серый дымный след, устремились к цели. По самолетам била 20-мм зенитная пушка, бронебойные снаряды которой отлетали от плоскостей и брюха самолетов. Это что-то новенькое! Но одна 37 -мм пушка достала один уходящий Ил-2, от правого руля высоты отлетел большой кусок, самолет сразу же свалился на левое крыло и с кратким воем устремился к земле.

За еще одной уходившей машиной потянулся дымный след, но она не горела, когда она уже почти исчезла за восточным горизонтом, раздался взрыв. Два захода - три подбитых самолета. Неплохо для противовоздушной обороны нашей дивизии, стволы зениток которой уже гордо украшают белые кольца. Оба налета имели плохие последствия.

Отовсюду звали санитаров. Я счел, что все пока закончилось, и выехал к командному пункту роты. Кое-где начинал гореть лес. Нам необходимо было как можно быстрее отвести свои машины от тех, что загорелись, пока и их не охватило пламя. Машины с боеприпасами начали взрываться. Машина-цистерна горела неугасимым пламенем, потому что из-за жара к нему невозможно было приблизиться, чтобы потушить.

Густые черные клубы дыма обволокли места попаданий. Имеющиеся санитарные машины были не в состоянии перевезти всех раненых на перевязочный пункт. Я получил приказ, отвезти легко раненных после оказания им первой помощи. Я посадил трех способных сидеть тяжело раненных, на подножках разместились легко раненные. Мы первыми покинули место побоища. Лесной пожар разгорался, охватывая все новые и новые машины, взрывались ящики с боеприпасами.

Не успели мы проехать и пару сотен метров, как над нами пронеслись многочисленные тени. Штурмовики снова оказались здесь. По-видимому, исчезнув за горизонтом, они описали большую петлю и вернулись с западной стороны. Мы их заметили только тогда, когда они уже пролетели мимо нас и обрушили огонь своих пушек и пулеметов на места стоянок машин, обозначенные черными клубами дыма. Наша зенитная артиллерия, менявшая позиции и ничего не видевшая из-за клубов дыма, атаку самолетов отразить не смогла.

Открытый сарай у дороги послужил нам укрытием. Ничего другого не оставалось, как заехать в него, так как штурмовики наверняка налетят снова.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Правда фронтового разведчика"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Цена жизни"

"Блокада Ленинграда"

"Передовой отряд смерти"

"Воспоминания о войне"

"Последний солдат третьего рейха"

Отсюда мы наблюдали за происходящим. Осмелевшие от отсутствия сопротивления, самолеты зашли для еще одной атаки. Но уже на подлете один из шести штурмовиков был подбит зениткой. У Ил-2 начались неконтролируемые движения, но из строя он не выходил. Вдруг он резко повернул в сторону и столкнулся с соседней машиной.

Оба самолета сейчас же вспыхнули и с коротким воем рухнули на землю. Потом мы слышали, как остальные четверо обстреляли из пулеметов и пушек место стоянки, прежде чем на бреющем полете уйти на восток. Мы приехали на перевязочный пункт как раз в тот момент, когда он менял свое месторасположение. Он переезжал в подходящий лесок и снова развертывался, ожидая наплыва раненых.

Один из мотоциклистов, остававшихся на месте стоянки, когда я вернулся, рассказал мне, что первый налет Ил-2, просыпавший град осколочных бомб, причинил наибольшие потери в технике и вооружении, однако не в личном составе, так как солдаты оставили машины и укрылись в лесу. Раненые и убитые были в расчетах зенитных пушек. Но от атаки реактивными снарядами, рвавшимися в кронах деревьев, убитых и раненых было больше всего, так как от их осколков укрыться было негде.

Приблизительно так же, как этот описанный день, выглядели и другие дни. Мы постоянно продвигались на север, атакуемые штурмовиками и устаревшими бомбардировщиками, а также танками из засад, подъезжавшими к нам по бездорожью и исчезавшими, прежде чем наша противотанковая артиллерия могла открыть по ним огонь. Просторные, тянущиеся часто до самого горизонта поля постепенно стали встречаться реже.

Русские искусно укрывались в родных для них лесах, избегая невыгодных для них положений, с тем чтобы атаковать нас ночью. в один из вечеров было прервано продвижение вперед по лесной дороге севернее Острова. Хотя грунт был песчаный, но твердый, и машины могли идти по нему на полной скорости, о продолжении марша, принимая во внимание действия противника, нельзя было и думать.

Кроме того, с имеющимися отвратительными картами ориентироваться на местности было трудно и днем. Батальон занял круговую оборону. Мик, Буви и Бфифф еще ездили на своих мотоциклах, развозя донесения. До их возвращения я выкопал в сером песке глубокое укрытие в форме звезды, так, чтобы у нас была защита в случае атаки с любого направления.

Я позаботился о пропитании и горючем для наших машин. После того как все покрытые пылью, в наступившей темноте они подкатили на своих мотоциклах, сил им хватило только на то, чтобы съесть свой айнтопф и с полным брюхом завалиться в подготовленную яму. Бфифф и я заступали в караул с часу до трех. До нас службу несли Мик и Буви.

Когда нас разбудили в положенное время и мы постепенно приходили в себя, нам сказали, что водитель обозной машины, резервист, не вернулся из ближайшего лесочка. Очевидно, он заблудился и прошел за посты охранения, поэтому были введены дополнительные меры по осторожному применению оружия. Мик и Буви, которых мы сменили в дозоре, расположенном в кустарнике, сообщили о каком-то незначительном нарушении спокойствия в их секторе.

Но о пропавшем никаких вестей. Наш дозор был передовым постом прослушивания и располагался впереди цепи постов охранения. Когда я и Бфифф, совсем одни вдали от лагеря, попытались сориентироваться по звездам, чтобы в случае чего знать, где мы, а где противник, ясное небо заволокли облака. Когда мы еще пару раз повернулись туда-сюда вокруг себя, то уже не знали, откуда мы пришли.

Мы стояли спиной к спине, чтобы в этой ночной тьме уберечься от внезапного нападения. Мы даже не разговаривали, потому что каждое слово, оброненное в этой ночной тишине, слышалось надесятки метров. Теперь я понял, что подразумевается под фразой «природа задерживает дыхание». Мы даже не хлопали по лицу, чтобы прибить комаров, а потихоньку растирали их по щекам.

- Камрад, - послышалось мне. И еще раз: - Камрад. - Скорее вздох, чем слово. Бфифф это тоже должен был слышать. Он надавил мне локтем в спину, я ответил ему также. Когда мы взяли карабины на изготовку, прорезиненные плащи очень громко зашуршали. Больше ничего не было слышно. Мы уставились в темноту, сдерживая дыхание. Мне было слышно, как у меня в ушах пульсирует кровь.

Меня охватил страх перед лесом. С Бфифом происходило то же самое. Быть может, мы сами усиливали свою нервозность. Вдруг вдали в тишине леса раздался жуткий нечеловеческий крик. Так может кричать человек только от ужасной боли или от страха смерти. Это были не слова, а только повторяющиеся ужасные крики, которые, казалось, тянулись бесконечно. С одного из направлений послышались шум и приглушенные приказы на немецком языке. Теперь мы, по крайней мере, снова знали, в какой стороне наш лагерь. Крики продолжались, пока не ослабели и не затихли. Что же случилось?

Пошел сильный дождь, забарабанивший по каскам, прорезиненным плащам и по листве, гася все остальные звуки. Это было избавление! К исходу ночи мы постепенно стали различать наше окружение. Вернулось чувство безопасности. Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Со стороны лагеря до нас донесся рокот прогреваемых моторов. Потом появился Цигенфус, снимавший посты. Когда мы вернулись, батальон уже стоял в колонне у дороги, готовый к выходу. Буви И Мик уже подготовили для нас горячий «кофе» И намазали маслом булочки. Обжигающий эрзац-кофе потек в желудок, вытесняя холод из организма. Начался день, и жизнь вернулась к нам.

Подъехал мотоциклист и передал распоряжение. Два взвода спешились и отправились в то направление, откуда ночью доносились крики. Как сказал посыльный, боя с превосходящими силами противника следовало избегать. Возвращение ожидалось через час. Все спешились, машины были поставлены в укрытия от авиации, подразделения заняли позиции охранения.

Еще до указанного срока подразделение вернулось из поиска. Совсем неподалеку они наткнулись на оставленный бивак русского подразделения. Следы его были совсем свежие. Нашли нашего пропавшего товарища. Он был привязан к поваленному дереву, кишки вытащены на метр из распоротого живота, голова превращена в сплошную кровавую массу, носа, ушей, глаз и языка не было, половые органы отрезаны. Потрясенные, мы стояли вокруг трупа. Лица моих товарищей побледнели, некоторых начало тошнить.

(По сообщению одного товарища, пропавший солдат моего батальона через пару дней снова вернулся в часть. Изуродованный до неузнаваемости труп принадлежал другому солдату вермахта.) Будет ли в будущем жестокость противопоставляться жестокости? Будет ли немецкий солдат способен на такое? Конечно, нет, но в другом виде, кажется, уже он к этому готов. Борьба теперь с обеих сторон будет беспощадной. Лица моих товарищей это ясно отражали.

Вера в существование недочеловеков получила свое подтверждение, а для сомневавшихся в нашей войне было представлено оправдание. Режим преступников должен быть уничтожен до того, пока они окажутся в состоянии уничтожить всю Европу. Мы, представители света, боремся с тьмой.

Мы отправились дальше на север, оставляя за собой след из редких могил, украшенных березовыми крестами. В спокойные минуты мы пытались их сосчитать, тех, кто уже ушел от нас, погибший или раненый. Прекращали, а потом считали снова. Таких уже набиралось много. Наш опыт ведения боя в лесу рос вместе с тем, как уменьшалась численность нашей роты. Пополнения в солдатах не поступало. Однажды утром один из наших взводов на просеке застал врасплох отдыхающую роту противника.

Вместо того чтобы использовать преимущество и с ходу атаковать роту, командир взвода решил предложить русским сдаться, чтобы избежать кровопролития. Это требование, переданное через нашего переводчика-фольксдойче, было принято, и нам ответили, что всем уже надоела эта проклятая война. Красноармейцы сложили оружие. Когда наш взвод вышел из леса и начал приближаться к численно превосходящему противнику, они по команде снова схватились за оружие.

Но едва они смогли его применить, как по стоящему плотным строем подразделению с руки ударил наш пулемет. Русские снова побросали оружие, и огонь был сразу прекращен. Один из советских солдат на отличном немецком закричал: - Больше не стреляйте! Не стреляйте! Это был чистокровный немец из Сибири, он назвался Йозефом Ваалем.

Такой же молодой, как и мы, он был призван в армию и отправлен на этот участок фронта. Перед тем как мы его взяли с собой, он обратился к своим прежним товарищам, чтобы те позаботились о раненых. На носилках, которые они быстро смастерили из веток, раненых, после оказания им первой помощи, отнесли к лесной дороге, чтобы потом отправить в лазарет для военнопленных. Вааля отправили в штаб дивизии. Потом с его согласия он был переодет в немецкую форму и прикомандирован к нашей части. Знания иностранного языка сделали его чрезвычайно ценным. Позднее болотистый лес остался позади.

Покрытие дороги стало твердым и она (о, чудо!) перешла в широкое шоссе с асфальтированным покрытием. По нему мы смогли действительно ехать, а не тащиться. Дивизия помчалась с ветерком! Слева рассеялся туман и открылся вид на город, а за ним чудесно сверкало синевой под синим небом море. До самого горизонта никакой земли - только чудесное синее море! Если бы мы могли остаться здесь! Хотя бы на пару дней или хотя бы на пару часов. Но колонна нашей дивизии мчалась дальше, не останавливаясь и не глядя на красоты природы. Впервые никакого болота и непроходимого леса, никаких комаров на этом высоком открытом пространстве, засеянном пшеницей и льном.

Шоссе кончилось. Опять пошла проселочная дорога с болотом, лесом и комарами, мечта кончилась, и война снова приняла нас в свои объятия. 14 июля мы доехали до Порхова. Кажется, противник отступил. В то время боев не было. На открытом поле погиб наш славный 2-й полк. Он понес большие потери, его было решено расформировать, а остатки повзводно были переданы другим полкам.

Это было само собой разумеющееся и совершенно будничное дело. Но вместе с тем многим товарищам, долгое время служившим вместе, пришлось прощаться друг с другом. Не было никаких театральных сцен, просто кто-то цедил сквозь зубы: «Дерьмо!», провожая взглядом уходящих товарищей, и это показывало, что происходит в наших душах. Большая семья разлучалась. С Буви, Миком И Бфиффом Я перешел в 12-ю роту З-го пехотного полка, в его З-й батальон, то есть снова в минометно-пулеметную роту.

Мой «Адлер» остался при мне, мотоциклы - при своих прежних наездниках. При расформировании ко мне в машину попала карта, из которой я, к своему разочарованию, узнал, что та синяя сверкающая водная гладь, которую мы проезжали, была не море, а Псковское озеро. Мы оказались севернее реки Шелонь, впадающей в озеро Ильмень.

В последующие ночи начались тяжелые бои в труднопроходимых лесах. Из-за переформирования слаженность подразделений нарушилась, их боеспособность заметно снизилась. Офицеры и младшие командиры не знали способностей и умений своих новых подчиненных, и даже не всех знали по фамилиям, что приводило к дополнительным трудностям. В ночном бою наш батальон понес тяжелые потери.

Обе стороны вели борьбу с немыслимым ожесточением, пока не рассвело и не оказалось, что один батальон воюет против другого. 1 августа мы взяли Уторгош, неприметное местечко, но важный узел шоссейных и железных дорог, ведущих на Ленинград. За Уторгошью мы вышли на лесистую местность и вынуждены были сразу же окапываться, чтобы получить хоть какое-нибудь укрытие от штурмовиков. Полевая кухня укрылась в овраге и выдавала еду на «позиции».

Внезапный огневой налет русских полевых 76-мм пушек застал нас сидящими на корточках с котелками, полными перлового супа, на коленях. В перерывах между канонадой я начал окапываться глубже, потому что боялся снарядов. А Бфифф использовал «полное укрытие» полевой кухни и принес себе еще один котелок густого супа и доедал его, скрючившись в своей ячейке. Потом русская батарея снова открыла огонь.

Потерь не было. Где же мог прятаться этот чертов наблюдателькорректировщик, что так точно мог наводить огонь своей батареи. Наверное, иваны его специально оставили где-нибудь за нашими линиями. Я бросил короткий взгляд вокруг, не покидая укрытия. Все спрятались в земле, не доверяя наступившей тишине.

Бфифф глубже окапываться не стал, его и так не было видно, кроме каски, которая опускалась и поднималась в такт движения ложки. При первом ударе неподалеку от наших укрытий из окопа Бфиффа вылетел котелок. Время от времени снаряды стали падать вокруг. Предупредительного свиста снаряда не было: сначала раздавался взрыв, а потом доносился звук артиллерийского выстрела.

Во время перерыва в стрельбе мы подбежали к ячейке Бфиффа, чтобы посмотреть, что с ним. Мы подняли его. Взгляд его был остановившимся, губы говорили непонятные слова, стальной шлем был пробит осколком снаряда, когда я снял его с головы, в его углублении остался небольшой кусок мозга. Пока я бежал к своей машине, хорошо переждавшей огневой налет в овражке, товарищи положили Бфиффа на носилки. Мы положили его поперек «Адлера», Буви И Мик крепко его удерживали, пока мы поспешно покидали место расположения.

Когда мы сворачивали на дорогу, огневой налет начался снова. На перевязочном пункте врач не дал нам никакой надежды. Вдруг Бфифф начал ужасно орать. Это были одинаковые ритмичные крики. Без пауз, крик за криком, в то время как тело продолжало лежать спокойно. Вечером первого августовского дня он скончался. Его крики стали слабее, но ритм был прежним, потом онисменилисьхрипом.

Первый из нашего тесного товарищеского круга покинул нас. В сумерках мы оставили его в вечном покое под Уторгошью. Саперы завершили нашу проклятую работу. Через несколько дней в продолжение начавшегося переформирования меня вместе с машиной перевели в штаб 1-го батальона. Когда я доложил батальонному адъютанту о прибытии, я узнал командира.

Это был гауптштурмфюрер Кнёхляйн, тот самый, что учинил убийство в Парадизе и которому я, в нарушение дисциплины, крикнул: «Это же женщины!», когда он стрелял в женщин из пистолета. Мика тоже постигла участь переформирования. Он отправился в 4-ю роту «моего» батальона, снова это была минометно-пулеметная рота, снова он был мотоциклистом-посыльным на 500-м ДКВ.

В двенадцатой роте остался только Буви. Теперь нас полностью разлучили, но мы виделись, посыльные всегда в дороге, и время от времени делали крюк-другой, чтобы навестить старого приятеля. После небольшой паузы наш удар был направлен на северо-запад по большой дуге в направлении Луги. Мы с ожесточением пробирались по грязи во время дождей и по густой пыли, когда солнце припекало с неба.

Моя задача теперь состояла в том, чтобы возить офицера для поручений штаба батальона. В его задачу входило также разведывать дорогу для продвижения батальона. Унтерштурмфюрер (лейтенант) доктор Грютте на самом деле не очень мне «подходил». Он был ботаником и профессором. Профессор! Ботаник! Как такой человек может быть хорошим солдатом? После того как я ему представился, тоже все началось не очень хорошо.

Он протянул мне котелок, чтобы я и для него получил еду с полевой кухни. У меня в некоторой мере даже отнялся язык. Я что, его денщик или старый ропенфюрер с контрактом на 12 лет? Унтерштурмфюрер Грюпе получил, наверное, офицерское образование на одногодичных курсах на основе высшего образования и очень быстро был произведен в офицеры. И если бы не так, то он был бы сейчас "Стрелок Задница в третьем ряду", и тогда бы я его посылал за едой.

Полевая кухня была хорошо замаскирована на местности, покрытой кустарником. Кормежка сегодня была неплохая: сочное жаркое, картошка в мундире и кислая капуста. Преисполненный хитрости, я протянул повару котелок доктора Грюпе и попросил его наполнить в определенной последовательности: сначала жаркое, потом картошка, потом сверху - кислая капуста, и все это густо полил соусом. Следующий раз профессор меня за едой не пошлет!

Когда унтерштурмфюрер Грюпе с удовольствием хотел приступить к трапезе, то с удивлением увидел мешанину в своем котелке. Я ожидал жестокого разноса. Но он спокойно стал выискивать картошку под капустой и соусом, чистить ее руками, которые становились все грязнее и грязнее.

- Разве это должно быть так? - И это было все, что он мне сказал с укором. Я с удивлением понял, что он совсем не думает о том, чтобы представить себя офицером и начальником. Часом позже Грюпе вызвали к командиру. Он получил задачу на проведение разведки, и мы сразу же поехали.

На некотором расстоянии за моей машиной ехал посыльный мотоциклист. В случае встречи с противником он должен был сразу же развернуться и ехать назад, чтобы доложить об этом, если мы будем уже не в состоянии. Задача состояла в том, чтобы проверить состояние обозначенных на карте дорог и мостов и проверить, насколько далеко определенные для наступления пути свободны от противника. Такая задача могла в любой момент способствовать зачислению нас в «команду для вознесения».

В те послеполуденные часы снова сильно припекало. Дорога была покрыта густым слоем пыли. Мотор работал с трудом и выдавал хлопки, слышавшиеся за километр. Грязно-белый шлейф пыли тянулся за нами. Чтобы не заметить наше приближение, иваны должны были быть слепыми и глухими одновременно. Наша «дорога» была нанесена на карте толстой линией, все равно как шоссе на карте Германии.

Но здесь она временами совсем исчезала в траве и сорняках. Поэтому мы время от времени справлялись у местных жителей, действительно ли этот путь ведет нас к поставленной цели. Опрошенные, к нашему удовольствию, подтверждали, что русские солдаты давно уже ушли из этих мест и что в округе русских войск нет.

Я подъехал к колодцу с журавлем и обрадовался, что можно будет глотнуть холодной воды. Ведро скользнуло в глубину, но никак не хотело зачерпнуть воды. Когда же наконец это удалось, мы подняли ведро и с жадностью пили воду прямо из него, не касаясь краев посуды губами. Черпали воду руками и брызгали себе в лицо, пытаясь смыть пыль. Надо было продолжить удовольствие.

Но ведро упало с крюка в колодец. Недолго думая, наш мотоциклист соскользнул по веревке вниз, чтобы наполнить ведро и прицепить его к крюку. Потом он выбрался на поверхность и торопливо стал помогать поднимать, до тех пор, пока мы не вытащили на свет висевшего, зацепленного за брючный ремень, мертвого ивана. Такого опыта с водой у нас было немало. После Уторгоши мы стояли несколько дней в одном местечке. Наши повара брали воду для готовки из пруда, потому что вокруг других источников не было.

Кофе из этой воды имел такой отвратительный вкус, что наш повар из судетских немцев из-за постоянных жалоб был очень огорчен. Когда перед нашим уходом из почти вычерпанного пруда показался разложившийся труп лошади с всадником, загадка была решена. Наверное, наш самолет обстрелял кавалерийскую часть, при этом всадник с лошадью упали в воду.

Мы продолжали путь в послеполуденной жаре. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ни души. У дороги стоял одинокий дом, покрытый старой соломой. В его дверях стояла бедно одетая старуха с высоко поднятым распятием в руках. Правой рукой она широко нас крестила. Откуда старая женщина узнала о нашем приближении? В следующей деревне на въезде стоял народ со старостой во главе и ждал немецких солдат.

Короткой остановки у колодца хватило, чтобы весть о нас разнеслась по окрестностям. Люди были приветливыми, с удовольствием отвечали на вопросы и с напряжением смотрели на пришельцев. Немногие большевики ушли из деревни вместе с Красной Армией. Мой взгляд остановился на курицах, которые беззаботно ходили по улице и что-то клевали. От крепкой девицы не ускользнуло мое желание поесть курятины, и она ловким движением поймала одну из куриц за ноги.

На какое-то время я запер птицу в багажнике машины. Староста рассказал, как называется деревня и рассказал про дорогу, которая шла дальше. В благодарность мы раздавали леденцы, спички, зажигалку с маленькой коробочкой, полной кремней, которая была принята с большой радостью. Хотя к нашим сигаретам и проявили любопытство, но курили их без особого удовольствия.

Офицер для поручений отправил мотоциклиста с подробным описанием дорожных условий и протоколом опроса старосты в штаб батальона. Теперь, после того как люди заверили и здесь, что советские солдаты ушли, мы продолжили путь одни. Вскоре за деревней мы въехали в глубокий овраг, дно которого было покрыто валунами, которые оторвали глушитель с моей машины. Преодолев в брод ручей и поднимаясь на другой склон оврага, наш двигатель ревел, словно небольшое танковое подразделение.

По обе стороны дороги простирались поля подсолнечника. Через пару километров мы подъехали к небольшой деревне. Прежде чем въехать в нее, мы на приличном удалении пристально осмотрели ее в бинокли. Никакого движения среди домов не было. Когда мы подъехали к первым домам, из них выскочили человек двадцать красноармейцев и пустились наутек в подсолнечники и кукурузу.

Некоторые из них были вооружены. Моральное воздействие нашего лишенного глушителя «Адлера» было налицо. Мы пришли к выводу, что здесь было какое-то потерявшееся и лишенное командования подразделение или группа дезертиров. Населения в деревне не было. Так как все нам показалось спокойным, мы на полном газу проскочили пустынную деревню и исчезли в ближайшем лесу, который кончился через пару километров, и перед нами открылся широкий вид на холмистую равнину, покрытую кустарником и прозрачными березняками.

Я остановил машину в лесу, укрыв ее от авиации. Деревянный мост обозначал переход из леса на открытую местность, на которой паслось несколько тучных коров. По поводу грузоподъемности моста наши взгляды разошлись. Я считал, что он еще может выдержать транспортер с личным составом, а унтерштурмфюрер Грютте, осмотрев опоры моста, как ответственный офицер, счел их слишком слабыми.

Когда мы возвращались в лес, чтобы отправиться с добытыми сведениями в обратную поездку, за нами увязалась любопытная корова. Мы уже хотели при вязать ее к ближайшему дереву, чтобы потом сдать ее на кухню, как она через пару шагов по только что пройденному нами мосту взлетела на воздух. На наше счастье, корова своим весом привела в действие противотанковую мину.

Это первое вместе пережитое опасное приключение способствовало стиранию граней между офицерским и солдатским званиями, а также между человеком с высшим образованием и едва закончившим школу. в ходе тяжелых боев мы прорвали оборону русских по реке Мшага под поселками Угорелый и Закибье. Слева от нас находилась Луга, а справа - озеро Ильмень. Теперь у меня была возможность ежедневно изучать карту. Иногда это были оригинальные русские карты, иногда - новые немецкие.

И те и другие были неточные и путаные. Лучше всего было положиться на советы населения. Бывший советский сибирский солдат Вааль из дивизии был переведен в наш штаб, чтобы оказывать нам помощь в наших разведывательных поездках. Теперь Вааль по своему согласию носил форму войск сс. Мы уважали нового товарища за его простоту и прямоту в обхождении.

Было трудно себе представить, чтобы так хорошо в Сибири он сохранил способность говорить по-немецки. Он много рассказывал нам о своих родных местах, которые он, казалось, любил и куда хотел вернуться. Его рассказы способствовали тому, что мы кое-что вычеркнули из наших представлений о «недочеловеках ». По его убеждениям, русские в своей масселюди хорошие, а негодяи среди них - лишь отдельные явления.

Я был убежден, что он верно нам служит, но не будет стрелять в своих вчерашних товарищей. Мы стремительно наступали, и вдруг остановились. Была середина августа. Дивизия собирала и приводила в порядок части, потери которых снова оказались большими. Наш бывший уважаемый командир роты гауптштурмфюрер Шрёдель во время атаки русских был тяжело ранен, и лишь после рискованной контратаки его людям удалось его отбить и спасти. С простреленным легким он был первым же транспортом отправлен в тыловой госпиталь. Так наш Буви потерял своего начальника, которого все мы очень любили.

За дивизией «Мертвая голова» тянулся необозримый след - могилы. Молодые люди, преисполненные воодушевления и веры в правильность и необходимость этой навязанной борьбы, геройства и порыва, оставались навсегда в русских болотах, песке и лесах. На моем «Адлере» Вааль и я были переданы в распоряжение штурмбаннфюрера Петерсена для проведения поиска.

Задача состояла в том, чтобы направиться в тыл, в район Стольцови, отыскать на месте прошедших боев погибшего или пропавшего без вести офицера. Задача была поставлена лично Петерсену, который хорошо знал эту местность. Приехав на место, мы долго осматривали место боя.

Ориентируясь по сильному трупному запаху, я наткнулся на пропавшего без вести молодого унтерштурмфюрера. Тяжело раненного, из-за контратаки противника его не смогли спасти. Это было пять дней назад. А теперь сын любящей матери, гордость отца, лежал у моих ног. Его тело раздулось как бочка. Из раны тысячами выползали извивающиеся белые черви. Его открытый рот и ноздри тоже были белыми от множества этих мелких тварей. Я смотрел на эту вечную жизнь и на мертвое тело. Что есть человеческая жизнь? Незначительное, подчиненное обычным законам природы ничто.

Смерть бросает нас, потерявших важность, в землю. Природе поручено растворить нас в отсутствие нашей значительности. Поручено личинкам, червям, копошащимся жукам, солнцу и иссушающему ветру. Из прекрасных, благородных черт лица, любимых женщиной, возникает серый пергамент, кусками и складками лежащий на контурах черепа. Тело, принадлежащее к элите, лежит здесь с вывернутыми членами и отвратительно воняет, разлагаясь. Ничто не отличает нас с момента смерти от других живых существ.

Мы подложили под то, что было человеком, ветви и отнесли труп к ближайшей деревне, где его и погребли. Одна женщина непрошенно принесла закопченный горшок со свежесорванными цветами и поставила его на маленький холмик. Молча она стояла вместе с нами у могилы молодого офицера.

Во всем мире матери незримо несут самый тяжкий крест войны. Милосердно им сообщают о том, как умер их сын: «Смерть наступила мгновенно», или «Он не мучился», и: «Он погиб за Бога, Императора и Отечество» (как прежде) или «Он погиб за фюрера и народ» (как сейчас). Вот проклятие! Мы умираем не от желания смерти! Мы умираем, потому что должны! Без пафоса, преисполненные ужаса и бессилия перед вечной Голгофой, которую мы, люди, проклинаем, и сами же всегда снова и снова готовимся к ней.

Поблизости от Луги колонны нашей дивизии поехали обратно на юг. По обочине шла наступающая пехота вермахта. На лицах ее солдат - только пренебрежение. Кто-то с издевкой крикнул: «Элите надо отдохнуть!» Они были изнурены длительными маршами и боями. Они не скрывали своего озлобления нашим кажущимся преимущественным положением.

Нас стыдили, но не могли ничего ответить, потому что не знали, куда едем, но уж, во всяком случае, не в отпуск и не на отдых, как думали наши товарищи из вермахта. Судя по положению солнца, общее направление движения вскоре изменилось. На следующее утро оно спряталось за темными тучами и пеленой дождя перед нашими машинами. Курс - на восток!

Наконец, положение прояснилось. Русские нанесли контрудар в северо-западном направлении по немецким соединениям, находящимся под озером Ильмень. В связи с большим превосходством противника в силах, они попали в сложное положение. Вместе с 3-й пехотной (моторизованной) дивизией мы играли роль фронтовой пожарной команды, прошлись по наступающим клиньям противника с запада на восток и отрезали их от тыловых коммуникаций.

Если бы нам молниеносно не удалось провести этот маневр, то мы попали бы в «котел », это значит, что русская 34-я армия окружила бы нас и уничтожила. Наш батальон на нашем участке шел в авангарде, а авангардом авангарда были мы - унтерштурмфюрер Гр ютте , переводчик Вааль и я. Двигаясь впереди батальона, при обнаружении противника мы должны были немедленно отправить сообщение следующей за нами части через мотоциклиста, ехавшего на некотором расстоянии за нами.

Неожиданно мы натолкнулись на горящий восьмиколесный разведывательный бронеавтомобиль 3-й пехотной дивизии, которая должна была находиться справа от нас. Это заблудились мы или их разведка? Рядом с бронеавтомобилем лежал мертвый экипаж без мундиров, в одних белых вермахтовских нижних рубахах.

Через пару километров - полковой перевязочный пункт, захваченный русскими врасплох: все раненые перебиты, никакой «Красный Крест» им не помог. Вид на кучу лежавших друг на друге убитых укреплению нашего морального духа не способствовал. Мы сильно нервничали и были настороже. Мы часто останавливались, сверялись по карте с местностью, доставали из картофельных погребов рядом с разрушенными домами испуганных жителей и расспрашивали их о состоянии дорог и мостов впереди.

Многого добиться от них не удавалось. Незадолго перед этим волна прорвавшихся русских расстреляла всех жителей, заподозренных в помощи немцам, в том числе женщин и детей. Доносчиков хватало. Моторизованный марш продолжался и ночью. Я имел счастье и ночью работать в качестве подопытного кролика. Один раз все должно было получиться! На средней скорости наша машина с погашенными фарами двигалась по песчаной лесной дороге.

Глаза перенапряглись от постоянного высматривания и от пыли. Шум мотора действовал на нервы. Постоянно всплывала картина добитых раненых. От вида непроглядной тьмы меня охватывал беспокойный страх. Когда я заметил, что дорога передо мной стала темнее, остановился. Это - деревянный мост. Он снова заминирован? Выдержит он нас или нет? Выключил мотор.

Позади доносится слабый шум моторов идущей за нами колонны. Что делать этой темной ночью? Имеет ли вообще смысл ехать в этой непроглядной темноте? Но боевая задача! Мой профессор с затемненным фонариком пошел проверять опоры и несущие балки моста. Я остался в машине. Вааль должен был при этом стоять на мосту и прикрывать нас. Вдруг тишину ночи разрезали выстрелы пистолетов-пулеметов и винтовок! Противник? Кто мог это с абсолютной точностью сказать?

С тех пор как в темноте в лесу два наших подразделения вели бой друг с другом, мы стали осторожнее. Мы поехали назад и в ближайшем населенном пункте встретили нашу часть. Унтерштурмфюрер Гр ютте доложил командиру. Он действовал правильно. Батальон занял круговую оборону и расположился для отдыха. Все оставались в полном снаряжении, водители спали в машинах, остальные - в домах. Одна рота находилась в боевом охранении.

По населенному пункту ходили двойные патрули. Мы с Ваалем пошли в караул в первую смену, в надежде потом немного поспать. Кое-где в домах взрывались мины-сюрпризы, установленные в дверях и в печных трубах. Два дома загорелись. У-2 облетел нас на малой высоте и сбросил бомбы на освещенную теперь деревню. Один из наших двойных патрулей был обстрелян на окраине деревни.

Были захвачены трое гражданских, вооруженных пистолетами и с сумками, полными ручных гранат, пытавшихся убежать в лес. Последовал краткий суд. Как партизаны, они были немедленно казнены. На рассвете нас снова разбудил дежурный. Профессор должен был идти к командиру. Там был получен из полка приказ немедленно продолжить движение.

Доктор Гр ютте , пользуясь случаем, принес с кухни в консервной банке горячий эрзац-кофе и выданную поваром «в приказном порядке» из его запасов копченую ливерную колбасу и (о, чудо!) бутылку коньяка из французских запасов. Получив такое обеспечение, я очень был доволен своим пассажиром. Впрочем, продолжение вчерашнего. Проклятие! Я мерзну из-за того, что не выспался. Но на этот раз нас сопровождает целое отделение мотоциклистов. Это, правда, не делает утро теплее, однако притупляет чувство того, что нас абсолютно беззащитными подают на тарелочке.

Мы ехали впереди, за нами - три мотоцикла с колясками и вчерашний мотоциклист-посыльный на мотоцикле без коляски. Тот мост, от которого мы вернулись несколько часов назад, был не заминирован, и противника рядом не было. Через несколько километров мимо нас пролетел наш самолет ближней разведки, возвращавшийся со стороны противника.

С длинным хвостом дыма рядом с нашей дорогой упала капсула с сообщением: «В 1 О км крупные силы танков и мотопехоты противника». Посыльный помчался назад в батальон. Мы на время свернули с дороги в лес, дожидаясь нового приказа. Противник установлен, опять начнем с ним меряться силами со всеми сопровождающими это дело последствиями.

В дневнике мы записали: «19 августа 1941 г.». В ходе трехдневных тяжелых боев мы прорвались через захваченные врасплох русские наступающие дивизии и отрезали их от снабжения. В самый разгар своего мощного наступления в северном направлении многократно превосходящие нас силы противника из-за отсутствия снабжения вынуждены были прекратить свои действия. В свою очередь, они оказались со всех сторон в окружении, были разгромлены, а их остатки отведены в плен. Мы впервые участвовали во внезапных действиях такого размаха, которые привели к таким же внезапным результатам.

В трудные недели кровопролитных боев мы перешли реки Полисть, Редья и Ловать и вышли в район Валдайской возвышенности, который нам не суждено было покинуть в течение года. Наша дивизия «Мертвая голова" храбро сражалась, с полной отдачей молодого задора своих солдат и сильно поредела в огне пулеметов и снайперов, под обстрелом артиллерийских орудий, танков и штурмовиков.

Тщетно товарищи пытались отыскать друг друга в постоянно меняющих свой состав подразделениях и частях. В ответ на расспросы только и можно было услышать: «погиб », «пропал без вести», «в тыловом госпитале» или «больше не вернется, потерял обе ноги». Мы знали, что наша борьба станет тяжким жертвенным путем, которым мы пошли в день солнцеворота, а теперь находимся на оборонительных позициях в районе Демянска, с роковыми названиями населенных пунктов в его округе: Лужино, Кириловщина, Горшковичи, Красея, Михальцево и Каменная гора.

Все это в сводках вермахта проходило под названием «Южнее озера Ильмень ». Мы оказались там как раз в конце лета. Тогда мы пришли в деревню Горшковичи, расположенную на склоне невысокого холма. Там же встала на позицию наша 88-мм зенитная пушка, ежедневно наносившая ущерб соединениям вражеских бомбардировщиков. Легкие и тяжелые зенитные пушки были гордостью дивизии, так как они далеко опережали по числу сбитых самолетов войсковую противовоздушную оборону других дивизий. Спустя много недель в Горшковичах я вновь повстречался с Миком.

- А ты знаешь, Шрёдель умер! - была первая фраза, которую я от него услышал. Гауптштурмфюрер Шрёдель уже написал в свою роту, что вскоре снова вернется на фронт, но жребий выпал иначе. Во время тренировки по бегу рана в легком открылась, и он умер от внутреннего кровоизлияния.

В лице этого молодого офицера мы потеряли товарища; под командованием которого мы никогда не чувствовали себя «перегретыми», который никогда не заказывал себе жаркое, когда его солдаты давились пустой перловкой, и который при всей авторитарной строгости никогда не допускал придирок. Жертвы роты, вытащившей его, раненого, с позиций противника, оказались тоже напрасными.

Тяжелая артиллерия противника причиняла тяжелые потери. Несмотря на то что проходившая через Горшковичи дорога противником не просматривалась, в момент проезда по ней колонн снабжения по ним открывался точный огонь. Было ясно, что -в окрестностях деревни надо искать русского корректировщика, но найти его никак не удавалось. Наконец, подразделение радиоразведки довольно быстро и точно установило место расположения радиопередатчика противника.

Он оказался в саду, поблизости от нашего командного пункта. В неприметной землянке, одной из тех, что население устраивало себе для собственного укрытия, сидел седой, всегда приветливый старый русский, у которого и был радиопередатчик. Антенна была продета в один из засохших стеблей кукурузы, росшей поблизости от его укрытия.

Здесь искать корректировщика вообще никто бы не додумался. Поскольку захваченный русский был в гражданской одежде, за это он заплатил жизнью. Вообще-то, по моему мнению, он заслужил не веревки, а пули. Но меня потрясло то, что население пришло смотреть на повешение своего односельчанина, словно на ярмарочное представление.

Мы получили приказ создать на окраине Горшковичей круговую оборону, чтобы в случае прорыва русских удержать расположенный на важной высоте населенный пункт. Вместе с товарищем из Баварии на огороде мы выкопали землянку и попытались ее получше приспособить к русской зиме.

Сейчас можно говорить об опасном пробеле в нашей подготовке в том, что касается простой дощатой двери, открытом очаге и тонком слое земли поверх простого наката из бревен. Но тогда еще была осень. Со своей машиной я находился в постоянной готовности к выезду по вызову из штаба батальона. То мне приходилось везти в тыл раненого, то подвозить боеприпасы. Потихоньку я сделал собственный «нелегальный » склад боеприпасов, не учтенный полевым писарем.

То же самое в своем хозяйстве устроил и повар, то же самое делали в ротах, батальонах и полковых штабах, потому что в кризисные моменты всегда запасы превышали то, что проходило по документам. Наш обоз, чтобы укрыться от бомбардировок противника с воздуха, разместился на местности, покрытой кустарником. Все думали, что их машины хорошо укрыты с воздуха, однако среди редких крон берез и ольхи они хорошо просматривались.

Когда меня туда откомандировали, я там сидел как истребитель «в полной готовности ». Если подлетало звено двухмоторных бомбардировщиков, то уже на большом удалении я рассчитывал направление их полета. Если они направлялись к нам, то я вскоре мог видеть, как открываются бомболюки. Это был самый последний сигнал тревоги. Я включал передачу и на полной скорости отъезжал в направлении, перпендикулярном линии атаки бомбардировщиков.

Так мне до сих пор удавалось предохранить мою машину от воздействия бомб противника. Для этого требовалось, естественно, правильно парковать машину. Но при атаках Ил-2 такие маневры не удавались. Они прилетали настолько внезапно, что каждое движение опаздывало. Над моей стрелковой ячейкой я построил низкую остроконечную крышу из березовых стволов и обложил ее битым кирпичом и землей.

От осколков она давала надежную защиту. А от прямых попаданий мне требовалось три-четыре наката, чего делать мне было невыгодно, так как меня сюда откомандировали на короткий срок. На мое несчастье, рядом с моей ячейкой оборудовали уборную в соответствии с планом лагеря, разработанного одним из кандидатов в офицеры (штурманном). Штурманном был наш Франц Винер, у него была не только такая фамилия, но и на самом деле его так звали Винер.

На гражданке он был успешным экспедитором. Что может быть лучше, чем этому испытанному резервисту поручить обустройство автомобильного парка, для начала хотя бы штабной роты батальона, с ближайшей целью сделать его в дальнейшем батальонным техником . Когда он для этого внезапно сделал большой шаг от штурманна до унтершарфюрера, то это произошло вполне по его понятиям. Но от этого он окончательно свихнулся.

Получив галуны, он стал подсиживать своих товарищей, прослуживших гораздо больше его, карабкаться наверх и топтать тех, кто внизу, чтобы поскорее сделать еще один шаг вперед по карьерной лестнице. Так как по прошествии некоторого времени он в себя не пришел, мы перешли к делу. у Винера была одна слабость: он брезговал сидеть с другими в сортире. Поэтому он обычно справлял нужду на рассвете. Что может быть проще, чем по обычаю Первой мировой войны подпилить лаги под полом сортира?

Прошло немного времени, как появился наш надутый суперпруссак в полном обмундировании в мягком блеске своих новых галунов у «жертвенной ямы». Спустил штаны, нежно присел на белое бревно, и как раз в момент, когда он уже хотел начать извергать вчерашнее, выпучив глаза и довольно урча, беспомощно выбросил вверх руки и исчез с поверхности.

Однако изменить нам его не удалось. Он еще отпустил себе усики, чтобы и под носом походить на своего Верховного главнокомандующего. У нас появился прилежный техник, но мы потеряли хорошего товарища. Через пару дней как из ведра полил дождь. Все, что было на колесах, оказалось привязанным к дорогам с покрытием.

Через заболоченный лес к нашим позициям не было ни шоссе, ни гати. Боеприпасы и продовольствие, убитых и раненых приходилось тащить по бездонному болоту. Этим болотом отвратительно воняло повсюду, и оно постоянно засасывало в себя все ему чужеродное: танки и машины, которые могли заехать в него, но выбраться уже были неспособны, разорванные тела солдат и трупы лошадей.

Запах падали смешивался с сырым запахом леса, пороховых газов, снарядной начинки, всепроникающей гари соломенных крыш - таким был сентябрь 1941 г. в Северной России. Поскольку при такой погоде с моим «Адлером» Я остался совершенно без работы, командование назначило меня старшим команды носильщиков. Во главе со мной колонна ковыляла по лесу.

Хотя мы давно проторили тропинку, нам все время приходилось проявлять осторожность, чтобы не сойти с нее и не оказаться у хорошо замаскированных позиций противника. Так мы и прыгали с одного корня дерева на другой, по возможности стараясь не наступать на обманчивый ковер мха в заболоченном лесу. Местами едва различимая тропа терялась в стоячей воде. Это были те места, куда сталинские оргбны швырнули свой грозный груз.

у «мертвого русского», оставшегося непогребенным погибшего солдата, мы всегда останавливались, чтобы передохнуть. Это было как раз на полдороги. Труп ивана давно уже был ориентиром в бесконечном лесу и совершенно нам не мешал.

Три раза мы пытались заложить его мхом, так как запах его разлагающегося тела в непосредственной близости от тропы стал совершенно невыносимым. И три раза артиллерийские орудия Красной Армии снова выбрасывали его из грязи. Время личинок и червей прошло, и безжизненное тело целыми днями лежало, медленно разлагаясь, на тропе. Тысячи раз через него переступали сапоги, прежде чем оно окончательно не разложилось на солнце и не провалилось само в себя.

Сегодня мы опять в старом составе, а вчера среди нас был батальонный врач, гауптштурмфюрер. От гауптштурмфюрера Кнёхляйна я получил· приказ доставить его на командный пункт для вручения Железного креста 1-го класса. Врач прихорошился, для торжественного случая надел лучшую форму и начищенные сапоги, приготовившись идти с нами. Хочу сказать наперед, что мы заранее договорились так протащить его через болото, чтобы полностью испортить ему праздник награждения.

Мы без предупреждения заставляли его прыгать на обманчивые кочки, плававшие в бурой болотной жиже над старыми воронками от бомб и снарядов. Он погружался в них до глубины орденских планок, а мы с ухмылкой смотрели, как он при каждом завывании снаряда плюхался в болотную жижу. Нам этот человек не нравился. Со своим швабским диалектом, вечно бледным испитым лицом, он действовал на нас как чуждый элемент.

Было общеизвестно, что в критической обстановке на его помощь можно было не рассчитывать, особенно тогда, когда он думал, что его жизнь находится в опасности. За него должны были подставляться другие, чтобы за их решительность и храбрость он символично получил награду за храбрость. Настроение солдат соответствовало этим обстоятельствам.

Наши люди после невыносимых мучений и демонстрации неслыханной и ставшей уже само собой разумеющейся храбрости отправлялись безо всяких Железных крестов в могилу, а этот хлыщ через пару дней в блеске своей награды будет фланировать по Курфюрстендамм. Когда мы, нагруженные тяжелыми канистрами и ящиками с боеприпасами, пришли на командный пункт батальона, нас уже с нетерпением ждали с пустыми котелками и флягами.

Через час появился наш доктор при полном параде и полагающимся по случаю запахом шампанского, с явным ожиданием поздравлений, удивления и восхищения. Поскольку никто и не подумал их выражать, это подействовало на него несколько отрезвляюще. Мы освободились от тяжелого груза боеприпасов и продовольствия, а вместо него собрали пустые пулеметные ленты, чтобы дать работу обозникам с их зарядными машинками.

Я собрал письма товарищей со всего батальона. Они отправятся кратчайшим путем на родину авиапочтой. Один способный ходить тяжело раненный пойдет с нами в полевой госпиталь, а трех погибших придется донести на импровизированных носилках до разрастающегося кладбища у главного перевязочного пункта. Вчера убили одного, а завтра, может быть, их не будет вообще, а так - кто его знает. На самом деле мы уже замыслили произвести над доктором повторный обряд крещения.

Но проделать такую шутку в присутствии сопровождаемых нами убитых показалось нам фривольным. Однако нашу роль приняли на себя сталинские оргбны, дождь и болото. Если мы думали, что обратная дорога с пустыми канистрами и термосами для еды будет легче, то мы жестоко обманывались. Две пары человек несли убитых, уже освобожденных нами от тяжеленных сапог и привязанных ремнями от противогазных коробок к примитивным носилкам.

Нам постоянно приходилось отмахиваться от роя мух, гнездившихся на их ранах. Еще шесть человек несли канистры, термосы, ящики с пустыми пулеметными лентами и «отдыхали», потому что через четверть часа наступала их очередь нести убитых. Я шел во главе с автоматом, обеспечивая охранение. В качестве груза я нес сломанный пулемет и пытался оказать носильщикам помощь тем, что отыскивал в окружающей трясине кочки понадежнее.

Однако предотвратить неоднократное падение носилок с убитыми в наполненные водой воронки не удалось, потому что носильщики теряли равновесие на краю воронок и на время исчезали в бурой жиже. Единственным, нагруженным Железным крестом 1-го класса, оставался доктор. Снова отправились в Горшковичи: осенний дождь, начинающийся в этих краях уже в августе, на некоторое время прекратился, и чувствительные к дорожным условиям обозы смогли переместиться в примитивные дома окрестных деревень.

Там, где это было возможно, главная линия обороны была отведена из заболоченного леса, потому что наладить там бесперебойное снабжение частей было невозможно. При этом были заняты все высоты, обеспечивавшие круговой обзор, все населенные пункты в этом районе и соединяющие их дороги. Теперь мы ночевали в тех хатах, которые летом считали непригодными для постоя.

Наши первые землянки, построенные без опыта и надлежащего руководства, для житья оказались совершенно неприспособленными. После первых сильных дождей мы должны были покидать их бегом, чтобы не утонуть. Теперь я квартировал вместе с длинным Клееманом, водителем Кнёхляйна, настоящим берлинцем, и ординарцем командира в одной бедной и грязной хате с ее хозяевами-крестьянами.

Пол был загажен и много лет не мылся. Покрытый шелухой семечек подсолнечника, он был похож на часть огородной земли. Под столом и скамейками, хрюкая, бегал маленький поросенок, каждый раз распугивая кур. На столе стоял только что научившийся ходить годовалый ребенок без штанов, сверху замотанный в грязные тряпки.

Поросенок и ребенок писали, куры - гадили: животные - на пол, а человеческое дитя - на грязный стол, попадая при этом в картофельное пюре, приготовленное к обеду. «Приятного аппетита! » - вырвалось у меня. Однако Виггерль Вольварт из Юденбурга в Штайермарке заметил: - Ну, мы же тоже несколько дней пили кофе и варили суп из воды, взятой из пруда, в котором утонул целый эскадрон казаков со своими жеребцами.

Гауптштурмфюрер Кнёхляйн, новый офицер для поручений и получивший должность батальонного адъютанта мой доктор Грюпе расположились в каменном доме неподалеку. Самый большой и важнейший комфорт у них состоял в колодце, расположенном рядом с домом, и в отличной изразцовой печи, отапливавшей четыре комнаты.

Когда-то этот дом принадлежал помещику, а наш - его слугам. Мы повесили одеяла и отгородились им от русских, поросенка и кур переселили в хлев. Целыми днями противник атаковал наши позиции, пытаясь найти в них слабое звено. Доставлять в войска снабжение на автомобиле с каждым днем становилось все труднее. Круглосуточно минометы и артиллерия противника вели огонь по опорным пунктам и дорогам.

Иногда под обстрел попадали и обозы. Однако то, что разразилось над нашей дивизией на рассвете 24 сентября 1941 года, до сих пор не имело примеров. Отдельных разрывов было уже не разобрать. Над фронтом стоял сплошной грохот. Давно ожидавшееся нами наступление противника началось. Впервые мы перешли к позиционной обороне. Хотя из допросов пленных мы знали, что готовится наступление, однако о его силе мы не имели никакого представления.

Как только открыла огонь артиллерия, я выскочил из избы и бросился в окоп под стоявший в нем укрытый от осколков «Адлер». Машина стояла под брезентом, надежно защищавшим ее от дождя. Но сейчас разрывы снарядов русской артиллерии обрушили на него тонны грязи. Если я и уцелел под этим градом снарядов, то это было просто чудо. Но вскоре мне не захотелось, чтобы надо мной был автомобиль. Если в него угодит снаряд, то он загорится, и меня просто зажарит.

Черт возьми! Выбираться мне надо из этой ловушки! Я выбрался из окопа и укрылся за защитным валом за машиной. Но когда на меня обрушились камни и земля, я снова спрятался в окопе под машиной. Убьет осколками, камнями ИI:IИ сгоришь - не все ли равно? Чему быть, того не миновать. Наша артиллерия все еще молчала. То ли связь с ней прервалась, то ли она пала жертвой русских тяжелых снарядов?

И тут позади меня и надо мной завыло и протянуло по небу в направлении противника густое огненное и дымное покрывало. А потом снова завыло таким звуком, от которого кровь стынет в жилах. На широком фронте взлетели смертоносные реактивные снаряды, оставляя за собой дымный след. Их разрывы добавились к грохоту битвы. Это было оружие, тщательно замаскированное и сохраненное в глубокой тайне, размещенное на позициях позади нас и полностью отгороженное от окружающих.

А вот, наконец, бабахнуло далеко позади нас: наша тяжелая артиллерия начала обстрел выявленных огневых позиций русских. Теперь над нашими головами с гулом понеслись 105-мм снаряды наших полевых гаубиц навстречу наступающему противнику. Когда я высунул голову из моего укрытия, чтобы посмотреть, не подошли ли иваны на расстояние, с которого они кричали свое обычное «Руки вверх!», меня почти выбросил из моей щели мощный четырехкратный залп.

Ночью незаметно позади меня заняла огневые позиции батарея длинноствольных орудий, метнувших первый залп в дальнюю цель. Эх, парень, парень. А ты и не знал, что позади собрался целый арсенал тяжелого вооружения! Хуже всего гремело сражение к северу от меня. Я со своего места еще мог видеть участок у Дубровки. Там где-то должен был воевать первым номером пулеметного расчета наш Буви.

Мик сказал мне как-то, что наш товарищ пошел в пулеметчики, чтобы отличиться на этой должности. Если бы его не отделили от нас, он бы не решился на смену должности. Где-то в небо выбросили трассы своих снарядов 20- мм спаренные зенитные пушки. Хотя в дыму горящих домов и машин не было ничего видно, то услышанное было верным знаком того, что штурмовики снова где-то над нами. Было бы удивительно, если бы они не вмешались в происходящее.

Посыльный мотоциклист в забрызганном грязью плаще бросился в мою ячейку и прокричал: - Приказ командира! Ты должен немедленно отвезти раненых в тыл! Русские напирают с такой силой, что могут в любой момент прорваться! Поэтому раненых срочно надо вывезти с передовой! Черт, моему мотоциклу тоже досталось - осколок в заднее колесо! Ну, вот! Быстро выскакиваю из ячейки, сбрасываю камни и землю с крыши машины. Завожу. Слава богу, мотор сразу запускается.

Отправляться в дорогу в этой мешанине всегда хорошо - теряется своеобразное чувство страха, коренящееся в желудке. И прежнее удальство, с которым я уже не раз отправлялся в поездки под огнем противника, возвращается ко мне. Мотоциклист обнаружил между сиденьями бутылку «трехзвездочного » и изрядно из нее отхлебнул. А я опустошил бутылку доктора Грютте. Когда в животе теплеет, становится полегче.

Дорога к командному пункту батальона, по которой я проехал пару дней назад, вся изрыта воронками, что вынудило меня съехать в болото. Замечаю самые плохие места, которые надо будет объехать на обратном пути. Когда приехали на командный пункт, русские прорвались и захватили один из опорных пунктов. Тем не менее на передовой в круговой обороне еще держались наши люди.

Мой ботаник доктор Грютте собрал всех, до кого мог докричаться, в том числе и меня, и во главе смешной разношерстной горстки с криком «Ура!» пошел в контратаку. Создав видимость крупных сил и храбро при меняя ручные гранаты, удалось обмануть прорвавшегося противника и выбить его с первой линии обороны. На самом деле мы значительно усилились за счет тех, через кого прорвались русские и кто остался в живых. И иваны побежали. Им еще добавил запала уцелевший пулемет, да так, что они побросали оружие и остановились с поднятыми руками.

Пленных заставили отнести на командный пункт всех наших многочисленных убитых и раненых. Наши позиции снова были заняты нашими подразделениями, хотя и ослабленными. Исход первого дня сражения был решен. Командный пункт узнать было невозможно. Раньше он располагался в укромном месте лесной чащи. Теперь вокруг из земли торчали только обугленные пни деревьев.

Два блиндажа получили прямые попадания, и находившиеся в них были разорваны в клочья вместе с радиостанциями. Все телефонные провода были перебиты. Два артиллерийских разведчика были убиты. Только в штабной роте батальона в тот день было одиннадцать убитых. Штурмовики тут тоже хорошо поработали и собрали свой урожай жертв.

Раненые лежали в глубоких воронках и ждали отправки в госпиталь. Тех, кому требовалась срочная помощь, я забрал с собой в первую очередь. Двух лежачих я положил на носилках поперек машины, а двух сидячих - чтобы их придерживать, и поспешно отправился в тыл, пока на опорный пункт снова не обрушился огневой налет.

Такой маневр мне удалось совершить и во второй раз. И я только после этого заметил, что два запасных колеса пробиты. То, что пробито второе, я заметил на главном перевязочном пункте в Красее, когда переносил раненых в землянку. Хорошо, что мне удалось еще уехать оттуда, потому что вид страданий может даже настоящего солдата довести до полной потери боеспособности.

Когда я хотел уже в третий раз повторить свою поездку по пустынным дорогам и сырым от дождя полям до опорного пункта, доехать туда мне не удалось, потому что иваны все же его захватили. Командир со своими офицерами сидел на корточках в придорожной канаве и пытался выяснить обстановку. Там, где были опорные пункты рот, еще шла ожесточенная перестрелка, но пулеметные очереди к ней уже не примешивались.

Это можно было ясно услышать. Из района Лужино, дальше к северу, стрельба наших пулеметов еще доносилась, однако ее забивал треск пистолетов-пулеметов противника и выстрелы танковых или полевых пушек. Доктор Грютте поручил мне немедленно ехать назад, забрав с собой раненых и донесение для передачи в штаб полка, раздобыть и при везти боеприпасы, добавив: «Все равно как!» В ротах патронов совсем не осталось, а связи с командным пунктом полка никакой не было.

Когда я ехал назад, то увидел, как солдаты из вермахта на дороге разгружают подбитый тяжелый грузовик с боеприпасами. В Красее я выгрузил раненых и поехал дальше на командный пункт полка с донесением, сдал его и получил устный приказ для батальона: «Продолжать удерживать позиции!» Назад поехал той же дорогой. Из Горшковичей в Красею строем шли солдаты нашего обоза: сапожники, портные, оружейные мастера, водители - из всех рот.

Все, кого можно было собрать, шли на передовую. Они шли быстрым шагом по сторонам дороги. Это было лучше, чем ехать на машинах, притягивавших к себе огонь из всех видов оружия. Штурмовики господствовали над дорогами и налетали всегда неожиданно, в то время как о нашей авиации нельзя было и мечтать. На складе боеприпасов вермахта никакой охраны.

Быстро выясняю: есть все виды боеприпасов для пехотного вооружения, включая снаряды для «танковых молоточков » И легких пехотных орудий. Ящики с патронами для карабинов в обоймах, «лимонки» и (какая прелесть!) снаряженные пулеметные ленты! Гранаты на длинных ручках я отставляю в сторону: они занимают слишком много места. Мимо меня проезжает штурмовое орудие. Его командир спрашивает меня, где находится мой батальон. За ним едет взвод мотоциклистов. Я прошу их взять с собой как можно больше боеприпасов.

После этого я выезжаю вперед. Полностью нагруженный, я еду не быстрее штурмового орудия. Еще до ската высоты, которую иван полностью просматривает, нас уже ждали и показали, куда ехать. Подносчики боеприпасов быстро расхватали мой смертоносный груз. Меня обругали дырявой задницей за то, что я не привез минометных мин. Ладно, зато есть чем стрелять пулеметчикам. Быстро формируются ударные группы.

На место выбитых офицеров встают умелые унтерфюреры. И они идут снова на врага. Он тоже уже устал и заплатил хорошую кровавую цену за свои успехи. От моего участия отказались. Я должен был снова ехать обратно с сидячими ранеными и снова получил приказ при везти боеприпасы. Подъехали санитарные автомобили и стали забирать тяжело раненных. Наконец-то! Они уже несколько часов лежат на сырой земле, потому что носилки использовали для отправки в тыл неспособных передвигаться.

Со штурмовым орудием во главе, охраняемым сопровождающей пехотой, наш последний резерв обрушился на удивленного противника и к вечеру отбросил его на исходные позиции. Его огромные людские потери оказались напрасными. Начиная с раннего утра скашивалась одна наступающая волна за другой, до тех пор, пока не кончились боеприпасы, включая скрытые «запасы на черный день» каждого пулеметчика, каждого командира взвода, каждого ротного.

Сквозь их позиции прорвались, но они продолжали держаться, пока не погибли, заколотые гранеными штыками красноармейцев и забитые при кладами их винтовок, погребенные под кучами мертвых советских солдат, имевших семикратное превосходство. Это был первый день боев за Лужино, незначительный населенный пункт, ставший краеугольным камнем обороны этого участка фронта.

В последующие дни и ночи натиск противника не ослаблялся. С первых часов наступление его семи дивизий поддерживалось танковой и кавалерийской дивизией. Неприятным сюрпризом для нас были большие количества его новых танков Т -34. Этот танк был способен быстро передвигаться и по труднопроходимой местности, имел надежное бронирование и мощную пушку. Он представлял собой большую опасность для наших окопавшихся стрелков и пулеметчиков. Те, кто не становился жертвой осколочных снарядов и пулемета, наматывался на гусеницы.

Наша никуда не годная 37 -мм противотанковая пушка была бессильна против мощного бронирования. Она еще что-то могла сделать против американского танка «Генерал Ли», представлявшего собой хорошую цель с его трехэтажной высотой и плохой проходимостью, если сама до этого не становилась жертвой двух его пушек и 12-мм пулемета. Наша оборона становилась все более уязвимой, расстояние между окопами стрелков и пулеметчиков все больше.

Если 25 сентября еще удалось снова захватить Лужино, то уже через короткое время противник обрушился на нас со всей мощью, проводя массированные атаки с большим количеством танков. Снова разыгралась та же горькая игра, что и в предыдущий день. Противник прорывался густыми, следующими из леса у Лужино одна за другой цепями, подгоняемыми комиссарами, стрелявшими из пистолетов. Снова та же мясорубка, что и в предыдущий день.

Наши тяжелые пулеметы накрывали цепи уже на большой дальности и скашивали их в буквальном смысле этого слова. Обороняющиеся знали, что это такое: наши враги «жгли» волну за волной. Своих павших атакующие русские использовали как укрытие и как упор для стрельбы, и атаковали дальше, пока сами не становились укрытиями и упорами. Такое использование людей представить себе было невозможно. В наших рядах крики «Санитар!» и «Патроны!" становились все чаще. Т-34 стреляли по каждому, появившемуся на открытой местности, не давая эвакуировать раненых и поднести боеприпасы.

Наш новый батальонный врач доктор Бутцаль на самой передовой ухаживал за тяжело раненными, пока при благоприятной возможности (когда враг залегал под заградительным огнем нашей артиллерии или когда он допускал вынужденную передышку) их не относили в тыл. Тщетно наша 37 -мм противотанковая пушка пыталась отбиться от нового Т -34.

Снаряд за снарядом посылал наш отчаянно воюющий орудийный расчет, пока его не давили гусеницы. Только новые 50-мм противотанковые пушки, которых было недостаточно и которые находились на вооружении истребительно-противотанкового батальона дивизии, могли еще справиться с тяжелым советским танком. Еще вчера, когда началось наступление, наводчик штурманн Кристен из 15 танков в ближнем бою подбил семь и предотвратил прорыв.

Сегодня утром снова десять Т -34 попытались провести за собой сопровождающую пехоту и прорвать немецкий фронт обороны. Под свинцовым градом вражеского стрелкового оружия погиб весь расчет, штурманн Кристен был тяжело ранен, оптический прицел разбит. Кристен открыл затвор, навел пушку по каналу ствола на танк и снова подбил семь колоссов, некоторых почти в упор. Он вынудил остальные танки отступить, и атака противника захлебнулась.

Фриц Кристен, простой солдат с ефрейторской нашивкой на рукаве, остался со своим расчетом один, когда соседний пулемет расстрелял все боеприпасы и вынужден был отойти. «Противотанковая пушка из Дубровки » вошла в историю. Кристен стал первым кавалером Рыцарского креста в солдатском чине в войсках СС. Бои продолжались до 29 сентября. Оборона и контратаки следовали друг за другом.

Когда через шесть дней противник истощил свои силы и его атаки прекратились, на поле боя остались тысячи убитых. С наступлением темноты мы еще выносили раненых, которых удавалось приметить. Огромное количество истекло кровью, оставшись без помощи. Никто не обращал внимания на их крики и стоны, заглушаемые разрывами снарядов, когда целыми днями приходилось отражать атаки сильного и беспощадного врага.

В последующие дни мы постоянно беспокоили сильно ослабевшего противника своими разведывательными и ударными группами, пытались выяснить начертание переднего края его обороны, вытаскивали своих убитых из зоны досягаемости его огня. В Горшковичах, Красее и других населенных пунктах производили массовые захоронения. На кладбища поступали все новые и новые павшие.

На поле боя дождь смывал с них насыпанную землю, постепенно показывались сапоги, головы или руки, указывая на то, что здесь лежит павший. Сегодня я отвез своего профессора ботаники в Горшковичи. У соседней избы саперы готовили одно из многочисленных вспомогательных кладбищ, потому что там земля была мягкой. Там уже рядами стояли наши похоронные значки из березовых бревнышек. Пока я ждал унтерштурмфюрера Гр ютте , помогал саперам в их печальной работе. Некоторые из моих молодых товарищей были изуродованы до неузнаваемости разрывами снарядов, на других смертельные раны были совершенно скрыты камуфляжной расцветкой курток.

Все их лица были серыми, серыми были отдельно лежащие части их тел, серой была форма, серыми запачканные сапоги, если они не были сорваны с ног. Последний мертвый был совершенно неузнаваем. Его светлые волосы были черными от запекшейся крови. Половины лица, плеча и руки не было.

Мы заботливо заворачивали погибших, как если бы они были еще живы, в плащ-палатки, прежде чем опустить их в могилу. Потом быстро закапывали, чтобы побыстрее закончить эту неприятную работу. Один сапер сунул мне в руки заготовленный намогильный знак. Он был для одного из 12-й роты. Я воткнул его в мягкую землю. И только стоя перед готовой могилой, я прочитал надпись на табличке: Зигфрид Папенфус, 12-я рота 3 пп д.ее «МГ», 25.9.1941.

Я только что закопал нашеготоварища и друга. 1 августа погиб Бфифф. Наша «французская» компания развалилась. Кто следующий? Я? Мик? Три месяца продолжается кампания в России. Численность дивизии сократилась вдвое. Каждый убитый товарищ оставляет за собой выжившим пустоту, которую уже нельзя восполнить.

Пусть роты «по списку» пополняют за счет вновь прибывших подкреплений, или из одной роты делают одну, но потеря остается для тех, кто выжил, невосполнимой. Остается память о товарище, так же, как о погибшем члене семьи. Нарастает страх о собственной безвестной смерти, не выраженный, ограниченный, но явный. Рано или поздно мы тоже пойдем тем же путем. Когда?

В шуме дождя, в грязи заболоченного леса, на трескучем морозе приближающейся зимы или позже, на летнем солнцепеке? Будем ли мы уничтожены по одному мановению великих, или постепенно, медленно и беспомощно по их же велению? Где же Бог? Что есть Бог? Что есть человек в судьбе такого мира? в то время как мы на этом участке северного фронта отчаянно удерживали позиции, в соседней полосе Группа армий «Центр» перешла в наступление на Москву.

Если бы Красной Армии удалось на нашем участке прорваться в юго-западном направлении, возникла бы опасность большого окружения. Так мне сказал адъютант оберштурмфюрер Грютте. Теперь противник перед нами был измотан и обескровлен. На нашем участке был лишь слабый шум боя. Команда с помощью русских военнопленных на нейтральной полосе складывала погибших русских в ямы и воронки и засыпала их землей.

Холмиков оставаться не должно было, чтобы наступающие не использовали их в качестве укрытия. Пленные вызвались добровольно на эти ночные работы и получили такой же паек, как и мы. Их комиссары поставили перед ними задачу «добыть продовольствие у немцев», так как обозы Красной Армии могли везти только боеприпасы и оружие. Вместе с тем многие красноармейцы, шедшие на штурм нашей обороны, были сильно пьяны.

Через стереотрубу мы смотрели, как окапывается противник. Мы тоже закапывались глубже в землю и надеялись, что это будет наша окончательная линия обороны. Начало октября ничем не отличалось от сырого сентября, но уже явно указывало на приближение зимы. За вражеские линии обороны отправлялись разведгруппы, чтобы выяснить замыслы ивана и взять «языка». Русские продолжали придвигать людские массы к фронту. Это было заметно по новым солдатам и технике, воевавшей против нас.

Мы отшибали этой Гидре головы, а они снова отрастали. Американские танки «Генерал Ли» И «Генерал Грант», американские грузовики, Т-34 снова и снова появлялись перед нами. По ночам доносился лязг гусениц и шум моторов. По показаниям пленных и перебежчиков, на наш участок подошли четыре новые дивизии, среди которых был наш «конкурент» - «Сталинская дивизия». Казалось, фронт на нашем участке замер.

Но тихие дни остались позади. В середине октября под проливным дождем мы пошли в наступление. Теперь мы познали мощь пристрельного артиллерийского огня, убийственные минные и огнеметные заграждения и действие стрелкового оружия из искусно оборудованных дзотов.

Нам не удалось выполнить поставленную цель наступления. После трех дней ближнего боя у дзотов и в окопах мы вынуждены были перейти к обороне. Мы прочно сели на захваченной территории и снова окапывались. Обмундирование и снаряжение за несколько недель полностью пропитались грязью. Теперь, когда внезапно ударил мороз, они замерзли и превратились в жестяные доспехи, а сапоги раза в два прибавили в весе.

А противник дрался с небывалым ожесточением. Если мы во время контратак натыкались на солдат «Сталинской дивизии», на поднятые руки рассчитывать не приходилось. Они оборонялись до последнего и предпочитали погибнуть в своей ячейке, чем сдаться. Один офицер, такой же молодой, как и его солдаты, выхватил гранату и лег на нее, чтобы погибнуть от взрыва.

Эта гвардия - и она заслужила такое наименование - явно отличалась от того противника, которого мы встречали раньше. Ее выделяла не только храбрость, но и внешний вид. В каждом из этих молодых солдат угадывался будущий офицер. Грубые неотесанные черты лица, присущие большинству виденных нами красноармейцев, отсутствовали совершенно.

Нельзя было их недооценивать и ставить себя выше их, так как этих «примитивных» отличала неимоверная жесткость по отношению к самим себе, связанная с максимальным отсутствием потребностей и сопротивляемостью всем тем лишениям, связанным с ведением войны, боевой обстановкой и природными условиями, влияющими на человека.

Напротив, наше здоровье из-за того, что мы неделями не снимали с себя нашу промокшую одежду, сильно пошатнулось. Больных с признаками сыпного тифа становилось все больше. Сменить их на передовой, чтобы они могли привести себя в порядок, подлечиться, помыться, сменить белье, выстирать и высушить обмундирование, из-за высоких потерь было невозможно.

у многих от простудных и кишечных заболеваний возникало недержание. Они так и ходили в полностью обгаженных штанах. Мы стали похожи на заросшую, грязную, вонючую, залитую дерьмом орду. Но это было лучше, чем вернуть противнику однажды завоеванное. Моя машина, ставшая совершенно бесполезной на этой обледеневшей грязи, продолжала стоять в укрытии, в то время как я участвовал в действиях разведывательных и ударных групп, нес караульную службу в окопах или помогал вытаскивать из зоны огня раненых и убитых, которых потом отвозили в тыл на полугусеничных машинах.

Наконец-то прибыло пополнение из Рейха. Это были еще молодые добровольцы, поступившие на службу в войска СС. Однако они могли лишь частично восполнить потери. Их хватило только для того, чтобы постепенно сменять постоянно сидящих в окопах солдат, чтобы те смогли пройти санитарную обработку, сменить обмундирование и отдохнуть.

После отражения попытки прорыва русских войск и нашего перехода в оборону на замерзшей местности на нашем участке фронта стало значительно тише. Это значит, что мы, как и прежде, лежали в окопах под градом бомб вражеской авиации, отражали попытки русских ударных групп нащупать слабые участки в нашей обороне, перерезать наши линии телефонной связи, прятались от снарядов и мин противника, слушали разлагающую пропаганду, которую противник вещал через громкоговорители на прекрасном немецком языке, обещавшую хорошее обхождение с пленными и перебежчиками, еду, крымское вино, женщин и самое главное: жизнь и возвращение на родину.

В полосе соседней 30-й дивизии противник подстрекал теми же средствами против нас: «Вы, храбрые солдаты вермахта, истекаете кровью на фронте, в то время как эсэсовцы едут в отпуск, чтобы по заданию Гиммлера оплодотворять ваших жен для воспроизводства нордического пушечного мяса. Вы голодаете, тогда как ваш паек отдают в качестве дополнительного пропитания эсэсовским ублюдкам. Не давайте этому продолжаться! Вы тоже имеете право на отпуск, общение с женами и пропитание! » И так - каждый день.

На деревьях еще кое-где сохранилась листва, когда начались первые снегопады. Уже в конце октября термометр показывал минус десять градусов. Грязь под ногами превратилась в камень. Все водители должны были следить за тем, чтобы их машины не вмерзли в грунт, чему способствовали перепады температуры. Мы снова стали строить зимние землянки. К тому времени мы уже кое-чему научились.

Саперы не могли работать за всех. Они еще иногда занимались тем, что при слякотной погоде строили гати из бревен, чтобы обеспечить движение по дорогам весной. Все свидетельствовало о том, что мы надолго останемся на достигнутых позициях, и это было для нас хорошо. Это бы внесло снова порядок и организацию в наше снабжение. Михальцово - маленькая точка между находящейся на дороге к Красее и находящейся по ту сторону Каменной Горы у теперешней линии фронта.

Доктор Бутцаль, в то время унтерштурмфюрер СС и батальонный врач, его санитар унтершарфюрер Ваннер с помощью пленных советских солдат приступили к строительству зимней землянки. Сначала мы целый день жгли огромный костер на размеченной площадке между развалинами домов. После того как оттаял верхний слой, мы начали кирками и ломами разбивать землю и вынимать ее лопатами из ямы 4 на 4 метра.

Я был постоянно с добровольными русскими помощниками, наблюдал за ними и работал вместе с ними. Они получали такое же пропитание, как и мы, для них было большим преимуществом быть прикомандированными к дивизии. За ночь дно ямы снова замерзло. Но наученные горьким опытом, мы еще вечером вырыли в дне глубокие узкие шурфы, в которые утром заложили ручные гранаты, которые подорвали взрывом еще одной гранаты. Благодаря этому удалось хорошо разрыхлить землю. После нескольких неудачных попыток мы построили землянку отчасти по русскому образцу, отчасти по немецкому практичному разумению.

Землянка была сделана в три наката из тщательно подобранных бревен, накаты были пересыпаны слоями земли. В обозе мне удалось «организовать» большой кусок трофейного брезента, который мы положили сверху на земляную насыпь для защиты от дождя. С помощью пленных я начал складывать большую печь.

В то время как снаружи в большом котле разваривали глину, чтобы скрепить ею добытые в руинах деревенских домов кирпичи, в землянке подрастала моя первая конструкция. Это была комбинированная печь - спереди помещалась большая топка с плитой, добытой в разрушенном доме, а за ней - многоходовая печь двухметровой высоты. К Рождеству мы закончили последние работы по сооружению нашего жилища.

Доктор Бутцаль и Ваннер пригласили пленных к столу. Пока они пробовали с ними разговаривать по-чешски, они смогли поесть досыта и получили еще еды с собой, когда я отводил их в охраняемую землянку. Потом мы попробовали провести первую топку, которая, к моему разочарованию, совершенно не удалась.

Каждый раз пламя вырывалось из топки наружу и наполняло землянку дымом, пока санитар не догадался снаружи сунуть в трубу комок горящей бумаги. Тогда возникла тяга, печь растопилась и раскалилась плита. Почти торжественно мы поставили на нее котелки, наполненные снегом, и стали наблюдать за его превращением в воду.

До сих пор мы были вынуждены разогревать все на открытом огне снаружи. Это можно было делать только днем, вечером на костер обычно сразу же слетались «подарки» С другой стороны. Втроем мы стояли вокруг нагревающейся печи и радовались как дети тому, что можем уже не мерзнуть на улице. Ранняя зима принесла нам уже температуру ниже 30 градусов. Ну и что такого, что наша печка дымила изо всех швов и делала похожей нашу землянку на сауну? Три наката бревен, толстая дверь, утепленная тряпьем, отделяли нас от ледяной ночи, а ясный огонь в топке не давал нам больше замерзнуть. Чего еще не хватало нам?

По случаю сочельника сегодня выдали маркитантские товары: шнапс, вайнбранд, сигареты и шоколад. Как стемнело, подъехал тягач с полевой кухней, в которой было великолепное свиное жаркое с гарниром. Раздали рождественскую почту. Мне пришли письма от матери и от Эрики. Чехословакия, Польша, Франция, Советский Союз. Куда еще забросят наши войска? Из узкого круга моих товарищей вырвало уже двоих.

Бфифф лежит уже далеко позади в Уторгоши, а Буви в двух километрах за мной в Горшковичах. Где приютился Мик в эту рождественскую ночь? Где-то гремит артиллерия. Фронт продолжает действовать и в эту ночь. Дальше к юго-востоку наши товарищи воюют в излучине Волги при тридцатиградусном морозе и пурге. А мы можем сидеть в земном лоне, в нашей землянке, под тремя накатами бревен и у теплой печи.

После Рождества температура постоянно снижалась. Сильный ветер нес кристаллики льда, и с открытыми глазами ходить было невозможно. Нам противостоял новый противник - зимняя ударная группа, хорошо обученная, вооруженная, стойкая и жесткая, как сталинская гвардия. Ее солдаты атаковали днем и ночью на лыжах, неприметные в своих маскировочных халатах.

Советы своевременно позаботились о своих солдатах. Валенки, ватные штаны и телогрейки, меховые рукавицы и шапки, лыжи и сани были их стандартным оснащением. Оружие их тоже хорошо стреляло на морозе. А мы без зимнего обмундирования лежали в наших ледяных пещерах. На летние шинели мы набрасывали одеяла, словно накидки в армии Наполеона.

Через до смешного тонкие шерстяные перчатки продувал ледяной ветер. В окаменевшие от мороза сапоги мы закладывали газеты. Единственной пригодной частью обмундирования на таком холоде были шерстяные подшлемники, на которых у рта постоянно нависали сосульки. Мороз пробирал до костей. Наброшенные одеяла деревенели на морозе. На затворах замерзала даже жидкая смазка. После первого выстрела пулеметы безнадежно клинило.

Серая полевая форма на белом снегу делала из нас великолепные мишени для противника. С горечью мы признавали неспособность руководства. Разнесся слух, что рейхсфюрер СС Гиммлер приедет на фронт. Я бы его с большим удовольствием поводил бы по заболоченному лесу. Насколько мы уважали своих фюреров, настолько мы не любили Гиммлера.

Причина этого заключалась не в последнюю очередь в том, что одно время нас заставляли охранять концлагеря. А его мы считали за это ответственным. - А он что, будет здесь гулять в черном летнем пальтишке? - спросил нас доктор Бутцаль.

- И завернутым в «Фёлькишер беобахтер» вокруг живота, - добавил Ваннер. Ужасный мороз способствовал быстрому сокращению снабжения войск. Казалось, что мы надолго сели на сушеные овощи и сыр в тюбиках. Поддерживать машину на ходу становилось все труднее. Аккумулятор приходилось хранить у теплой печи. Но даже с помощью заводной ручки он с утра не смог завести мотор.

Со свечой всю энергию на себя забирал стартер. Жидкого зимнего моторного масла не было. Только с большим риском разведя огонь под картером, можно было рассчитывать на перспективу запустить мотор. Последствием этого было неизбежное сжигание изоляции и короткие замыкания проводов.

К несчастью, из-за этого вышел из строя «Мерседес» командира, и он ухватился за меня с моим «Адлером». Поэтому Я стал часто бывать в Демянске - маленьком городке южнее нашего района обороны. На самом деле это местечко на Валдайской возвышенности было «задницей дивизии». В нем сидели все службы: командный пункт дивизии, колонны снабжения, ремонтно-восстановительная рота, хлебопекарная рота и колбасный завод, госпиталь, лазарет для военнопленных, короче все, что на солдатском немецком обозначается словом «сзади".

Слух, что «там у них сзади есть женщины", подтвердился. Чтобы «сэкономить солдат", некоторые штабы брали на работу в качестве уборщиц русских девушек. К моему удивлению, у тыловиков я увидел то, чего не было на передовой: пожертвованные населением на родине теплые вещи и лыжные костюмы.

Когда командир дивизии узнал, как «распределили" «зимнюю помощь", он приказал в каждом полку создать специальные команды, которые действовали внезапно и безжалостно, даже против старших офицеров, снимая шерстяные свитера и меховые тужурки прямо с тела отсиживающихся в тыловых бункерах «обозных прислужников". При следующей раздаче мне достался теплый шерстяной пояс - мелочь, но какая радость для человека!

И какая жалость была, когда я в тот же вечер почувствовал, что пояс для героя за несколько часов превратился в пучок скрученных ниток, в котором с удовольствием могли гнездиться только гниды и вши. Кстати, о вшах: они стали мучительным и небезопасным бичом. Пока находишься на морозе, это насекомое ведет себя смирно, но когда приходишь в тепло землянки, начинаются невыносимые укусы.

От дивизионного командира до «рядового Задницы" существовала единая гимнастика: обнять себя обеими руками в области груди и растирать ее круговыми движениями, в зависимости от стадии, быстрее или медленнее вокруг героического сердца.

Такое занятие приводит бойца в нарастающий экстаз и часто кончается тем, что страдалец в бешенстве срывает с себя одежду и начинает ловить крошечных мучителей. А по слухам, в лазарете для военнопленных началась эпидемия желтухи. На передовой стало сравнительно спокойно. Разведгруппы (как русские, так и немецкие) вели разведку. Чтобы отличаться от противника в наших новых маскировочных халатах, на плечи мы нашивали черные полосы.

И, несмотря на это, каждый раз приходилось долго всматриваться, прежде чем открыть огонь по замеченному на снегу солда:гу. Под завывание пурги не всегда можно было расслышать пароль, и вот в ночь на Новый год случилось это свинство. Разведгруппа не смогла вернуться на исходный пункт, так как пороша замела следы от лыж. Группа вышла на позиции соседнего полка, но не смогла ответить на пароль, ее приняли за русскую и почти полностью скосили хорошо пристрелянным замаскированным пулеметом.

Оставшимся в живых мы оказывали помощь у себя в землянке, прежде чем отправить их в госпиталь. Мы втроем жили очень дружно. Лень нашего доктора из Брно постепенно начала передаваться и мне. Он был настоящим «разложенцем боевого духа», и его «неестественный » конец был предсказуем. Как-то раз в поисках чистого снега для воды я свалился в неприметный колодец и не мог из него выбраться.

На крик никто не отвечал, тогда я начал стрелять вверх трассирующими пулями, чтобы привлечь внимание. Когда меня наконец нашел доктор Бутцаль, он, недолго думая, стянул с себя брюки, приказал мне забросить наверх карабин, снял с него ремень, привязал его к штанине и опустил мне эту конструкцию вниз. С помощью доктора, карабкаясь по стенке колодца, мне удалось выбраться наружу.

При этом ремень карабина так сильно затянулся на штанине, что сразу его развязать не удалось. Доктор без всякого стеснения в белых кальсонах и стальном шлеме ходил по ходам сообщений между землянками мимо некоторых офицеров корпусной артиллерии вермахта, забавлявшихся внешним видом этого редкостного вояки. При этом не хватало только взаимных воинских приветствий. в ночь под Новый год, в 24 часа дивизия выполняла тяжкую работу. Канониры у своих орудий, экипажи танков и штурмовых орудий, расчеты реактивных минометов, стрелки и пулеметчики ждали начала Нового, 1942 года.

Ровно в ноль часов с наших позиций сорвался короткий огневой шквал. От него иваны побежали, охваченные паникой, далеко в тыл, как позже рассказывали пленные. В первые дни 1942 года я получил письмо от родителей Буви. Оно прилагалось к маленькой посылке, которую я должен был получить к Рождеству. Сильный мороз и занесенные дороги задержали ее прибытие.

Эта рождественская посылка была собрана с такой любовью, как будто предназначалась для собственного сына. Я написал родителям Буви о его смерти. После шокирующего похоронного извещения, отправленного командиром роты, это были строки, которые хоть как-то их успокаивали.

Это было первое Рождество, которое они отмечали с сознанием того, что их светловолосый единственный сын уже никогда не вернется с этой войны. Они смотрели на фотографии, которые я им отправил - их сын в виноградниках во время беззаботного времени оккупации во Франции, Буви - мотоциклист под Лугой в заляпанном грязью плаще, и могила Буви с точным указанием ее местонахождения. Саперы как всегда образцово оформили место захоронения.

Сколько незаметного мужества потребовал ось от матерей и отцов с осени 1939 года! Сколько горя и отчаяния принесли им постоянно приходящие известия о смерти! Алтарь фатерланда велик, и одинокая жертва теряется в оргии массовых смертей. Потом, после войны, подсчитают, зарегистрируют, занесут в статистические таблицы и, может быть, составят доклад, оценивающий жертвы. Но сегодня матери на родине молятся: «Сделай так, чтобы война прекратилась! Сделай так, чтобы они вернулись домой!»

На входе в землянку пришлось делать вторую дверь. Холод стоял ужасный: минус 45 градусов! Тепло из землянки выходить было не должно, потому что там размещались раненые и обмороженные. Приходилось выходить на мороз в поисках дров в развалинах деревни, а потом пилить их - хорошая возможность согреться в летнем обмундировании. Так, постепенно, Михальцово и Каменная Гора исчезали в печах нашего батальона.

Дни нового года отличались необыкновенной красотой искрящегося снега, которую можно наблюдать только на бескрайних просторах России. У ивана что-то происходило. Кое-где на фронте было неспокоЙно. Попытки нащупать слабое место в нашей обороне, шум моторов, доносившийся из глубокого тыла по ночам при благоприятном ветре, появление все новых батарей противника и показания захваченных разведчиками пленных заставляли нас быть настороже.

Ваннер как раз оперировал русского военнопленного, извлекая из его спины пулю из пистолета-пулемета, вошедшую в грудь. Раненый сидел на табурете посреди землянки, за ним сидел Ваннер и делал скальпелем крестообразный разрез в том месте, где пуля угадывалась по маленькому бугорку. При этом он разговаривал на чешском языке с тяжело раненным, чтобы отвлечь его и что-нибудь узнать о противнике.

Уже вскоре наш санитар взял пинцет и вытащил пулю из спины. Русский, даже не поморщившийся во время всей этой операции, сам рассказал нам о своих боевых буднях. Он сильно голодал, все транспортные средства были задействованы командованием под перевозку боеприпасов, а им говорили, что пропитание они вскоре захватят у врага. Такой важный для нас ответ на вопрос «Когда?» был ему неизвестен. Прошла первая половина морозного января. В два часа ночи, сменившись с поста, я брел в землянку.

На фронте было почти по-мирному тихо. Я пришел в землянку, снял шинель и шлем, отогревшиеся в «подарке С родины» вши сразу же впились в тело. И тут мне пришло в голову, что надо снять аккумулятор с машины. Черт возьми! Может же она до рассвета остаться на месте! Меня ждал куль соломы и теплые одеяла. Однако я все же вылез из-под них и вышел на мороз. С сознанием выполненного долга всегда спится легче.

Когда я подошел к машине, то все вокруг озарилось красным светом. Казалось, что крики доносятся из-под земли. Густой дым и языки пламени вырывались из землянки по соседству. Я разбудил доктора и Ваннера и бросился туда, откуда доносились крики и вырывалось пламя. Я остановился перед лазом в землянку, из которого шел вонючий дым и вырывались языки пламени, как из ада. Залить их не было возможности - воды не было.

Сквозь них не мог бы прорваться ни один человек. Но я все же попытался. Пыхнувший мне в лицо жар опалил брови и волосы. Крепкая рука схватила меня за ворот шинели и вытащила из дыма. Ваннер накричал на меня и обозвал дураком. На следующее утро, когда бункер выгорел, но еще дымил, мы вытащили оттуда восемь скрюченных обугленных трупов и разложили их на снегу. Толстые искусно связанные соломенные маты, придававшие этой землянке особый комфорт, и одна упавшая свеча отправили всех ее жильцов в ад.

Разбуженные огнем, в густом дыму никто из них не смог найти выхода. Все они задохнулись и сгорели. За завтраком мы молчали. Запах горелого мяса, гари и крики товарищей не оставляли нас. К тому же я упрекал себя: выйди я на пару минут раньше к машине, я, может быть еще смог бы им помочь.

И еще одно: ни миномет, ни артиллерия иванов не сделали ни единого выстрела, хотя Михальцово хорошо просматривается русскими артиллерийскими наблюдателями, и они не могли не заметить пожара в землянке. Это было необычным для них и не предвещало для нас ничего хорошего.

Разрывы артиллерийских снарядов вырвали нас из сна. Это был не беспокоящий огонь, который вскоре прекращался. Это началась массированная артиллерийская подготовка к давно ожидавшемуся наступлению противника. Мы соскочили с нар и приготовились. Снаружи обрушились еще стоявшие руины Михальцово, и в них загорелось то, что еще могло гореть.

172-мм снаряд ударил поблизости, угрожая вырвать нашу «крепость» из земли. Выструганная из толстых досок внутренняя дверь влетела в землянку, пропуская за собой клубы пыли и порохового дыма. С потолка через треснувшие балки посыпалась земля. Ванн ер начал выбрасывать за дверной проем налетевшие куски мерзлой земли, а я по почти завалившемуся ходу полез наверх, чтобы посмотреть, что с моим автомобилем. Остатки двух кирпичных стен, между которыми я ставил машину, во вспышках разрывов показались мне еще целыми.

С большим трудом мы подняли тяжелую дверь и навесили ее на временные петли. Доктор Бутцаль развел посильнее огонь, чтобы вскипятить побольше воды и нагреть выстуженную землянку. Когда сверху рвались снаряды, из всех щелей печи вырывались густые струи дыма, выталкиваемые ударной волной, бившей через трубу. Когда прямое попадание русского миномета тряхнуло блиндаж и просыпало порцию земли через балки потолка как раз в котелок Ваннера, он пробормотал только: «Милости просим!»

Под тремя накатами бревен мы себя чувствовали защищенными. Разнести их могли только снаряды тяжелых 172-мм русских гаубиц, да еще тяжелые минометы, разрывы мин которых оставляли в мерзлом грунте воронки, в которых мог бы поместиться маленький домик. При свете дня огонь стрелкового оружия тоже стал нарастать. Противник перешел в наступление! Снова «спокойные» деньки остались позади.

Эти первые часы 8 января 1942 года стали началом борьбы не на жизнь, а на смерть в невиданных до сих пор условиях. С того происшествия в ночном лесу под Уторгошью мы знали, что попавшего в плен солдата СС не ждет ничего хорошего. В лучшем случае - после обычных допросов - пуля в затылок у следующего штаба.

Другие варианты тоже заканчивались только одним, правда, набор жестокостей у них был различным. Жестокость не происходила только из менталитета противника - она была еще и продуктом пропаганды, представлявшей солдата с черепом на фуражке беспощадным убийцей детей, насильником беззащитных женщин.

Несколько дней назад советский самолет разбросал листовки с фотографией солдат из «Лейбштандарте », маршировавших по Ростову с грудными детьми, насаженными на примкнутые штыки карабинов. И поэтому действовал лозунг: «Никакого прощения солдатам с рунами на каске, даже раненым!» Для наших товарищей из вермахта был, по крайней мере, хоть какой-то огонек надежды на выживание в плену. Хотя и их раненых тоже добивали.

Такой была наша дрянная война, которую мы вели на Востоке и о которой мы еще пели с юмором висельников: « .. .лет через сто все пройдет!» Когда я приходил в нашу землянку, меня все чаще отправляли с ранеными в Крассею на главный перевязочный пункт. С 8 января от задач не было отбоя - раненых в тыл, боеприпасы на передовую.

Моя машина была как дуршлаг от пробоин. Мощь огневой подготовки противника через пару дней ослабла. Она уступила место кратковременным огневым налетам. Противник с большим численным превосходством атаковал наши позиции. Боеприпасов снова не хватало. Необходимое количество на передовую доставить не удавалось.

Артиллерийский огонь противника достал до складов боеприпасов и продовольствия в глубоком тылу, и они сгорели. Холод стоял убийственный. Первое время раненых можно было укрыть в уцелевших избах, но противник систематически своим огнем уничтожал все строения, чтобы выгнать нас всех на мороз. После четырех суток непрерывных поездок меня на пару часов для сна подменил Клееман, водитель командира.

Ночью меня разбудил батальонный адъютант оберштурмфюрер Грютте, мой профессор ботаники: - Крафт, немедленно подготовьте автомобиль. Вы поедете с командиром. Его «Мерседес» вышел из строя. В семь часов быть готовым к выезду. Русские прорвались севернее нас и в полосе 123-й дивизии и уже находятся в 60 километрах позади нас. Наш район обороны принимает вермахт. Мы отправляемся в Ульяново или что-то вроде того. Игры в пожарную команду, как и раньше.

Такие новости сорвали с мест не только меня, но и всех, кто ночевал в землянке. Самые ужасные проклятия, какие только могли исторгнуть солдаты, полетели в воздух. Легкораненые должны были идти пешком по морозу в тыл, пока их где-нибудь не примут. «Легко раненным » считался всякий, кто еще мог идти, даже если у него не было рук.

А мы должны были идти куда-то маршем, чтобы предотвратить распространение прорыва противника и создать новую линию фронта. Проклятие, и это все при морозе минус сорок! Обстановка была достаточно отвратительной: между озером Ильмень и верховьями Волги десять обескровленных немецких дивизий должны были противостоять шести армиям противника.

Далеко выдававшаяся на северо-восток дуга фронта железно оборонялась нашей дивизией. Но южнее, по промерзшему на два метра озеру Селигер и на северо-западе, через озеро Ильмень, берег которого с осени обороняли лишь немногие опорные пункты, хлынул поток наступающей Красной Армии на лыжах, танках, аэросанях. Пока я возился с машиной, разогревая воду и масло, офицеры в легких шинелях, пытаясь согреться, прыгали вокруг меня. Теплая одежда была только у командира, получившего посылку от родных из Мюнхена.

Тем временем прибыла часть вермахта, сменившая нас на позициях, которые теперь были заняты плотнее - хороший знак, вселявший надежду. Пока я заводил машину, замерзшие офицеры отправились пешком на сборный пункт батальона. Из остальных подразделений докладывали, что тоже пока не могут завести машины. Первые подразделения собирались передо мной на дороге и отправлялись пешком в Баляевщину.

Из нашей землянки я забрал свои скромные пожитки, погрелся чуть-чуть напоследок у плиты, забрал с собой вещи доктора и Ваннера, сложил их в багажный ящик. Русские начали атаковать, а мотор все не запускался. Противник уже занял наши прежние позиции у Каменной Горы и открыл огонь из танковых пушек по нашему Михальцово, находившемуся выше. Мимо меня в панике бежали солдаты с криками: «Танки, танки!»

Наконец мне удалось завести машину, и, несмотря на неразбериху на дорогах, к вечеру 13 января мне удалось снова присоединиться к моему батальону. Наш новый район обороны находился теперь в маленькой, но важной деревушке южнее озера Ильмень и западнее реки Ловать. Я встал на постой в одной из бедных крестьянских хат, а машину поставил в пристроенный к ней хлев.

Нашему батальону здесь удалось отбросить прорвавшегося противника и занять позиции вдоль дороги. «Больше ничего не случилось». Лишь наши погибшие лежали в пустом хлеву, дожидаясь, когда земля в погожий солнечный день сможет принять их. Они лежали кучей, так, как их сложили. Шинели серого полевого цвета замерзли и стали как камень.

А мертвые лежали так, как умерли: один с широко раскинутыми руками, другой скрючившись так, как он был ранен в своем окопе, а потом замерз. Запачканный кровью голый живот сверкал в темноте. Сапог, из которого торчало голое колено и кусок бедра, лежал сверху. Может быть, в день погребения разберутся, кому он принадлежал, а может, это было всё, что осталось от солдата.

Вчера еще они длинной колонной проходили мимо меня, пока я в Михальцово безнадежно пытался завести замерзший мотор и ехать с ними. А они отпускали в мой адрес едкие шутки. Один еще заносчиво бросил мне лимонку: «Лови! Пригодится вместо шпор!» Молодой парень лежал у самой деревянной стены, через щели которой ветер гнал снежную пыль, покрывшую ему волосы, брови и ресницы, придав ему вид Деда Мороза.

18 января 1942 года, мороз подбирается к 50 градусам. Эта русская зима беспощадна. Пулеметы теперь стоят не на позициях, а в иглу. И из-за сильного мороза их выносят только тогда, когда противник действительно атакует, то есть тогда, когда иваны в своих белых маскхалатах уже стоят у дверей. Все наше внимание приковано к автоматическому оружию. Если оно откажет, то при девятикратном численном превосходстве противника дело наше будет безнадежно, и нас порежут как скотину.

Часовых меняем каждые полчаса. Лишь столько времени человек может выдержать в нашем негодном обмундировании на таком морозе. Если есть возможность достать вторую шинель, то мы носим две. Снимаем их с убитых товарищей, пока они еще теплые. Но трупы на морозе коченеют так быстро, что не всегда удается раздобыть эту спасительную одежду.

Многие преодолели себя и носили ватные куртки и валенки, снятые с убитых красноармейцев. Носить прекрасные русские меховые шапки, защищающие уши, было запрещено. А поверх ватной куртки надо было обязательно носить немецкую шинель. Теперь, когда заметало дороги, я возил боеприпасы на санях, впрягая в них худую старую лошадку.

Таким транспортом теперь обзавелась почти каждая рота. 20 января потеплело. Было всего 30 градусов мороза. Это обстоятельство использовали для того, чтобы вывезти на трофейном грузовике убитых в тыл, где саперы оттаяли и с помощью взрывчатки отрыли братскую могилу, в которой и погребли окоченевшие трупы. Последовали три ночи, когда мороз опускался до минус шестидесяти градусов.

Термометр находился на артиллерийской позиции неподалеку от нас. Когда на батарее как-то открыли заградительный огонь, снаряд разорвался в стволе первого выстрелившего орудия, при этом погиб почти весь расчет. Из-за этого было решено во время сильных мороэов отказаться от артиллерийской поддержки. Противник перерезал все наши коммуникации. Его лучшие вооруженные силы от озера Ильмень прошли по долине реки Ловать с целью объединиться со своими войсками, воюющими по ту сторону Ловати, и замкнуть котел под Демянском. Русские атаковали и перемалывали нас со всех сторон.

В первую ночь февраля мы осторожно отошли с дороги Старая Русса - Холм и перешли в находившиеся на западном берегу Ловати Черенщицы. Этот марш мы проделали по снежной пустыне с большим трудом, забрав с собой всех раненых и автомобили. Нам пришлось обходить населенные пункты и тащить машины мимо них буквально на себе, пока не удавалось снова выйти на проезжую дорогу.

На последнем участке пути нам пришлось пробиваться к защитникам Черенщиц, которые нас дружески приветствовали. Теперь мы соединились с главными силами, находившимися в котле, и смогли передать раненых на главный перевязочный пункт. 8 февраля русские далеко позади нас перерезали дорогу, которую удавалось до сих пор оборонять. Это была последняя связь с внешним миром. Котел оказался закрытым.

Мы стояли в 80 километрах впереди главной линии фронта, словно волнолом, о который бились в семьдевять раз превосходящие нас силы противника. Продолжалась в буквальном смысле слова убийственная зима. Дивизии больше не было. Ее остатки получили гордое название «боевые группы». Включая тыловые части и подразделения, в «котле» С 300-километровым фронтом оказалось почти 100 тысяч человек.

Прежние роты к началу образования котла, несмотря на имевшиеся возможности снабжения после сражения под Лужно, насчитывали лишь половину от положенной численности. Продовольствия стало еще меньше, хотя повара пустили в дело свои «черные» запасы, сделанные за счет погибших. С самолетов сбрасывали продовольствие. Но ветер часто относил их к русским позициям. И наоборот, русские самолеты сбрасывали нам русские продукты: хлеб, воблу, сухую колбасу.

В моем маленьком карманном календаре сохранилась запись: 2 февраля. «Выход из Ульяново (правильно: Еваново) на Черенщицы». 6 февраля написано просто: «Бой под Кулаково». Сплошной линии фронта больше не сущеGтвовало. Отдельные боевые группы обороняли свои опорные пункты вокруг деревень. Как-то раз, отвозя раненых в тыл, во время пурги я заблудился и заехал к русским.

Мне встретился их обоз, я выехал на их позиции, но помахал рукой их артиллеристам, и меня приняли за своего. Потом развернулся и по следам своего же автомобиля вернулся назад к своим. Наш суточный паек состоял теперь из 400 граммов хлеба, столовой ложки мармелада, искусственного меда или сыра в тюбиках, 25 граммов масла или маргарина.

Голод преследовал нас днем и ночью. На таком холоде голодный паек становится еще чувствительнее. Несмотря на такое количество еды, находились некоторые, способные разделить ее на три «приема пищи». Я К ним не относился. Лучше один раз поесть посытнее, пусть даже потом голодать целый день. Мы охотились на все - кошек, собак, сорок, ворон, зайцев.

Мы воевали, голодали и замерзали, но ни разу не было случая воровства продовольствия у других. Помощь и вера в товарища - это основа успеха наших войск. Среди нас все больше было убитых, раненых и обмороженных. Защитников в кольце оставалось все меньше. Противник постоянно атаковал. Это была просто бойня. Наш новый MG-42, имевший скорострельность до 25 выстрелов в секунду, колотил и колотил по массам наседавших с криком «Ура!» красноармейцев.

Если у меня не было заданий на поездку, я с товарищами лежал в карауле у пулемета «гитлеровской пилы» - как окрестили его враги. Все, что нам удалось добыть из оружия в бою, мы использовали в обороне. Патронов к русским пулеметам и автоматам у нас было больше, чем наших. Наши доставлялись к нам самолетом. Ребята из истребительно-противотанковых подразделений заменили вышедшие из строя 37 -мм противотанковые пушки на советские 45-мм.

Отразив ночную атаку, мы выползали в нейтральную полосу и стягивали с убитых солдат противника валенки, маскхалаты, телогрейки. Запрет на ношение русских меховых шапок тоже обошли. С тех пор как мы разжились меховыми рукавицами, снятыми с убитых русских, - обмороженных рук у нас не стало. Я лично предпочитал оставаться в немецком барахле. Даты моего календаря перемешались.

Но это все равно. Была вторая половина февраля, я постоянно стоял в дозоре у пулемета на дороге Калиткино - Демянск, за мной находился хлев, наполненный убитыми и замерзшими. На другой стороне дороги стояла наша трофейная русская противотанковая пушка. До сих пор работы у нее было мало. Из тыла котла танки нас пока не атаковали. Поэтому пушку для ведения огня поворачивали в разные стороны, позиция это позволяла.

Из тыла к нам приближаются двое саней с сеном. При ясной видимости четко вижу в бинокль лошадей перед санями. Предвкушаю, как обрадуются наши клячи, когда получат вместо гнилой соломы с крыш душистое сено. Сдавленный крик вырывает меня из мечтаний. Расчет на другой стороне улицы разворачивает пушку и направляет ее на сани. Зарядили первый снаряд. Командир орудия медлит, высматривая что-то в стороне от снежного холма в стороне от приближающихся саней.

- По вторым саням, четыреста. Огонь! Моя первая мысль: «Ему что-то показалось!" Первый осколочный снаряд ударил в сани и сорвал с них стог сена. Оказалось, что это вовсе не сани, а легкий танк с 45-мм пушкой И пулеметом. Выпущенный им снаряд со свистом пролетел над нами. Я смотрю на пушку. Расчет, словно единый организм, действует за ее щитом. От второго попадания вражеский танк разлетелся на части, загорелся и дымил до следующего утра.

Внимание командира орудия, крестьянского сына из Баната, при влекли подозрительно свободно висящие постромки «саней". Он не дал захватить нас врасплох. Две лошади, воз сена и мясо убитых лошадей были великолепными трофеями. Находящиеся на левом берегу деревни Кобылкино и на правом берегу - Коровищино, оборонявшиеся несколько недель силами саперного батальона и дорожностроительной роты, пришлось оставить из-за недостатка боеприпасов и измотанности людей постоянными боями в ночь с 22 на 23 февраля.

Убитых похоронили в снегу, всех раненых забрали с собой. Всех их довели до Робьи, пробиваясь через противника, действовавшего в нашем «тылу". Изголодавшиеся, измученные боями, эти солдаты заняли снова оборону у Кукуя, по соседству от группы Кнёхляйна, оборонявшей опорный пункт в районе Козлово, Великое Село на юго-западной оконечности «котла". Только из Робьи удалось отправить тяжело раненных на полевой аэродром в Демянске.

Превосходящие силы противника прорывались в котел. После сдачи Кобылкино и Коровищино путь ему был бы свободен, если бы его не остановил гарнизон в Бяково. После сдачи населенных пунктов на Ловати мы еще удерживали Кулаково, далеко впереди от нового фронта «котла», проходившего по Робье, «Вися свободно в воздухе», как сказал командир боевой группы штурмбаннфюрер ХартьенштаЙн.

Пару недель я был откомандирован в боевую группу в качестве водителя командира, ездил для установления связи с разведывательными дозорами, провозил раненых и боеприпасы через русские позиции. Теперь противник оседлал вдоль прямую дорогу Коровищино - Великое Село, закрывая нам сообщение с новым рубежом по Робье. Закрыто было сообщение и с полевым аэродромом в Демянске, спасительным местом для раненых и базой снабжения всех окруженных войск.

Боеприпасов у нас было пока достаточно, но врача у нас не было. На снабжение можно было не рассчитывать. Днем нас обстреливала русская артиллерия и гонялись за нами Ил-2, а ночью нас атаковали красноармейцы в свете трассирующих пуль.

Между Черенщицами и Кулаково уже лежали сотни убитых. Доклады о запасах боеприпасов настораживали. Снабжение по воздуху совершенно прекратилось. Уже можно было рассчитать, когда у нас кончатся патроны и нас можно будет насадить на штыки. Нам снова удалось разжиться русскими боеприпасами для трофейных пулеметов и достать у убитых русских вяленой рыбы. Мы голодали.

Давно уже нам выдавали по 400 граммов хлеба и больше ничего. Тех лошадей, запряженных перед русским танком, съели до последнего волоконца мяса, а кости выварили и начисто обглодали. Вечером 28 февраля было принято решение оставить Кулаково и пробиться к новому фронту окружения. Ночью, во время ожесточенных атак противника, раненых положили на сани.

К нашему удивлению, гражданское население еще до нашего отхода покинуло деревню и пошло к немецким позициям тем путем, которым нам предстояло пробиваться. Русские жестоко обошлись с гражданским населением деревень Кобылкино и Коровищино, из которых мы ушли шесть дней назад, потому что оно якобы помогало ненавистным «германцам ». Чтобы спастись, местные жители доносили друг на друга. Как сообщал один перебежчик, целые семьи были повешены и расстреляны. Такие новости среди населения окрестных деревень распространялись с быстротой молнии.

Фактически ни один из наших опорных пунктов не смог бы держаться так долго, если бы не местное население, расчищавшее пути подъезда и ходы сообщения от снега, погибавшее при этом от налетов краснозвездных штурмовиков. Мы хорошо относились К местному населению и к пленным, если у них не было комиссарских замашек. Многие добровольцы из тех и других присоединялись к нам для службы без оружия.

На то, что все они апостолами нашей расовой пропаганды были зачислены в категорию «недочеловеков», никто уже не обращал внимания. Сараи, в которых были сложены убитые, мы подожгли - лучше огненная могила, чем никакой. Немногие оставшиеся дома заминировали таким образом, чтобы они сгорали при попытке в них войти.

Колонна со всем вооружением и ранеными отправилась маршем в юговосточном направлении. Моя задача заключалась в том, чтобы забрать два последних пулеметных расчета, своим огнем вводивших противника в заблуждение и не дававших сесть нам «на хвост». Напоследок был взорван мост на окраине поселка, чтобы избежать немедленного преследования противником. Мы минировали дорогу за собой, а потом догнали своих за ближайшим населенным пунктом, из которого наш авангард почти без потерь только что выбил русских.

К следующей ночи с многочисленными стычками и остановками мы достигли Великого Села, находящегося на новом оборонительном рубеже Робьи. Здесь, хотя и прерывистое, имелось сообщение с Демянском и Старой Руссой. За последние дни «котел» сильно сжался. Силы обороняющихся таяли как снег под солнцем. От Мика я получил весточку, что он еще жив. Цигенфус залечил свою ногу в тыловом госпитале и вызвался добровольцем лететь в «котел».

- Жив, черт! - заявил удивленно Мик при нашей встрече. Он погрузил свой мотоцикл на грузовик, а теперь ездил верхом на русском мерине. Годилов6 расположено в овраге. Туда отправили нас на «отдых». Там был врач, лечивший легкие ранения и обморожения. Но чаще всего приходилось иметь дело со сложными случаями, когда требовались ампутации и отправка на самолете в тыл.

Годилово - маленькая, но ухоженная деревня. Деревянные избы чистые и опрятные, как и их жители. У-2 разбомбил конюшню. К ЗОО-граммовому пайку хлеба несколько дней теперь прибавлялась маленькая порция конины. Сразу же улучшилось настроение, и некоторым даже захотелось снова штурмовать Москву. В соседнем доме живет хорошенькая девушка, прямо как с картинки - воплощенная женственность!

Она стирает наше окаменевшее от грязи белье и штопает рваную форму, если ее об этом попросить. Мы расплачивались с ней мелочами, которые для нее имели большое значение: кусочками мыла, спичками, кремнями для зажигалок, свечами, табаком. В остальном, к большому неудовольствию наших суперменов, она оказалась очень неуслужливоЙ. В то время как мы привыкли к русским девушкам, как к маленьким, забитым, с курносыми носами на широких лицах, не всегда опрятным, Наташа была на вид чистокровной германкой - стройной голубоглазой блондинкой среднего роста, излучающей чистоту и просто необыкновенную красоту.

Ее черты лица могли приобретать повелительное выражение, если некоторые из ее желаний становились слишком явными. Мы ее боготворили. Но однажды она вместе с одним из русских «добровольных помощников» убежала в лес к партизанам. Противник сжимал кольцо под Демянском все сильнее. Хотя нас становилось все меньше, доставляемых по воздуху предметов снабжения все равно не хватало.

Артиллерия вела огонь по вызову в случае крайней необходимости только отдельными орудиями. Как мы шутили: «Беглый заградительный, два выстрела, огонь!» Движение автомобилей было максимально ограничено. Не разрешался даже прогрев двигателей боевых машин, чтобы обеспечить их боеготовность. Мы голодали и постепенно превращались в собственные тени.

Убитых осколками лошадей разделывали прежде, чем из них успевала стечь кровь. Мясо не успевало провариться, как его съедали с пылу с жару. В результате многие страдали воспалением кишечника, схожим с брюшным тифом. То, что на родине в больнице лечилось при хорошем уходе почти без медикаментов, здесь в ужасных условиях окопной жизни в грязи и холоде могло просто доконать человека.

Больные тоже должны были нести службу как легкораненые, и еще пока здоровые. Если бы они получали снисхождение, то сидеть в окопах и в иглу было бы просто некому. Многие из желудочнокишечных больных так и умирали в вонючих мокрых штанах ужасной бесславной смертью. «Самая прекрасная смерть - смерть солдата» ... Что за говнюк написал такие слова? Наверняка какой-нибудь щелкопер с комплексом утреннего самоубийцы.

Противник начал предпринимать попытки рассечь «котел». Снова каждый из опорных пунктов В деревнях был окружен. Но они продолжали держаться в Великом Селе, Демидово, Калиткино и других опорных пунктах на Робье: голодные, замерзшие, больные, отчаявшиеся, отражая атаки численно превосходящего противника.

Лишь с большим трудом удалось снова восстановить связь между деревнями. Радиостанции и телефонный кабель, проложенный глубоко под снегом, позволяли получать информацию друг о друге. Кодовые телефонограммы и радиограммы содержали надежду, обещания, отказы и проклятия. Одной из боевых групп, выбитых из деревни, с Не- 111 сбросили контейнер с хлебом и сливочным маслом. И то и другое - намертво замороженное.

Было совершенно невозможно отковырять что-нибудь от такого богатства или хотя бы отогреть на теле. Ночью боевая группа в рукопашном бою с большими потерями снова захватила свою деревню, захваченное продовольствие, оружие и боеприпасы врага пошли на пользу победителей.

Противник хотел овладеть «крепостью» Демянск, состоящей только из тел обороняющихся, до наступления весны. Только через Демянск дорога с твердым покрытием вела на запад. Только с ее помощью можно было обеспечить снабжение советских войск, находящихся далеко позади нас. Если противнику это не удастся, то окажется, что не он окружил немецкие войска, а немцы его, так как он будет сидеть в болоте, лишенный возможности двигаться. Как-то нам это зачитали в приказе по войскам.

В середине марта в «котел» десантировались около 6 000 советских солдат, чтобы захватить Демянск. Мой батальонный адъютант времен Западной кампании Штюрцбехер стал во главе боевой группы, наскоро собранной из солдат обоза и тыловых служб, но она была полностью разгромлена лучше вооруженным и превосходящим по численности врагом. Однако это позволило выиграть время, чтобы организовать оборону и удерживать солдат 1-й и 4-й парашютно-десантных бригад в районе десантирования.

Внезапно мне с моим вездеходом дали специальное задание. Группа «стариков»-роттенфюреров под командованием штурмбаннфюрера Хартенсена получила задачу пробить «наружу» новый путь снабжения. Другими словами, после того как русские перерезали дорогу через Ловать у Рамушево, предпринималась отчаянная попытка незаметно для русских проложить путь снабжения по снегу.

Из 30-й пехотной дивизии нам дали трехосный тягач с оборудованием для расчистки дорог от снега. Для этой операции было выделено достаточное количество горючего и продовольствия. Наш дом в Годилово превратился в штаб проведения этой операции. Пока штурмбаннфюрер Хартенсен по карте вычерчивал наиболее подходящий маршрут, мы готовили технику.

В кузове тягача установили два пулемета, на все колеса надели цепи противоскольжения. Кроме того, мы самостоятельно заготовили большое количество сухих дров. «Замороженного ребенка огонь не отогреет», - прокомментировал бы Цигенбайн эти сборы. Но было не исключено, что нам придется застрять где-нибудь на много дней. Офицер объяснил обстановку: по данным воздушной разведки, противник сосредоточил свои силы в восточной и северо-восточной части кольца окружения.

Юго-восточная часть, наоборот, почти свободна от его войск. Это дает возможность поиска связи с главными силами в этом направлении. В одну из мартовских ночей мы в сильную метель отправились в поиск. Это было авантюрное, практически бесперспективное мероприятие, «команда кандидатов на вознесение» в тылу противника.

Во время совместного ужина Хартенсен сказал мне, что я снова переведен в боевую группу Кнёхляйна, но ее штаб откомандировал меня для участия в этом задании. При этом Кнёхляйн якобы сказал: - Возьмите с собой этого хитреца Крафта, а то ему всегда удается отовсюду возвращаться. До кольца окружения было около пяти километров.

Исходный пункт маршрута мы разведали еще днем. Без света наш тягач со снегоочистителем свернул с дороги в поле и пошел под уклон по заснеженному полю. Наша команда состояла из офицера, пятерых роттенфюреров и двух обер-ефрейторов (водителей тягача). Пулеметчики в кузове и радисты в моей машине были Фольксдойче, говорившие по-русски. Мороз спал, было «всего» двадцать градусов. Мы двигались по узкой колее, вскоре я заметил, что есть опасность забуксовать в снегу, остававшемся за тягачом.

Вскоре офицер с компасом был вынужден пересесть в тягач, так как его водитель в абсолютной темноте постоянно терял направление. Еще до полуночи мы пересекли заметенную снегом дорогу русских. Потом нам пришлось вернуться назад, чтобы поставить за собой рогатки и замести наши следы, чтобы русским не пришло в голову свернуть на наш маршурт.

Около 3 часов утра мы пересекли вторую русскую дорогу. Штурмбаннфюрер принял решение на сегодня прекратить операцию, свернуть на эту дорогу и по ней вернуться в «котел». Меня это удивило. Зачем было брать продовольствия на семь дней и двух радистов в машину? В том месте мы тоже поставили рогатки. тяжелого вооружения атакующих и обороняющихся по вспышкам выстрелов в ночном небе. Это были Калиткино и Бяково, где русские изо всех сил пытались рассечь «котел". Выезд из нашего пути был блокирован штурмовым орудием.

Добравшись до избы в Годилово, мы повалились спать на кучи соломы. Отдельные пулеметные очереди значили, что где-то крадется разведка противника. А рокот мотора У-2 не мог помешать нашему сну. На следующий день мы отправились к исходному пункту. И я с испугом понял, что наш вчерашний путь виден издалека на многие километры.

Для У-2 его сразу же определят как «новый", выяснят, где нас лучше перехватить или поставить мины. Русских не было видно. Очень спокойное это южное направление! Штурмовое орудие казалось нам здесь совершенно лишним. Мне пришло в голову перед выездом облить машины водой и обсыпать снегом. «Серого полевого" уже не будет заметно. Все мы были одеты в серо-белые маскхалаты, такие же грязные, как и у русских, а черные опознавательные полосы мы с них срезали еще раньше.

На темную ночь рассчитывать не приходилось. Было полнолуние. Мы выехали из котла. На этот раз я ехал впереди, а тягач шел за нами. Мы проехали первый перекресток и снова поставили за собой рогатки. Не доезжая до вчерашнего конечного пункта, мы увидели санную колонну. Сразу же остановились и укрылись за машинами. Пулеметчики на тягаче сдернули одеяла со своих пулеметов.

Сани были запряжены исхудалыми лошадками, правили ими старые крестьяне, закутанные в тулупы. На последних санях сидела пара красноармейцев с автоматами. Они помахали нам рукой, мы небрежно помахали им в ответ, мы же «моторизованные», а не какая-нибудь пехота. Когда колонна миновала, мы пересекли дорогу, заблокировали свою колею рогатками. Через час пути мы заехали в непроходимые заросли ольхи и березы, с трудом выискивая дорогу. А затем мы вдруг выехали на глубокую и широкую долину. Это была река Ловать.

- Точно пятьдесят километров по счетчику от границы «котла», господин полковник! - доложил ефрейтор - водитель тягача.

- Спасибо, я пока еще только майор, - ответил штурмбаннфюрер сухо. Спуск был очень крутой, и машины по нему могли еще спуститься, но обратно подняться - вряд ли.

- Моя задача - найти дорогу через Ловать. Если не получится по-другому, поедем хоть через Холмё, - упрямо возразил штурмбаннфюрер на предостережение водителя тягача. Водитель тягача оказался очень искусным. Мы съехали в долину, но оказалось, что другой берег реки еще круче. На него подняться мы не смогли. Мы поехали вдоль берега.

Стало ясно, что мы можем так ехать до рассвета, однако пока не найдем дороги, подняться на берег нет возможности. Назад мы сможем вернуться только потому, что уже проложили путь. Иначе мы оказались бы в ловушке. С огорчением штурмбаннфюрер отдал приказ возвращаться назад. С большим трудом нам удалось подняться на берег в том месте, где мы с него съехали.

Вся команда встала в кузов тягача, чтобы нагрузить его оси. Тягач затягивал в гору мою машину на буксире. Лунную ночь сменил день. Но штурмбаннфюрер принял решение возвращаться днем. Когда мы подъехали к русской дороге, по ней снова шли санные колонны без охраны. Наш переводчик задержал последние сани и, что-то объяснив в двух словах, их почти полностью разгрузил.

Сани поехали дальше, мы побросали коробки и мешки в кузов и продолжили свой путь, прежде чем появилась следующая колонна. Без помех мы пересекли вторую дорогу, которой русские, очевидно, не пользовались, и вернулись в «котел». Задачу найти дорогу из «котла» мы не выполнили. Единственный успех операции: три мешка копченой колбасы, два мешка черного хлеба, мешок вяленой рыбы и коробка немецких мясных консервов.

На следующий день я повез Хартенсена на доклад к обергруппенфюреру Айке. Встреча офицеров состоялась у входа в штаб, на улице. Обергруппенфюрер устроил разнос своему подчиненному. До моих ушей неоднократно доносилось: «Не способен! Ни на что не годен!» Не мне судить о способностях «моего» штурмбаннфюрера, однако крутизна берегов Ловати, по-моему, от них не зависела.

Крутой берег был не чем иным, как продолжением границ «котла», поэтому русские и не направили сюда крупных сил. В любом случае, в связи с возрастом Хартенсена признали негодным к фронтовой службе и отправили самолетом из «котла» В тыл. Меня вернули в мою часть. Когда я представился гауптштурмфюреру Кнёхляйну и доложил об «операции», он заметил: - Вам очень повезло, спуститься ночью в долину Ловати и подняться из нее.

Ее берега населены и, скорее всего, заняты войсками. Днем бы вас точно заметили. у входа я заметил часть нашей «добычи». После того как она оттаяла, ее распределили между солдатами боевой группы. При голоде ради такой прибавки к рациону стоило и рискнуть. Вторая половина марта прошла без особых событий. Как-то ночью окруженные внутри «котла» советские десантники ворвались в одну из деревень.

Борьба шла за каждый дом с невиданной жестокостью. Если десантники захватывали дом, то выбить их из него было почти невозможно. Немецкие солдаты не могли рассчитывать на подкрепление и были выбиты из деревни. В том бою погиб мой доктор Бутцаль и санитар Ваннер. На следующую ночь молодой обершарфюрер - ветеран Западной кампании - после того, как в боевой группе были убиты все офицеры, принял командование и снова захватил деревню.

Теперь мы жили вместе с водителем Кнёхляйна Клееманом, который заодно с удовольствием выполнял обязанности денщика: ходил за едой, разогревал еду, сушил сухари, грел воду для мытья и готовки, стирал белье и штопал носки, короче, заботился обо всем. - Тебе это не противно? - спросил я его как-то.

- Ну, ты, наверное, еще та задница! Я, например, знаю, что у шефа в провиантском ящике, а ты - нет и он - тоже нет, - ухмыльнулся он. - Пильц (ротный повар) никогда не рискнет выдать только командиру сегодняшние 300 граммов хлеба. Иначе он вылетит с кухни, забудет про тепло у котла и через неделю отморозит себе задницу. Тебе еще многому надо научиться, мой мальчик.

«Мой" доктор Грютте вел себя по-другому. Он сразу понял, что в денщики я не гожусь. Я бы хотел, чтобы он стал командиром роты. Он заботился о подчиненных. Стало припекать солнце. Началась весна. Пошли слухи, что мы до наступления распутицы должны прорвать кольцо окружения и снова стать частью главной линии фронта. На северо-западе что-то началось.

Промерзшая земля вздрагивала от разрывов тяжелых бомб и снарядов в пятидесяти километрах от нас. Удастся ли главным силам сломить ожесточенное сопротивление русских? Четыре лучшие пополненные дивизии с остатками нашей дивизии, оставшимися вне «котла", прорывали кольцо нашей блокады. Тогда дни стояли ясные и теплые, а ночами снова был мороз до 30 градусов. Потом погода резко изменилась. Началась метель, засыпавшая снегом все вокруг.

В связи С тем что давление противника ослабело, удалось установить связь между отдельными опорными пунктами, «Висящие В воздухе» узлы сопротивления были оставлены, создана сплошная линия фронта в окружении. Как-то я вез раненых с соседнего опорного пункта и стал свидетелем атаки «кофейной мельницы» - бомбардировщика У-2.

Я загнал свою машину в сарай и смотрел, как У-2 кружит над деревней, и не поверил своим глазам, когда увидел, как один из летчиков нагнулся, достал бомбу и в тот момент, когда другой убрал газ, сбросил ее за борт. От такого необычного зрелища я улыбнулся. Мы долго ломали голову над тем, почему У-2 перед бомбардировкой почти глушат мотор, для нас это всегда было командой «В укрытие! Ложись!».

Летчик-наблюдатель при вибрации и толчках от пропеллера не мог выполнить точные движения и сбросить бомбу. Через пару секунд У-2 был сбит нашей 20-мм зениткой и пошел на вынужденную. Оба летчика были с дружескими приветствиями извлечены зенитчиками из машины. Они с почетом и уважением относились к пилотам-смертникам этих медленных самолетов.

5 апреля 1942 г., Пасха. Русские после мощной артподготовки атаковали Калиткино. Удастся ли нашим товарищам вызволить нас из окружения? А русские между тем начали наступать и сжимать кольцо. После артподготовки противник внезапно атаковал нас 16 танками Т -34. Две наши противотанковые пушки были сразу же уничтожены их огнем.

Они устремились в деревню. Здесь удалось забросать пять танков бутылками с горючей смесью, подорвать минами и зарядами. Остальным танкам и пехоте удалось захватить северную часть деревни. Немецкий гарнизон охватила паника - сказалось отсутствие офицеров и младших командиров, солдаты почти бегом отступали в юго-западную часть деревни.

Но тут на месте оказался оберштурмфюрер Рихтер, командир несуществующего взвода штурмовых орудий. Опытный танкист спокойно начал собирать всех отступающих, достал и раздал сигареты, один дым которых внушал уверенность. Для каждого нашелся глоток коньяка из «последнего резерва» оберштурмфюрера. Всех поделили на группы, вооружили противотанковыми средствами, и под его уверенной командой мы обошли противника с флангов и атаковали. Танковый десант смели с брони огнем из автоматов и пулеметов.

Танки оказались довольно неповоротливыми и «слепыми», когда у них закрыты люки. Под гусеницы подкладывали противотанковые мины, на корму бросали бутылки с бензином. Выскакивающие экипажи становились жертвой наших очередей. Только четырем танкам удалось уйти из Калиткино. До наступления темноты мы вновь стали хозяевами деревни. Но и у нас кончились силы. Мы засыпали там, где встали, сели или легли. Ночью я очнулся на грязном полу в избе.

Принесли только что подобранных раненых, которым нужно было место. Их положили у теплой печи. Я попытался им чем-то помочь. Откуда-то появилась старая крестьянка в поношенном широком пальто. Она взяла большой чугун, насыпала в него картошки и кусочков жирного мяса с хрящами. Она почувствовала наши жадные взгляды и приглашающе поставила чугун на стол. Каждый получил по деревянной ложке. Вместе со старой женщиной мы опустошили этот чугун.

Сыновья старухи воевали в Красной Армии против нас. - Война, никс гут, - приговаривала она. Прежде чем возвращаться в Великое Село, я должен был установить численность гарнизона. Я насчитал только 40 человек. Пути сообщения между опорными пунктами в «котле» снова были свободны. Подъехали санитарные машины, забравшие раненых. Вечером в понедельник пасхальной недели я снова был в своей части.

9 апреля я получил задание заехать в тыл противника и взорвать мост на реке Робья. Мою машину загрузили взрывчаткой, дали маленькую, но тяжелую надувную лодку. Я должен был взять с собой двух добровольцев. В моей избе таких не нашлось. Один пробормотал мне из-под одеяла: - Мой папа сказал мне, чтобы я никуда добровольцем не объявлялся, на небо ты и так успеешь.

При этом я наверняка знал, что они отказываются не из-за трусости, а из-за того, что просто не хотят вылезать из-под теплых одеял. Пока я думал, где мне найти друзей по несчастью, отворилась дверь, и зашли два молодых стрелка. Им было, как и мне, по 19 лет, но на фронт они прибыли недавно. Доложили, что хотят принять участие в «операции».

- Вы только посмотрите на этих рвущихся в бой. Только что попали к нам в часть, а уже хотят получить Рыцарский крест, да? - послышались подначки из угла. - При готовиться к приему боеприпасов и пудинга! И прихватите с собой термосы, а то в Сибири холодно!

Сопровождаемые подобными шутками, мы отправились на задание. Незаметно доехали до реки, спрятали машину в амбаре. Надули лодку и спустились в ней до моста, при этом двое гребли, один с автоматом в руках наблюдал за обстановкой. Охраны на мостах не было. Я поджег шнур, и мы поспешили по снежному насту на берегу назад. Оба моста взлетели на воздух.

Нельзя сказать, что на протяжении всего поиска я чувствовал себя прекрасно. Здесь все решает не храбрость и ум, а скорее везение. Повезет, если незаметно выйдешь из «котла», проплывешь по реке до мостов, у которых не будет охраны. О том, что после взрыва удастся без помех вернуться назад, я и не думал. Около полудня доложил оберштурмфюреру Грютте: - Задание выполнено, мосты через Робью взорваны.

13 апреля наша боевая группа вышла в район сосредоточения северо-восточнее Калиткино. Была морозная ночь, и все вокруг еще покрыто снегом. Наша задача - прорваться через Рамушево к Ловати. После полугода обороны и борьбы за выживание мы внезапно нанесем удар противнику в спину и попытаемся соединиться с наступающими извне войсками. На рассвете стало понятно, что мы находимся у дороги в Бяково, оставленной во время сужения фронта.

Началась артподготовка. Вперед пошли штурмовые орудия и самоходные противотанковые пушки, передвигаясь от укрытия к укрытию. Вскоре противник открыл по нам мощный огонь. Это была увертюра к ожесточенной борьбе за свободу. Наши главные силы наступали вдоль дороги Васильевщина - Бяково. К вечеру удалось взять Бяково. На следующий день, пока боевые группы Бохмана и Клеффнера наступали в направлении Омычкино, я и другие водители охраняли Бяково.

Через несколько дней оттаявший заболоченный лес встал преградой на пути боевых машин. Противник оборонялся с необыкновенным ожесточением, чтобы не дать нам переправиться через Ловать у Рамушево. Наступавшая вдоль дороги саперная часть вермахта понесла большие потери. Наши боевые группы смогли взять стойко оборонявшееся Омычкино, как и «Треугольный лесок» на дороге Омычкино - Рамушево, только при поддержке пикирующих бомбардировщиков.

20 апреля, в день рождения Гитлера, наши солдаты стояли в Рамушево у половодной Ловати на фронте шириной в три километра . Гауптштурмфюрер Кнёхляйн стал штурмбаннфюрером. Нас придали боевой группе Бохмана, мы пробирались через грязь на дороге, подрывались на минах в деревянных корпусах, которые не могли обнаружить наши саперы, и добивали все еще оборонявшегося противника в «Треугольном лесочке».

Потребовалась еще неделя для того, чтобы наладить относительно надежное сообщение через пробитый коридор. На большее при понесенных потерях наших сил не хватило. По обе стороны коридора в оттаявших болотах сидели русские и обстреливали из артиллерийских орудий и стрелкового вооружения пути снабжения. Проехать по коридору было ужасным сном для водителей и раненых, покидавших «котел».

И только когда «небо, задница и разорванный облачный мостик» оказывались по зади, они могли надеяться, что доберутся до госпиталя. «Коридор», обеспечивающий наше снабжение и соединение с западом, обороняли солдаты из «Датского добровольческого корпуса СС». Они показывали чудеса храбрости, противостоя численно во много раз превосходящему противнику. Воздушный мост сохранялся. Как и прежде, Ю-52 тянули на буксире грузовые планеры на вспомогательный полевой аэродром под Демянском.

По шоссе шли колонны тяжело нагруженных грузовиков, танков, артиллерии . Еще несколько дней назад я подстрелил собаку, пару ворон и сорок. Мы их с жадностью сьели, чтобы хоть как-то наполнить желудки. А теперь вдруг сразу появились горы продовольствия, шоколада и алкоголя. Такое изменение вызвало проблемы с пищеварением. Появились очереди в отхожие места.

Теперь мы жили в чудом уцелевшей во время боев глинобитной хижине. От рот нашего батальона, прежде насчитывавших по 120 человек, теперь осталось по 20, несмотря на пополнения и включение в них тыловых и обозных солдат. Большая часть нашей гордой дивизии лежала убитая, замерзшая и пропавшая без вести перед Валдайской возвышенностью и в заболоченных лесах.

Нас сняли с фронта и мы ожидали пополнения. Началась обычная казарменная жизнь. Один смотр следовал за другим. Грязные полы наших домов были добела оттерты песком. Везде пахло «Купрексом» - средством от вшей. Солдаты стояли на коленях у пруда и отстирывали не сгибающиеся от многомесячной грязи предметы обмундирования, то и дело ожидая очередного «свистка» на смотр.

Жители маленькой деревни были рады, что линия фронта снова отодвинулась от них. Наши отношения с населением были как всегда хорошие. Некоторые совершенно загаженные кальсоны теперь «сверкали» первозданной белизной, благодаря умениям дружелюбных «маток». За это мы с удовольствием щедро давали чтонибудь из наших запасов.

В течение мая и июня дивизии получили пополнение из числа фольксдойче и резервистов из Рейха. Многие вылечившиеся раненые и больные возвратились назад в «котел». Боевая подготовка и сколачивание подразделений проводились в боевых условиях. До конца июня мы выполняли только легкие охранные функции, а на следующий месяц нас снова бросили в тяжелые бои.

Для помощи в выполнении моих задач мне дали в подчинение молодого стрелка. Это был 18-летний Хуго Шрок из Баната. То, что он рассказал мне при первой нашей встрече, меня очень удивило. «Нас С другими парнями пригласили поучаствовать в спортивных состязаниях за городом. После их окончания нам прочли лекцию о Германском вермахте, сражающемся в тяжелейших условиях.

В заключение сказали, что каждый должен проникнуться сознанием того, что необходимо защитить родину от «недочеловеков» С востока. Или есть кто-то с другой точкой зрения? Естественно, никто «о другой точке зрения» в той обстановке не заявил. Поэтому все мы, недолго думая, объявили себя добровольцами и вскоре были отправлены в разные запасные части».

Я сначала подумал, что ослышался. Спросил подробности, но к другому результату не пришел. Значит, вот такие, наши «добровольцы» из Баната. Несмотря на это, они оказались хорошими парнями и хорошо выполняли свои обязанности. Но те, кто оказался в вермахте, а не войсках СС, вытянули более счастливые билеты.

На севере «котла» опять начались бои. Противник пытался выбраться из болот, а для этого ему нужны были «наши» дороги. 13 июля мы вышли из Великого Села и разместились в районе Сорокапенно, в деревне, которая во время осенних боев запомнилась нам чистотой своих деревянных домов.

Там было бы неплохо остаться, но 16 июля нас в качестве «пожарной команды» бросили в бой под Бяково, где противник всеми силами пытался ворваться в «котел» И овладеть дорогами с твердым покрытием. Уже через день мы оказались под огнем его артиллерии. Наскоро оборудованные позиции были сровнены с землей, огневое крещение наших парней оказалось ужасным. Клочья их тел были разбросаны вперемешку с разнесенными в щепы бревнами перекрытий их землянок. Только что покрывшийся листвой березово-осиновый лес превратился в поле, утыканное обугленными остовами стволов, в которых нельзя было укрыться от налетов штурмовиков.

Начались затяжные бои, продолжавшиеся несколько дней. После взаимного истощения сил наступил перерыв. Мы приступили к созданию новых полевых укреплений. Землянку для штурмбаннфюрера Кнёхляйна построили саперы - четыре наката бревен, а на нихслой земли в человеческий рост. Внутри - перегородка, отделяющая спальню от рабочего помещения, стены обшиты березовыми бревнышками, печка, сделанная из металлической бочки, свет от аккумуляторов.

Водитель Клееман продолжал работать как денщик, обслуживая своего шефа. Как-то я сказал ему: - Стираешь, шьешь, готовишь еду, а на ночь поешь колыбельные?

- Обязательно! Все сделаю, а потом получу Железный крест. Первого класса! - Не думаю, - я его подзадоривал, но мы друг друга хорошо понимали.

- Сто процентов! А ты пролетишь как фанера. Грютте тебя представлял к ЖК за твои многократные поиски и разведку на территории противника, разведку дорог и прочее. Старик отклонил: «За что? С ним же ничего не произошло?» Позднее у меня было время обдумать этот разговор.

И тогда: «Возьмите с собой Крафта, этого хитреца. Он отовсюду возвращается». Почему «хитреца»? Я еще никогда не разговаривал с командиром. Только получал приказы и докладывал о выполнении. Из-за потерь я был назначен посыльным и должен был всегда находиться у блиндажа командира. Между посылками Клееман взял меня в оборот и просил ему помочь в его делах. Такие дела мне были ненавистны.

Я бы еще сделал бы что-нибудь для адъютанта - «моего ботаника», но этого не требовалось. Я как-то сидел на краю воронки, наполненной коричневой водой, и фильтровал эту жижу через полевой фильтровальный прибор для командира по заданию командира взвода связи. Фильтр уже был забит, я его не менял, и он цедил по капельке, пока не появился Клееман. Он сразу же поменял фильтрующий элемент, вода потекла, и он поспешил заготовить ведро теплой воды «для омовения ног» своего шефа.

Потом мы получили задачу приготовить для офицеров батальона и приданной артиллерии, выделенной для нашей поддержки, 50 тостов и сделать аккуратные бутерброды. Клееман гаркнул только офицеру для поручений свое: - Слушаюсь, через десять минут будет все готово. Мы аккуратно нарезали кусочки хлеба, а Клееман обдал их огнем из паяльной лампы, так что они приятно подрумянились. Потом намазали их ливерной колбасой, плавленым сыром и искусственным медом.

Бутерброды подозрительно попахивали бензином. «Наверное потому, что хлеб везли в бочках из-под бензина ... » Пока я был при блиндаже, у меня была возможность изучить штурмбаннфюрера КнёхляЙна. Его тип совершенно не отвечал нашему пониманию офицера СС.

Его можно было бы принять за ученого, если бы не резкий командирский голос и подчеркнуто хладнокровные действия в трудных ситуациях не выдавали в нем командира. Стыд и жалость при достижении им какой-либо цели были ему чужды.

В полку его считали дельным офицером. Однако подчиненные, в том числе и офицеры, придерживались другого мнения, так как, с нашей точки зрения, быть человеком и офицером - не одно и то же. Не нашлось бы никого, кто бы пошел в огонь и спас бы его ценой собственной жизни, как это было с тяжело раненным командиром роты гауптштурмфюрером Шределем, когда его вынесли с русских позиций.

С тех пор как Кнёхляйн стал командиром 1-го батальона 3-го пехотного полка, я все время был при его штабе, и лишь изредка бывал в своей 12-й роте 3-го полка (в 3-м батальоне). А потом меня снова откомандировывали к Кнёхляйну (по-видимому, по его настоятельной просьбе). Может быть, то, что я был свидетелем бойни в Парадизе и стрельбы по беззащитным французским женщинам, заставляло его получить меня в свое подчинение? До сих пор я думал, что он про меня забыл. Но (в 3-м батальоне).

А потом меня снова откомандировывали к Кнёхляйну (по-видимому, по его настоятельной просьбе). Может быть, то, что я был свидетелем бойни в Парадизе и стрельбы по беззащитным французским женщинам, заставляло его получить меня в свое подчинение? До сих пор я думал, что он про меня забыл.

Но постоянные задания и бои, которые по своей природе совершенно не дают шанса остаться в живых? При этом я был при командирован только к 1-й роте его батальона, а не к штабу. Мои рапорта на отпуск постоянно отклонялись, хотя В отпуске я не был три года.

Моя грудь была «девственно чиста» и я не имел ни единой награды, чего, честно сказать, я стыдился. Потому что даже солдаты обоза заслуженно носили Железные кресты за храбрость в бою. Что можно рассказать о последующем времени? Мне надоело делать записи в моем карманном календаре. Нового ничего не было: постоянные бои, смерть, потери хороших друзей, атаки и отходы.

В начале августа на узком участке фронта мы перешли в наступление. Удалось расширить коридор и возвратить утраченные зимой позиции. Могил по краям дорог становилось все больше. Один раз я с оберштурмфюрером Грюпе чуть не попал в плен.

Мне повезло с большим трудом развернуть машину в занятой противником деревне и уехать под огнем русских. В другой раз ночью, когда наше подразделение расположилось на отдых, по нам внезапно открыла огонь вражеская артиллерия. Наверное, мы были замечены кавалерийской разведкой. Потом мы провели налет на артиллерийскую батарею противника. Захватили пленного и штабные документы. Некоторое время мы занимали оборону под Бяково.

Жили В палатках. В качестве огневой поддержки использовали две трофейные противотанковые пушки. 29 августа получил ранение в живот «доброволец» из Баната Хуго Шрок. Через день он скончался в лазарете. Тот спортивный праздник на его родине оказался роковым. Русские начали широко применять против нас четырехмоторные ночные бомбардировщики.

Мелкие бомбы с них сыпались так не прицельно и не регулярно, что казалось, будто экипаж бросает их как уголь в топку, поэтому самолеты эти мы назвали «углекопы». Однажды ко мне в землянку заявился Мик. Это было как раз во время артналета. Вместе с ним мы ждали, что каждый следующий снаряд пробьет перекрытие землянки.

Мик все еще был посыльным в З-м батальоне. Он сказал мне: - А Кнёхляйн крепко взял тебя в аренду. В перерыв между обстрелом я сбегал в блиндаж к Клееману и принес полбутылки коньяка, которую мы с ним и «уговорили», вспоминая былые дни во Франции, Буви и Бфиффа, пока не послышался окрик: - Посыльный из З-го батальона!

Убитых теперь хоронили у позиций в мелких могилах. Тащить их по гати не было никакой возможности. Раненых с большим трудом удавалось доставлять по болоту в безопасное место. Сначала для каждого погибшего копали отдельную могилу. Но потом стали их просто складывать в воронки и засыпать.

Шли сильные дожди. Вода была повсюду, затопляла окопы и блиндажи, стояла по колено в ходах сообщений, а в некоторых стрелковых ячейках - по грудь. Началось то же, что и прошлой осенью. Многие заболевали лихорадкой, стали страдать недержанием. Ночью от разлагающихся трупов советских солдат на нейтральной полосе распространялся ужасный смрад. Советские снаряды в который уже раз выбрасывали из могил останки наших солдат.

И нам приходилось снова и снова, извиняясь перед прахом, сваливать их в воронки и засыпать. Наш опорный пункт давно уже называли в полку «позиция мертвецов». После атаки штурмовиков противник перешел в наступление и прорвался к командному пункту батальона. Вместе с резервной «ротой» мы остановили его и отбросили до его собственной дамбы. При этом мы уничтожили гранатами два увязших Т -34.

Вернулись отпускники. Однако они не могли достаточно восполнить пот~ри. Я отправился в блиндаж к саперам, где вернувшийся из отпуска земляк, отец четверых детей, обещал мне рассказать о новостях на родине. Я пришел к землянке под проливным дождем, зашел в нее, и тут же вышел наружу по внезапной нужде, из-за того, что замерз. Очнулся лежащим между остатками стволов деревьев.

Товарищи разбирали рассыпанные бревна наката блиндажа. Случайный отрикошетивший снаряд 76-мм пушки попал в блиндаж саперов, где находился запас ручных гранат и мин. Все это взорвалось в момент, когда я из него вышел ... Слух и способность говорить ко мне постепенно вернулись. Я долго не мог написать цифру «3» и потерял способность запоминать некоторые моменты, из-за чего стал попадать в неприятные ситуации. Дальше продолжалась ежедневная смерть в грязи и дерьме.

В течение двух суток на черничной поляне лежал раненый в живот парень и просил пить и медленно умирал. Не было никакой возможности вытащить его оттуда, потому что вокруг него окопались русские. Неделю пролежал в землянке, постоянно кивая простреленной головой и никого не узнавая, молодой штурманн, пока не умер. Наш «старикан», худой Барним, получил извещение с родины о том, что его жена, две дочери и сын были засыпаны и задохнулись в бомбоубежище.

Он выскочил из траншеи и бежал в сторону русских позиций до тех пор, пока пулеметная очередь не отправила его к родным. Реактивным снарядом, выпущенным с Ил-2, оторвало по колено обе ноги фольксдойче Шумахеру. Когда его тащили на носилках из березовых жердей, он все кричал нам, чтобы мы позаботились о его ногах.

Но они лежали уже где-то в грязи. Его даже не успели донести до батальонного перевязочного пункта. Его безногое тело скатили в одну из воронок, служившей теперь братской могилой. Сверху бросили пару лопат болотной грязи. Писарь в блиндаже вывел очередное: «За фюрера, народ и фатерланд! .. » Нас уже давно должны были сменить на позициях. Была поздняя осень. Опять пришлось идти в атаку.

Теперь остатки батальона должны были отвоевать более благоприятные позиции для сменяющих частей вермахта. Солдаты вермахта заняли наши позиции, чтобы мы могли спокойно отойти. Полковник сменяющей части посмотрел сквозь кустарник на изготовившихся солдат нашей части и спросил командира «этого взвода». Ему ответили: - Господин полковник, этот взвод - наш батальон. В 1-м батальоне 3-го полка дивизии СС «Мертвая голова » снова насчитывалось около 40 человек.

Через «мостик неба, задницы и рваных облаков» остатки нашей дивизии вышли из «котла », погрузились в Старой Руссе на поезд, получили последний «привет» от вражеских штурмовиков. Туманным утром мы прибыли в Ригу и через час уже проходили санитарную обработку. Наконец-то теплый душ и возможность сбрить старую грязную бороду.

На выходе из душа выдавали чистое белье. Тем временем все наши вещи проходили через газовую камеру, чтобы вытравить вшей, а обмундирование - через химчистку (судя по запаху). Негодные предметы обмундирования заменяли новыми. Нетерпеливое ожидание в вагоне эшелона: лишь бы быстрее выехать из прифронтовой полосы.

Любой прорыв противника, как это часто бывало, отменит отправку на переформирование. Наконец-то мы почувствовали легкий толчок - прицепили паровоз. И опять ждем. И лишь когда наступило утро, мы поехали дальше: Латвия, Литва, Восточная и Западная Пруссия: нам никто не говорил, куда нас везут. Слухи были разные.

Сухого пайка выдали на четверо суток, значит, большую часть пути мы уже проехали. Когда поезд проехал по мосту через Рейн, мы поняли, что конечная станция уже недалеко. Из Франции мы выехали, во Францию и вернулись. «Мы» - это те немногие, выжившие в этом походе. В Ангулеме в Южной Франции мы вылезли из вагонов и выгрузили наши машины. Я и не думал, что вижу свою машину в последний раз.

Даже напоследок не провел рукой по растрескавшемуся лобовому стеклу, по многочисленным пробоинам по бокам. Она мне служила как верное животное: тысячи километров по пыли, грязи, болотам, гатям, в жару и мороз. На ней я отвез Бфиффа к последнему месту упокоения. Сколько страху я натерпелся, когда на ней ехал в санной колонне русских! Я бы с удовольствием сказал ей: «Ах ты, моя любимая дрянная телега!» Через два дня я отправился в отпуск. Запись в календаре: Мон Моро 12.40, Мюльхаузен 07.00, Линц 14.00. Прибытие: Вайдхофен 18.00.

По пути от вокзала к родительскому дому я преодолевал разочарование и готовился смириться с реальностью. Поскольку ожидать, что я вернусь живым, не приходилось, родители моей несостоявшейся невесты посоветовали ей уступить напору перспективного студента. Что это было? «Недолгая первая любовь»? Романтическое увлечение? Во Франции и России письма Эрики для меня значили очень много.

Я всегда перечитывал их в тяжелые минуты и радовался мысли о том, что когда-нибудь встречусь с ней. О более глубоких причинах происшедших изменений я не догадывался. Я отправился в Штайр, где прежде служил мой отец. В рабочем поселке Мюниххольц я после долгих поисков нашел дом. Окно на первом этаже было открыто. Настольная лампа освещала удобное помещение.

Седая пожилая женщина убиралась в квартире, прежде чем отправиться на работу на военный завод. В ней я узнал свою мать. Без слов она заключила меня в объятия. Серый мрачный ноябрь я провел в доме деда, откуда мой отец в качестве младшего сына был отправлен «в люди», чтобы вести независимую жизнь строителя- предпринимателя. Находившееся под жестким руководством моей тёти и ее мужа хозяйство было признано властями в качестве учебного и образцового.

Наряду с великолепно организованным полеводством, растениеводством и скотоводством усадьба сверкала снаружи и внутри благодаря заботливым рукам практиканток. Я приехал как раз на празднование именин одной из практиканток. Я наслаждался жизнью, сидя возле теплой кафельной печи в кругу девушек, одетых в праздничную одежду, слушая, как тикают старые часы, сознавая, что не будет никакого обстрела русской артиллерии, налета Ил-2 с их реактивными снарядами, никакого «ура!» и никакого КнёхляЙна.

Жизнь была снова прекрасна! Возвратился с охоты хозяин с горой дичи. Мы сидели с ним во главе стола в «женском царстве». В тот вечер я познакомился с Элизабет -прекрасной блондинкой, в которую сразу влюбился. Дни отпуска в крестьянском доме пролетели мгновенно, еще несколько дней я провел вдоме матери.

Дом ее был пуст: мой старший брат воевал в рядах горных стрелков на юге России, 16-летний младший брат учился в авиационно-технической школе в Мюнхене, а отец, воевавший во время Первой мировой войны сапером под Адамелло, тоже воевал в России. В доме осталась только мать с нашей маленькой сестрой. Огневая мощь рот была значительно увеличена: каждый стрелковый взвод получил два ручных пулемета MG 42, стрелки получили специальные насадки на стволы карабинов для стрельбы противопехотными и противотанковыми винтовочными гранатами.

Батальоны получили 50-мм противотанковые пушки, 120-мм минометы, 75-мм пехотные орудия, собранные в «тяжелую роту». С 9 ноября наша дивизия получила наименование 3-я мотопехотная дивизия се «Мертвая голова».

В эти дни завершилась драма в Сталинграде. Все жертвы солдат оказались напрасны. Наблюдая за происходщим по сводкам вермахта, мы понимали, что там отказал не солдат, что в гибели 6-й армии виновно высшее командование, неправильно оценившее обстановку, и что оно несет ответственность за эту кровавую драму. Катастрофа под Сталинградом повлияла на обстановку на всем юге Восточного фронта.

Мы должны были сдать нашу африканскую форму и получить новое зимнее обмундирование. Широкие брюки на вате, подбитые мехом куртки, обшитые кожей валенки, теплые рукавицы и шерстяные шапки. Наши машины были перекрашены в белый цвет. Со дня на день мы ожидали приказа на погрузку. Где при таком ходе войны мы теперь должны будем втыкать в землю наши могильные кресты? В середине февраля 1943 года я на своей машине стоял во главе батальонной колонны у северного выезда из Мон Моро.

Взглянув на колонну, я в некоторых машинах видел моих бывших учеников. В тот час я не думал, что никого из этих парней не останется в живых. В Ангулеме мы погрузились в эшелон и снова отправились в неизвестность.

Мы давно уже оставили позади приветливые деревни Тюрингии и Баварии, пульсирующие в военной лихорадке города Восточной Германии, проехали Катовице, Перемышль и Львов. Теперь стало ясно, что мы едем на южный русский фронт. Мы стали недоверчивыми, так как со времен весенних приказов 1941 года «о маршах к нефтяным полям Персии» мы отвыкли думать о простых ходах.

В Киеве мы пересекли Днепр по много раз залатанному мосту. Получили предупреждение о партизанской опасности. Эшелон с боевой техникой, шедший впереди нас, был пущен ими под откос и частично разграблен. С тех пор как мы уехали из Франции, все вокруг нас снова стало белым. 17 февраля поезд остановился. Внезапно мы оказались под огнем минометов и пулеметов.

Из леса показались сани, запряженные лошадьми, на которых на нас неслись партизаны, желавшие разжиться легкой добычей. Под огнем наших пулеметов им не удалось не только приблизиться к эшелону, но и вернуться в спасительный лес. Через некоторое время поезд продолжил движение. После столкновения с партизанами наше напряжение постоянно нарастало . Навстречу нашему эшелону, едва тащившемуся на восток, стали попадаться сначала мелкие, а потом и более крупные группы безоружных немецких солдат.

Наши призывы никакого дружеского отклика не встречали: - Поворачивай, камрады! Вам надо в обратную сторону! Вам надо собраться и снова наступать! Задача - идти на восток! - кричали мы, высокомерно посматривая на побитых сверху вниз.

- Да вы уже через сутки бегом побежите на запад! - с запальчивостью кричали они нам. Конечно, и мы отходили бы перед численно превосходящим противником, но никогда бы не бросили оружие. То, что мы видели под насыпью, - было психологическим влиянием еталинграда. Потеряв веру в оружие и командование, они уже не могли и не хотели быть тем, чем прежде был Германский вермахт.

в ходе тяжелых боев русские взяли Харьков. Наряду с соединениями сухопутных войск под командованием генерала войск ее Пауля Хауссера его обороняли 1-я и 2-я мотопехотные дивизии ее, которые до нас были поспешно отправлены сюда из Франции. Обергруппенфюрер ее Пауль Хауссер не выполнил многократный приказ фюрера "удерживать Харьков до последнего человека" и, уступая многократному превосходству противника, оставил город, когда он был почти окружен.

Лишь благодаря сознанию личной ответственности этого офицера был предотвращен еще один еталинград. Когда его вызвали в ставку фюрера, его отказ выполнить приказ был ему прощен. Наша 3-я дивизия ее должна была занять оборону по соседству с дивизиями ее «Лейбштендарте Адольф Гитлер» и «Рейх». В полдень 19 февраля наш эшелон медленно подходил к Полтаве. На аэродроме неподалеку последние самолеты покидали взлетную полосу.

Когда город был уже виден, по вспомогательным рампам мы выгрузили технику с поезда. Машина за машиной, танк за танком длинная колонна в полном порядке вошла в Полтаву, важнейший транспортный узел. Наши солдаты совершенно не обращали внимания на явления разложения в бегущих войсках. «Старики» говорили «молодым»: - Такое уже было. Это быстро проходит.

Мы разместились на квартиры далеко от Полтавы в маленьком городке с чистыми ухоженными деревянными домами. Его жители оказались довольно приветливы и помогали нам чем могли. Ветер доносил канонаду. Через несколько дней мы покинули район сосредоточения и приступили к повторному захвату Харькова.

Контрудар наших трех дивизий, имевших повышенную огневую мощь, оказался совершенно неожиданным для русских. Вместо ожидавшейся верной победы их войска оказались в многочисленных окружениях, которые последовательно привели к уничтожению наступавших советских войск. В ходе непрерывных маршей я не мог записывать даты и населенные пункты.

На второй или третий день вечером в глубоком снегу сломалась машина. Штурмбаннфюрер Кнёхляйн и другие пассажиры пересели в другой автомобиль, так как при плохой видимости они не могли отстать от колонны главных сил. Я остался один. Вскоре метель замела все следы. Зажав между ног каталитическую печку, я пытался согреться в машине и внезапно уснул от переутомления.

Проснувшись от холода в утреннем тумане, я увидел, что ко мне приближаются три всадника. Я соскользнул из машины в снег и открыл по ним из карабина такой огонь, как если бы стрелял целый экипаж машины. Всадники быстро ретировались. Вскоре я обнаружил соседей. Рядом со мной стояло саперное подразделение, взявшее своей машиной на буксир тяжелое орудие. Обстановка была неясноЙ. МЫ были на холме, слева доносилась канонада.

Но куда нам ехать, было совершенно непонятно. На своем пути мы могли встретить не только немцев, но и советских всадников, и автоматчиков на санях, которые в глубоком снегу были гораздо подвижнее нас. Пока мы заводили машины, канонада усилилась, при этом она постепенно перемещалась. Стало ясно, что бой ведут подвижные войска.

- Внимание! Танки противника! - крикнул молодой гренадер и прыгнул в укрытие. - Делом, парень, занимайся, делом, - успокоил его «старик».

Поставили на позицию орудие, зарядили 150-мм снаряд. Из тумана лязг гусениц приближался прямо к нам. Противник или наши? Командир расчета поднял руку. Танк навел пушку на нас. - Наши танки! - донесся крик, и мы поднялись из укрытия. После недоверчивой заминки люки танка открылись, стальная машина поехала к нам. Там и здесьлица с улыбками облегчения. Стоило отказать нервам, отсутствие дисциплины в расчете или в экипаже, и дело не обошлось бы без жертв.

Командир экипажа рассказал о происходящем за пеленой тумана. Наша дивизия ночью прорвала фронт наступающего противника и окружила его. Когда туман рассеялся, позднее мы увидели весь размах произошедшей в долине трагедии. Огромные колонны мчались, мешая друг другу, на запад и на восток. Танки, сани, грузовики наезжали друг на друга, в то время как с высот вокруг немецкая артиллерия вела по ним убийственный огонь.

Напрасно Т -34 пытались вступить в бой. С более высоких укрытых позиций они сразу же уничтожались. Это было уничтожение противника, потерявшего управление и впавшего в панику. Мы постоянно выстреливали белые опознавательные ракеты, чтобы не попасть в мясорубку, так как оказались между нашими войсками и противником.

Пока поблизости полыхал ад, среди нас оказался 12- летний парнишка. Может быть, он принял нас за красноармейцев и решил к нам прибиться. Мнения по поводу того, что делать с ним, разошлись. Я вместе с большинством считал, что его просто надо отпустить. Другие хотели его на время задержать и разобраться с ним. Наконец победило большинство, в основном «старики». Мы показали ему, чтобы он исчез как можно быстрее.

Из моего энергичного «Давай, Давай!», он, конечно же, понял, что должен побыстрее уматывать. Когда он отбежал уже метров на сто и оглянулся, выстрел бросил его на землю. У меня было такое чувство, будто попали в меня. Стоя немного в стороне, я почувствовал, что взгляд этого парнишки устремлен прямо на меня. Второй выстрел добил его, уже сидевшего на снегу.

Один из резервистов, наверняка сам отец семейства, крикнул на стрелявшего: - Это что, действительно было необходимо, унтершарфюрер? - Маленький иван наверняка был разведчиком красноармейцев. Если бы он убежал к своим, они бы быстро сделали из нас жаркое.

Был ли это беспощадный закон войны или хладнокровное убийство? Для меня - это было ненужное беспощадное убийство мальчишки. Можно было просто махнуть ему, чтобы он вернулся назад. Как ни суди, мальчику уже ничем нельзя было помочь.

Он лежал в снегу в своей бедной одежонке, лицом к солнцу. Зачем я крикнул ему, чтобы он убегал? Разве я не думал, что может так получиться? И почему я, здесь самый старослужащий, еще не унтершарфюрер, и должен принимать к сведению то, что решают другие? Тем временем удалось завести и трехосный тягач. Я поехал по его колее. Кругом - канонада.

На кого мы наткнемся? На своих или врагов? Во второй половине дня мы отыскали нашу часть, которая вела бой. Бой, или, вернее, исход побоища, был предрешен. При наших минимальных потерях противник потерял убитыми и ранеными многие тысячи. Сначала мы наносили удар в юго-восточном направлении. Погода становилась лучше, дело шло к русской весне. Мы двигались по замерзшей болотистой местности.

Новый офицер для поручений, как и доктор Грютте, с высшим о·бразованием, офицер-резервист старшего возраста (ему было лет 35), как обычно, получал рискованные задания по разведке дорог и просто разведке. Как я быстро понял, унтерштурмфюрер Герр со своим молодым водителем были совершенно не способны их выполнять.

Когда наша дивизия наступала по двум расходящимся направлениям, крупные силы противника отходили на восток рядом с нами, позади нас и перед нами. Унтерштурмфюрер Герр получил задачу установить связь с танковым авангардом дивизии СС «Рейх», наступавшей южнее нас в северо-восточном направлении. Расстояние между нами было приблизительно 30 километров.

Район между нашими соединениями был не разведан. Я не завидовал ни офицеру для поручений, ни его водителю. - Поедете с Крафтом! - услышал я разговор Кнёхляйна с офицером для поручений. Да, значит, он снова решил подставить меня. Переставляя на другую машину знак командира батальона и перекладывая его вещи, я подумал, что так все и должно быть. От адъютанта доктора Грютте мне удалось добиться, чтобы с нами отправили переводчика - фольксдойче Мельдера.

Мы выехали около полудня. День был пасмурный и туманный. Дорога - хорошо укатанной. Тент с машины я снял, чтобы офицер для поручений мог время от времени вставать и осматривать окрестности. Мы давно уже проехали тридцать километров, но не видели ни противника, ни наших.

Несколько раз над нами пролетал У-2. Следов боев тоже не было. Через два часа пути мы наконец встретили в небольшой деревне авангард 2-й мотопехотной дивизии СС «Рейх». С момента полученной нами информации дивизия ушла далеко вперед, поэтому так долго мы не могли ее встретить.

После того как на карты были нанесены населенные пункты и ориентиры и выяснено последующее направление наступления, к вечеру мы отправились назад. Усилился гололед, и я вынужден был снизить скорость, чтобы не вылететь в придорожную канаву, из которой мы бы без посторонней помощи не выбрались.

Через час совсем стемнело. Офицер для поручений не слишком разбирался в карте и полагался на только что нанесенные ориентиры. Я предпочитал ориентироваться по компасу, солнцу, опросам жителей и, на обратном пути - по особенностям дороги. Чтобы ездить по этой стране, нужно обладать фантазией и выраженным чувством ориентирования.

В свете закрытых щитками фар в тумане я едва различал дорогу. Над нами снова пролетел У-2. Его повторяющиеся пролеты могли означать, что этой дорогой могли воспользоваться русские или что они находятся неподалеку. Мы проехали несколько перекрестков, по поводу проезда которых у нас возникли расхождения во мнениях.

Вдруг темноту разорвали вспышки выстрелов и трассы пуль. Я выключил свет. По обе стороны дороги я заметил стоящие на позициях противотанковые пушки. У обочины дороги я увидел стрелка с противотанковым ружьем. После его выстрела за мной раздался крик раненого Мельдера. В свете трассирующих пуль я заметил сани, спешащие мне наперерез. У обочины стояла немецкая санитарная машина с распахнутыми дверями.

Ее пассажиры лежали на дороге в разорванной форме. Увидев это, я еще прибавил газу, несмотря на то что машину заносило. Сидящий рядом со мной офицер даже пистолета не достал. Вот экипаж попался! Один позади меня непрерывно кричал, второй, мой начальник, оказался неспособен к какому-либо сопротивлению.

В последний момент все решилось в нашу пользу. Мне удалось проскочить по дороге, прежде чем ее успели перекрыть сани. Стрельба позади нас постепенно затихла. Теперь мой сосед был готов к бою. Вопреки уставу я крикнул ему, чтобы он не вздумал стрелять, так как нас сразу накроют по вспышке выстрела.

Проехав некоторое время, я остановил машину, чтобы помочь раненому. Ходить он не мог, правая нога была словно парализована. Осторожно я размотал одеяло, в которое Мельдер завернулся во время езды. При свете карманного фонарика разрезал штанину, чтобы добраться до раны. Я ожидал увидеть нечто ужасное от попадания пули противотанкового ружья. Но на его бедре не оказалось ничего, кроме небольшого синяка.

Пуля прошла по касательной. «Раненый" сразу перестал орать. Но когда он снова начал ныть, я потерял самообладание и дал ему затрещину. Помощь ему была не нужна, и он свободно мог ходить. Без происшествий к концу ночи мы разыскали наш батальон. Пока офицер докладывал командиру, я занял свое место в колонне. Мы снова двигались в направлении Харькова. Наше наступление поддерживали пикирующие бомбардировщики-истребители.

26 февраля мы находились в районе Орелки. Пока дивизия остановилась вдоль дороги, ее командир и его адъютант вылетели на «Физелер-шторхе» на разведку местности. Легкая советская зенитка сбила самолет у нас на глазах. Моментально выдвинувшийся ударный отряд с территории противника доставил три трупа.

Обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Теодор Айке, тяжело раненный на северном участке фронта во время рекогносцировки, последовал за своим погибшим сыномлейтенантом, супругой и дочерью, погибшими во время налета авиации. Образовывая один из захватов огромных клещей, наша дивизия наступала в северном направлении западнее Харькова, к 8 марта заняла Ольшаны, а через два дня - Дергачи.

Насколько я сам могу судить, ожесточенность боев после Орелки и Лозовой значительно усилилась, и наши потери в борьбе с численно превосходящим противником тоже были высоки. Постоянно уничтожаемые и возобновляющиеся танковые армады противника требовали своих жертв. За то, что вообще мы одержали успех, надо благодарить гениального командира нашего танкового корпуса СС «папу» Хауссера.

Он, как настоящий отец, полностью сознавая, что рискует собственной жизнью, отказался выполнять приказ Гитлера и спас «своих парней» от уготованной им участи «Сталинградских бойцов», а затем добился огромных успехов. В последующие дни мы заняли оборону по дуге от Ольшан, через Дергачи и далее к востоку от Харькова, отражая ожесточенные попытки прорыва советских войск из окружения и обеспечивая дивизиям СС «Лейбштандарте » и «Рейх» возможность прорыва в Харьков и его повторное взятие.

Между Ольховом и Чугуевом мы вели тяжелые бои с массами советских танков. Картина танкового сражения неизгладимо запечатлелась в памяти. Это было в середине марта. Растянувшись на километры, сравнительно далеко один от другого, напротив друг друга стояли гиганты технической войны, колоссы из десятков тонн стали и вели убийственную дуэль. Мы наблюдали в бинокли за противоположной стороной лощины, где показались танки противника с десантом пехоты. Его намерения были очевидны - прорвать нашу оборону и прорваться в окруженный Харьков.

Мы находились на нашем открытом левом фланге. Левее нас, стараясь занять наиболее пригодные для обороны позиции, выехали наши танки. За ними, изготовившись для контратаки, заняли место бронетранспортеры. Первыми с расстояния 1500 метров открыли огонь наши «тигры». Несмотря на защитное маневрирование, вскоре первые Т -34 загорелись.

Но что значат некоторые потери для массы наступающих стальных колоссов? Противник подошел на 1000 метров и снова встретил огонь. Теперь его открыли наши pz IV. Выстрелы и разрывы слились в сплошной грохот. В самом начале боя два наших танка pz IV разлетелись на куски в огромных всполохах огня. С обеих сторон росло количество облаков черного дыма, поднимающихся в солнечное весеннее небо.

Один из наших горящих «гробов» стоял настолько удачно, что дым от него тянулся перед нашим фронтом и затруднял прицеливание противнику по нашим постоянно меняющим позиции танкам. Пехотный десант противника, приготовившийся к быстрой атаке, давно уже спешился и ушел в укрытие.

Я сам спрятался в овражке и с напряжением наблюдал в бинокль за ходом танкового боя. Справа от меня остановился «тигр», С огромной частотой стрелявший по подходившим Т -34. Вдруг раздался взрыв, сорвавший его 1б-тонную башню, которая тут же снова упала на корпус. Из всех щелей машины повалил дым. Подойти к «тигру» мы не могли, потому что он находился под огнем танков противника.

Когда русские офицеры и комиссары все-таки подняли свою пехоту, чтобы сопровождать в наступлении танки, огонь наших боевых машин и бронетранспортеров начал косить ее ряды. Пулеметные очереди, огонь из 20 и 37 -мм скорострельных зенитных пушек нанес противнику большие потери. Не прошло и часа, как они оказались раза в три больше, чем у нас, и русские прекратили бой.

Теперь мы смогли подойти к нашему 60-тонному колоссу. Мы вытащили из него экипаж и положили на траву. Никто из танкистов не был мертв, как это немыслимо ни звучит, но и долго никто не прожил. Ударной волной взрыва им повредило внутренние органы.

Причина взрыва заключалась в том, что во время ведения беглого огня произошла осечка. По инструкции было необходимо выждать определенное время, и только после этого открывать затвор. Но в горячке боя заряжающий, очевидно, открыл его слишком рано, и снаряд «выстрелил» в башне танка. После окончательного поражения русского наступления в районе Харькова, четвертого города в Советском Союзе по численности населения, направление нашего марша изменилось на 180 градусов: мы пошли на север.

Позади остались недели боев на окружение, когда в молниеносном темпе, когда окруженные советские объединения были буквально размолоты между тремя мотопехотными дивизиями СС. Кульминация этих сражений произошла 5 марта 1943 г. под Еремеевкой, где части двух советских танковых и одного кавалерийского корпусов и трех стрелковых дивизий истекли кровью в окружении дивизии «Мертвая голова» и нами были захвачены большие количества техники и вооружения.

Затем мы переживали период весенней распутицы. Харьков был снова захвачен теми же дивизиями СС, которые его недавно оставили, - это был крупный стратегический успех. Затем 1-я мотопехотная дивизия «Лейбштандарте Адольф Гитлер» быстрым ударом из Харькова захватила Белгород, куда выдвинулась и наша дивизия, чтобы в нем разместиться.

В конце марта колонна нашей дивизии стояла на южной окраине Белгорода. Невзрачные низкие дома из кирпича тянулись вдоль некрасивой улицы. Мне понадобилась вода для радиатора «Шкоды». С брезентовым ведром в руке я зашел в ближайший дом. В скромном, но чистом помещении я встретил старушку и молодую симпатичную женщину, которая сразу же заговорила со мной по-немецки.

Пока она наливала из колодезного насоса воду в мое ведро, я коротко с ней поговорил. Она жила в Москве. В неразберихе войны она решила навестить свою мать и осталась здесь. Меня удивило, что такая симпатичная женщина, свободно говорящая по-немецки, просто так была оставлена здесь советскими властями. Это совсем не соответствовало их обычным действиям.

Наш батальон разместился в западной части Белгорода и выставил свои роты в охранение на берегу Северского Донца. Командный пункт разместился почти с комфортом в солидном здании. Быстро отступая перед «Лейбштандарте», русские не успели заминировать дома, как это они часто делали. При узле связи штурмбаннфюрер Кнёхляйн хотел иметь хорошего переводчика, но из-за потерь найти такого было негде.

Я рассказал о моей встрече с молодой русской (о чем сразу же пожалел), и мне тут же приказали «немедленно ее доставить». Мне было нетрудно снова найти ее дом. Хотя я посоветовал ей при первой встрече сменить квартиру, чтобы ее больше нельзя было найти, к моему удивлению, она сразу же согласилась поехать со мной и постоянно работать переводчицеЙ.

Ей выделили отдельную комнату рядом с комнатой командира. Потом она переводила допросы пленных, прослушивала перехваченные русские телефонные и радиопереговоры. Командир отдал приказ не беспокоить ночью ни его, ни переводчицу, независимо от того, насколько важно сообщение.

Естественно, другие офицеры батальона были покорены шармом молодой русской и названивали ей по телефону, мешая командиру. Поэтому телефонистам было приказано ночью ни с кем не соединять. Война на нашем участке в некоторой мере успокоилась. Так что можно сказать, мы могли отдохнуть. Однако действия мелких разведывательных и ударных групп, а также пролеты разведывательной авиации были призваны время от времени напоминать нам, что война еще не кончилась.

Противник и мы истощили друг друга. Из тыла прибыло пополнение, плохо подготовленное и не всегда добровольно поступившее в войска ее. Жесткая дисциплина и применение дивизий ее в качестве «пожарной команды» пугали и воодушевляли одновременно. Особенно сильно проявляла себя нехватка младших командиров, опытных «старых обер-ефрейторов», наших роттенфюреров, образовывавших «корсет» войск. Этих «стариков», на которых можно было положиться, не хватало ни в одном подразделении, какую бы должность они ни занимали.

Вышел приказ подивизии, ЧТО добровольно изъявившие желание роттенфюреры могут получить подготовку младших командиров и офицеров. В надежде убежать от Кнёхляйна я подал рапорт на эти курсы. В то время как пополнение проходило доподготовку позади позиций И познавало военную действительность, чтобы просто научиться выживать, меня произвели в унтершарфюреры (унтер-офицеры).

Город жил прифронтовой жизнью. В пустом зале разместился фронтовой театр и заботился о досуге, в то время как в Донбассе русские и немцы продолжали атаковать друг друга, чтобы улучшить свои позиции или захватить пленных. Когда вечером при аншлаге доносились залпы артиллерии противника, ни актеры, ни зрители даже не поворачивали головы.

с родины я получил стопку писем. Это была почта, скопившаяся за все время наших подвижных боевых действий. Естественно, письма от Элизабет были для меня самыми важными. Я наслаждался каждой их строчкой и буквой. Один товарищ как-то пошутил: - Гляньте-ка, Крафт опять учит свои письма наизусть. И это было именно так. В середине весны курсантов отправили внебольшую чистую деревню западнее релгорода.

С другими я стоял на квартире в крестьянском доме у приветливых хозяев. Мы жили в одной из комнат, спали на куче соломы. Между нами и местными жителями не было ни злобы, ни ненависти. Из квартировавших десяти человек половина находилась на службе, занятиях или выполняла письменные работы, в то время как остальные были заняты на полевых и строевых занятиях.

Поэтому крестьянской семье от квартирантов не было тесно. По воскресеньям у нас был выходной. Когда у меня скапливалось достаточно зачитанных писем от Элизабет, я их перевязывал шнуром и отправлял на родину. Когда состаримся, достанем их, перечитаем, вспомним молодость с ее красотой и огорчениями. Случайно Мик оказался в соседней деревне.

Он рассказал мне о гибели нашего друга Цигенфуса, попавшего к русским в плен и убитого ими. Из «стариков» набора 1938 года почти никого не осталось. Куда ни глянь - всюду новые лица. На некоторых война не успела наложить свой отпечаток. У других - серьезность в глазах, как знак тяжелых переживаний. Скольким молодым снова удастся увидеть свой дом? Ведь в России так много места для наших могил.

Подготовка младших командиров была жесткой и полностью основанной на опыте предыдущих кампаний. Прежних шаблонов уже не было. Руководитель курса унтерштурмфюрер Пац во время подготовки уделял исключительное внимание тому, чтобы из заданной обстановки каждый мог сделать свои собственные правильные выводы и самостоятельно принять решение. Времена расписанного обстоятельного командного языка для него прошли.

Дослужившись до командира роты, он продолжал говорить «по-староавстриЙски». Стало обычным, что командир роты обращался к своим людям на «ты», чтобьi формально подчеркнуть общность интересов в боевой обстановке. Однако такого поведения младших по отношению к старшим еще никто не допускал. Дисциплина от этого ни в коей мере не страдала. После четырехнедельной подготовки я перед проверяющими офицерами из штаба полка командовал отделением в составе взвода, выполнявшего задачу штурмовой группы.

Потом я руководил моторизованным разведывательным дозором, выполнявшим задачу разведки дорог и моста (я мог бы его еще и взорвать!). Все это я умел. На третий день я должен был проводить занятия с ротой: подготовленное занятие по устройству вооружения инеподготовленный десятиминутный доклад «о перчатке».

Последний мне не удался. В конце концов я закончил курс с отличием и мне обещали дать трехдневный отпуск. Всеобщее одобрение я снискал, когда во время учебного штурма полевых укреплений вместо команды: «Первый номер, прямо сто, дзот противника.

Огонь по амбразуре все время штурма!» крикнул: «Хан нес, иди сторонкой туда вперед, выбери позицию для твоего «шприца»! Когда пойдем в атаку, сыпь хорошенько вон по той амбразуре! Но не стреляй по нашим задницам! Будь внимателен. Эй, Густ!Сцепи три ленты вместе, чтобы стрелять без перерыва. И прикрой нас сбоку! Пойдете за нами по моему знаку!» Такая была команда моим первому и второму пулеметчикам.

Штурмбаннфюрер Кнёхляйн не был доволен моим решением, так как оно позволяло мне на некоторое время уйти из его подчинения. Я надеялся, что где-нибудь в полку удастся получить должность погибшего командира отделения. А остаться с ним значило, что однажды придется погореть. Даже железные кочережки перегорают, если их постоянно суют в жар.

В день моего возвращения в батальон наиболее отличившиеся товарищи получали награды. Унтерштурмфюрер Герр за обеспечение связи с авангардом дивизии «Рейх» получил Железный крест 2-го класса. Мне дали «Знак заслуженного водителя в бронзе». После всех рискованных дел я мог ждать и чего-нибудь лучшего. Значит, здесь «что-то было»?

Один из трех дней отпуска «при части» я провел в гостях у Мика, с которым поделился мыслями о моем будущем. - Жаль! - сказал он сухо. - Есть ли какое-нибудь звание получше, чем роттенфюрер? - Это прозвучало почти как прощание, как отдаление от меня с моим новым положением.

- Мик! Я служу уже пять лет под Кнёхляйном и все еще роттенфюрер! Я что, еще семь лет должен им оставаться? Прежде чем проститься с ним, Я его спросил: - Почему ты не подал рапорт на курсы унтерофицеров? Ты же тоже служишь с 1 мая 1938 года?

- Без меня, старый друг. Я подписался только на четыре года службы, а они давно прошли. Кроме того, тебе сильно повезло, что ты смотришь на картошку сверху, а не снизу, как Бфифф, Буви, Циги И все остальные. Или ты думаешь, что еще сможешь выбраться живым из всего этого дерьма? Через несколько дней Мик перешел в расчет легкого пехотного орудия и одновременно со мной покинул гильдию «бродячих шоферов».

Он пошел в расчет к своим землякам из Зальцкаммергута. Это была компания «старых роттенфюреров». Я же шел своим путем. Спокойные дни отдыха и пополнения прошли. Потери в людях и боевой технике были возмещены. При этом постоянно фюреров (офицеров), унтерфюреров (унтер-офицеров) и рядовых откомандировывали для формирования новых дивизий войск ее. Это ослабляло боевую мощь дивизии.

Время боевой подготовки и сколачивания этих дивизий становилось все короче, вооружение недостаточным. Народ для них набирали вовсе не из добровольцев, и даже не из немецких земель. Мы стонали, когда узнавали, что рейхсфюрер ее делает из наших войск, объединенных под добрым именем «войска ее»: отправляет туда даже уголовников, чтобы формировать из них новые дивизии.

Почему они должны служить под этим именем, мы не понимали. Но это было только начало. Меня назначили в 1-ю роту нашего батальона, где я принял отделение. Уйти от Кнёхляйна мне так и не удалось. Из стариков 1-й роты, в которой я числился во время кампании на западе, не осталось никого: убиты, ранены, переведены в другие дивизии ее в качестве «костяка».

В начале июня мы вышли на позиции. Меня сразу же отправили для оборудования передового дозора. Рекомендации: «поедет Крафт» или «взорвет Крафт», приобрели теперь форму: «Отправьте для этого Крафта!» Позиции передового дозора находились в 1000 метрах впереди главной линии обороны и господствовали над хорошо просматриваемой и простреливаемой местностью в 800 метрах от русских позиций, за исключением леска, вплотную подходившего на 200 метров к нашим окопам.

Перед нами находились рубежи заградительного огня нашей артиллерии. Опасаться приходилось ночей, и они доставляли мне немало забот. Пулеметчика из дозора слева от лесочка пару ночей назад утащили русские. - Непонятно, как это могло случиться с опытным и безупречным роттенфюрером! - как сказал сдававший позиции обершарфюрер из 1-й мотопехотной дивизии ее. Ухо приходилось держать востро.

Позиции противника проходили по деревне, почти полностью сровненной с землей. Они были искусно замаскированы и практически незаметны. Только ранним утром, пока воздух еще холодный, в разных местах, словно из-под земли, поднимались маленькие облачка махорочного дыма.

На основе своих утренних наблюдений я составил точную схему позиций противника. Подчиненных я заставлял целыми днями работать над улучшением позиций. Я распорядился поставить минные заграждения позади наших позиций, оставив узкий проход. Кроме того, своему отделению - молодым парням из разных земель Рейха, я предоставлял достаточно времени для отдыха.

Оставив одного наблюдателя, мы уходили в ближайший сад, где грелись на солнышке и лежали в тени деревьев. Через некоторое время я получил еще двух пулеметчиков для моей передовой позиции. Через пару дней к нам на позицию прибыл унтерофицер из люфтваффе. Он проводил разведку переднего края и выбирал место для своего офицера наведения. Жаль, что он у нас надолго не задержался.

Он рассказывал о том, как был в Сталинграде, и это было совсем не то, что нам приходилось слышать до этого. Ничего особенного не происходило, ночи и дни проходили как в ближайшем тылу. Нас не беспокоили штурмовики, и никто не взрывался на наших минах. Когда стемнело, я, как обычно, приказал занять все пулеметные точки, расположенные полукругом вокруг нашего глубоко засыпанного землей блиндажа.

До полуночи личный состав постоянно проверял мой заместитель. Когда он разбудил меня на смену, он не мог доложить ничего особенного, однако я заметил его нервозность. Объяснить он это не мог. Кроме того, он не лег спать на нары в блиндаже, как обычно, а прикорнул, обняв руками автомат, в нише хода сообщения рядом с ним. В блиндаже остался только телефонист.

После проверки первого поста нервозность передалась и мне. Такое настроение было и у солдат, хотя никаких причин для этого не было. То ли я всех заразил своим предчувствием? Правда, все часовые докладывали: «Происшествий не случилось». Я не мог освободиться от беспокойства, хотя эта ночь не отличалась от любой другой: шум боя вдали, одиночные выстрелы часовых - лишь для того, чтобы успокоиться или не задремать, - очереди трассирующих пуль из пулемета на главной линии обороны позади нас - пулеметчику показалось что-то подозрительным.

Я провел много времени на левом фланге у крайней пулеметной точки рядом с леском, так как считал ее наиболее угрожаемой для внезапного нападения. Оба пулеметчика, не смыкая глаз, всматривались в темноту. Общались друг с другом лишь прикосновениями и тихим шепотом. И вдруг я понял, что привело меня в напряжение: небывалая полная тишина на нашем участке.

Чтобы, наконец, успокоиться самому, разбудил остальных солдат отделения и вывел их из блиндажа на позицию.На востоке небо начало светлеть. Пришло время наибольшей опасности для солдат, находящихся на позиции. Я предупредил свое отделение, что в это время необходимо быть особенно бдительными, так как наступающее утро притупляет внимание и у нападающих появляется шанс подкрасться незамеченными.

Услышав приближающиеся громкие шаги по ходу сообщения, я недовольно обернулся. На фоне посветлевшего неба я угадал контуры немецких стальных шлемов. Несмотря на это, я окликнул приближающихся и потребовал пароль. Вместо пароля я услышал только протяжное: «Я-я ... ». «Эти приятели за легкомыслие могут получить пару дырок в своей шкуре», - подумал я. Я выкрикнул последнее энергичное: - Стой! Пароль?!

А потом произошло нечто неожиданное. Мне явно вдруг ударил в нос типичный резкий запах махорки. Это враг! - Тревога! Иваны на позиции! - успел прокричать я. В тот же миг грохнули разрывы ручных гранат. Свистнули трассирующие пули, взлетели сигнальные ракеты и осветили все холодным белым светом. Пулеметные очереди ударили вдоль хода сообщения.

Крики команд, предупреждения. Я слышал стрельбу MG 42. На случай такого нападения я дал приказ, чтобы каждый пулеметный расчет оставался на месте и оборонял прежде всего свою позицию. Покидать ее в темноте было смертельно опасно, и это могло привести к бою друг с другом.

Первые из нападавших повалились под очередью моего автомата на собственные, уже снятые с предохранителя гранаты. Я выстрелил красную и зеленую ракеты, вызвав заградительный огонь по лесочку, так как я думал, что атакующие сосредоточились там, чтобы сразу после снятия часовых захватить позицию и удерживать ее. Пока 105-мм снаряды рвались в лесу, этот небольшой эпизод из будней окопной войны уже завершился.

Мы собрали в окопах восемь советских солдат, некоторые из них были раненые. Еще восемь были убиты, ближайшие ко мне - сильно изуродованы. Когда рассвело, мы отвели пленных в блиндаж, где рядом со своим разбитым взрывом телефоном лежал убитый связист. С главной линией обороны связи не было. Но оттуда должны были вскоре прийти, чтобы посмотреть, что случилось.

Через переводчика-фольксдойче я допросил старшего по званию пленного. Мне было интересно, каким путем разведчики беспрепятственно пробрались в окопы. Решение оказалось простым и своеобразным: унтер-офицер люфтваффе оказался плененным в Сталинграде немецким солдатом. Теперь он работал на русских и разведывал нашу позицию, осматривал ее и получал информацию во время беседы с солдатами.

В довершение он пометил ветками проход в минном поле, что позволило разведгруппе без труда пройти по единственному проходу. Откровенность пленных - хорошо выглядевших молодых солдат - была для меня неожиданной, и я должен был ее сразу же использовать. Еще не рассвело, когда на разведку прибыло отделение из нашей роты. С ним был и телефонист с телефоном.

И связиста и телефон я на некоторое время задержал у себя, так как мне нужен был постоянно человек на телефоне. Солдат протестовал, увидев разорванный труп своего коллеги. Но мне нужна была замена. Позднее позвонил адъютант и сказал, что командир батальона раздраженно заявил: «Крафт сам подготовленный связист, насколько я помню, и поэтому не нуждается в телефонистах». На что я спокойно ответил, что я - командир отделения, мое место в окопах, а не в блиндаже у телефона.

Доктор Грютте, хорошо знавший меня, уладил все сам, не обращаясь больше к командиру. Теперь я позвонил в роту с вопросом по поводу унтер-офицера люфтваффе. Потом мне позвонили из штаба батальона. Ни Грютте, ни Герр ничего не знали о «летчике », подыскивавшем выгодную позицию для своего офицера наведения.

Тот коллега «с другого факультета», повидимому, раньше действительно служил в авиационном штабе, прекрасно знал организацию службы и использовал это в своей предательской деятельности. Через несколько дней такой же «летчик», но уже в чине фельдфебеля появился в обозе.

Предупрежденные приказом по части, солдаты задержали его, передали полевой жандармерии. Было признано, что он состоит на службе вражеской разведки, после соответствующих допросов он был предан военному суду и расстрелян. После той неудачной попытки нас захватить мы лишились покоя.

Теперь нас постоянно обстреливала тяжелая артиллерия противника, а по ночам иваны предпринимали новые рейды. Когда их отражали, то русские собирались в воронках и до наступления дня уходили в лесок. Я потребовал от саперов заминировать воронки. И нападавшие в следующий раз понесли большие потери. Один раз стоны раненого раздавались несколько часов подряд.

Очевидно, товарищи оставили его лежать в воронке. Наш санитар захотел ему помочь. Постоянно доносившиеся крики: «Германский камрад!» звучали словно обвинение. Я разрешил санитару покинуть позицию. Крики прекратились, но санитар не вернулся: я разрешил ему отправиться в ловушку. 20 июня, в день солнцеворота, на командном пункте батальона из рук оберштурмфюрера Грютте наряду с другими я получил патент унтершарфюрера ее.

Тот был в небольшом смущении, как мне показалось. Ведь он знал, как долго я ждал этой звездочки в петлице. Я был уверен, что он был доволен тем, что Кнёхляйн ничего не смог сделать против приказа по полку. На обратном пути у меня было время подумать о том, что произошло с 20 июня 1941 года до сегодняшнего дня. Я потерял стольких друзей, но приобрел любимую девушку.

И у меня есть враг, обладающий властью постоянно ставить мне задачи, связанные с большой опасностью, что в конце концов приведет к каким-то последствиям. До недавнего времени я думал, что Кнёхляйн не помнит того человека, который вопреки дисциплине сделал ему замечание, что он стреляет в женщин.

Но его слова, сказанные Грютте , о том, что «Крафт - сам подготовленный связист», стали для меня доказательством, что он хорошо помнит того молодого штурманна с катушками полевого телефонного кабеля, которого постоянно стремится иметь под рукой.

Даже в 12-й роте при другом командире батальона меня откомандировали в 1-ю роту, чтобы выполнять приказы, цель которых была вполне определенной. И командование передовым дозором должно было быть поручено «старому» унтерфюреру или даже офицеру, а не только что испеченному унтершарфюреру.

До сих пор благодаря непонятному везению мне удавалось все это выносить, но уже бывали и совершенно безвыходные ситуации, когда, по-видимому, спасала только молитва. Что будет дальше? Когда кончится «жизненное пространство на Востоке», которое якобы так нужно Германии? До сих пор у нас здесь было пространство только для смерти.

Когда кончатся смерти? Будет ли. тогда достаточно молодых парней, чтобы населить эту землю и сохранять ее в качестве настоящих крестьян? Элизабет уже ясно написала: если быть крестьянкой, то только на родине в Баварии. Чтобы на ней жениться, мне нужно было специальное разрешение Главного управления расы и населения.

А по его инструкции мне, супергерманцу, эта девушка в качестве жены не подходит, так как ей не хватает целого сантиметра роста. По мнению Генриха Гиммлера, минимальный рост арийской девушки должен быть не менее 160 сантиметров.

Возвращавшиеся назад отпускники рассказывали об огромном количестве боеприпасов и вооружения, направляющихся на наш участок фронта. За нами на позиции в массовых количествах прибывали артиллерийские орудия, реактивные минометы и ракетные пусковые установки, танки, в том числе «пантеры».

Ходили слухи О новом ужасном оружии, которое будет применяться впервые. Аэродромы позади нас готовились к приему большого количества боевых самолетов. Никаких следов материальных недостатков, словно никогда не было Сталинграда. Ожидалось крупномасштабное наступление. Тем временем мы продолжали совершенствовать свои окопы.

Ясным днем к нам из лесочка, размахивая белым платком, пришли два перебежчика. Остановившись у нас, они сразу же получили еду, припасенную для таких случаев: банку тушенки, хлеб, шоколад, сигареты и чай. Перебежчики рассказали то, чего мы еще не знали: размах и точное время начала нашего наступления! Только 4 июля по телефону мне сказали, что на следующий день начнется наступление. Необходимо было подготовить вооружение и материальные запасы таким образом, чтобы по первой команде их можно было мгновенно погрузить.

Через полчаса наша позиция кишела артиллерийскими авиационными наблюдателями. Всем нравилось, что от нас открывался широкий и дальний вид на территорию противника. К сожалению, оживленное движение не укрыл ось от противника. Прилетели тяжелые «чемоданы» И за пару минут разнесли в щепы заботливо оборудованный и замаскированный передовой наблюдательный пункт.

Наступление еще не началось, а убитых и раненых было уже много. Вечером того же дня нам объявили: в 3.00 тяжелая артиллерия и авиация нанесут сокрушительный удар по русским оборонительным позициям и коммуникациям. Нам необходимо занимать позицию передового охранения до тех пор, пока не получим приказ отойти на главную линию обороны. То есть с нашей позиции мы не должны были идти в атаку. После того как мы знали, что противнику уже известно время и цель наступления, мне было непонятно, почему, по крайней мере, оно не было отложено.

5 июля 1943 года: к огню русской артиллерии прибавилась гроза с проливным дождем. Мы не спали всю ночь. Мы отвечали за охрану всех тех, от действий которых в последующие часы многое зависело.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Правда фронтового разведчика"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Цена жизни"

"Блокада Ленинграда"

"Передовой отряд смерти"

"Воспоминания о войне"

"Последний солдат третьего рейха"

Если бы иваны провели удачное нападение, последствия были бы тяжелыми. Выпадение поста наведения авиации, передовых артиллерийских наблюдателей, поста артиллерийской инструментальной разведки и многих других было бы неплохим подспорьем штабу противостоявшего нам русского гвардейского корпуса.

С ними нам было нелегко. Всю ночь движение и громкие шаги, как будто мы были не на передовой, а в глубоком тылу. 3.00. С часами перед глазами мы замерли на позиции, ожидая объявленного применения тяжелого вооружения. с точностью до минуты загремел весь немецкий фронт, нанося ужасный огневой удар. Высоко над нашими головами засвистели тучи снарядов.

Цели для этой артподготовки определялись с помощью приборов артиллерийской инструментальной разведки и пристреливались одиночными, как бы случайными снарядами в течение многих дней. Пушки работали с бешеной скоростью - это была тяжкая работа для расчетов, это я знал по Демянску.

Из-за главной линии обороны по небу потянулись словно нити, трассы реактивных снарядов. Простым глазом было видно, как вверх в тучи уходят неуклюжие ракеты, чтобы потом, когда у них сгорал маршевый заряд, обрушиться вниз на позиции противника и их защитников. Может быть, нам еще придется увидеть солдат с разорванными легкими и без каких-либо внешних повреждений погибших от разрывов этих ракет, прозванных нами «разрывателями легких».

Обороняющиеся также могли сгореть во всепожирающем пламени зажигательной жидкости, которой начинялись увесистые ракеты. На артподготовку ответила русская тяжелая артиллерия, но на нее, на уцелевшие позиции, на скопления танков и другой техники противника уже заходили эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Тяжелые истребители Ме-11 О элегантно пролетали между «хейнкелями» И «штуками», усиливая впечатление от потрясающей картины.

Сотни самолетов только в поле моего зрения! Но после выполнения своей жестокой работы они вернутся на аэродромы, заправятся, загрузятся боеприпасами и снова полетят на врага! Всего в начале этой битвы техники действовала тысяча самолетов на узком участке фронта. Вид этой чудовищной разрушительной силы был прекрасный и ужасный одновременно. Немыслимо, чтобы на позициях противника уцелел хотя бы один человек.

Крупнейшая в военной истории битва техники началась. Во время этой огневой подготовки было затрачено больше боеприпасов, чем за Польскую и Французскую кампании, вместе взятые. Словно из ложи мы наблюдали, как наша дивизия перешла в наступление. Непрерывно стреляя, наши «тигры» двинулись через заграждения противника.

Несмотря на огромное количество истраченных нами боеприпасов, противник оказывал ожесточенное сопротивление. Он знал точное время наступления, и это позволило ему отвести передовые части в укрытие и сохранить их для обороны. От одного артиллерийского офицера я узнал, что из-за предательства сроки наступления уже переносились два раза. Кажется, во всем этом были замешаны силы, о существовании которых в 1941 году мы и не догадывались.

В полдень я получил приказ оставить позиции передового охранения и отойти на главную линию обороны. Ожидавший транспортер доставил нас в расположение нашей роты, находившейся на направлении главного удара, и, прибыв, мы сразу же пошли в атаку в пешем строю. Сопротивление здесь было слабым. Противник уже отвел свои силы и ожидал нас на второй и третьей линиях обороны.

Мы использовали обстановку и быстрым шагом отмеряли выигранное пространство. Минометы противника усилили огонь - это значило, что мы наступаем ему на пятки. С наступлением темноты мы выполнили поставленную задачу и окопались. До сих пор в моем отделении потерь не было. Подъехавшие саперы сразу же отгородили нас минами от внезапных нападений и обеспечили охранение на ночь. Посреди позиции своего отделения над своей ячейкой я развернул плащпалатку от начинавшегося дождя, завернулся в одеяло и мечтал уже прикорнуть, как услышал свою фамилию. Черт возьми! Вызывает командир роты.

Командир роты оберштурмфюрер Шмоль сообщил мне, что командир батальона отдал приказ направить ночью два боевых разведывательных дозора до предполагаемой линии обороны противника у железной дороги Белгород - Курск. Один из них приказано вести мне. Это меня нисколько не удивило. Второй дозор вел унтершарфюрер Шульц. В синем свете карманного фонарика мы тянули спички - кому какой маршрут разведывать.

Я вытянул «короткую» - предстояло идти по более дальнему маршруту. Для выполнения этой задачи у меня было только половина отделения. Вооружение - автоматы, лимонки. Оставили каски, противогазы, лопаты, штыки - все, что шумит и мешает бежать. Я взял направление и определил расстояние по карте и компасу. Ориентиром было огромное зарево, идти до которого можно было несколько часов, а потом нужно было снова брать ориентир по компасу.

Мы пошли вперед, но вскоре были остановлены громким окриком: - Стойте, стойте! Вы на минном поле! Черт! Это круто! Каждый шаг может оказаться последним. Я приказал группе присесть, не опираясь руками. После этого Шлусман вышел первым с минного поля по указанному саперами направлению.

Один за другим мы без потерь покинули минное поле. Продолжавшим работать саперам не было сказано, что в направлении противника пойдут разведгруппы. Мы шли дальше, растянувшись в колонне на расстоянии видимости, то есть всего на два метра друг от друга. Ночь была такая темная, что не было видно, куда ставишь ногу.

Стояла полная тишина, было слышно только шуршание травы под ногами и дыхание идущих за мной людей. Позади шел стрелок Карп, молодой кандидат в офицеры. Он проходил фронтовую службу, прежде чем быть зачисленным на офицерские курсы. Если меня убьют, он возглавит группу. Легкий встречный ветер донес резкий запах махорки. Мы замерли. Иваны были прямо перед нами, но до шоссе, которое нам предстояло разведать, было еще далеко. При движении вперед запах махорки усиливался.

И вдруг я чуть не споткнулся о человека. Приглядевшись, я увидел двух советских пулеметчиков, спавших у ручного пулемета. Карп хотел взять пулемет, но я отвел его руку. Я забрал его после того, как прошла вся группа. Через некоторое время мы подошли к дороге, Ясно слышался шум моторов и лязг танковых гусениц.

Чтобы не вызывать подозрения, мы шли почти открыто. По дороге шли танки, судя по контурам, угадывавшимся в темноте, - Т -34, танкист приветливо помахал нам фонариком. Танки здесь были совершенно беззащитны, их можно было легко забросать гранатами, а потом быстро скрыться в наступившей суматохе. Но реальность быстро возвратила мои мысли на место. Восток быстро светлел. Сейчас было необходимо быстро возвращаться назад. На компас рассчитывать не приходилось.

Он показывал совершенно не те направления. Мы быстрым шагом покинули обочину шоссе и пошли в западном направлении. Ориентироваться нам помогал светлеющий восток. С помощью армейских часов со светящимся циферблатом я засек, в каком месте появилось солнце в 6.00, и оно должно было быть у нас постоянно за спиной.

С большой точностью мы вышли к исходному пункту, где нас уже с нетерпением ждали. Слова "Стой! Пароль!» сразу сняли с нас всякое напряжение. В штабе батальона я доложил об увиденном. Все совпадало с докладом другой разведгруппы. Ее командир унтершарфюрер Шульц на обратном пути поблизости от шоссе наступил на мину, и ему оторвало ногу. Его люди принесли его с собой, но с перевязочного пункта через некоторое время сообщили, что он истек кровью.

А если бы я не вытянул короткую спичку? «Жизнь наша - игра в кости, и мы бросаем их каждый день». В восемь часов мы пошли в атаку без артиллерийской подготовки и, почти не встречая сопротивления противника, к полудню вышли к шоссе. Неожиданно на склоне я встретил товарища по рекрутским временам, того самого Хубера Франца, который дал затрещину пруссаку за «народ придурков».

Я наступал со своим отделением, а он с расчетом своей 22-мм противотанковой пушки безнадежно застрял у подножия крутого холма. Мы взялись все вместе и закатили длинноствольную «пушчонку» на высоту. - Столько пота из-за такой игрушки! - сказал кто-то недооценивающе.

- Ты еще удивишься, когда увидишь, на что эта штука способна! - защищал свое оружие Франц, проводивший испытания новинки. На другой стороне шоссе мы окопались, получив задачу удерживать захваченные позиции. Пушка Франца осталась с нами. Сразу за шоссе шло резкое снижение местности, и мы далеко вперед просматривали местность, занятую противником.

Я приказал окапываться как можно лучше, потому что обстрела и атак русских было не миновать: они не позволят нам оставаться на этой «смотровой площадке». Справа внизу две наших роты вели бой за траншеи противника. Бой шел до полудня, но к вечеру все равно пришлось после минирования эти позиции оставить, так как ночью удержать их было невозможно.

Начинался дождь. Непонятно почему, но атак на наши позиции не последовало. По высказываниям пленных, за оборонительными сооружениями, находящимися перед нами, находилось огромное количество танков, изготовившихся для нанесения контрудара. Огромные материальные затраты с нашей стороны оказались ударом по воде. Они были способны уничтожить только первую линию обороны, а на второй мы снова застряли, так и не добравшись до главных сил противника, изготовившихся для наступления.

Начался дождь, я, упершись головой в каске в стенку окопа, на пару минут уснул стоя. Мы научилисьуже влюбой обстановке собирать силы. Но тут по нам ударила артиллерия. Несмотря на огромные воронки вокруг, никто из нас не пострадал. Зубы у нас стучали от утреннего холода. Плащ-палатки и одежда промокли насквозь, так, что их можно было выжимать. Я окликнул Франца и предложил ему это сделать. В ответ услышал: - у тебя еще есть нервы. Кто умирает смертью героя в одних кальсонах?

Нас снова накрыла русская артиллерия. Благодаря глубоким окопам огневой вал прокатился по нам, не причинив вреда, если не считать, что взрывы забрасывали нас жидкой грязью, стекавшей по спинам в сапоги. Но это не беда - лучше мокрая задница, чем холодная. Во время паузы я осмотрел свои позиции.

Стрелок Хартвиг лежал рядом со своей ячейкой, лицо уже посерело - убит. Я окликнул санитара, но он только констатировал смерть. Я недостаточно хорошо знал этого парнишку, потому что он мало рассказывал о себе. Таких мы называли «пианистами", они отличались от нас, грубых «серийных моделей", рафинированной интеллигентностью и большими знаниями.

Он был третьим номером пулеметного расчета, таскал ящики с пулеметными лентами и запасные стволы. Хотя был самым слабым в расчете. Запомнилось его трогательное прощание с родителями на станции, через которую мы проезжали. Тогда ему разрешили отлучиться на пару часов, и они пришли его провожать. Он умер мгновенно- взрывом его просто выбросило из окопа.

Наблюдая через стереотрубу, мы обнаружили два закопанных и замаскированных танка противника. Пришел час Франца. Два резких коротких хлопка, и оба танка задымили. Выпрыгивающие экипажи попали под огонь наших пулеметов. Из пушки Франца специальные закаленные вылетали со скоростью в два раза большей, чем из 88-мм зенитки и пробивали любую броню. Начался артиллерийский обстрел, одновременно Ил-2 полетели над дорогой, ведя огонь по замеченным машинам и танкам.

По ним начали стрелять скорострельные зенитки, сами находящиеся под обстрелом. Приходилось только удивляться отчаянной храбрости экипажей штурмовиков и зенитчиков. У меня в отделении потерь не было. К вечеру мы получили приказ смениться с позиций и отправиться в район сосредоточения. Шли, просыхая в закатных лучах солнца, потом сели на транспортеры, которые быстро доставили нас в район.

В большой лощине, насколько хватало глаз, стояли танки и бронетранспортеры, готовые рвануться в атаку. И вот мы под крышей, на соломе, раздеваемся, быстро умываемся. Шерстяной ниткой штопаю дырку на носке и снова надеваю сырое белье. За ночь оно высохнет на теле, а завтра от пота или дождя опять прилипнет к телу. Но хоть одну ночь можно поспать лежа!

9 июля: день пасмурный и дождливый. Сегодня мы садимся на танки и идем в атаку. Не успели мы еще выехать из маскирующих кустов, как на нас налетели штурмовики. Ударила зенитная автоматическая пушка, которой удалось сбить одну из бронированных птиц, рухнувшую посреди района сосредоточения.

«Танки, вперед!» Половина моего отделения сидит на броне pz-IV позади башни, стараясь уцепиться за что- нибудь рукой, чтобы не слететь. Мы миновали возвышенность и оказались на равнине, словно на блюдечке. Проезжаем ложный советский аэродром - ни одной воронки и ни одного поврежденного картонного и бумажного самолета: люфтваффе так просто не проведешь.

Вдруг показались Т -34. Наши танки повернули башни на 1 О часов и открыли огонь. Сразу же в воздух взметнулись клубы черного дыма, полетели стальные обломки. Я насчитал 30 Т-34, 15 из них вскоре были повреждены. Остальные быстро исчезли в балке. Командир танка махнул рукой: едем дальше. И тут на нас обрушился град снарядов заградительного огня.

Танки дали полный газ. Лихорадочно пытаюсь зацепиться за что-нибудь рукой, чтобы не упасть, в другой руке - оружие. Проскочить рубеж заградительного огня не удается. Разрыв рядом сметает нас с брони, как листву с дерева. По правому бедру ударило словно плетью - осколочное ранение. С другого танка спрыгнула другая половина моего отделения. Я собираю их. Почти каждому досталось, но все еще могут бежать. Я веду всех к балке, в которой можно укрыться от осколков, и по ней мы бежим за танками.

Танки остановились и ждут нас. Наша артиллерия бьет по огневым точкам и орудиям противника, но из-за перемены позиций ее точность огня снижается. Нам надо подобраться ближе к противнику, чтобы уйти изпод огня его минометов. Их мины не оставляют залегшему солдату никаких шансов: осколки летят вплотную к земле.

Бежим бегом вперед и оставляем позади и этот заградительный огонь. Минометы противника замолкают - меняют позиции. Под прикрытием огня остановившихся танков штурмуем деревню, вернее, ее руины. Сразу окапываемся, ожидая «града» русских снарядов. Только теперь чувствую, как болит рана. Санитар делает мне прививку от столбняка и хочет отправить меня на перевязочный пункт. Разозленный моим отказом, он делает перевязку, «потому что так надо по инструкции». Подходит командир роты оберштурмфюрер Шмёль, чтобы посмотреть на меня.

Я могу остаться дальше в строю. Наш командир роты - замечательный офицер. И я бы с большой неохотой расстался с 1-й ротой. Кто знает, куда меня потом занесет? Ко мне в окоп спрыгнул связист. Начался огневой налет противника.

Он рассказывает мне о чудо-оружии, развернутом позади нас: ракетные пусковые установки по 90 стволов в каждой, выстреливают все ракеты за минуту, накрывают все сплошным ковром, каждая - на площади 4 квадратных метра! Я не доверяю чудооружию и притаскиваю двери, перекрываю ими окоп и насыпаю сверху земли: так, по крайней мере, можно спастись от осколков. Мои солдаты зарылись в землю, словно лисы в норы. У них все в порядке.

Вдруг позади загрохотало и завыло - в небо понеслись десятки ракет. Я осторожно посмотрел, как они градом обрушились левее нас, почти у самой нашей позиции. Земля дрожала, со стен моего окопчика сыпались комки глины. Я посмотрел на двери у меня над головой и подумал о рассеивании в 4 квадратных метра. Через минуту все стихло. В мой окоп потекли вонючие пороховые газы.

Теперь быстренько наружу и белую ракету вверх: «Мы здесь!» Чтобы не накрыли нас вторым залпом. - Эти проклятые идиоты так и не научились пользоваться своими игрушками! - доносилось со всех сторон. Меня вызвал посыльный на КП роты. Я взял с собой раненого. у него после нервного шока начались боли: когда разрывами снарядов нас смело с танков, он получил осколок под почку.

В картофельном подвале с бетонным потолком проходило обсуждение завтрашних действий. Наступаем на северо-восток до реки, название которой раз мазалось на карте. За рекой стоит иван с большими массами танков. Мы должны еще до его готовности к контратаке напасть на него и разгромить. Получаю пополнение, боеприпасы и продовольствие.

Пара глотков «трехзвездочного » помогает нести промокшую одежду под начинающимся дождем. Под прикрытием руин развели костер, вертелись перед ним то одним боком, то другим, пока от нас не пошел пар, а жар не стал непереносимым. На следующий день снова пошли в атаку.

Несмотря на сильный огонь, продвигались сравнительно быстро. В десяти метрах от меня взорвался снаряд, и я получил второе ранение, на этот раз - в левую ступню. К обеду выполнили поставленную задачу и окопались. Пришел санитар и очень недружелюбно тщательно меня перевязал во второй раз.

Позади нас в укрытии расположились танки, в 200 метрах перед нами в долине - река 25 метров шириной с топкими берегами, ее противоположный берег - крутой, на его гребне - вражеские наблюдатели. Во второй половине дня иваны попытались нас атаковать 30 танками. Мой друг Франц снова занял позицию рядом с моим отделением. У него была полная «свобода»: в боевых порядках батальона он мог проводить испытания своей пушки где угодно.

Русские танки выехали к обрыву, вели по нам огонь, но безрезультатно. Они попали под снаряды наших 75-мм пушек и вынуждены были повернуть обратно и уйти по склону, не причин ив нашим саперам на берегу реки никакого вреда. Один из Т -34 был подбит из пушки Франца. Франц чертыхался, так как неудобный прицел постоянно засорялся. После боя он сразу же приступил к «кабинетной работе», описывая боЙ·и замеченные им недостатки пушки.

Я посмотрел карту командира взвода - перед нами река Псел, рядом два населенных пункта с одним и тем же названием - Прохоровка. Правее нас в долине реки - Андреевка. Сегодня или завтра мы должны эту реку перейти. Мне приказали с моим отделением занять оборону перед командным пунктом батальона.

Место было негодное: наши головы прекрасно были видны над линией горизонта. К своему удивлению, я узнал, что штурмбаннфюрер Кнёхляйн лично определил размещение этой позиции и назначил отделение, которое ее должно занять. Ночью пошел сильный дождь. Я стоял по щиколотки в воде в дырявом сапоге. Обе раны сильно болели.

Левая ступня с раной в подъеме распухла, и я почти не мог на нее наступать. Поднялась температура, и я не мог унять клацанье зубов. Продержаться до утра помогла пара таблеток, взятых у санитара. Он дал мне их со словами: «Наверное, ты еще та задница!»

К утру начался ливень, как при потопе. Я наблюдал через стереотрубу бой наших танков за деревню ниже нас. Наши танки были привязаны к дороге и не могли свернуть ни влево, ни вправо - и там и там была топь. Танки не могли преодолеть определенный рубеж.

Как только они подходили к нему - получали попадание из хорошо замаскированной противотанковой пушки. Я так и не смог понять, где она пряталась. Позже я наблюдал, как атаку повторили штурмовые орудия. Им удалось миновать опасный рубеж. Но вскоре они снова были остановлены на другом рубеже.

Действующая здесь часть противника понимала в маскировке! Я так и не смог определить, откуда велся огонь и где находились позиции пехоты противника. Дождь прекратился, солнце припекало во всю силу лета. От наших курток со спины поднимался пар. Левый сапог на подъеме я вынужден был разрезать карманным ножом, так как ногу из него я уже вынуть не мог.

Края небольшой раны были иссиня-черными, а опухоль вокруг - багрово-красноЙ. Я подумал: сколько еще можно будет это терпеть ... В полдень опять собрались дождевые тучи. Посыльный от Кнёхляйна передал нам приказ при готовиться к атаке. То, что не удалось танкам, должна сделать мотопехота. Мне не нравился длинный склон, по которому мы в открытую должны были приближаться к противнику.

Меня смутило то, что приказ пришел от командира батальона, а не от командира моей роты с точной постановкой задачи, а просто: «Приготовиться К атаке!» По деревне внизу ударили наши минометы, затем - пехотные орудия. Сейчас последует приказ атаковать. Что я вижу? К нам спокойно, не пригибаясь, идет командир батальона. Ведь достаточно было отправить посыльного! Не заходя в укрытие, говорит: - Вперед, ребята! Чем быстрее окажетесь внизу, тем меньше потерь.

Теперь, по крайней мере, я знаю направление атаки. - Весь батальон атакует! Я не вижу никакого батальона, но ведь кто-то должен быть первым. Проклятый длинный склон! Огонь нашей артиллерии бьет П9 деревне, а не по лесочку перед ней. По карте я не помню, расположена ли деревня по обе стороны реки или только на одном берегу. А отсюда не видно.

- Давай! Вперед! За мной свиным галопом! Внизу прячемся в лесок! - (Если еще добежим!) Отделение побежало, но не за мной, а впереди меня. Из-за ран я еле двигался. Санитар-унтершарфюрер был прав: я - «еще та задница!». Я «штурмовал» последним позади моего отделения. Под огнем противника я всетаки обогнал одного стрелка, на мгновение оглянулся: на высоте в полный рост стоял штурмбаннфюрер Кнёхляйн, засунув руку за борт прорезиненного плаща, - ну, просто Наполеон!

Перед лесочком - ровный лужок. На полном бегу один из солдат моего отделения подпрыгнул и свалился. Я оглянулся на склон - там лежал мальчишка, которого я обогнал. Несколько часов назад его дали мне в пополнение вместо убитого Хартвига.

Отделение ждало меня. Оно залегло по ямам, заполненным водой, и приготовилось вести огонь. Я оглянулся на склон, ожидая атакующие роты. Кнёхляйна не было видно. Одни, без всякой связи, мы лежали в густом подтопленном кустарнике. Что дальше? Мы что, предназначены для того, чтобы при влечь внимание противника и его огонь, чтобы позволить определить его силы и позиции? Чепуха!

Бросить на противника просто так отделение, не поставив задачи, не определив рубежи. Где «весь батальон », мой взвод, моя рота? Справа послышался шум боя. Это было как раз там, где пытались прорваться в деревню танки. Здесь нам оставаться было нельзя. При продвижении наступления мы окажемся изолированными.

Пойдем в атаку - изолированными «повиснем В воздухе». Попытаемся выйти из леска в направлении шума боя - противник перестреляет нас так, что мы его даже не увидим. Я решил лесочком пробираться в направлении деревни. По соседству войска атакуют деревню, и мы там где-нибудь с ними встретимся.

Я поставил задачи солдатам отделения, и мы двинулись по кустарнику. Он был почти затоплен дождями, местами приходилось идти по пояс в болотной жиже. Противник или отступил, или не замечал нас. Так мы подошли к опушке леса. На возвышенности виднелась церковная колокольня. Если бы я был противником, я бы надежно прикрыл пристрельным огнем опушку леса, а на колокольне посадил хотя бы снайпера.

Я отдал приказ отделению залечь, а сам высунулся из леса, чтобы осмотреться. Шум боя стал сильнее и приблизился к деревне. Когда я решил вернуться опять в лес и обойти открытое место стороной, я снова взглянул на колокольню и вдруг увидел направленное на меня оружие.

Ложись! Очередь прошла надо мной, но зацепила ягодицу. Снова мне удивительно повезло! Ни в кого из залегшего отделения тоже не попало. Из густого кустарника я осторожно посмотрел на колокольню. Горячая кровь текла в брюки. В окне снова никого не было. Я понял, что наблюдатели прячутся в глубине, и их просто так незаметно. Вернулся в лес.

Уронил бинокль, но успел подхватить мой пистолетпулемет и, почти не целясь, дал очередь в бегущего прямо на меня огромного ивана. Но он бежал, направив штык прямо на меня. Он упал только в нескольких шагах передо мной, а четырехгранный штык его винтовки воткнулся в землю у меня перед самым лицом. Взгляд бежавшего был направлен куда-то выше меня, наверное, он не заметил меня в камуфлированной куртке и зачехленном шлеме.

Значит, эта длинная опушка находится под двойным контролем. Нас заметили, и противник направил оружие на нас и ждет, когда мы выйдем. Я подозвал Карпа с пулеметом: - Из окна колокольни бьет пулемет противника. Прицел 200, дай туда пару очередей. Но прицелься и немедленно стреляй!

Очереди прошили окно колокольни и немного испортили настроение сидящим там русским пулеметчикам. - Смена позиции вправо! Расчет моего второго пулемета потерялся где-то в сплетении кустов и болотных ямах. С тремя солдатами, без огневой подцержки я пошел бы на ивана как на рожон.

Мы посидели некоторое время на опушке, наблюдая за противником. Из моей раны кровь лила как из зарезанной свиньи. Мне нужна была перевязка. И осколочные ранения болели все сильнее.

Что делать? Есть ли в лесу противник? Где остальное отделение? Они могли бы услышать стрельбу нашего пулемета и пойти к нам? Какой смысл вообще имеет вся эта акция? «Весь батальон атакует!» Где он? Нет ни его, ни санитаров, которые бы могли помочь тем, кто остался лежать на склоне.

Мне самому нужен доктор, чтобы залечить осколочные ранения и остановить кровь. Я решил оставить мою группу у опушки, чтобы она перехватила вторую половину отделения и не дала ей выйти на открытый участок, простреливаемый противником. Карп принимает командование, и через полчаса установит связь с атакующими деревню подразделениями. Иначе мы не соединимся ни с нашим полуотделением, ни с нашими войсками вообще.

Со снятым с предохранителя автоматом в руках, готовый в любой момент открыть огонь, я поковылял по лесу назад, желая встретиться со второй группой. Может быть, они все целы. При попытке перебраться через яму с водой я поскользнулся на глинистом дне, резко поднял автомат вверх, чтобы он не запачкался, он зацепился за ветки и выстрелил.

Пуля задела край левой ступни. Снова везение! Могло быть и хуже. Новое ранение мешало мне не больше, чем те, что уже были. Выбравшись из леса, в лощине я наткнулся на готовые к маршу пехотные орудия, ожидавшие, когда гренадеры продвинутся дальше вперед. На одном из тягачей я вдруг увидел Мика.

- Ну, ты выбрался? - Да, кое-как. Где ближайший санаторий? Подошедший офицер сказал мне, где ближайший перевязочный пункт. У Мика еще были сухие сигареты. Он дал мне свой домашний адрес, а я накорябал ему свой на листочке. Я получу отпуск по ранению и навещу его семью. Мы еще не докурили, как гусеницы его тягача со скрежетом дернулись. Ни рукопожатия, ни слова прощания, только многозначительно махнули друг другу руками. Всё!

Наши дороги разошлись на жизнь и смерть. 12 июля 1943 года, дивизионный полевой лазарет: Сводка вермахта: « С начала наступления 28000 русских пленных. 1640 танков и 1400 орудий уничтожено ... » 14 июля вместе с другими грязными и завшивленными ранеными я оказался в киевском тыловом госпитале.

После того как меня вымыли, очистили от вшей, одели в чистое белье и уложили в застеленную белыми простынями кровать, я подумал, что оказался на небе. Заботливые сестры, знающие врачи, никаких артналетов и штурмовиков. Солнце, сон, спокойные ночи с тихими шагами сестер.

Утром меня разбудил укол. Санитар вколол мне противостолбнячную сыворотку - вторую за несколько дней. (Первая не была указана в моей сопроводительной записке.) Отчасти это моя вина, так как я должен был доложить о первом уколе батальонному врачу. На следующую ночь у меня был такой жар, что я снял рубаху и улегся голым на кафельный пол бывшего отеля, пытаясь охладиться. Я уже не мог говорить, когда спрашивали, что произошло.

Сосед по койке сказал о повторном уколе от столбняка. С помощью врачей мне удалось прийти в себя. Поток раненых был огромный. Всех транспортабельных отправляли в тыловые госпитали. Я пока к таким не относился. У меня было много времени для размышлений.

Они были посвящены моим отношенияМ с КнёхляЙном. Ведь он совершенно сознательно отправил мое отделение в атаку в полной изоляции от остального батальона, чтобы его потом прикончили в лесочке. Это стоило отделению жизни двух молодых парней. После Ле-Парадиза появилось много новых вопросов, и не для меня одного. я лежал в Львовском госпитале, затем в тыловом госпитале в Наумбурге и, получив новую форму, 17 августа 1943 года отправился в трехнедельный отпуск.

По приглашению Элизабет днем позже я приехал в дом ее родителей и благодаря судьбе смог заключить свою девушку в объятия. На пару недель я смог забыть ужасы войны и наслаждаться тихой семейной идиллией. В тот же день Мик, отражая атаку танков противника, был тяжело ранен у своего орудия и умер по дороге в полевой лазарет. Был вырван последний из моих друзей, мой товарищ, мой брат.

На его родине седой чиновник в бюро записи актов гражданского состояния записал в книгу общины: "Роттенфюрер ее Михаэль Друккентанер, 06.05.1922, погиб 18 августа 1943 г., час смерти неизвестен, в Полтаве, Россия».

Я успел навестить мать в Штайре, где она в дневную и ночную смену работала на шарикоподшипниковом заводе. Еще не закончился отпуск, как я получил письменное предписание немедленно прибыть в 3-й запасный батальон в Варшаву. Родителей Мика навестить так и не удалось.

Упаковал вещи, туманной ночью после краткого прощания я расстался с матерью и сестрой и поспешил на вокзал. В Линце я сел на поезд для отпускников и через Вену приехал на нем в Варшаву. Пока я ехал пассажирским поездом в Линц, я С удивлением заметил, что, несмотря на то что в вагоне много пассажиров, в купе я сидел один. Теперь уже боятся солдат? По сравнению с мрачным Восточным вокзалом Вены сегодня Варшавский вокзал встретил меня гораздо приветливей - я ожидал худшего.

Получил в комендатуре справку о том, где находится 3-й запасный батальон СС. По дороге туда я стал свидетелем стрельбы и преследования молодых парней, пытавшихся избежать проверки документов. Столица Польши походила на закрытый кратер с кипящей лавой. Разместившись в казарме, я узнал, что всякие происшествия здесь - обычное дело. Ходить одному или вдвоем запрещено, оружие иметь при себе обязательно.

Посещать можно только указанные заведения, остальные - избегать. Немецкие солдаты исчезают бесследно. Их форма, оружие и документы появляются у польских подпольщиков. Награжденный Железным крестом 1-го класса - унтершарфюрер был внезапно арестован, после того как службе безопасности стало известно, что он завел запрещенную связь с красавицей полькой, участницей польской подпольной организации.

Он пытался бежать, выпрыгнул из окна второго этажа, но был скошен автоматной очередью часового, стоящего у входа в здание. До этого - храбрый и раненный в России солдат, а теперь застрелен как предатель. Вчера - камрад, а сегодня - враг. Что способствовало тому, чтобы он перешел на другую сторону?

к нам поступало все больше выздоровевших ветеранов, получивших ранения в битве техники под Курском. Я встретил знакомого, служившего вместе с Миком в одном расчете. Он рассказал мне о гибели Мика. Они были ранены с Миком одновременно. Он погиб, когда штурмовик обстрелял дивизионный полевой лазарет в Полтаве.