Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов немецкой армии

Петер Нойман

"Чёрный марш"

Издание- Москва, Центрполиграф, 2012 год

(сокращённая редакция)

Восточный фронт. Немецкие солдаты.

27 июня 1941 года. Несколько дней назад, на рассвете 22 июня, германские войска вторглись на территорию Советского Союза.

Вермахт и танковые дивизии СС продвигаются на восток на фронте свыше полутора тысяч километров от Балтики до Черного моря.

На севере группа армий «Север» фон Лееба, ведущая наступление в направлении Ленинграда, уже уничтожила много ворошиловских дивизий. На Центральном фронте группа армий «Центр» фон Бока окружила Белосток и устремилась на Москву. Ее танки продвигаются очень быстро.

Сами же мы дислоцируемся в нескольких километрах от границы Галиции, в районе Перемышля. Днем и ночью сотни грузовиков и танков группы армий «Юг» фон Рундштедта переправляются через реку Сан. Из Бад-Тёльца мы поехали прямо в Люблин, где были приписаны к 5-й дивизии СС «Викинг».

Мне даже не предоставили пятидневный отпуск для поездки в Виттенберге. Я получил строгий приказ: «Вам надлежит немедленно явиться к штандартенфюреру полка «Нордланд» 5-й дивизии СС». Мы прибыли в Люблин группой в семнадцать человек. Полк собирался отправиться на Восточный фронт.

Со всех сторон раздавались звуки свистков и команды. Во дворе старых казарм 27-го полка польских гусар ревут танковые двигатели и распределяется снаряжение. Нам был оказан прохладный прием.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Когда наступила моя очередь явиться к командиру полка, он, не глядя на меня, рявкнул: — Из Бад-Тёльца? Значит, вы еще ничего не знаете. До дальнейших распоряжений вы будете приписаны к штабу полка.

Франца и Карла определили в танковую роту полка «Нордланд». Почему со мной поступили иначе? Меня это очень тревожило. В эти последние несколько дней, пока ожидался приказ на выступление, я бродил по Люблину, знакомился с полком. Он состоит из двух рот легких танков, четырех рот средних танков, подразделения мотопехоты, роты противотанковой артиллерии и батареи полковой артиллерии.

Кроме того, в него входили вспомогательные подразделения Национал-социалистического механизированного корпуса (NSKK), служба снабжения, зенитная и медицинская службы, химический взвод и взвод связи. Включая, конечно, штаб полка, к которому я приписан. 28 июня. Всю ночь, волна за волной, вылетали на восток бомбардировщики «Дорнье» и «Юнкерсы». Оглушающий рев двигателей походил на мощную пульсацию, зловещую прелюдию к разрушению.

Спать не было никакой возможности. Я проговорил с Францем и Карлом до зари. Около четырех утра канонада тяжелой артиллерии за пределами Равы-Русской заставила дрожать землю. Сотни орудий били по позициям красных километрах в десяти от реки Сан. Это было так внушительно, что мы прекратили разговор вопреки своему желанию. Ветераны говорят, что мы еще ничего не видели и не слышали, только слушанием артиллерийской канонады и пробавляемся.

Две недели назад наши танкисты еще находились в составе 12-й армии фон Листа где-то между Афинами и Белградом. Затем, двигаясь с большой скоростью днем и ночью, они мчались по дорогам Фессалии, Македонии, Болгарии и Румынии, пока наконец не достигли границ России, все еще белые от пыли Южной Европы. Незадолго до полудня полковник собрал всех офицеров и сержантов отделений и взводов.

Мы несколько минут стояли вокруг него в подобии большого ангара, открытого всем ветрам, прежде чем он начал говорить. Полковник говорил серьезным тоном, и вскоре мы поняли, что получим представление о русских с близкого расстояния.

— Господа, — начал он, — мы выдвигаемся к Кременцу! Выступаем завтра на заре. Мы приданы правофланговым войскам 1-й танковой группы фон Клейста, которые уже всю прошлую неделю сражаются в окрестностях Львова в составе группы армий «Юг» под командованием фон Рундштедта.

Полковник наклонился и указал на большую карту, расстеленную на полу. — Наступаем в направлении восток-юго-восток. Первоочередная цель — Рава-Русская, Кременец. Нам будут противостоять корпуса армии Буденного. Он оторвался от карты.

— Приказы фюрера будут направлены своим чередом командирам рот и дивизионов. Внезапно он выпрямился и повернулся к нам лицом. На нем запечатлелось решительное выражение, челюсти стиснуты.

— Согласно полученным мною распоряжениям, должен напомнить вам о приказе, изданном на солнцестояние 21 июня. (Ночью 21 июня Гитлер выступил с торжественным обращением к войскам, объявив о начале кампании против России.) Процитирую лишь отрывок из этого приказа: «Фюрер и рейхсканцлер и с ним весь немецкий народ убеждены, что вы выполните свой долг и будете вести решительную борьбу с врагом до его полного разгрома. Отборные войска СС, наделенные высоким боевым духом, будут всегда направляться на самые важные участки фронта и продемонстрируют немецкому народу, что он может на них рассчитывать».

Он наклонился, подобрал карту и начал ее медленно сворачивать, будто желая выиграть время. Наконец сказал: — И еще. Штаб Верховного главнокомандования в Восточной Пруссии требует довести до вашего сведения следующий приказ. Он касается курса, которого мы должны придерживаться на оккупированной территории России.

Ни при каких обстоятельствах мы не должны обременять себя решением проблем гражданского населения, это все будет в компетенции местных комендантов. У нас нет права оспаривать их решения, — добавил он и, пристально посмотрев на нас, продолжил: — За исключением абсолютно необходимых случаев или когда стоит вопрос о враждебных действиях против армии! Думаю, господа, вы понимаете, что я имею в виду... Мы получили также специальные инструкции относительно русских комиссаров, захваченных в ходе боевых действий или задержанных на оккупированной территории. Нам предписано не брать их в плен ни при каких обстоятельствах. Приказ совершенно ясный. Они должны быть казнены немедленно, но перед нашими войсками или командным пунктом полка! Это очень важно.

В случае необходимости их нужно переместить в зону боев и расстрелять как террористов, но не как солдат. Он изобразил улыбку и сделал неопределенный жест рукой. — Это все, господа. Казнить немедленно. Только теперь я понял, что служу в войсках СС в боевых условиях.

29 июня. Три часа ночи. Время «Ч» назначено на 4.15. Мы на берегу реки Сан, зажатые в бронетранспортерах. Ждем сигнала из штаба дивизии, который даст понять, что и для нас настало время выступать в поход на Москву.

На Москву... Возможно, это слишком далекая цель. Вначале надо довольствоваться меньшим. Переживания перед первым боем, перед испытанием огнем, перед неизвестным и холодок раннего утра... Всего этого не чувствую. Знаю только, что в бронетранспортере не очень комфортно.

В белой дымке тумана на заре начинают проступать мощные силуэты танков и бронетранспортеров. Механики заняты наладкой броневых и бетонных громадин, которые поведут огонь раньше нас, прикрывая наше наступление. На противоположной стороне реки все спокойно. За чащей деревьев небольшая деревушка Невеская, которая, по данным полковой разведки, совершенно разрушена. Неделю назад оттуда сбежало все население, и для входа в деревню нет никаких препятствий. Вероятно, мы не встретим сопротивления до самого города Вишня.

Мелькает фигура Франца, который, должно быть, ищет меня. Подзываю его жестом. Увидев меня, он подходит. — Непыльная работа в штабе, судя по всему. Серьезное выражение его лица противоречит легкомыслию слов. — Значит, все начнется через полчаса, — говорит он отрывисто. — Удачи, Петер.

— Удачи, Франц. И Карлу тоже передай, если увидишь его. Франц качает головой и не отвечает. С натянутой улыбкой он медленно удаляется. Осознаю вдруг, что именно я втянул его во все это, откуда он может не вернуться. Но у меня не осталось времени на переживания. Воздух прорезают резкие свистки. Вижу, как командиры взбираются на свои танки, за ними следуют наводчики и водители. Раздается приглушенный шум заводящихся двигателей. Гляжу на часы. Только 3.45. Неужели перенесли время пересечения реки Сан?

Заметив мое удивление, молодой лейтенант, стоявший рядом со мной, тупо роняет: — Полк выдвигается на рубеж наступления. Это недолго. Через несколько минут открывает огонь артиллерия. Неясный рокот из глубины леса быстро превращается в ужасающий, апокалиптический грохот, который заставляет дрожать землю и все вибрировать. Резкие хлопки легких орудий вскоре поглощаются оглушающим мощным ревом 600-миллиметровых снарядов сверхмощного орудия на железнодорожной платформе.

Таково для нас было начало боевых действий. Оно очень впечатляло. Медленно наступал рассвет, рассеивая остатки туманной дымки, которая висела над рекой Сан и плыла между ветвей деревьев, искалеченных разрывами снарядов. Вдруг мы слышим пронзительный визг сигнальной ракеты, посланной в серое небо с продолжительным свистом.

Огромная зеленая вспышка — и светящаяся ракета, подвешенная на парашюте, медленно спускается вниз. Зеленый цвет... Это сигнал к наступлению! Громоподобный грохот. Первые танки проходят через понтонный мост. За ними следуют наши бронетранспортеры. Преодолеваем метров двести, подскакивая на разбитой дороге.

Водитель изо всех сил старается избежать воронок, все время петляя. Затем пересекаем реку Сан и выезжаем на довольно широкую дорогу, которая, однако, тоже сильно разбита. Полевая полиция с красными и белыми личными знаками сигнализирует нам по мере продвижения, что все в порядке. Пока. Наступление на Восток для нас началось. 5-я дивизия СС «Викинг» рвется вперед на максимально возможной скорости, рвется на равнины Украины.

Мы проходим городок Вишня: внушительные груды щебня, сожженные постройки, чьи черные остовы еще дымятся. Другие избы стоят полые и пустые, как сценические декорации, как металлические каркасы, гнутое железо. На улицу свисают электропровода. Стоит на коленях над мертвым телом плачущая женщина. Наш бронетранспортер наезжает на собаку, которая исчезает с жалобным воем под его гусеницами.

Если исключить грохот артиллерийской канонады, город спокоен. Поразительно спокоен. Безжалостное солнце освещает руины, высвечивая каждый уголок и углубление, так что все их ужасное состояние выходит из тени. На углу улицы с разбитого грузовика свешивается тело, скаты грузовика горят. Лицо трупа наполовину обуглилось.

Зубы торчат, как клыки животного. Это — русский, на нем еще фуражка цвета хаки с красной звездой. Мы едем по сельской местности. По мере того как солнце поднимается выше, жара становится невыносимой. Пыль, поднятая танками и грузовиками, липнет к нашей потной коже.

Я снимаю фуражку и обтираю лицо носовым платком, который немедленно покрывается длинными темными полосками. Бросаю это занятие, когда пыль затвердевает на моем лице в виде плотной маски, оставив только щели для глаз. Вокруг рта пыль, смешавшись со слюной, образует некую черную массу.

Душит запах перегретого масла и бензина. Я наклоняюсь за борт бронетранспортера в попытке сделать глоток свежего воздуха. Пшеничные и кукурузные поля сожжены. Небольшие сельскохозяйственные постройки разрушены до основания. Телеграфные столбы повалены. Уничтожены даже дорожные знаки. Здесь для создания зоны «выжженной земли» поработал спецназ НКВД.

Внезапно колонна останавливается. Вижу, как головные танки со скрежетом тормозят в 600—700 метрах перед нами. Сквозь колонну проносится мотоциклист в защитном шлеме, неистово сигналя, чтобы освободить себе проезд. Танки открывают огонь. Резкие хлопки их орудий контрастируют с тупым уханьем артиллерийских орудий, все еще посылающих на восток смертоносные снаряды. — Боевое построение! Быстро!

Приказы сыплются со всех сторон. Я выскакиваю из бронетранспортера в совершенном замешательстве, пытаясь утихомирить беспорядочное биение своего сердца. — Смотри туда, юнкер! Ложись! Неужели не видишь, что нас обстреливают? — слышу над ухом голос. Не осознавая четко, что делаю, я бегу позади группы истребителей танков, которые бегут к танкам, попавшим в беду.

И вот я сразу оказываюсь в самом центре группы. Кладу на бедро автомат МР и нажимаю на спуск. Посылаю длинную очередь в направлении лесочка, охваченного пожаром, вызванным огнем нашей артиллерии. Должно быть, среди деревьев укрыто несколько противотанковых орудий противника, поскольку броня некоторых наших танков получила глубокие вмятины.

Лежа в поле на животе под прикрытием бугорка, я пытаюсь выбрать какую-нибудь цель — человека или орудие. Но.напрасно. Ничего не вижу, кроме сосен. Вдруг вижу каску в траве. Две каски. Бегут люди короткими перебежками, стараясь, чтобы их не заметили. Сильно жму пальцем на спуск. Трачу на бегущих людей целый магазин. Один из них падает, я отчетливо вижу его простреленную голову.

Боже мой! Мой магазин набили разрывными пулями. Щелчок — и я вставляю новый магазин. Берегитесь, мужики! Неожиданно замечаю, что нахожусь в центре группы пехотинцев, которые с любопытством смотрят на меня, юнкера (фенриха), стреляющего как угорелый, словно простой солдат.

Пехотинцы вскакивают и бегут к лесу, я за ними. Не сознавая почему, я начинаю кричать. Возможно, потому, что другие кричат тоже. Вспоминаю учения в Фогельзанге и бегу короткими перебежками, распластываясь на земле через каждые несколько метров. И вот мы стреляем все разом. Должно быть, слева вражеское пулеметное гнездо, потому что я вижу, как несколько солдат падают. Падают и, возможно, умирают.

Я вдруг сознаю, что не боюсь, что у меня нет теперь страха. В сотне метров перед собой, на противоположном берегу узкой речушки, распознаю лафет, затем жерло орудия. Гранаты. Я забыл о гранатах. Тяжело бросаюсь на землю и снимаю с пояса гранату. Собираюсь уже вырвать чеку, как замечаю перед собой танкистов. Их очереди оказались роковыми для красных артиллеристов.

Теперь пехотинцы преследуют около пятнадцати русских красноармейцев, которые пытаются убежать. Возможно ли, чтобы такая смехотворно малая группа людей могла вызвать такой хаос? Подсчитывая убитых, я прикидываю, что в целом их, должно быть, около тридцати. С места, где нахожусь, вижу, как русские далеко забросили свои винтовки и, сдаваясь, подняли руки вверх.

Несколько умело разнесенных очередей посылают их ничком на землю. Двое пытаются скрыться, но пули быстрее, чем они. Я останавливаюсь как вкопанный. Они же пленные? Танкисты вскоре возвращаются. У каждого свешивается с плеча захваченное оружие. Они довольны и возбуждены, как школьники, которые только что подшутили над кем-то.

Увидев меня, они кричат: — Ты вел себя отлично, юнкер! Все это хорошо, но у меня дрожат ноги, когда я снова взбираюсь на бронетранспортер. Так вот, значит, как выглядит испытание огнем. Убить человека так просто. Довольно странно, что я не чувствую никаких угрызений совести. Здесь либо ты его, либо он тебя. И если бы не я, его убили бы другие. Боже мой, вот для чего мы здесь.

Мой первый русский. И первый человек, которого я убил. Полк «Нордланд» снова в движении, теперь чуть осторожнее, и рядом с водителями грузовиков посажены вооруженные солдаты. Лейтенант, который ранее утром говорил со мной, сообщает мне то, что узнал от корреспондента отдела пропаганды.

Менее чем через неделю после начала Русской кампании небольшие группы партизан стали появляться повсюду, обстреливая наши колонны. Пока никаких серьезных боев, за исключением сражений у Белостока и в Брест-Литовске, где женский батальон НКВД обороняет крепость и еще не сдается.

Красные, видимо, не хотят задерживаться на равнинах, которые трудно оборонять. Они, вероятно, отступают к другому краю Пинских болот, которые образуют естественный оборонительный рубеж, прикрывающий с севера пшеничные поля Украины. Колонна снова останавливается. Через минуту я спрыгиваю и стараюсь выяснить, что происходит. Впереди колонны замечаю нашего полковника, занятого беседой с группой офицеров. Он замечает меня и подзывает ближе.

— Сюда, юнкер. Ты, кажется, хорошо показал себя в первой стычке. Или это только слухи. Продолжай хорошо служить, может, мы сделаем из тебя что-нибудь путное. Пока же стой здесь и слушай, это лучший способ чему-то научиться. В этот момент замечаю бригадефюрера (генерал-майора), которого прежде не видел. Я не отдал чести, но он, кажется, слишком озабочен другим, чтобы обращать внимание на вещи такого рода. Куда-то тычет на карте, которую я не вижу. Прислушиваюсь к тому, что он говорит.

— Львов здесь юго-восточнее. 3-я дивизия наступает по дороге на Кременец. 2-я и 4-я идут в обход по дороге на Яворов. Через два дня мы будем в Львове. — Он поворачивается к полковнику. — На некоторое время уберите свои транспортные средства с дороги. Пусть они движутся в поле по обеим сторонам. Тогда смогут пройти танки полка «Вестланд».

Этот приказ немедленно рассылается посредством курьеров. С громко завывающими моторами грузовики и бронетранспортеры съезжают один за другим в поле. Им будет непросто вернуться снова на дорогу. Смотрю на часы. Почти два часа дня. С утра мы прошли не очень много. Полагая, что мы на некоторое время задержимся здесь, я иду искать Франца.

Люди быстро поняли, что происходит, и выглядят так, будто их ничего не заботит. Сидят у дороги, играя в карты. Некоторые загорают, раздевшись до пояса. Удачи! Лично я одно время долго жарился на солнце, просто ради удовольствия видеть свою кожу менее белой. Вскоре замечаю двух неразлучных приятелей, спокойно сидящих на гусеницах танка T-II и болтающих, словно на пикнике. Вспомнив о пикнике, начинаю ощущать в животе муки голода. Подхожу к ним.

— Хайль Гитлер! Бывалые воины. На войне хорошо, но вы не знаете, случаем, где можно пожевать? — Пожевать? Мы тоже голодны. Но умеем терпеть. Франц начинает смеяться: — Должно быть, бой пробудил в нем аппетит. Разыгрывает героя, несется во весь опор, подставляя голову под пули, при первых звуках стрельбы. Ради бога, приятель, будь сдержанней. Тебе не надо гоняться за русскими, как гончая собака, — добавляет он более серьезно.

Киваю в знак согласия. — Кажется, я был немного не в себе. Увидел, как спрыгивают с грузовиков, и подумал, что красные начали массированную атаку. — Бедняга Петер! Посмотри, как он жалеет, что не принял участие в большом сражении, — продолжил Франц, дразня меня.

Глухой рокот, который начинается вдали на дороге, превращается в оглушительный рев двигателей, работающих на низкой передаче, и ужасный скрежет гусениц, разрывающих асфальтовое покрытие. Во все стороны разлетаются куски асфальта и гравия. Думаю, раз весь «Викинг» пришел в движение, дорога приобретет не очень презентабельный вид.

Почти все командиры танков высунулись из башен и, проезжая мимо, весело кричат нам: — Эй, это «Викинг»? Бьете баклуши? Ждете, что вам поднесут Львов на блюдечке с голубой каемочкой? Не нервничайте, парни, раз мы едем туда, для вас не останется ни одного мужика, ни подходящей женщины. Эх вы, бездельники.

Танки катят мимо нас добрых полчаса, поднимая клубы пыли и вгрызаясь в дорогу все глубже. Между колоннами стремятся вклиниться грузовики с солдатами. Видимо, эти люди отстали от 1-й дивизии. Сейчас почти три часа дня, полевые кухни еще не появились.

Наконец, к нашему успокоению, раздают ломти хлеба и мясной паштет в тюбиках. Ветераны называют это «паштет из задницы обезьяны». Его вид явно не способствует аппетиту. Темно-коричневый, с белыми прожилками весьма отвратного вкуса. Но мы с шести утра ничего не ели и выдавливаем весь его без остатка. Должен признаться, я поступаю так же.

Затем появляется полковник, — Ну, ребята, — говорит он, — кажется, нам придется позаботиться о проведении здесь ночи. Командирам взводов следовало бы организовать караульную службу и хозяйственные работы. Два эсэсовца на взвод, смена — каждые два часа. Хочу также, чтобы организовали дежурство на зенитках. На всякий случай.

Он быстро шагает, чтобы догнать группу офицеров. — Вакер! Легкую роту «Йена» вперед, к дороге на Со- каль. Дивизион тяжелой артиллерии «Герцог» — в арьергард. Кто-нибудь видел ван Колдена? Лейтенант, захваченный врасплох, высовывает голову из танка.

— Слушаю, герр полковник. Это — голландец, которого я уже видел несколько раз. Ему лет тридцать. Очень славный парень. Говорят, он заслужил Рыцарский крест, поблескивающий на привязи вокруг его шеи, когда участвовал в кампании в Фессалии под командованием Листа.

В дивизии «Викинг» много голландцев, а также фламандцев, валлонов, финнов, датчан и норвежцев. «Викинг » — первая дивизия из европейских добровольцев. Когда мы прогуливаемся, Карл вдруг говорит: — Давайте осмотрим окрестности, раз уж придется заночевать здесь. У нас много времени.

Я — за, но Франц говорит, что устал. От чего устал, не могу себе представить. Однако на прогулку в поле мы отправляемся вдвоем. Возможно, это несколько опасное занятие. Хотя окрестности выглядят мирными, утренняя стычка показала, что красные, избегая встречи с нами с открытым забралом, стреляют нам в спину, если могут. Очевидно, они вынуждены так действовать, но все равно это нечестная игра, по нашему мнению.

Нам говорили, что первые бои за Бугом и перед Ковно (Каунасом) были довольно неприятными и в любом случае неожиданными. Очевидно, русские знали все о наших планах, вероятно, за месяцы. Точно так же, как мы знали все об их планах. Тем не менее стремительность нашего наступления явно застала их врасплох. Похоже, что прогнозы Верховного главнокомандования — как и во Франции — не поспеют за скоростью нашего продвижения в восточном направлении.

Согласно информации, переданной вчера вечером германским радио, Верховное главнокомандование надеется достичь Москвы в течение предстоящих двух недель. Оказывается, некоторые «Дорнье-215» — разведывательные самолеты — сообщили о необычной активности вокруг Кремля. Пилоты сообщили, что на некоторых улицах русской столицы уже сооружаются баррикады.

Однако на данный момент мы пока еще не в Москве. Мы бродим по полям Польши, и это чертовски глупая идея.— Должен сказать, меня интересует, что мы здесь ищем, — ворчит Карл, с трудом вытаскивая ботинки из глубокой грязи. Я поворачиваюсь к нему.

— Неужто ты начинаешь жаловаться? Это ведь твоя идея. Кроме того, нельзя же-сидеть в крытом кузове грузовика без еды до утра! Мы выходим на узкую полевую дорогу с глубокой колеей. Очевидно, по ней часто ездят телеги. А если ездят, то с какой-то целью.

Вскоре в поле зрения попадает небольшой сельский домик. Его скрывает высокий забор. Молча подходим к нему. Начинают лаять собаки. Возможно, здесь еще живут люди. Осторожно входим. Когда заворачиваем за угол, появляется невысокий, морщинистый, белобородый мужик, помахивая ружьем.

Я хватаюсь за свой маузер. Очевидно, этого достаточно, чтобы он бросил свое ружье и поднял руки вверх. Кто это? Он что-то быстро и невнятно бормочет и зовет нас в дом. Карл тоже держит наготове свою длинноствольную «пушку», пока мы следуем за мужиком внутрь дома. В доме сумрак, вонь и дым.

В сумраке мы различаем наконец двух женщин и курносого мальчишку лет десяти, робко прячущегося за юбку более молодой женщины. Я спрашиваю: — Кто говорит по-немецки?

— Nie zrazumiee pan niemisk, — отвечает мужик. Мне кажется, это означает «Я не говорю по-немецки». Это не способствует нашему разговору. Мое знание польского по меньшей мере весьма поверхностно. Еда, сосиски, масло. Как это по-польски? Спрашиваю: — Сосиски, масло?

Киваю в сторону буфета. Женщины ужасно пугаются, мужик все более придуривается. Нам начинает сильно надоедать их тупость. Карл начинает кричать и тоже указывает на буфет. — Heilige Sakrament vom Teufel! У вас есть еда, черт возьми? — орет он, раскрасневшись от гнева.

Поляк вдруг понимает, кажется, этот очаровательный язык. Он подходит к более молодой женщине и начинает поглаживать ее плечи. — Piekny Kobieta, dobry Kobieta... Czy Masz. (Разве она не хороша? Хорошая девушка, можете воспользоваться ею, если хотите.)

Я изумлен до крайности, требуется время, чтобы я осознал это. Неожиданно до меня дошло. Мы четверть часа указываем ему на буфет. Но перед буфетом женщина. Его жена. Ублюдок! Очевидно, у русских, попавших под оккупацию, принято обеспечивать себе комфорт за счет своих женщин.

Мужик одаривает нас вялой поощрительной улыбкой, которая обнажает его почерневший беззубый рот. Какая досада! Возможно, в ином случае мы бы не отказались. Наконец несчастный догадывается. И нам не нужно тратить оставшееся для кампании в России время на попытки заставить его понимать. В три шага я оказываюсь у буфета.

Так яростно распахиваю дверцу, что она чуть не слетает с петель. Внутри хлеб и бутылки. Негусто. Нюхаю квадратную бутылку, которая обещает какое- то количество приемлемой водки. Конфискую эту мизерную добычу и даю Карлу понять, что пора возвращаться в лагерь.

Мы с гордостью выходим из дома под неописуемый гомон польских крестьян, которые, вероятно, часами будут выяснять друг у друга, что, в конце концов, произошло. И кто были эти двое вооруженных до зубов эсэсовцев, которые угрожали им с единственной целью очистить их кухонный буфет? Через полчаса мы были в лагере, когда уже наступила ночь. Таков был наш первый день на фронте, весьма необычный.

30 июня. В этот раз все серьезно. Бронетранспортер везет нас на полной скорости к небольшой деревне близ Львова, где, как нам сообщают, располагается важный очаг сопротивления.

Полковник решил передать меня на день в подчинение лейтенанту Шольцбергу, который командует ротой легкой пехоты, приданной танкам. В ожидании назначения я должен ознакомиться с различными видами боя.

Так рекомендовано нашим полковым командованием. Перед нами около пятнадцати танков. Видим, как они движутся вперед тяжелым ходом в нескольких сотнях метров от нас. Неожиданно они поворачивают под прямым углом и направляются в поле. Деревня находится очень близко. Вскоре мы слышим грохот выстрелов их 50-мм (T-III) и 75-мм (T-IV) орудий, вслед за которым сразу же сердито бахают русские противотанковые пушки.

Бронетранспортеры останавливаются в двух сотнях метров от танков. Мы немедленно спрыгиваем на землю. Танки развертываются веером по местности и ведут огонь из всех орудий по домам. Лейтенант смотрит на часы. Как раз перед атакой командир дивизиона определил точное время прекращения танками огня.

Только после этого можно начать атаку мотопехоты. С автоматами наизготовку мы прячемся за грузовиками. Пальцы нервно поглаживают курки. Внезапно обстрел со стороны красных усилился. Танки прекращают огонь. Теперь дело за нами.

С неистовым ором мы выскакиваем из прикрытия и мчимся к ближайшим домам. Под моей командой два отделения — отделения шарфюрера Дикенера и роттенфюрера Либезиса. Они знают, что я из Бад-Тёльца. Не пощадят мои чувства, если я допущу малейшую оплошность.

Мои двадцать подчиненных бегут вперед, бросаются наземь между перебежками, используя любое прикрытие, какое попадется — участки разрушенной стены, груды строительного мусора и металлолома. Теперь русские стреляют в нас в упор. Несколько их противотанковых пушек установлены в середине главной улицы.

Возможно, они полагали, что наши танки будут проходить через деревню. Та-та-та-та. Это бьет тяжелый ворошиловский 12,7-миллиметровый пулемет. Вместе с производимым пугающим грохотом он очень опасен. В Бад-Тёльце и Зонтхофене мы изучали почти все виды оружия. Была возможность даже пользоваться ими на маневрах. Солдаты пробиваются вперед через двери домов, открывая их пинками ног или прикладами своих автоматов.

Русские быстро выбиты. Те, кто еще в деревне, поднимают вверх руки. Слишком поздно. Я иду в большой деревянный дом, из которого стреляли полдесятка русских. Эти дикари либо погибли от наших гранат и карабинов, либо сбежали. Я счел все же целесообразным самому убедиться в том, что в доме никого не осталось.

У порога два мертвых тела. Разбитые черепа, зияющие раны, остекленевшие глаза. Эти двое получили свое. Я поднимаюсь на второй этаж по шаткой лестнице, сбитой из грубо обструганных досок. За мной следует молодой эсэсовец, которого я встречал прежде. Поворачиваюсь и улыбаюсь ему. Он пришел, очевидно, потому, что увидел, как я один вхожу в дом.

С пальцем на курке своего автомата МР-40 медленно двигаюсь к закрытой двери. Замок поддается удару ногой. Из темноты вдруг выступает кричащий человек. Стреляю, повинуясь простому рефлексу. Перемещая ствол по дуге слева направо. В этот раз я напуган, стиснув зубы, в страхе продолжаю опустошать магазин.

Черная дымка, окутавшая меня подобно свинцовому облаку, мгновенно рассеялась, как только я начал стрелять. У моих ног лежит русский, буквально разорванный на куски. Ощущаю вдруг нервную дрожь и сознаю, что находился в реальной опасности. Это отучит меня думать о себе как о бывалом воине! Очень опасно заходить в одиночку или даже парами в здание, где может скрываться большое число врагов.

Снаружи продолжается артиллерийская стрельба. Кажется, что она грохочет с возрастающей силой. В результате своей авантюры я потерял связь с подчиненными мне двумя отделениями, которые без меня, несомненно, хуже себя не ощущают. Но все равно они, должно быть, думают, что я паршивый командир взвода.

Наступление продолжается. Очищена почти половина деревни. Много трупов русских, но есть и некоторое количество убитых немцев. Противотанковые пушки русских выведены из строя ручными гранатами. Особенно преуспел в этом деле шарфюрер Дикенер. Он зубами резким движением вырывал чеку, секунду- две ждал, а затем бросал смертоносный снаряд более чем на тридцать метров.

Некоторые дома горят. Зажигательные гранаты тоже вносят свой вклад. Из-за угла улицы появляется группа русских, которые тащат за собой 7,2-миллиметровую пушку. Они несколько самоуверенны. Четыре или пять дружных залпов встречают их так, как они того заслуживают.

Один из них, схватившись за живот, идет вперед, пошатываясь. Даем ему подойти ближе, не понимая его маневра. Вдруг видим, что он падает и катается по земле, воя, как раненое животное. Пуля из маузера в голову кладет конец его страданиям. В данном случае акт милосердия помог ему уйти из жизни.

Ворошиловский пулемет все еще выплевывает свой смертельный яд. Никто даже не может понять, откуда исходит угроза. Это подлое устройство уже уничтожило дюжину наших солдат. Прикидываю, что если установить угол обстрела и точки попадания, то появится шанс выяснения хотя бы направления, с которого ведется огонь. Вот оно — я заметил его! Окно на втором этаже высокого квадратного здания. Явно административного здания.

— Четыре человека за мной! Пошли! Подобно индейцам, мы крадемся, один за другим, от стены к стене, от дерева к дереву. Пользуясь в основном естественными укрытиями и заграждениями, мы выходим к цели. Но эти свиньи заметили наше приближение и открыли ураганный огонь. Нам не добраться до них.

Протяжный пронзительный вопль завершается ужасным гортанным клекотом. Молодой солдат валится на землю с разбитой скулой и простреленным горлом. Он захлебывается в собственной крови, хлещущей изо рта. Нам приходится бросить его. Попытка вынести его в безопасное место стоила бы жизни одному из нас. Русский пулемет продолжает яростно стрелять по раненому.

От первых же пуль агонизирующее тело бедняги спазматически дернулось. Теперь он больше не шевелится. Тоже получил свое. Я понимаю, что выбить русских невозможно. Нас мало. По моему сигналу мы четверо возвращаемся под укрытие, в расположение остальной роты.

Лейтенант Шольцберг разговаривает со своими подчиненными. Заметив меня, быстро поворачивается. — А, это вы? Послушайте, мой мальчик, вы получите свою пулю в два раза быстрее, если будете действовать таким образом. Не надо вести себя так, как будто вы рыцарь, совершающий крестовый поход.

Просто убивайте русских, вот и все. Я связался со штабом дивизии, попросив прислать на помощь два танка. Вы, однако, оставайтесь на месте, ни шагу отсюда. Слышится топот бегущих ног. К лейтенанту подбегает эсэсовец и становится по стойке «смирно». — Господин лейтенант, мы захватили десять большевиков, двое из них штатские. Что с ними делать?

— Ведите их сюда, — приказывает офицер. Почти сразу появляются русские с поднятыми вверх руками. Скажу без предубеждений: у них не особенно привлекательный вид — бритые головы, монголоидные лица, пергаментная кожа и бороды как у каторжников. Очень напоминают сброд из гетто. На рукавах двух штатских замечаю золотые звездочки.

Комиссары! Шольцберг заметил, что я смотрю на них. Он понимающе кивает мне: — Они ваши, Нойман! Распорядитесь ими. Чувствую, как меня прошибает холодный пот. Их следует расстрелять. Да. Но мне не хочется этого делать.

Мои колебания, хотя и мимолетные, не остаются без внимания лейтенанта, который быстро добавляет: — Впрочем, лучше не вы. Успокойтесь, Нойман. Пусть эту небольшую формальность выполнит Либезис. Он подает знак. Спокойно, небрежно, неторопливо роттенфюрер встает и идет к одному из штатских. — Ты комиссар?

— Да! А что? — говорит пленный в замешательстве. Либезис медленно достает из кобуры пистолет, вставляет магазин под взглядом вдруг выкатившихся глаз русского, целится в его бритую голову и нажимает на спуск. Теперь остается только один комиссар. Мгновение — и больше не остается комиссаров.

Первый пленный бросился на землю, кричал, не понимая, что происходит. Второй попытался удрать. Пуля, должно быть, попала ему в позвоночник, потому что он некоторое время катался по полу, дрыгая во все стороны ногами при неподвижном теле. Затем он замер, сразу и навсегда.

Между тем пленные, охваченные ужасом и под прицелом эсэсовского маузера, отнюдь не выглядят удовлетворенными таким оборотом событий. Они, вероятно, гадают, как и когда разделят роковую судьбу двух первых мужиков. Но не торопятся выяснять это. Однако это — война.

Это все же война, и у нас нет времени беспокоиться об их печальной доле. Прибывают два 22-тонных T-IV. Грохочут их почти 300-сильные двигатели. Они останавливаются в нескольких метрах от нас. Короткими, отрывистыми фразами Шольцберг объясняет танкистам, что от них требуется.

Монстры со страшным скрежетом разворачиваются. Во время движения их пушки потряхивает. Через несколько минут они начинают вести огонь по дому, в котором, вероятно, продолжал укрываться опасный ворошиловский пулемет русских. Вскоре дело сделано — без малейших помех.

Около дюжины 75-миллиметровых снарядов пробили фасад здания, в то время как тяжелые станковые пулеметы довершили.дело. Теперь несколько пехотинцев вбегают в развалины и через мгновение появляются оттуда, помахивая в победном жесте своими автоматами.

Проводим последний осмотр, чтобы убедиться в полном отсутствии большевиков в руинах. Несколько выстрелов маузеров приканчивают раненых русских и тем самым избавляют их от напрасной боли и мучений. Мы снова возвращаемся в свои бронетранспортеры. Пленных я больше не видел. Очевидно, их тоже из- - бавили от мучений продолжительного плена.

По дороге в лагерь мы ошалело поем, может, для того, чтобы дать выход большой радости в связи с тем, что еще находимся в стане живых. 3 июля. Наступление продолжается оглушающими темпами. Пали на севере — Ковно (Каунас), на юге — Белосток. Армии фон Бока и танковые дивизии Гудериана рвутся к Москве.

30 июня дивизии фон Штюльпнагеля захватили Львов. Я ездил вчера в этот город, упомянутый последним, вместе с майором Дерне, которого послали с миссией связи в штаб группы армий «Юг».

Во Львове мы застали ужасные сцены. Перед отступлением русские сожгли и разграбили все, что не вывезли. Не имея возможности переправить заключенных на восток, они просто уничтожили их. В тюрьме НКВД, где помещались русские и польские политзаключенные, осталось только около сотни человек. Других заключенных, видимо, расстреляли во внутренних дворах тюрьмы, поскольку там громоздились груды трупов, порой внушительной высоты.

Население Львова тоже не избежало бойни. Видимо, наше наступление дезорганизовало красных и привело их в замешательство. Они спасались пешком, в телегах и в кузовах грузовиков, в хаотическом состоянии, стреляя, как безумные, во все, что было на виду. Они не прекращали стрелять из двигавшихся грузовиков, целясь в мелькавшие по пути дома.

Именно политические комиссары приказали красным расстрелять заключенных — мужчин и женщин. Их арестовали в последние несколько недель под весьма смехотворными предлогами — систематические опоздания на работу, случайные ошибки на производстве, которые расценивались как саботаж, или же невыполнение норм сельхоззаготовок.

Зловоние на улицах неописуемо. Армейских кремационных грузовиков вскоре оказалось недостаточно, и за городом выстроили огромные поленницы дров для сжигания трупов. Перед уборкой тел многие горожане пытались опознать останки друзей или родственников. С носовыми платочками, прижатыми ко рту, они копались среди мертвых тел, переворачивали тела, с которых поднимались рои мух.

В городе воцарилось безмолвие, прерывавшееся только сигналами наших транспортных средств и громкоговорителями агитационных машин, оглашавших на польском языке срочные объявления для выживших гражданских лиц. Повидав эти ужасы, я больше не буду чувствовать особые угрызения совести в отношении уничтожения русских, о чем говорил Шольцберг.

Майор Дерне выполнил поручение, и мы поехали в обратном направлении. У него французский 50-сильный «Ситроен», который несется как ветер. Мы вернулись в Дубно через два часа, несмотря на скверное состояние дорог. 10 июля. По пыльным дорогам Украины катятся гусеницы танков танковой (до октября 1943 г. называлась моторизованной. — Ред.) дивизии «Викинг».

Переход от Дубно к окрестностям Житомира был относительно легким, если не считать нескольких стычек с очагами сопротивления отдельных красноармейских отрядов или группами партизан. Фактически многие отряды рассеивались, как только мы начинали атаковать их, а сами красноармейцы прятались в соседних селах. Затем, быстро разобравшись по взводам или ротам, они снова нападали на наши линии коммуникаций.

Куда бы мы ни приходили, повсюду видели следы разрушений, вызванные действиями спецподразделений НКВД. И мы встречали те же бесконечные колонны советских пленных из Львовского мешка, шагающих в тыл. Их было более чем 100 тысяч. В дополнение к этому русские бросили здесь почти 2 тыс. танков и 1500 орудий.

11 июля. Войска буденновской 6-й армии блокируют наступление, обороняя лес к юго-востоку от Житомира. С утра мы стояли на боевом рубеже, ожидая, когда танки завершат свою работу перед нашей атакой. Тактика танковых частей состоит в следующем.

Подходя к позиции противника, танковые батальоны развертываются веером так, чтобы обойти фланги противостоящей стороны и окружить противника. Далее они, действуя как клещи, постепенно снова смыкаются, вынуждая русских, таким образом, отступать в уменьшающуюся зону. Затем наша пехота атакует образованный таким образом мешок и методично его зачищает...

Оглушительный грохот артиллерии, обрабатывавшей с рассвета позиции русских, прекратился. Нам сообщают, что передовой эшелон штаба передал по радио приказ начать наступление. Я подаю водителю знак начать движение. Некоторое время назад нас оснастили новыми полугусеничными бронетранспортерами, которые развивают приличную скорость на любой местности.

На них установлена 50-миллиметровая пушка, и два артиллериста готовы вести огонь. Внезапно бронетранспортер останавливается. Мы спрыгиваем. Впереди, в трехстах метрах от нас, бой в полном разгаре, или скорее мы видим беспорядочную массу людей, среди которых различаем солдат в русских и немецких мундирах. Похоже, что красные собираются здесь удержаться. Со всех сторон носятся с воем и свистом снаряды и пули.

Некоторые из наших солдат довольно глупо передвигаются в полный рост. — Ради бога, пригнитесь! Где вы находитесь, по вашему мнению? На учениях? Перед нами лес и несколько разрушенных изб, откуда ведется сильный огонь из противотанковых ружей.

Начинает кричать Шольцберг: — Рассредоточиться! Цель взвода Ноймана — ближайшие хаты! Другие — в лес! — Он поднимает руку. — Вперед, быстрее! Полусогнувшись, я бегу впереди своих солдат. Разворачиваю взвод дугой. Мы продвигаемся вперед довольно быстро, без особых затруднений.

Другие боевые группы уже достигли опушки леса. Огнеметы изрыгают длинные красные языки пламени, и сосны загораются, как факелы. Русские ведут огонь в нашем направлении без остановки. Вдруг раздается ужасный визг, как при конце света... Страшный грохот. Кажется, что разверзается твердь, будто поддетая гигантской лопатой. Во все стороны разлетаются комья земли.

О боже! Нас обстреливают снарядами калибром по меньшей мере в 400 миллиметров! Наши это орудия или большевиков? Откуда они бьют? Десять солдат ранены осколками снаряда, который разрывается рядом с ними.

А батарея, которая, должно быть, скрыта бог знает где, продолжала вести огонь. На мой шлем падала грязь, поднятая ввысь взрывами. Мое лицо почти полностью залеплено землей. Думаю в этот момент, что с удовольствием проглотил бы большую порцию земли, только прекратился бы этот чертов обстрел.

Но нам нужно идти вперед любой ценой и выйти из-под обстрела русских, если не хотим превратиться в удобрение. В этот раз, без сомнения, такое может случиться. Именно мерзкие красные нас обстреливают. Мы слышим орудийную канонаду в близлежащем лесу. Сквозь эту завесу смерти мы бежим как угорелые, припадая к земле через каждые двадцать метров или около этого.

Погибли еще десять солдат, разорванные на куски огромными, как суповые тарелки, фрагментами зубчатой стали. Один из раненых ползет по земле, ругая санитаров за то, что они не выносят его из зоны обстрела немедленно. От этого ему гораздо легче! Наконец первые дома. Несколько взрывов. Зажигательные фанаты. Соломенные крыши вспыхивают ярким пламенем.

Русские с воплями убегают. Один из них, чья одежда горит, катается по земле, визжа, как свинья на скотобойне. Стреляем в группу русских. Внезапно меня переполняет гнев. Разве они не достали нас своим нелепым сопротивлением? Мы должны стереть их с лица земли. Стереть... Я стреляю и меняю магазин, снова и снова. Солдаты швыряют гранаты в дома, откуда еще ведется огонь. Крыши рушатся в тучах искр.

В дыму мелькают зеленые призраки, пытающиеся убежать в лес. Гранаты. Фрагменты разорванной плоти падают на землю среди деревянных и каменных обломков. Окончательная зачистка хат автоматными очередями — и мы, в свою очередь, вбегаем в густой подлесок, где другие взводы уже ведут тяжелый бой.

Остаток дня проводим в прочесывании лесных чащ, зачистках и преследовании красных, которые возникают со всех сторон с поднятыми руками. Пинками ног мы отправляем их к грузовикам. Они пополнят число заключенных концентрационных лагерей, спешно созданных в Карпатах и Галиции.

Житомир, 28 июля. Мы заняли этот город несколько дней назад. Называя его городом, я, возможно, преувеличиваю, поскольку все, что мы видим, — это километры развалин и снова развалин. В дивизию поступили новые приказы.

В дополнение к политкомиссарам нам следует расстреливать без суда еврейских функционеров, как гражданских, так и военных. Ликвидации, казни, чистки. Все эти слова — синонимы разрушения — кажутся совершенно банальными и лишенными смысла, когда привыкаешь к ним.

Это словарь общего пользования, и мы употребляем эти слова так, как если бы речь шла об уничтожении назойливых насекомых или опасных животных. Однако такие слова применяются к людям. Но к тем людям, которым суждено было стать нашими смертельными врагами.

Приказ предусматривает также личную ответственность офицера СС за выполнение данных директив, даже если его подчиненный не смог их выполнить. То есть наша собственная жизнь зависит от смерти других. В Дубно я видел, как Карл расстреливает из своего маузера группу штатских лиц, состоявших в местном русском ИТУ. (Исправительно-трудовое управление — Центральная администрация исправительно-трудовых лагерей. — Авт.) Эти лица ни в коем случае не отличались святостью и, видимо, не колебались отправить какого-нибудь беднягу на шахты Сибири за небольшую провинность.

И все же я остановился на миг как вкопанный перед лицом поразительного хладнокровия Карла. Его рука не дрогнула. Неужели это тот же парень, которого я когда-то видел играющим в волейбол в коротких штанишках у волнорезов искусственного озера Аусеальстер в Гамбурге? 4 августа. Линия Сталина — то есть Витебск—Могилев— Гомель—Киев — прорвана в нескольких местах. Форсирован Днепр в верховьях.

Почва болотистая, и продвижение затрудняется тем, что все мосты разрушены. Строившиеся русскими для проезда крестьянских телег, эти мосты рушились даже тогда, когда по ним пытались проехать легкие танки. Вместо каждого рухнувшего моста саперам приходилось возводить понтонные переправы, пока не будут созданы новые, более прочные сооружения.

Русские, должно быть, получили очень строгие приказы держаться, потому что начали сражаться как бешеные. В отличие от прежних боев в начале июля. Приказы Генштаба Красной армии об уничтожении имущества и директивы, изданные руководителями СССР, должно быть, имели какое-то отношение к таким проявлениям героизма.

Над нашими головами жужжат несколько бомбардировщиков красных, летящих на низкой высоте. Это их классический способ избегать «мессершмиттов», скорость которых значительно выше. Но им не уйти далеко. Сейчас мы движемся в авангарде и должны быть чрезвычайно осторожными. Люфтваффе плохо представляют наши позиции. Нас уже обстреливали немецкие истребители, приняв за русские войска.

Немало немецких солдат погибло от пуль и снарядов, выпущенных «Штуками» («Юнкерс-87») и Me-109. Нам отныне приказано во главе колонны нести флаг со свастикой. По мере своего продвижения мы встречаем полусожженные деревни, где приходится зачищать дом за домом. Часто русские солдаты, скрывающиеся в развалинах, используют против нас стрелковое оружие и гранаты через несколько часов после нашего прибытия.

Более того, надо быть очень осторожным, когда прогуливаешься, поскольку сельская местность напичкана минами. Неосторожно открытая дверь может привести в действие адскую машину. В некоторых местах повсюду мины-сюрпризы. Лежащий на полу красивый пистолет может быть незаметно подсоединен к взрывному заряду. Внутри безобидного самовара может содержаться несколько килограммов взрывчатки, ожидающей подрыва.

Банки варенья, бутылки водки и даже колодец, за веревку которого хочется потянуть, чтобы набрать немного свежей воды, представляют собой смертельные ловушки, которых следует остерегаться. Иногда найти провода, ведущие к кислотному взрывателю или ударному капсюлю, легко. Труднее демонтировать минную ловушку без того, чтобы в процессе работы не отправиться на тот свет.

Самый простой способ заключается в том, чтобы из безопасного укрытия бросить в дом три-четыре гранаты, в том числе перед входом в него. Взрывы одновременно выведут из строя мины-ловушки. 10 августа. Повсюду от Новоукраинки до Голованевска лежат десятки тысяч трупов русских. Русские гибли на склонах холмов, берегах рек, на обеих сторонах мостов, на открытой местности. Во время сопротивления их сметали дивизиями, батальонами, полками, ротами.

Часто груды переплетенных тел высились на метр или больше, словно их скашивали пулеметы, шеренгу за шеренгой. Надо самому увидеть эту чудовищную массу разлагающихся трупов, чтобы полностью осознать, на что это было похоже. В определенные временные отрезки дня, когда солнце особенно палит, газы распирают животы трупов, и тогда слышатся неимоверно противные булькающие звуки.

Когда мы становимся лагерем, то прежде всего распыляем в окрестностях негашеную известь или бензин. 20 августа. Этим утром нас позвал к себе полковник. Штаб полка размещается в небольшом изолированном доме у дороги. Когда я вошел, полковника окружала группа офицеров, ожидавшая, что он скажет.

— Господа, — обратился он. — Разведка сообщает, что русские разрушают сооружения на огромной плотине у Днепропетровска. Несколько турбогенераторов мощностью в 62 тысячи киловатт отправлены на восток. Далее, сообщения из надежных источников свидетельствуют о том, что специальные команды НКВД готовы взорвать остальные объекты плотины.

Он указал на карту, расстеленную на грубом дубовом столе. — Начиная с июля они быстро построили долговременные огневые сооружения на обоих берегах реки. Опять же, по сообщениям разведки, в долине реки установлены тысячи противотанковых и зенитных орудий калибром 76,2 мм.

Нам предстоят нелегкие операции... Он выпрямился и повернулся к нам лицом. — Верховное командование считает, что мы можем захватить плотину в сохранности, если не будем терять ни минуты. Выражение его лица стало серьезным. — Приказы вполне ясные. Нам нужно наступать в направлении Днепра немедленно. Навстречу головным частям фон Клейста, к Чигирину, что расположен на одном из притоков реки.

22 августа. Днепр у наших ног, широкий и величавый. Обрывы на его западном берегу господствуют над всей индустриальной долиной с притоком Днепра рекой Самарой. Дальний берег Днепра, видимый сквозь низко стелющуюся дымку, низкий и плоский, и это явно облегчает наше наступление. Пока в секторе почти спокойно, если не учитывать постоянной артиллерийской дуэли и обычные рейды авиации с целью бомбардировки.

Если не пасмурное небо, если нет дождя, можно различить на востоке высокие трубы заводов — гордость советских пятилеток. Есть надежда, что через несколько месяцев все заводы долины Днепра и Донецкого бассейна будут производить вооружение для германской армии. Пока же идет дождь.

Если это можно назвать дождем. Скорее каскад, завеса воды, низвергающейся с постоянно темного неба. Фактически нам везет, потому что на Северном и Центральном фронтах грязь делает операции совершенно невозможными. Говорят, целые полки там вязнут в грязи после всего лишь часового дождя.

В любом случае дождь вдоль Днепра не мешает артиллерии красных обрушивать на нас снаряды и фугасы со щедростью и упорством, достойными лучшего применения. К счастью, часть снарядов зарывается в грязи без разрывов. Бух... ух... В этот раз смерть обошла нас стороной.

24 августа. Мощный взрыв, прозвучавший особенно внушительно в ночной тишине. Горячая воздушная волна, будто из открытой дверцы домны, проносится над темной равниной. Просто произошел второй подрыв плотины. Нам не найти действующих гидростанций: они определенно выведены из строя.

Идем в наступление. Танки полка «Викинг» сползают по крутым дорогам, ведущим к берегам Днепра. За ними на полной скорости следуют бронетранспортеры с войсками. Они совершают настоящий слалом в попытках объехать бесчисленные воронки и трупы людей и животных, загораживающие дорогу. Красные на противоположном берегу отчаянно пытаются задержать эту грозную лавину танков и пехоты.

Поворачивая, мы уже видим первые десантные резиновые лодки саперов, готовящиеся под пулеметным огнем форсировать реку. По нашим танкам ведется огонь, охватывающий территорию на многие километры, из зениток, которые используются как противотанковые орудия. Танки меняют позиции в ожидании момента, когда наведенный понтон позволит им переправиться через Днепр.

Мы же цепко держимся за железные стойки наших бронетранспортеров, направляясь к берегу. Прежде чем стрелять, ждем, когда подойдем на дистанцию действенного огня. Сотни «Штук» с адским воем пикируют на батареи красных, которые частично замаскированы камуфляжными сетками и ветками.

В сотне метров перед нами только что опрокинувшийся грузовик катится, переворачиваясь снова и снова, уничтожая, видимо, взвод противотанковой роты. Из тридцати человек ни один не спасается. Раненый с перебитыми обеими ногами просит нас прикончить его. На это нет времени. Земля трясется, кажется, все распадается и исчезает. Ослепительная вспышка. Дьявольский грохот. Снаряд попал в передок нашего бронетранспортера. Чудо, что мы еще живы.

Повсеместно сцены смерти. Пока мы мучительно откапываем остатки грузовика, по нам ведется ураганный огонь. Несколько человек попали в ловушку между металлическими частями разбитой машины. Здесь тоже опасно. Мы не можем их выручить — в менее чем пятистах метрах от нас батареи русских.

Я обнаруживаю вдруг, что пропал мой МР-40. Очевидно, его завалили обломки грузовика. Хватаю другой автомат из рук погибшего роттенфю- рера (обер-ефрейтора), чьи остекленевшие, неподвижные глаза больше не видят ужасного, смертельного сражения вокруг нас. Возникает впечатление, что интенсивность огня русских увеличивается.

Снаряды и взрывы обрушиваются со всех сторон. Больше не решаюсь поднять голову. Лежа плашмя на земле, пытаюсь определить, ведут ли наступление другие подразделения полка. Нельзя оставаться в этом аду долго. Боже, если мне будет суждено выбраться живым из всего этого, то я преклоню колени в церкви Виттенберге и буду молиться.

Кто-то должен взять на себя ответственность. Поднимаю левую руку. — Взвод! Вперед! МР-40 кажется ужасно тяжелым. Должно быть, я поранил руку об обломки перевернувшегося грузовика. На бегу мне вдруг приходит в голову одна мысль: у меня нет патронов. Боже мой, какая глупость с моей стороны! Через несколько минут, пользуясь затишьем, вижу солдата, который несет внушительный патронташ, перекинутый через плечо. Хватаю несколько магазинов (по 20 патронов в каждом).

Теперь я полностью оснащен для форсирования Днепра. Огонь русских постепенно ослабевает. Люфтваффе и орудия наших танков подавляют батареи красных одну за другой. Саперы, рассредоточенные по берегу, наводят первые понтоны. Через несколько часов мы тоже переправляемся по понтонному мосту, прикрываясь броней танков.

Далее всего лишь операции по ликвидации отдельных очагов сопротивления противника. 27 августа. После ужасного сражения взят Днепропетровск. Но одна сторона гигантской Запорожской плотины разрушена на длину почти в двести метров. Из девяти турбогенераторов общей мощностью в более чем полмиллиона киловатт пять вывезены русскими. Другие преднамеренно выведены из строя саперами НКВД, которые просто запустили их на полную мощность без смазки.

Огромная масса бетона, каменных глыб и железа обречена на бесполезное существование. С гигантским продуктом советского гения покончено. Уже прибыли эксперты генерал-лейтенанта Томаса, чтобы определить размеры ущерба. Специалистам из организации Тодта придется потрудиться, если они собираются вернуть плотину к работе в течение нескольких месяцев.

(Мощность Днепрогэса в 1932 году составляла 650 тысяч киловатт. В 1943 году организация Тодта снова привела гидроэлектростанцию в рабочее состояние. Но введенные в строй мощности не превышали 38 тысяч киловатт, что составляло 5 процентов от довоенных.) Такую работу нельзя, разумеется, завершить без труда и хлопот. Между тем у нас целая неделя для отдыха. Мы, конечно, заслужили ее. У Франца немного поранена рука, но его состояние не настолько серьезно, чтобы рассчитывать на эвакуацию в госпиталь Хохенлихена (немецкий госпиталь для лечения членов СС).

Шольцбергу не так повезло. Разрыв снаряда снес ему голову, как только он ступил на восточный берег Днепра. 16 сентября. В Новогеоргиевске нет ничего, кроме развалин... На километры нет ни одного стоячего сооружения. Улиц больше нет. Только траншеи среди обломков и рухнувшей каменной кладки. Повсюду остовы разрушенных домов, которые еще слегка дымятся. Случается услышать глухой взрыв снаряда или гранаты, до которых добрался жар еще тлеющих пожаров.

По четырем углам пепелища, бывшего ранее городом, установлены указатели со стрелками, указывающими, где найти различные склады снабжения, полковые медпункты, дивизионный штаб и т. п. В дневное время город выглядит неестественным, безмолвным, почти пустынным. Редкие жители, осмеливающиеся выйти на улицы, ходят, глядя прямо перед собой и делая вид, что нас не замечают.

Они кажутся удрученными и жалкими. В других занятых нами городах русские, казалось, воспринимали оккупацию с неким подобием фатализма и обреченности. Но в районе Новогеоргиевска есть партизаны. И все же группы жителей собираются вокруг плакатов, вывешенных нашей службой пропаганды.

Они перечисляют все виды разрушений, за которые ответственны команды НКВД. Есть другие плакаты, которые разъясняют планы восстановления и распределения земли, разработанные помощниками генерала Томаса. Русские задумчиво покачивают головами и идут дальше. Ночи в Новогеоргиевске более оживленны.

«Оживленны» — не то слово. В течение трех дней нас донимали группы партизан, постоянно нападавшие на грузовики и отдельные отряды солдат. Некоторые шайки партизан скрываются днем в развалинах города. Или, возможно, они маскируются под честных рабочих, владея документами, доказывающими, что у них есть работа. Поэтому их трудно разоблачить и схватить.

Другие укрываются, видимо, в близлежащем лесу Градижск и по ночам проникают в места, где имеют своих сторонников. По приказу местного коменданта с семи часов вечера установлен комендантский час. После этого часа патрули задерживают всех, у кого нет пропуска. Арестованных сажают в муниципальную тюрьму в качестве заложников. Несмотря на это, по словам солдат 17-й армии Штюльпнагеля, оккупирующих город, нападения партизан становятся все более частыми.

Снова и снова убивают офицеров и солдат на улицах, взрываются мосты, пускаются под откос поезда, обстреливаются из автоматов или забрасываются гранатами снабженческие подразделения, пользующиеся побочными путями. И никто из задержанных не признает какую-либо связь с партизанами.

На все вопросы русские отвечают, что они ничего не знают, ничего не видели, ничего не слышали. А убийства продолжаются. Скоро находиться в городе будет опаснее, чем участвовать в атаке под артиллерийским обстрелом. Сегодня вечером убиты два финских шарфюрера (унтер-фельдфебеля) из полка «Норд».

23 сентября. Мы отправляемся на рассвете. Идем в Красную для проведения карательной операции. В этот раз партизаны зашли далеко, подорвав два бензовоза. Шестеро солдат были убиты и трое ранены. Последние ужасно обожжены и определенно не выживут. Нельзя позволять этим террористам продолжать их преступления.

Несколько крестьян сообщили нам, что некоторые подозрительные группы скрываются близ Красной. Полковник немедленно приказал голландскому унтер- штурмфюреру (лейтенанту) Колдену взять под свою команду два взвода и прочесать лес Градижск. Выделено по одному бронетранспортеру на взвод. Мы отбыли около шести часов утра. При почти дневном свете.

Имею при себе в качестве командиров отделений шар- фюрера Дикенера и роттенфюрера Либезиса. Один прямая противоположность другому. Дикенер — большой, спокойный, неразговорчивый уроженец Вюртемберга, лаконичный, сдержанный и не особенно чтимый в своем отделении. Солдаты считают его надсмотрщиком, но он, видимо, относится безразлично к их мнению и поддерживает дисциплину посредством угроз и наказаний.

В свое время он состоял в СА и был вовлечен в заварушку 1934 года, когда произошла история с Рёмом. С другой стороны, Либезис — бодрый тирольский крестьянин. Он ревет, как разъяренный бык, если его приказы не исполняются, но в увольнении щиплет за задницы русских баб и выпивает со своими подчиненными, как обычный рядовой солдат.

Храбростью в бою он заслужил Железный крест и серебряную руну СС. Несмотря на все его недостатки, солдаты отделения Либезиса считают его первоклассным командиром. Мы снова переправляемся через Днепр по понтонному мосту. Но в этот раз не опасаясь снарядов и бомб.

Без артобстрела, но под проливным дождем. Конструктор бронетранспортера, не сомневаюсь, прекрасный изобретатель, но он мог бы, по крайней мере, предусмотреть для нас алюминиевую крышу или хотя бы брезентовый верх.

С автоматами и пулеметами между колен и с поникшими под дождем плечами мы, должно быть, выглядим жалкой кучкой охотников за террористами. Мы проезжаем деревни, жители которых со страхом наблюдают за нами. Затем бежим и запираем их в своих домах. Они уже поняли разницу между эмблемами птицы на рукаве и на груди. Вероятно, они говорят друг другу: «Птица на рукаве очень опасно. Не надо попадаться им на глаза».

Отличительный признак СС состоит в том, что мы носим нацистского орла на левом рукаве. Солдаты вермахта носят его на груди, справа. И вот нескончаемый лес — Красная. Колден спрыгивает из кузова первым. Следуя за ним, я направляюсь к дому старосты, который узнается по ржавым остаткам серпа и молота, совершенно оторванных.

Эсэсовцы с карабинами наготове тоже выбираются из грузовиков. Лейтенант открывает дверь ногой. В доме находится старик неприятной внешности и две женщины, парализованные от неожиданности страхом, когда мы входим.

. Колден знает несколько слов на украинском и спрашивает старика: — В деревне или окрестностях имеются незарегистрированные жители? Старик явно затрудняется с ответом. Он поднимает голову и смотрит на каждого из нас по очереди в замешательстве и сильном страхе. Наконец бормочет: — Нет, никого нет, кого вы не знаете.

Я поворачиваюсь к лейтенанту: — Не думаю, что мы чего-нибудь добьемся от него, ун- терштурмфюрер. Лучше опросить обычных людей. Женщины особенно склонны к общению. — К черту! Он заговорит или получит пулю, грязный ублюдок!

Голландец вытаскивает свой маузер и наставляет дуло в грудь старику. Посинев от ярости, он забывает говорить по-украински и кричит старику: — Ладно, негодяй! Если не скажешь, где эти грязные партизаны, я всажу в тебя свинец, не будь я из Гронингена.

Он хватает старика за плечо и яростно трясет его. — Террористы! Не понимаешь? Террористы! Что тебе известно о террористах? Старик медленно сползает на колени и хватается за подол плаща Колдена.

— Сжалься, батюшка. Не убивай! Он смертельно бледен и дрожит. Ползает по полу, стараясь увернуться от сильных пинков голландца в солнечное сплетение. — Сжалься!

— Грязная свинья! — орет Колден. Он стреляет три раза. Старик обмяк, его глаза закатываются до белков. Лейтенант глядит на расползающееся пятно крови на полу так, словно не понимает, что случилось.

Внезапно, не знаю почему, у меня возникает желание вцепиться в горло подлому голландцу. Бедный старик! Однако мы на действительной службе. Эсэсовец не должен поддаваться чувствам. Когда выходим, Колден, белый как мел, поворачивается ко мне: — Знаю, что совершил глупость! Потерял самообладание.

Но старый негодяй что-то знал. Они все что-то знают. И не говорят. Тем хуже для них! Слишком много наших солдат погибает! На улицах пусто. Селение выглядит мирно, но мы видим, как жители со страхом наблюдают за нами из окон.

Все слышали выстрелы и, должно быть, догадались, что мы ищем террористов. К нам подходит унтершарфюрер (унтер-офицер) Мартин, который командует вторым взводом.

— Что случилось? Русские выглядят запуганными! Мартин — ветеран «Лейбштандарта». Он прослужил более месяца в Восточной Пруссии в «Вольфшанце» («Волчье логово» — название находившейся здесь штаб-квартиры Гитлера). Затем его снова послали на фронт.

Он все еще носит нарукавную нашивку с именем фюрера и гордится тем, что входил в состав личной охраны Ади, когда тот был во Франции. В остальном он всегда весьма добродушен и флегматичен. Родом Мартин из Любека и довольно простоватый парень. — Не в настроении разговаривать, так? — спрашивает он.

— Перестань, Мартин! — рявкнул Колден. — Мы здесь не для того, чтобы шутить. Голландец поворачивается к нам: — Ваши солдаты должны блокировать всю зону. Никто не должен покидать своего дома.

Приказы передали по отделениям, и мы двинулись к центру деревни. По пути лейтенант отдает свои распоряжения. Сначала мы опросим местных жителей и, если ничего не узнаем, прочешем лес. Но у нас мало шансов, потому что партизан, скорее всего, крестьяне уже предупредили о нашем прибытии.

Мы разделились. Я подзываю двух эсэсовцев, которые находились поблизости, и приказываю им следовать за мной. Выбираю вполне приличный дом, и мы втроем в него вторгаемся.

Нам навстречу поднимается старый крестьянин в рваной одежде, с окладистой бородой. У растопленной печки в глубоком кресле сидит женщина, видимо парализованная. Она остается неподвижной, но в страхе выпучила глаза. Несмотря на свой грозный вид, я чувствую себя неловко.

О чем буду спрашивать этих людей? Прячутся ли террористы у них в шкафу? Глупый вопрос, ибо сам не могу поверить, что они скажут «да». На шум из двери в дальнем конце комнаты выходит другая, более молодая женщина. Она молча глядит на нас.

Я спрашиваю: — Здесь есть террористы? Чувствую, что выгляжу крайне глупо. — Нет, господин, нет, — заверяет меня старик.

Несмотря на его невинный вид, у меня сразу возникает чувство, что он валяет дурака, в действительности что-то зная. Но что делать? Он выглядит подавленным, его пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Он ничего не скажет. Два эсэсовца смотрят на меня с удивлением и вопросительно. Они явно считают, что я показываю себя не с лучшей стороны.

Обращаясь к молодой женщине, заставляю себя говорить более уверенно и резко. Она тоже ничего не говорит, кроме «нет и еще раз нет». Все это выводит меня из терпения. Я начинаю кричать и угрожающе помахивать кулаком.

— Проклятые дикари! Нам нужно прикончить каждого из вас, прежде чем вы заговорите? Но перед лицом молчаливых русских понимаю, что продолжать эту сцену бесполезно. Даю понять двум эсэсовцам, что можно уходить. Хлопаю дверью за собой как можно сильнее и слышу звон разбивающегося стакана. Слабое утешение.

Не сделав и десяти шагов, слышим активную перестрелку. Спешим в направлении, откуда исходит звук стрельбы. Вижу дюжину убегающих людей. Останавливаюсь и затем догадываюсь, что случилось. Рядом с нашими грузовиками лежат на земле трое часовых, которых мы оставили для охраны. Один из них еще стонет.

Партизаны! Должно быть, они подобрались к грузовикам, когда увидели, что мы удалились. Но ведь деревня окружена. Как им удалось это сделать? Нельзя терять ни одной минуты. На звук стрельбы наши солдаты бегут со всех сторон. Как старший, я приказываю им садиться в кузов грузовика. Времени для разъяснения обстановки нет. Важно перехватить бандитов.

Мы срываемся с места. Бронетранспортер несется в лес на предельной скорости. Вдруг мы тормозим. Водитель заметил среди деревьев немецкий мундир. Я спрыгиваю и в ужасе отступаю. Это рядовой моего взвода, берлинец лет двадцати, который прибыл к нам месяц назад.

Его лицо представляет собой одну сплошную страшную рану. Ему вставили большую ветку в рот, отвратительно исказив его. Замечаю, что они избивали беднягу палками, затем прикончили его штыком. Живот берлинца в крови. Грязные твари! Но я пока ничего не понимаю. Они только что убежали. Очевидно, бедного парня убили недавно, тайком, пока он стоял на часах.

Они заплатят за это. Совершенно потрясенный, взбираюсь снова в кузов. — Едем! Дальше! Надо догнать их и схватить! Схватить их. Но как? Лес велик. Судя по карте, он тянется до Хорола и Миргорода. Часы поиска пешком через труднопроходимый подлесок не дают результата.

Напрасно исследованы все дороги в радиусе двадцати пяти километров. Как обычно, партизаны неуловимы и, кажется, обладают крыльями. Неохотно приказываю возвращаться. Солдаты молчат. Со сжатыми кулаками и напряженными лицами они думают о своих товарищах, за которых надо отомстить.

В Красной все население собрано на рыночной площади, перед неким подобием военного мемориала. Это — бронзовый солдат, размахивающий ружьем. Жители села собраны по приказу Колдена. Перед ними лежат на земле мертвые тела. Мертвые немцы... Я подхожу к голландцу.

— Не мог найти их, лейтенант! — После некоторого молчания добавляю: — Вы нашли тело рядового в лесу? — Рядового? Нет, только тех, которые там. — Он указывает на трупы. — Это солдаты, убитые у грузовиков. Я распоряжусь относительно другого парня.

Вызваны несколько эсэсовцев. Они спешат на окраину деревни. Колден поворачивается ко мне, его лицо напряжено. Вижу, как вздулась вена на его лбу. — Грязные свиньи! Они заплатят за это. Я говорил тебе, они все знают. Все эти грязные украинцы ненавидят нас. Режим красных обрек их на рабство, но, несмотря на это, они стремятся всадить нам нож в спину.

Они любят свою русскую землю, любят. Отлично, они насытятся ею! Мы набьем ею их рты, — говорит он, ухмыляясь. Через несколько минут возвращаются два эсэсовца. Они несут на обрывке брезента мертвое тело молодого берлинца. У одного из эсэсовцев текут слезы. — Ужасно! — шепчет Колден, отворачивая плащ, прикрывающий тело. — Пусть русские полюбуются на это.

Давайте, давайте, проведите их мимо этого, пусть они подышат этим и потрогают его. Пусть узнают, что может случиться с ними самими, — говорит он двум эсэсовцам, выполняющим функции санитаров. Вдруг он выхватывает автомат из рук капрала, стоящего рядом. — Ублюдки! Вот что с ними случится, скорее всего! — рычит он, стреляя в толпу.

Вопли и крики. Русские, стоящие впереди, падают на землю. Сомкнутые ряды местных жителей рассеиваются. Они в ужасе стремятся разбежаться по домам. Охранники СС пытаются сначала удержать их. Затем, поддавшись безотчетной ярости, они тоже стреляют в массу людей и бьют их тем, что попало под руку. Происходит кровавая бойня.

Русские бегут во все стороны, крича от ужаса. Женщина, обезумевшая и растрепанная, бежит к большому пруду, держа в руках младенца. Она, как животное, воет от страха. Автоматная очередь сбивает ее с ног. Ребенок катится и катится по земле. Я бросаюсь вперед. Хватаю куль пеленок и бегу с ним под навес дома. Пусть будет спасено хотя бы одно человеческое существо. Сейчас эсэсовцы не поддаются контролю.

Вся их ярость, накопленная за последние несколько дней пребывания в оккупированных деревнях, под непрерывными атакаки партизан, прорвалась наружу. Они обезумели. Повсюду льется кровь. Этих людей обуяла жажда крови. Они больше не дисциплинированные солдаты, подчиняющиеся любой команде, но свирепые звери, которых невозможно сдержать.

Все это ужасно. Кровь. Дикие крики. Яростное избиение. Удушающий черный дым поднимается вверх над несчастной деревней. Должно быть, горят соломенные крыши, подожженные трассирующими пулями. Роттенфюрер Либезис прислоняется к стене с отупелым видом. — Либезис, помоги мне остановить это безумие! Приходится кричать ему в ухо.

Автоматная стрельба, вопли русских женщин, детей и стариков и крики эсэсовцев сливаются в ужасающий гам. — Сделать ничего нельзя, Нойман! — говорит он, уставившись на меня так, словно потерял рассудок. Его голова болтается из стороны в сторону, как у пьяного.— Нельзя остановить людей, почувствовавших жажду крови, — страдальчески бормочет он. — Они не жалеют собственных жизней. Что может для них значить смерть других?

Убийство кажется им делом легким и естественным. Он вяло машет рукой в сторону рыночной площади. — Смотри, юнкер! Смотри на этих людей, которые вчера шутили и смеялись как дети! Они превратились в диких зверей просто потому, что обозлены и жаждут мести. — Но часовых и рядового убили не эти русские.

— Не имеет значения, Нойман. Они могли бы спасти себя, предоставив информацию. Они должны заплатить за то, что не сделали этого. — Ну а ты, Либезис? Он начинает дрожать. Его лицо принимает ужасное выражение. Это лицо безумца.

— Мне все время страшно, просто страшно, — говорит он. Тон его голоса внезапно меняется. — Боюсь смерти, крови, войны — всего этого. Сейчас же я просто в шоке, У меня сдают нервы, юнкер. Действительно сдают нервы! Я резко от него отворачиваюсь. Мы сходим с ума.

В голове разносятся эхом человеческие вопли. Всплывают в воображении картины крови и дыма. На земле, в грязи лежат женщины. Это уже слишком. Взявшись за маузер, я спешу к шарфюреру Дикенеру, которого вижу рядом. Его мундир запачкан грязью. Он стоит расставив ноги, держа карабин. Лицо — в красных царапинах. Следы от ногтей.

— Дикенер, приказываю призвать к порядку ваших солдат. Это бойня позорит честь мундира, который мы носим! Он смотрит на меня. Сначала мне кажется, что он меня не понимает. Затем он ухмыляется циничной улыбкой: — Вы хотите сделать из меня дурака, Нойман? Где, по- вашему, мы находимся? На пикнике в воскресной школе? Вы теперь эсэсовец, юнкер. Это ваших людей подвергли бойне, как вы выражаетесь! — Он пожимает плечами. — Во всяком случае, приказ отдал Колден. Идите к нему.

— Я отправлю вас, Дикенер, в Тарнув. (Одна из тюрем, предназначенная для провинившихся эсэсовцев. Находилась в Польше, в городе Тарнув, к востоку от Кракова. — Ред.) За отказ выполнить приказ. Вы — свинья, Дикенер! Внезапно тот побледнел и резко щелкнул каблуками. — Виноват, господин офицер. Слушаюсь! Он вынимает свисток и издает длинную трель.

Но солдаты, кажется, его не слышат. Колден шагает к нам крупными шагами. — В чем дело? Что случилось, Нойман? — Случилось то, что происходит, унтерштурмфюрер. Если вы не отдадите приказ немедленно остановить бойню, я приму командование над ротой. И поверьте, в моем рапорте вы будете упомянуты не с лучшей стороны!

Он поворачивается к Дикенеру: — Он не в своем уме! Какая собака его укусила? Голландец переводит на меня взгляд. — Рапорт? Бойня? Что ты несешь? Ты еще ничего не видел, ты — хныкающий юнкершика! Иди-ка ты, убирайся отсюда, или я напишу в рапорте, что ты оскорбляешь вышестоящего офицера и не соблюдаешь субординации.

Что ты думаешь обо всем этом? Считаешь, что мы забавляемся? Думаешь, что солдаты играют в Джека-потро- шителя? А как насчет твоих товарищей? Полагаю, ты воображаешь, что состоятся трибуналы, которые решат по закону, кто виновен, а кто нет. Послушай, ты, глупый сосунок, если мы будем медлить с этим и не преподадим этим проклятым мужикам несколько суровых незабываемых уроков, партизаны уничтожат наших солдат больше, чем все армии Тимошенко и Буденного, вместе взятые.

Он наклоняется ко мне и говорит неожиданно более ровным голосом: — Послушай, Нойман. Успокойся. Ты еще молод. Через несколько лет ты поймешь, что люди, как они есть, более или менее скоты, когда у них власть или, что то же самое, оружие в руках и разумные причины употребить его. У всех у них одинаковая скрытая порочная жилка, даже у тех, которые происходят из так называемых приличных семей, «хороших самаритян».

Только в мирное время эта дурная жилка проявляется просто в ненависти к соседу или к какому-нибудь успешному человеку. На войне солдат убивает, и ему нравится убивать! Между тем эсэсовцы успокоились, и несколько выживших русских вновь собрались на краю рынка. Они сгорбились рядом с телами жертв, громко плача. Одна женщина, став на колени над трупом, вознесла вверх руки, жутко воя, как собака.

Перед отбытием Колден говорит мне: — Фактически ты прав, урок был слишком суров. Больше здесь нечего делать. Он идет к одному из грузовиков и издает протяжные гудки, нажимая на сигнальную кнопку. Я сижу на краю дороги, обхватив голову руками.

В моей голове смешивалось слишком много противоречивых впечатлений — дьявольской, кричащей, издевательской чередой. Жизнь, смерть, убийства, жизнь, смерть... Зачем мы только пошли в СС? Сейчас уже слишком поздно об этом думать.

Теперь нас крепко стиснули эти стальные челюсти, которые не выпустят. Детство, вся моя учеба, Виттенберге, Бригитта проносятся в моей голове подобно призракам прошлого, которое закончилось и ушло отчаянно далеко. Кто я такой, чтобы порицать других? Я тоже стал посланником смерти. Возможно, такова моя судьба.

Свистки, отрывистые приказы, солдаты, бегущие по мостовой, звуки чавкающих сапог по грязной улице. И вот грузовики и бронетранспортеры отбывают. В головном бронетранспортере стоит почетный караул — над телами убитых солдат, лежащих на брезенте.

Так или иначе, мы все набились во вторую машину. Большинство домов Красной горит. В огне вся деревня. Дома рушатся среди мириад искр, остаются только обугленные остовы, зловеще чернеющие на фоне облачного неба. Были применены зажигательные гранаты — и от домов ничего не осталось.

24 сентября. По ночам меня преследуют видения ужасных сцен в Красной. Возможно, мы, СС, жестоки и беспощадны. Но партизаны тоже ведут бесчеловечную войну и не знают пощады. Может, их нельзя порицать за желание защитить свою страну, но все равно наш долг состоит в их уничтожении. Где искать настоящую справедливость? Если она существует вообще.

Поразительно, что Верховное главнокомандование делает вид, будто ничего не знает об этих карательных операциях СС. Оно закрывает глаза на это, поскольку тоже знает, что обуздать террористов можно только посредством массовых казней. Когда убивают жен и детей этих бандитов, виновных в подлом и трусливом убийстве какого-нибудь немецкого солдата, то эти бандиты, возможно, задумаются. Если, конечно, карательные меры не увеличивают число партизан и их жажду мести.

Так возникает порочный круг смертей, до бесконечности. Все равно этого нельзя постичь. Несколько месяцев назад, когда мы вступали в украинские деревни, нас приветствовали как освободителей. Триумфальные арки воздвигались практически во всех деревнях, через которые мы проходили (на Западной Украине, где ощущалось недовольство форсированной «советизацией » 1939—1941 гг.

Однако и там вскоре немцев будут в большинстве ненавидеть (хотя будут и те, кто пойдет воевать в дивизию СС «Галичина» и другие формирования). — Ред.). Где бы мы ни останавливались, приходили делегации местных женщин во главе со старостами, с цветами и традиционными хлебом и солью. Невозможно поверить, чтобы эти люди были изменниками своей страны или даже потенциальными коллаборационистами.

Энтузиазм был всеобщим, и задержки движения, случавшиеся из-за стремления этих толп приветствовать наши танки, свидетельствовали о подлинном характере этого энтузиазма. Сейчас обстановка совершенно иная. Каждый житель замкнулся в своей скорлупе. Освобожденное население относится к нам враждебно.

По-моему, имеется несколько причин этого. Начнем с совершенно бесспорного факта. Службы генерала Томаса совершили серьезные ошибки в методах организации производства и торговли на оккупированных территориях. В 1936 году генерал-лейтенанта Томаса поставили руководить экономическим отделом Генштаба.

С того времени он отличился составлением четырех досье, известных как зеленое, красное, желтое и коричневое досье. В них он разъяснял свою программу рациональной эксплуатации будущих оккупированных территорий как на Востоке, так и на Западе. Россию он поделил на двадцать пять зон, от Балтики до Кавказа и Урала. В предместье Берлина, в Целендорфе, готовились будущие специалисты по главным отраслям промышленности, торговли и ремесел.

Эти группы специалистов генерала Томаса, ответственные за эксплуатацию оккупированных территорий, столкнулись с почти неразрешимыми проблемами. Большинство заводов и электростанций красные при отступлении разрушили. А несколько заводов, которые сохранились, были демонтированы, а их оборудование отправлено в Германию.

Таким образом, население обрекли на безработицу и нищету. Русские на оккупированных территориях не преминули обвинить во всем вермахт. Разумеется, подрывные радиопередачи и листовки, напечатанные в Москве, усугубляли положение. В первые недели оккупации наша немецкая пропаганда повторяла снова и снова, что колхозная система должна быть уничтожена.

Однако колхозы пришлись по душе генерал-лейтенанту Томасу, хотя они не удовлетворяли крестьян. И что в результате? Крестьяне почувствовали себя обманутыми. Они прислушивались больше к московскому радио и попадали в ловушки, подстроенные Кремлем, который вел свою игру.

В июле Сталин обратился к русскому народу с очень четкими и понятными словами: «В силу навязанной нам войны наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом — германским фашизмом... Вместе с Красной армией на защиту Родины поднимается весь советский народ.

Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага? Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война все изменила.

Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом... Онемечивание, превращение [свободных народов СССР] в рабов немецких князей и баронов. Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том, быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение...

Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага... При вынужденном отходе частей Красной армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего... Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно, безусловно, уничтожаться.

В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия...

Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зарвавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом... Все наши силы — на поддержку нашей героической Красной армии, нашего славного Красного флота! Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!»

В этом обращении не было никакого упоминания о жалости. Мы — враги. Нас следует разбить. Что делать со всем этим? Такие ужасные операции, как карательная акция в Красной, несомненно, бесчеловечны. Но встает вопрос: можно ли их избежать?

Сама война чудовищно бесчеловечна. И нынешняя война может быть закончена только уничтожением той или иной воюющей стороны.

4 января 1942 года. С середины декабря на всех фронтах установилось более или менее затишье. Над равниной, от Дона до Москвы, дуют студеные ветры с Урала. Обстановку диктует сильный холод. Людям не остается ничего, кроме как подчиниться. Самая тяжелая и жестокая зима в России за последние сорок лет. Сами красные признают это.

Мрачная, зловещая, колючая зима, которая отражает, кажется, колоссальную и беспощадную битву гигантов. Природа теперь самый эффективный союзник России. В нашем секторе, на всем протяжении реки Кальмиус (фронт в это время проходил восточнее, по реке Миус. — Ред.) между Сталино и морем, холод хотя и сильный, но сносный.

Но на фронте группы армий «Центр», на подступах к Москве он доставляет нашим войскам ужасные страдания. Сослуживцы, прибывшие из Смоленска или Брянска, рассказывают, что немецкие дивизии в окопах, вырытых зигзагообразно, лежат в снегу и на мерзлой земле. За две недели тысячи солдат умерли от холода. Госпитали полны обмороженных людей.

На запад беспрерывным потоком уходят набитые ими санитарные поезда. Все покрывается толстым слоем льда. Танки и грузовики примерзают к земле, и поэтому больше нам не помощники. Мы узнали, что 5 декабря после боев невероятного напряжения солдаты одной роты 258-й пехотной дивизии, достигшей окрестностей Москвы, были забиты насмерть из-за того, что их оружие замерзло и стало бесполезным.

Рабочие местного завода просто поубивали их кирками и лопатами. В лесах под Калугой, Ленинградом и в других местах танковые дивизии Гудериана, а также войска Гота, Гепнера и другие отражают контратаки русских. Наши солдаты действуют в таких условиях, в каких находились ветераны французского императора Наполеона во время его кампании в 1812 году.

Пайки доставляют им нерегулярно. Люди рыщут по местности в поисках павших от холода или истощения лошадей, чтобы добыть себе немного мяса для еды. К счастью, мы находимся в гораздо лучших условиях. В нашем секторе невзгоды более терпимы. 19 января. Я повышен в звании.

Теперь я унтерштурмфюрер (лейтенант). Вчера после полудня, вероятно из-за дефицита развлечений, вручали значительное количество Железных крестов. Сам я получил, помимо Железного креста 1-го класса, Korps-Tagesbefehl (рассылка приказов по корпусу) — занимательное чтиво.

21 января. На основании приказов свыше мы квартируем в маленькой деревне близ села Ряженое на берегах Кальмиуса . Это жалкая дыра, как и все деревни в Донецком крае. Одна главная улица, образованная двумя рядами одноэтажных домов. В центре церковь, построенная из неоструганных досок, с вечным куполом в форме луковицы, покрытым многоцветной глазуревой мозаикой.

Единственное каменное здание — сельсовет — вносит в весь этот анахронизм подобие современной архитектуры. Улицы не вымощены. В ужасную русскую распутицу летом ходишь почти по колено в глубокой, вязкой грязи. Старики рассказывают о том, как курьер-казак во времена Екатерины II Великой, посланный с важным приказом в Царицын, застрял в грязи, когда проходил донскую деревню, и не смог выбраться.

Легенда столь актуальна, что даже сегодня, когда здесь проходит молодой казак, он не забывает помолиться за этого несчастного парня Геспо- ровича, похороненного на главной улице. Зимой вся эта грязь замерзает, поэтому ходишь как по неожиданно замерзшей морской ряби.

Жители столь же невзрачны, как окрестности. Все молодые люди, способные воевать, ушли из деревни или были насильно уведены перед нашим прибытием. Остались одни старики, женщины и дети. Все эти люди, одетые в тряпки из мешковины, проводят время в дрязгах по поводу остатков пищи из нашей полевой кухни. Так бывает повсюду.

22 января. Всю ночь падал густой снег. Этим утром бледное солнце заставляет крыши блестеть, придавая поселку бодрый и приветливый вид. На дальнем конце деревни собираются вокруг общего колодца женщины, многословные и жестикулирующие. В это время они выглядят как все матери мира.

Карл рядом со мной, мы не спеша шагаем по единственной улице, выбирая проходимые места. Наши сапоги хрустят на безупречно чистом белом снежном покрове. Нам нравится наблюдать за всеми этими русскими, живущими своей повседневной жизнью. Проходим мимо кузни.

Кузнец бьет молотом изо всех сил по раскаленной подкове. Он приветливо улыбается нам и продолжает работу. Карл, не останавливаясь, вдруг поворачивается ко мне. — Невероятно, что мы трое смогли все эти годы держаться вместе, — замечает он.

Я улыбаюсь в ответ: — Не бблыпая удача, чем то, что мы ухитрились остаться в живых до сих пор. Будем надеяться, что доживем до окончания этой кровавой войны без... ну, без заминок. Проходим группу финнов, которые недавно прибыли в полк. Они приветствуют нас строго по регламенту: равнение налево и руки выброшены вперед.

У них белесые, почти прозрачные глаза и светлые волосы, подсеребренные сединой. В прошлом году дивизия «Викинг» понесла тяжелые потери, и в конце декабря прибыли новые пополнения новобранцев. — Удивительно, — говорит Карл, словно во сне. — Кто бы подумал, что эти проклятые русские доставят нам столько хлопот? Только черти сопротивляются так же, как они!

— Послушай, Карл, черт с ней, с этой войной. Пойдем к Насте, это позволит нам подумать о другом. Настя заведует местным «солдатским домом». Это старая гостиница, превращенная в солдатский клуб. Через несколько минут мы входим сюда под приветственные возгласы и шутки других офицеров, уже сидящих за столиками со своими кружками пива и маленькими стаканчиками водки.

Подходим к деревянному бару. — Дай нам что-нибудь выпить, дорогуша, — говорит Карл. Настя заворачивает свои светлые косы вокруг головы над маленьким, узким, веснушчатым лицом. У нее привлекательный, довольно полный бюст, в общем, она красотка. Кроме того, она не стесняется дать попользоваться своими прелестями при соответствующем обращении. Предпочтительно с прибавлением пяти рублей.

Настя одаривает нас любезной улыбкой: — Водка, ракия, виноградное вино? — Я хочу легкого крымского вина. А ты, Петер? — спрашивает Карл.

— Я тоже. Выпьем виноградного вина. Он поворачивается ко мне: — Добавил бы к этому жареную рыбу и немного бирючей икры. Я пробовал ее позавчера. Ужасно вкусно!

Ты попробуешь? — Не ожидая моего ответа, он наклоняется к официантке: — Послушай, дорогуша, принеси нам жареную рыбу с икрой. Та исчезает на кухне, и через полчаса мы вальяжно сидим перед огромной порцией донской щуки и каспийской икры, которая в Берлине стоила бы по меньшей мере сто марок.

У России есть свои преимущества. Перед гостиницей останавливается пролетка. Веселый и бойкий Франц сходит с экзотического транспортного средства, сыплет немного мелочи вознице, одетому в засаленную старую робу, и входит с торжественным видом в солдатский дом.

Он направляется прямо к нам. — Знал, что найду вас у очаровательной Насти, — говорит он, садясь без всяких церемоний за стол. — Вижу, заправляетесь. Могли бы и меня пригласить, старые чревоугодники. — Он поворачивается к официантке: — Настя, любовь моя, принеси мне тарелку!

Молодая женщина сразу же приносит оловянную миску, в которую Франц кладет значительную часть нашей щуки. Мы наблюдаем с хмурым видом, как он поглощает жареную рыбу с золотистой корочкой. Он фантастически жаден. Пусть он наш друг, настоящий брат, но в данный момент у него неудовлетворенный до опасной степени аппетит.

Едва не поперхнувшись рыбной костью, он вдруг кричит: — Да, чуть не забыл! Я принял приглашение за вас. От какого-то типа, пока не знаю. Он — бывший унтер- офицер царской армии, в прошлом месяце был в Одессе. Знает немецкий в совершенстве. Он все рассказал мне об осаде города. Кроме шуток, я расскажу об этом вам. Сходим на встречу с ним.

Василий Укарин — странный тип. Костлявый, с бакенбардами, он выглядит так, словно бреется только раз в три-четыре месяца. Ростом более ста восьмидесяти сантиметров, он весит менее пятидесяти килограммов. Когда мы вошли в его дом, он поклонился чуть ли не до земли. У меня возникло опасение, что он переломится пополам.

— Господа, посетив мой скромный дом, вы оказываете мне большую честь. Вот лейтенант, — он указал на Франца, — уже выслушал мой рассказ с большим пониманием и любезностью. Чрезвычайно смущен тем, что он упомянул меня в разговоре с вами, ведь я столь незначительная личность.

Он говорит на довольно напыщенном, устарелом немецком, который порой раздражает. Очевидно, на таком языке говорили при дворе Николая II в 1914 году. Попивая чай, а также водку (маленькими рюмками), мы слушали его рассказ о событиях в Одессе.

— ...В начале июля немецко-румынские войска под командованием румынского командующего Антонеску приближались к Одессе. Крупный порт на Черном море приготовился к борьбе, которая должна была продолжаться несколько месяцев. День за днем город бомбили «Штуки».

Сначала порт и оборонительные сооружения, потом, когда сопротивление усилилось, и сам город. В это время супертяжелые орудия калибром 600 миллиметров на железнодорожных платформах вели огонь по городу день и ночь, превратив его тоннами стальных снарядов в развалины. И эти развалины сметались на следующий день новыми тоннами взрывных зарядов.

Советские войска эвакуировали все. Даже старые, поржавевшие остовы грузовиков и легковых машин, сгоревшие во время бомбежки. Даже указатели и прочий хлам, который армия обычно бросает за ненадобностью, отступая с поля битвы. Лишь высокие разбитые стены разбомбленных зданий и электрические провода, свисавшие на улицах, свидетельствовали о том, что Одесса была ареной сражения.

В городе было тихо. Завывание ветра среди развалин и опрокинутых кирпичных труб выглядело зловещим знамением для немецко-румынских войск, когда они маршировали по пустынным улицам под звуки оркестра. Все ставни были закрыты, а жители заперлись в своих домах, поскольку предпочитали не быть свидетелями того, как их несчастный город попирают сапоги врага.

Василий бросил на нас быстрый взгляд, затем, увидев, что мы оставались бесстрастными, продолжил: — Прошло немного дней, и войска генерала Антоне- ску начали осознавать, что город отнюдь не вымер. По ночам слышались под землей странные звуки.

Патрули, совершавшие обходы районов города, докладывали, что слышат шумы, крики, команды, но обнаружить ничего не могут. Затем начались убийства. Вначале бандиты охотились за отдельными солдатами. Мы почувствовали вдруг, что старик не решался смотреть на нас, что его голос дрогнул. Особенно после того, как он произнес слово «бандиты». Но он возобновил рассказ:— Затем было совершено ночью нападение на грузовики вермахта. Они были расстреляны из автоматов. Солдаты, находившиеся в кузовах, исчезли. Их больше никто не видел.

И вот однажды, во время проведения совещания в штабе, на которое собралось около сотни офицеров, здание штаба немецко-румынских войск было взорвано. Из развалин откопали около тридцати человек. Остальные погибли под завалами камня и гравия.

На следующий день начались репрессии. За два дня расстреляли 18 тысяч евреев. В предыдущие недели немцы произвели должным образом перепись всех евреев города и людей с примесью еврейской крови. Атмосфера маленькой комнаты, в которой мы сидели, вдруг стала напряженной, словно ее зарядили электричеством. Нам показалось, что русский затруднялся в выборе слов, которые были бы для нас приемлемыми.

«Должным образом» звучало фальшиво. Эти слова казались неискренними. Мы терпеливо ждали, как далеко он зайдет в своем подобострастии. В его искренности можно было усомниться. — После инцидента со штабом евреев отвели на скотобойню и склады, расположенные за доками. Был получен приказ уничтожить их всех.

Румынские и немецкие солдаты открыли двери складов, словно выпускали всех на волю. Евреи выходили, обрадованные неожиданной свободой, надежду на которую потеряли, но были встречены перекрестным огнем десятков пулеметов.

С отчаянными криками и метаниями, как ведут себя звери с целью избежать смерти, они гибли массами, были изрешечены пулями. Некоторые пытались броситься в море, но их убивали из автоматов. Такая гибель не лучше. На скотобойне применялись ручные гранаты. Вероятно, по прихоти офицера, командовавшего убойным отрядом.

Но гранаты производили слишком много шума, поэтому командовавшие расстрелом офицеры сочли лучшим быстро и эффективно закончить дело при помощи старых добрых пулеметов фирмы «Шкода». Неожиданно Василий встал и прошел по комнате к медному самовару с гравировкой.

Он стоял на подобии серванта. Василий повернул краник и наполнил чайник новой порцией зеленого, пахнущего мятой чая, который пьют русские. Манерно, с жеманными жестами и бесконечными замечаниями типа «Простите», «Пожалуйста», «Извините меня», «Вы позволите?» он налил в чашку каждого из нас горячую, цвета амбры, жидкость. Затем снова сел, задышав свободнее, и нагнулся к нам с заговорщическим видом, словно скрывая факт наличия в кармане своего пальто бомбы замедленного действия.

— Но ведь очень трудно убить столь большое число людей за один раз. В Одессе было зарегистрировано 128 тысяч евреев. В объявлении Верховного главнокомандования говорилось, что все евреи города должны быть выселены и отправлены «под сопровождением» румын в Польшу, где для них подготовили лагеря проживания.

Приказ уточнял, что они должны были следовать «под сопровождением », но ничего не говорил о том, что они должны были есть. Становилось холодно, и на дорогах Бессарабии и Молдавии, ведущих в Карпаты, уже лежал снег. Колонна двигалась по таким дорогам километр за километром.

Километр за километром можно было слышать мольбы о помощи, вопли голодных, озябших существ. Иногда на дороге, вьющейся среди гор, раздавались резкие хлопки ружейных выстрелов. Тысячи таких выстрелов. Когда колонна наконец прибыла в Буковину, стало ясно, что лагеря не потребуются. Перед продолжением рассказа Василий взглянул на нас искоса.

— В Одессе немцы неожиданно выяснили, почему было невозможно до сих пор схватить террористов, виновных в убийствах. Для этого использовалась вся подземная система города. Должен сказать, что обширные катакомбы тянутся под городом еще с римских времен. Древние подземные переходы были построены для обороны или в подобных целях, о которых точно ничего не известно.

На глубине девяти и даже пятнадцати метров существуют настоящие улицы, площади, огромные галереи. И именно там обустроились партизаны. Под землей хранились их оружие и боеприпасы. К тому же, еще до вступления в город дивизий Антонеску, там была в совершенстве налажена организованная жизнь. Хлебопекарни ежедневно пекли свежий хлеб, имелись мясные и продовольственные запасы разных видов, типографии, ружейные мастерские и даже миниатюрная тюрьма.

Радиостанция поддерживала постоянную связь партизан с гарнизоном Севастополя, который снабжал их своей информацией, передавал приказы из Москвы и фронтовые новости. Беспроволочные антенны искусно спрятали в свинцовые трубы, на вид безобидные.

Вначале немцы попытались послать под землю войсковые подразделения. Но выяснилось, что проникнуть туда через узкие проходы шириной в два метра, оборонявшиеся на выходе пулеметчиками в блокпостах из стали и бетона, невозможно. Доложили Верховному главнокомандованию. Из Бухареста прислали специалистов-саперов, и те попытались разными способами взять верх над повстанцами.

В то же время продолжались убийства и подрывы складов боеприпасов и продовольствия. Офицеры штаба Ан- тонеску в отчаянии рвали на голове волосы из-за неспособности добиться конкретных результатов. Они испробовали все. Выходы из подземелья при их обнаружении минировались. Галереи затапливались.

Но многие из них выходили в море, поэтому у партизан иногда просто промокали ноги. Пытались напрочь блокировать выходы. Патрули были выставлены на всех известных входах и выходах из катакомб. И в то же время московское радио продолжало каждый вечер публично выражать радость в связи с героическими подвигами партизан Одессы.

В отчаянии румыны пошли на применение отравляющих газов. Подземные переходы обстреливались разными снарядами, гранатами и контейнерами с отравляющим газом. Но при отсутствии давления газ проникал недалеко. Этот последний способ признали безуспешным, как и все другие. Становились все более жестокими карательные меры против гражданского населения. Надеялись посредством таких средств заставить партизан отказаться от борьбы.

Но и это не дало результата. Василий Укарин снова поднялся и наделил каждого из нас большим стаканом водки. Затем улыбнулся загадочной улыбкой. — Именно на этом этапе я попросил у коменданта разрешение вернуться в эту маленькую деревеньку, в которой родился, — заключил он.

Он дружелюбно смотрел на нас, машинально потирая длинные пальцы своих скелетообразных рук. Я пытался понять, для чего он рассказал нам эту историю, поскольку без знания причины этого испытывал неприятные ощущения.

Первым заговорил Карл: — Когда же наконец партизан уничтожили? — Когда? — произнес старик изменившимся голосом. — Борьба продолжается до сих пор.

После этого мы попрощались. Русский рассыпался в тысячах благодарностей за то, что мы оказали ему честь своим посещением, пригласил зайти снова. Мы не обсуждали свой визит и не принимали никакого решения. Но, думаю, больше никогда не придем к нему.

Этот тип неопределенным образом возбуждал тревогу, и я не мог не чувствовать, что, несмотря на его покорный вид и обходительность, он высказал нам то, что хотел, чтобы мы услышали то, о чем он хотел предостеречь нас. И его рассказ давал обильную пищу для размышлений.

Когда мы молча возвращались в сумерках в лагерь, Франц сказал: — Понимаете, вся эта фигня, которую сообщил нам старик, всего лишь подрывная пропаганда, распространяемая партизанами.

Мы с Карлом ему не ответили. 24 февраля. Почта, видимо, задерживавшаяся, как это часто случается, в том или ином месте, поступила сразу огромной кипой. Письма были отовсюду, некоторые отправлены в ноябре прошлого года.

Иногда полевая почта чересчур усердствует. Клаус написал за всю семью. Короткое письмо по существу и без околичностей. Все хорошо, за исключением мамы с ее невыпеченным ревматизмом и папы с его ангинами. Что касается Лены, то от нее уже несколько месяцев нет ни слова.

Он сообщает, что семья переехала. Думаю, я знаю почему. С тех пор как папа оказался в тюрьме, знакомые люди избегают его по соображениям осторожности или из страха перед гестапо. Ему пришлось просить администрацию железной дороги отослать его назад в Гамбург. Другая порция новостей несколько удивила.

Лизалотта пишет, что нашему ребенку уже год. Она дала ему имя Петер. Администрация Лебенсборна позволила ей содержать в пансионате ребенка чуть дольше. Судя по ее письму, младенец блондин, нормального веса и похож на меня. Забавно, но я не ощущаю себя отцом.

6 марта. Зима кончается. По тысяче признаков заметно, что природа обновляется, меняет кожу. Как прозрачно течение реки, когда сходит снег. Мне близка эта строчка стихов, ритм и экспрессия которой выдают руку мастера. Строго говоря, снег еще не сошел, но таял — и вовремя. Надеемся, что операции скоро возобновятся. 4 апреля. Этим утром к нам приехал генерал Гилле из штаба ССФХА (верховное командование СС). Я впервые получил возможность видеть его вблизи.

Он завтракал в нашей столовой. Поразил меня чрезвычайной простотой и добродушием. Говорят, что в служебной обстановке он очень строг. Мне, однако, генерал не показался чересчур суровым. Довольно высокий, подвижный для своих пятидесяти с лишним лет, чуть лысеющий, он обладал румяным лицом и носом бонвивана. Очки в черепаховой оправе усиливали впечатление заразительного добродушия, которое он производил.

Гилле носил повязанный вокруг шеи рыцарский крест Железного креста с мечами и бриллиантами. На правой стороне его кителя сверкала звезда военного ордена «За заслуги».

24 июля. В окрестностях Ростова-на-Дону грохочут пушки. С передовых позиций мы можем наблюдать, как «Штуки » сбрасывают на красных с высоты в 150 метров смертоносные грузы. Слышится жуткое завывание их двигателей под крыльями.

В течение четырех часов тяжелая артиллерия обстреливает железную дорогу и шоссе Таганрог—Ростов-на-Дону. Русские же, видимо, отчаянно дерутся, и атаки нашей бронетехники отбиты почти повсеместно. Мы занимаем оборону на невысоком холме — господствующая высота на самом южном краю Таганрогского залива.

Отсюда наблюдается белая пенистая линия прибоя, которая бьется о берег, и чрезвычайно голубая вода залива. Большевики противостоят нам на дистанции в 300 метров. Они беспрерывно бомбардируют нас снарядами и минами. Если так будет продолжаться, этот сектор станет непригодным для обороны.

Все гадают, чего ждет Верховное командование и почему оно не вводит в действие главные силы против очага обороны Новочеркасск—Ростов-на-Дону. Утром танки, в том числе «Пантеры», пытались трижды прорваться сквозь оборонительные рубежи красных. Но грозные пушки калибра 76,2 миллиметра отбивали атаки с тяжелыми для нас потерями. Броня наших танков стала толще и лучшего качества.

Но их выигрыш в неуязвимости обернулся проигрышем в тактико-технических свойствах. Механики утверждают, что двигатели работают с натугой, поскольку не предназначены таскать такой груз брони. С приближением солнца к зениту жара становится все более и более невыносимой. Вокруг нас клубится пыль, поднятая бомбежкой железной дороги. Становится трудно дышать. Отсутствие ветра не позволяет развеять пыль.

Впервые русские заставили нас принять тактику окопной войны. Пытаясь остановить наше наступление, они, должно быть, подтянули к Ростову-на-Дону все свои резервы. Против нас, видимо, перебросили немало частей с Дальнего Востока, поскольку большинство солдат, попадающих к нам в плен, — монголы, ойраты или киргизы.

Они на самом деле выглядят как дикари. Несмотря на свой свирепый вид, они становятся в плену робкими и трусливыми. Непривычно наблюдать сейчас точно таких же типов в немецкой форме. Они из пленных, захваченных в прошлом году. Носят на левом рукаве подобие креста с меткой РОА (так называемая Русская освободительная армия) и сверху «X» — значение чего не могу понять, если это не голубой Андреевский крест на белом фоне.

Представляю себе, если кто-нибудь из них попадет в руки соотечественников на той стороне, их судьба будет незавидной. Не прекращается жуткая артиллерийская бомбардировка. Ее вполне достаточно, чтобы свести человека с ума. Беспрерывная канонада, а также дробь пулеметов и автоматов сливаются в один запредельный грохот, который дергает нервы и подавляет волю.

— Я разделаюсь с ними, — говорил Геббельс. Пока они, видимо, заняты тем, чтобы разделаться с нами! Как странно: вдали — голубое небо, лазурное море, чуть заметные барашки волн на далеком пляже, слабое покачивание легким бризом сосен. Там покой и жизнь. Здесь же гибель и смертоносные снаряды.

Все же мы предпочитаем такое существование бесконечной войне, которую вели с партизанами у Кальмиуса. Тогда мы проводили неделю за неделей в охоте за тенями, которые ускользали от нас и пропадали без следа. Когда поступил приказ начать наступление, ни один солдат дивизии «Викинг» не пожалел об этом, мы приготовились к атаке быстро и с легким сердцем.

— Ура-а-а, за Сталина! Ура-а-а, за Сталина! Цепи русских устремляются на нас с бешеным ором. Некоторые из них обнажены по пояс и ничем не экипированы, кроме пилоток. Они атакуют с примкнутыми штыками, пренебрегая опасностью, хотя огонь пулеметов косит их сотнями, образуя большие бреши в атакующих рядах. — Ура-а-а, за Сталина! Ура-а-а, за Сталина!

В соответствии с пропагандистскими листовками красные презирают смерть. Они даже не думают о ней. Когда же красного поражает пуля или осколок, он катается по земле, как младенец. — Ура-а-а, за Сталина! Ура-а-а, за Сталина! Третья волна наступающих войск стремительно катится на нас.

Лица большевиков перекошены. От ненависти или страха? Кто скажет? И все же растут груды трупов. Настоящая бойня, мертвые и раненые в одной массе. Когда ряды атакующих сильно редеют, выжившие останавливаются в нерешительности и, объятые страхом, поворачивают назад. Но они встречают следующую цепь атаки, которая бежит с криками «Ура-а-а, за Сталина!». Тра-та-та-та — строчат пулеметы.

И так час за часом, пока они не извлекут урока. И один Бог знает, когда это случится. У них ведь необъятные резервы живой силы. И все же в этот раз им потребуется несколько часов, чтобы доставить подкрепление. Между тем немецкие танки идут в наступление и быстро прорываются через дезорганизованную оборону противника.

Громыхая на полной скорости через вспаханные поля и дороги, опрокидывая постройки, стоящие на пути, сбивая мертвых и раненых в одну кровавую массу, они упорно движутся вперед с жутким воем сирен. Они открывают путь мотопехоте и войскам СС.

Солдаты «Викинга» бегут за танками, пуская в ход автоматы, ручные гранаты, огнеметы и, конечно, бесценные кинжалы СС. 26 июля. Из тренировочных лагерей в Богемии (Чехии) и Моравии прибыл новый контингент добровольцев. Проходя мимо небольшой группы новичков, получавших экипировку, я заметил вдруг Михаэля Стинсмана. Стинсман! Невероятно.

Я подошел и похлопал его по плечу: — Михаэль, старина! Что ты здесь делаешь, черт возьми? Он быстро обернулся: — Петер Нойман! Ну и ну! Ну и ну!

Михаэль издал продолжительный свист, когда увидел серебряный квадрат на лацкане моего кителя. Он не переставал с удивлением покачивать головой. — Лейтенант! Это ж надо! Я слышал от Клауса, что ты офицер и служишь в «Викинге», но все равно я не думал, что встречусь здесь с тобой. Я положил ему руку на плечо: — Искренне рад увидеть тебя снова, Михаэль. Как там Виттенберге? Расскажи, каким образом ты надел этот мундир?

Я всегда полагал, что СС тебя не привлекает. Он смотрел на меня, слегка улыбаясь. — Знаешь, народ меняется. Я принял решение в декабре. После того как папа Рузвельт начал показывать зубы. Во всяком случае, мне показалось, что все мои друзья на фронте. — Он предложил мне сигарету. — Кроме того, не я один здесь из Виттенберге.

Несколько недель служба пропаганды СС читала нам лекции о Шиллере. Поразмыслив над ними, я решил, что лучше уехать в Брауншвейг, чем горбатиться с киркой и лопатой в Имперской трудовой службе. Мне показалось, что он преднамеренно сдержался, чтобы не добавить: «...и остаться в покое». Мы стояли у складов снабжения 2-й роты, где я рассчитывал найти Франца и Карла.

Поставив ногу на ступеньку лестницы, Михаэль добавил: — В Брауншвейге время не теряли. Там была школа подготовки мотопехоты СС. Больше мы не возвращались в Виттенберге. Оттуда в Позен-Трескау, затем в Невеклов к югу от Праги, где находился анвертерлагер (лагерь обучения кадет СС). И вот я здесь. В моей голове молнией мелькнула одна мысль. Что он говорил тогда — о своей еврейской матери?

Возможно, чуть напрягшись, я повернулся к нему. — Скажи, Михаэль, ко мне это не имеет отношения, но как ты выпутался из... — Из?.. — спросил он, став вдруг серьезным. Между нами установилось минутное молчание. Затем мы направились в караульное помещение на первый этаж. У двери Михаэль сказал: — Знаю, что ты имеешь в виду. Только прошу тебя не говорить об этом ни одной душе!

Он произнес последние слова усталым голосом, затем пожал плечами. — В любом случае это действительно ничего не значит. Мог бы я отделаться? Отправиться в Тарнув? Мне это надо? Я грубо схватил его за руку. — Но, боже мой, дружище! Что тебя заставило выбрать СС?

Он поджал губы. — Не могу понять! Может, вызов судьбе или для жизненного опыта, а может, чтобы показать... кому-то из них! Справившись в караульном помещении, где можно найти Франца, мы спустились в мастерскую по ремонту танков в подвальном помещении. Механики чинили поврежденные бронетранспортеры и танки.

Мы быстро нашли Франца. Увидев Михаэля, он вознес руки к небу: — Стинсман! Боже мой! Ты решил провести отпуск на Черноморском побережье, да? Пока они с большим энтузиазмом хлопали друг друга по спинам, я оглядывался вокруг в надежде увидеть Карла.

— Ты не найдешь его здесь, — сказал Франц, увидев мои старания. — Вместе с одним сослуживцем из 3-й роты он уехал с заданием. В Кривой Рог. Не думаю, что они вернутся до вечера. — В любом случае приятно видеть вас обоих снова, — сказал удовлетворенно Михаэль.

Он взял меня за руку. — Пойдем. В этой дыре должно быть какое-нибудь место, где можно выпить. Выпьем в честь воссоединения нас четырех или трех — в честь старого ордена рыцарей Виттенберге! — добавил он, смеясь. — Но кто я такой, чтобы приказывать? Я жалкий рядовой между парой лейтенантов!

28 июля. Ростов-на-Дону отвоевывается у красных в сражении за каждый дом Весь город объят битвой. Два дня мы ведем атаки на то, что осталось от гигантской фабрики, которая, говорят, производила джем. В ней засела целая советская рота, которая держит под обстрелом привокзальную зону и сортировочную станцию.

Позиция ужасно опасная для нас. Вокруг привокзальной площади, которую мы занимаем, располагаются еще не зачищенные здания. Красные ведут из окон огонь очередями из пулеметов или новых противотанковых ружей Дегтярева, которые имеют большую пробивную силу. Если так будет продолжаться, нам всем достанется! — кричит мне на ухо Либезис.

Однако не остается ничего другого, кроме как держаться. По крайней мере, до тех пор, пока основные силы роты не окружат фабрику и вокзал. Нас не так много, чтобы занять все здания на привокзальной площади. Два взвода держат целый квартал, их недостаточно. Либезис прав. Мы попали в трудное положение.

Приказы вполне конкретные. Держаться и, если возможно, выбивать засевших в зданиях красных. Выбивать. Легко сказать. У нас нет ни одного танка, даже легкого танка с убогой 37-мм пушкой.Если в ближайшее время не подойдут подкрепления, мы будем теми, кого они выбьют. Я приказал своему взводу окопаться саперными лопатками насколько возможно. Узкий ход сообщения связывает наш взвод более или менее с позициями на Торговой улице, удерживаемыми взводом Рекнера, то есть взводом Карла.

Этот ход сообщения стоил нам, между прочим, жизней трех человек. Он недостаточно глубок, поэтому нам приходится ползти по-пластунски, чтобы пересечь площадь. Трем солдатам, получившим наряд на работы, угораздило подняться слишком рано. Один из проклятых снайперов — они засели на всех крышах — не дал им никакого шанса укрыться.

Бой продолжается. Ростов-на-Дону подвергается апокалиптической бомбардировке, которая не оставляет камня на камне. Немецкая артиллерия, «Штуки», пикирующие бомбардировщики, тяжелые орудия русских превращают город в дымящиеся руины. Не замечаю, как ко мне подходит Карл, вскакиваю, когда он кричит мне на ухо: — Вокзал взят! Я только что получил донесение: полроты Улкийая обошли привокзальную площадь у железнодорожного переезда и движутся к нам на помощь.

Вскоре прибывает около сотни солдат. Они движутся гуськом, перебежками. Ползут вдоль стен, используя малейшее укрытие — дерево или постройку. Впрочем, противотанковые ружья Дегтярева наносят потери, их жертвами стали несколько эсэсовцев. Финский лейтенант Улкийай вваливается, запыхавшись, в наш окоп.

Он не без труда выдыхает: — Атаковать надо немедленно! Наступление на фабрику ведет весь полк, затем — насосная станция. Командую я. — Увидев через мгновение наши отупевшие лица, он с улыбкой добавляет: — Не волнуйтесь! С юга атакуют танки. Через пятнадцать минут начинаем продвигаться к фабрике. Красные осознают, что мы пришли в движение, и встречают нас длинными очередями из своих тяжелых станковых пулеметов.

Как бы то ни было, нам удается метр за метром продвигаться вперед, но с большими потерями. Жду каждую секунду, что меня поразит осколок железа, который разрешит все тактические проблемы наступления в обстановке уличного боя. Вокруг меня долбят стены пули, посылая в воздух кусочки кирпича и штукатурки.

Вспоминаю вдруг ковбойские фильмы детства, когда со свистом пролетают пули, за которым следует благозвучное завывание. Сейчас же я не слышу свиста пуль. Неужели русская сталь обладает способностью убивать в тишине? Вот огромные деревянные раздвижные двери. За ними внутреннее помещение фабрики. Вижу несколько чанов большой емкости и какое-то число ржавых металлических ящиков.

В первом ангаре сейчас нет обороны. Отлично. Значит, русские отступают. Осторожно продвигаемся вперед. Вверху огромная стеклянная крыша, но нет ни единого целого стекла. Наступаем на участок битого стекла. Вдруг — страшный взрыв. Деревянные двери перед нами сорваны с петель. Грохот второго взрыва, затем третьего.

Тяжелое орудие русских, должно быть, нацелено на ангар. Солдаты бросаются плашмя на землю. Огонь русских усиливается. Отовсюду на нас осыпаются камни, куски бетона и осколки металла. Надо либо отступить и уйти, либо продолжать двигаться вперед. Если мы остановимся там, где находимся, то рискуем быть погребенными под развалинами ангара, который явно собирается обрушиться на нас сверху.

Я лежу животом на битом стекле, а крохотные осколки, которые взрывом поднимаются вверх, жалят мое лицо. Провожу рукой по щеке. Она вся в крови. Улкийай подает команду, подняв руку. — «Викинги», вперед!

Яростный бросок сокращает дистанцию между нами и советскими солдатами до ста метров. Эти свиньи все еще стреляют, и перекрестный огонь их стрелкового оружия наносит нам большие потери. Пятьдесят метров, тридцать, двадцать, десять. Красные раздеты по пояс и пронзительно кричат.

Гранатами по первой батарее. Удары прикладами карабинов, автоматные очереди, ужасный грохот, глухие взрывы. Пыль, жара. Внезапный рывок. Гранаты. Лежащие в крови тела. Разбитые лица, вспоротые животы. Снова очередь. Гранаты... Трупы множатся. Автоматами и кинжалами мы овладеваем помещением и зачищаем его.

Неожиданно я замечаю, что русский, которого мы приняли за убитого, начинает снова стрелять. С гримасой агонии на лице он гибнет от автоматной очереди. Проходящий мимо солдат кричит мне: — Убьем всех. Никаких пленных!

Из его рта, перекошенного от бешенства, выделяется пена, как у сумасшедшего. Взрыв гранаты в метре от этого солдата заставляет его прекратить движение, он падает. Растянувшись на земле, выдыхает: — Ублюдки! Они меня достали...

Он пытается опереться на один локоть, но поток крови, вылившейся в рот, гасит его последние возгласы. Меня вдруг охватывает страх, заставляющий внутренне напрячься. На этот раз хочу остаться там, где стою. Нет никакой возможности двинуться дальше. В адской пыли носятся раскаленные осколки и камни — непреодолимый барьер.

Вижу перед собой гимнастерку цвета хаки. Стреляю первым. Желтое лицо, перекошенное страхом и злобой, медленно оседает к моим ногам. Я неистово пинаю ногами перекошенное лицо снова и снова. Все еще слышу выстрелы противотанковых ружей. Неужели нет способа подавить их?

Вдруг начинается глухой гул, который заставляет дрожать землю. За ним следует нарастающий грохот 75-мил- лиметровых орудий. Это признаки того, что танки здесь. Они прибыли вовремя. Выбита из строя половина атакующих сил. В нескольких местах образуются бреши, когда бронированные монстры таранят стены. Они мелькают всюду в облаках пыли. Страшная вибрация, как в землетрясение.

Через час фабрика в наших руках. Русских, которые могли бы рассказать, как была захвачена фабрика по изготовлению джема, не осталось. 1 августа. После серьезного боя у Батайска в нескольких километрах от Ростова-на-Дону путь к дальнейшему наступлению был открыт.

Мы движемся на юг по окаймленным фруктовыми деревьями дорогам, которые постепенно поднимаются к подножью гор Кавказа. Флаги со свастикой развеваются от Воронежа до Дона, и мы ведем наступление по всему фронту. Летняя кампания проходит успешно.

Эсэсовцы, оголенные до пояса, поют в своих грузовиках песню о танках: Весь мир, где кости изъедены червями, Трепещет перед нашим наступлением!.. Их кожа загорает на ярком солнце, энтузиазм, переполняющий сердца этих людей и заставляющий их петь, неописуем.

В каждой деревне, которую мы проезжаем, крестьяне долины реки Ея машут нам руками. Они, видимо, несколько смущены внезапно появившейся лавиной немецких войск, двигающейся в сторону Кубани. Оборонительные линии русских прорваны, и нам следует воспользоваться этим успехом для дальнейшего наступления. Быстрее, еще быстрее.

Впереди Кавказ, затем Грузия и Турция. А за Евфратом — Сирия и Египет, где сражаются дивизии Африканского корпуса Роммеля. Каким величественным эпосом станет наш поход, если из Причерноморья немецкие танковые дивизии дойдут до Каира и пирамид!

Верховное главнокомандование, очевидно, воодушевлялось этой идеей, когда направило большую часть группы армий «Юг» в сторону турецкой границы. Эсэсовцы русского фронта в черных мундирах и герои войны в пустыне встретятся в каком-то пункте страны фараонов — какая безумная и вместе с тем прекрасная мечта! К сожалению, «Викинг» отделяет от Суэцкого канала расстояние в полторы тысячи километров.

4 августа. Ожесточенные бои вдоль нефтепровода. На окружавших местность холмах засели арьергардные части казачьей дивизии. С лесочка над долиной речки, притока Кубани, они держат под постоянным обстрелом всю дорогу на Кропоткин.

Они беспрерывно бьют по нам с рассвета. До сих пор нам не удалось сколько-нибудь засечь их позиции точно. Должно быть, ночью они бесшумно установили свои 122-миллиметровые батареи, поскольку, когда стало светло и мы захотели снова двинуться по дороге, чтобы соединиться с остальными силами дивизии, на нас обрушился шквал снарядов. Командование полка немедленно сообщило об этом в штаб дивизии, откуда поступил приказ о зачистке местности, прежде чем полк продолжит движение.

Деревня, которую мы занимаем, расположена рядом с нефтепроводом. Сначала мы подумали, что русские предпримут попытку контратаковать, чтобы вывести из строя насосную станцию в нескольких километрах отсюда. По здравом размышлении, однако, мне показалось, что такой маневр был бы глупым и бесцельным.

Нефтепровод, поврежденный на протяжении сотен километров, больше не представляет стратегической ценности. Нефтепровод представляет собой большое скопление труб, по которым нефть из скважин близ Орджоникидзе и из Прикаспийской области перекачивается на нефтеперегонные заводы Ростова-на-Дону. Отныне русским придется транспортировать сырую нефть танкерами. Естественно, им это не понравится.

Как мы и ожидаем, обстрел продолжается. Казаки бомбардируют нас большим количеством снарядов, и это уже вызвало значительные потери среди личного состава полка. Убито по крайней мере десять солдат. Находясь в укрытии в виде кирпичного здания на небольшой площади, я замечаю рядом с артиллерийской батареей Михаэля, внимательно изучающего через полевой бинокль поросшие лесом холмы. Подхожу к нему.

— Хочешь посмотреть? — спрашивает он, уступая мне место. Навожу резкость и через несколько секунд могу различить крохотные грибовидные облачка от орудийных выстрелов.

Огонь поочередно ведут по крайней мере две батареи из четырех орудий. У казаков, должно быть, имеется также несколько станковых пулеметов — судя по тому, что пули постоянно сбивают черепицу с крыш. Выбить их оттуда будет чертовски трудной работой.

Но они блокируют дорогу. Все это просчет штаба дивизии, который не счел необходимым выслать передовые части для подавления сопротивления красных или даже разведывательные самолеты «Шторьхи» для выявления обстановки в горах. К нам подходит майор Штресслинг, временно прикомандированный к нашему полку.

— Так, Нойман, что-нибудь наблюдаете? Он улыбается, выглядит, как всегда, добродушным ребенком. Мне показалось легкомысленным следовать примеру Стинсмана, который вытянулся по стойке «смирно». — Все в порядке, приятель. Расслабься! — весело говорит ему майор.

Он — блондин с румяным лицом. Его бычья шея тесно стянута воротником кителя и сзади наползает на спину. Должно быть, ему за пятьдесят. Странно, что в таком возрасте он всего лишь майор. Возможно, он был унтером в СА, который прошел по служебной лестнице все звания. Я поворачиваюсь к нему.

— Стараюсь определить, сколько у них орудий, майор. Могу различить восемь—десять единиц, а также несколько станковых пулеметов. Он неопределенно улыбается, ничего не говорит, поворачивается вдруг на каблуках сапог и удаляется. Странный тип. Интересно, в чем именно состоит его работа в полку.

Я обтер лоб. Жара как в печке. С восходом солнца к зениту носить каску становится невыносимо. Оставляю Михаэля с его биноклем и иду укрыться в полковом штабе, поскольку свободен от дежурства. Вокруг разрывы мин минометов, поэтому пробираюсь вдоль стен очень осторожно.

Вдруг слышу отдаленный шум, который быстро усиливается. Он исходит, видимо, от высоких бетонных зданий, вероятно зернохранилищ. Затем угол улицы огибает странная процессия. Удивительно. Она кажется абсолютно равнодушной к свистящим и воющим вокруг пулям и снарядам. Вдруг, услышав стенания, я понимаю. Это — похороны.

Очень странное явление — эти похороны на Кубани. Впереди идет священник, который носит крест и подобие вышитой тиары на голове. За ним идут женщины с лицами, почти полностью закрытыми черными платками. Они нескладно рыдают, трясутся и дергаются, как будто поражены какой-то нервной болезнью.

За ними следуют другие женщины без платков, которые плачут даже громче, чем те, что идут во главе процессии. Далее несут подобие носилок, на которые помещено мертвое тело женщины, одетой в шелковое платье. У нее почерневшее лицо, и над ней роятся черные клубы мух. Труп женщины с сомкнутыми на животе руками покрывают многочисленные цветы.

Покойную несут мужчины, у одного из них на щеках слезы. Очевидно, это муж покойной. Скорбящие заводят необычное мелодичное пение, мягкое и благочестивое. Оно начинается по знаку одного из несущих покойную. Траурная мелодия зловеще плывет над мрачной процессией.

Процессию сопровождает приторно-сладкий запах смерти и цветов. Ее участники медленно проходят мимо, их руки раскачиваются в такт исполняющегося нараспев молебна. Прикованный к своему месту, я усилием воли собираюсь с духом. Похоронный кортеж проходит в нескольких метрах, нарочито не обращая на меня никакого внимания. Да, сейчас в этой местности большое число эсэсовцев.

Или, возможно, женщину убила немецкая пуля. Снаряды с жутким свистом постоянно падают на деревню, разрушая дом за домом. Не прекращается грохот взрывов. И мерный, слишком мерный, звук шагов. Пронзительные вопли скорбящих. Плач женщин и прочих, которые следуют за покойной к месту захоронения, где она упокоится навеки.

Продолжающееся выражение пением скорби и прощания с покойной со стороны людей в опасной для них обстановке... Во всем этом что-то глубоко бесчеловечное, почти безумное. Пытаюсь представить на мгновение траурную церемонию на деревенском кладбище.

Возникают в воображении странные символы захоронения, сделанные из металла и часто увенчанные серпом и молотом — проржавевшие железные звезды, которые раскачиваются и скрипят над небольшими металлическими надгробиями из кованого железа и погнутых железных стержней. Странные символы без очевидного смысла.

Таковы могилы в Советской России... Звезды ржавеют, завывает ветер в железных надгробных памятниках. Но это не имеет значения. Видимо, после захоронения должна быть связь между живым и мертвым. Игнорирование смерти. В этом, возможно, один из аспектов большевистской философии. Я вздрогнул, когда кто-то похлопал меня по плечу. Погруженный в свои довольно мрачные размышления, не заметил, как подошел Карл.

— Привет! Ты выглядишь несколько печальным. Должно быть, эта мало бодрящая церемония настроила тебя на минорный лад. — Здравствуй, Карл! Я размышлял. — Понятно. Но старайся размышлять на расстоянии в полкилометра дальше. Ты, кажется, не замечаешь, что обстрел продолжается. И если осколки заденут тебя, будет большая неприятность.

Крохотные металлические фрагменты действительно носились со свистом вокруг нас, роковые фрагменты. Отлетая рикошетами от более или менее использованных фрагментов снарядов, они сохраняли тем не менее способность нанести значительный урон. — Пойдем укроемся в штабе, — предлагает Карл.

Вспоминаю, что именно туда шел, перед тем как меня охватила меланхолия в связи с похоронной процессией. Пока мы идем, Карл сообщает, что полковник крайне взбешен. Он клянет штаб дивизии за то, что его не предупредили о проникновении казаков через долину реки Егорлык. В результате нам придется провести наугад карательную операцию.

Войдя в помещение штаба, мы обнаруживаем несколько офицеров, столпившихся вокруг командира. Они почтительно слушают и вынужденно выражают свое одобрение его гневу. Склонившись над картой масштабом 1:100 ООО, он дает распоряжения.

— Боевая группа Ляйхтернера выдвигается прямо на высоту 604 по руслу высохшего ручья. Взводы под командованием Колдена и Никсена прикрывают боевую группу 2 с юга, запада, севера и востока. Остальная часть роты Колдена идет в обход по долине и атакует в... — он смотрит на часы, — 16.30 с северо-запада.

Карл, стоящий рядом со мной, бормочет: — Вот так награда. Целый день сбор грибов в лесу! Через час отправляются бронетранспортеры, а чуть позже мы переходим через нефтепровод, затем пересекаем железнодорожную линию Ростов—Баку. Нам придется ехать минимум 15 километров вокруг небольшой гряды скалистых холмов, что позволит нам застигнуть казаков врасплох слева, в то время как боевые группы поведут фронтальные атаки.

Это скорее мелкая операция, чем битва при Каннах, — при условии, что русские позволят застать себя врасплох. Лично я в этом сомневаюсь. Полугусеничные бронетранспортеры свернули в опасный каменистый проход, который с трудом можно называть дорогой, но Колден говорит, что проход отмечен красным цветом на карте.

Это означает: «Пригоден для прохода транспортных средств». Впрочем, так случается не в первый раз. Так, во время наступления на Киев Верховное командование распространило штабные карты, на которых была отображена сеть прекрасных дорог, существовавшая лишь в воспаленном воображении картографа. Утверждали, что эти карты были вычерчены на самом деле агентами красных, которым, несомненно, хорошо заплатили за труды.

Во всяком случае, эта чертова карта ведет нас в добрую старую неразбериху. Движение все более и более затрудняется, поскольку проход изобилует глубокими колдобинами. Приходится освобождать путь от больших обломков скальной породы, поскольку объехать их не представляется возможным.

В последние несколько минут мы передвигаемся сквозь густой лес. И вот передний бронетранспортер останавливается. Водитель дает сигнал другим, следующим за ним машинам, что дальше ехать нельзя. Мы выбираемся из кузовов и вынуждены признать, что так оно и есть. Проход вдруг сужается, становится слишком узким для наших бронетранспортеров.

Здесь мы попали в пиковое положение, и пути назад нет. Налево — скалы, направо — глубокий овраг, поросший соснами и кустарником. В подлеске ужасная жара. Лес кишит множеством птиц и насекомых. Война забывается. Вверху, в залитых солнечным светом кронах сосен, цикады верещат бесконечную песню о мире.

С нас, полусонных, стекает пот. — Черт. Нам нельзя торчать здесь целый день! — говорит Колден, стирая со лба пот. В отдалении продолжается слабый, глухой шум артиллерийской канонады. Горы между нами и казаками создают непроницаемый звуковой барьер. Но если полагаться на пресловутую карту, мы должны быть сейчас ближе к позициям красных, чем тогда, когда выезжали на операцию.

Одно жалкое подразделение немцев посреди кубанских земель, застрявшее в незнакомом лесу в жутком одиночестве без признака или запаха присутствия какого-нибудь русского, в которого можно было бы вцепиться зубами. Может, нам попытаться постучаться в дверь какой- нибудь избы, если таковая имеется, и вежливо справиться о дороге?

И как назло нам, эти казацкие свиньи решили преследовать наш арьергард. Черт бы их побрал! Между тем остальные подразделения дивизии продолжают продвижение к Большому Кавказу. А мы здесь оказались в крайне дурацком положении.

Колден связывается по радио со штабом полка для получения инструкций. Ответ пришел только что. Полковник приказывает нам двигаться дальше в пешем порядке. Ну и доля нам выпала! Подразделение СС играет в войну в непроходимом лесу и более того — пешком.

Над этим неделями будет смеяться вся группа армий «Юг». Солдаты с ворчанием выбираются из бронетранспортеров. Проходим подлесок, потому что, посовещавшись с Колденом и лейтенантом Машем, решаем совершить бросок прямо через лес. Оставляем около десятка солдат охранять бронетранспортеры. Они не очень довольны. Возможно, еще не забыли нападение партизан в Красной.

Меня беспокоит одна мысль. Быстро подбегаю к Колдену:— Послушай, Колд, все утро говорили о казаках. Откуда они знают? Голландец, запыхавшийся оттого, что убирает кусок скалы с дороги, останавливается и поворачивается ко мне.

— Что за вопрос, старина? Жара ударила тебе в голову? Разве в дивизии нет офицера разведки? В любом случае никто, кроме этих безумных казаков, не втащит орудия такого калибра на позицию, расположенную на неприступных высотах и в такой короткий срок.

Мы продолжаем набирать высоту, и у меня пропадает желание продолжать разговор. Выбираемся на подобие пустынной равнины, вдоль которой посвистывает ветер. Но больше не слышим русской артиллерии. Колден тоже обратил внимание на внезапное молчание со стороны красных, мы вопросительно смотрим друг на друга. Солнце быстро садится. Почти шесть часов вечера.

Мы совершали переход более двух часов. Что происходило все это время с боевыми группами и группами поддержки? Среди холмов завывает ветер. Вокруг нас водные потоки, но не прослеживается ни одного дымка или какого-нибудь признака боя. — М-да, — бормочет Колден, — никогда не сталкивался прежде с чем-либо подобным.

Вдруг один рядовой кричит: — Смотрите туда! Кажется, это лошади! Смотрим в указанном им направлении. Быстро навожу свой полевой бинокль. Да, ей-богу. Это могли быть только казаки. Они, видимо, отступают или меняют позиции.

Кричу: — Быстро ложитесь на землю! Мы как раз на солнце, и они могут заметить нас! Что может означать этот поспешный отход? Напрасно я пытаюсь улучшить резкость в окулярах бинокля, перевожу обзор с одной стороны на другую. Не видно никаких признаков присутствия солдат СС.

— Если бы у нас был радиопередатчик, — сокрушается Колден. Однако RF-107 оставлен в бронетранспортере. Пытаюсь подсчитать приблизительное число всадников. Их сто, может, сто пятьдесят. Они, во всяком случае, не выглядят слишком обеспокоенными, так как безмятежно скачут галопом по подобию ущелья.

В конце колонны я отчетливо различаю артиллерийские орудия на конной тяге. Невероятно! Они выглядят как войска, возвращающиеся в лагерь после маневров. — Они, должно быть, отходят в связи с подходом наших боевых групп, — слышу голос совсем близко от себя.

Опираюсь на один локоть. Это голос лейтенанта Маша. Он тоже лежит животом на земле, приставив к глазам полевой бинокль. На холмы наползает фиолетовый цвет. Ветер, дующий на равнине, становится холоднее. Время принимать решение. — Отходят? — говорит Колден. — Но где взвод Никсена? Ему следует находиться там, позади казаков.

— Может, они потеряли связь или пошли не по той дороге? — предполагает Маш. Все солдаты лежат на земле, ожидая приказов. Мы не можем торчать здесь бесконечно, рассуждая о причинах отхода русских в долине.

Поворачиваюсь к голландцу: — Что будем делать, Колд? Больше нельзя тратить время. Через час наступит темнота. — Остается только одно, — басит он. — Попытаться зайти им во фронт. Нас сотня. Мы располагаем восемью пулеметами, и у всех автоматы. Немного везения — и мы сумеем совладать с ними. Прикажи своим солдатам быстро выдвигаться к опушке леса. Там мы перережем им путь.

Через несколько минут мы спускаемся вниз по другой стороне холма, стараясь производить минимум шума. Но, несмотря на наши усилия, шум камней, скатывающихся вниз, и треск ломающихся веток деревьев несется эхом от долины к долине. Нам повезет, если они не услышат, как мы приближаемся.

Становится темнее и темнее. Прошло пятнадцать минут с тех пор, как мы заметили красных. Наконец, все еще как можно незаметнее двигаясь вперед, мы слышим цоканье копыт о камни. Они совсем близко.

— Мы их обогнали, — шепчет Колден. — Рассредоточьтесь полукругом и ставьте на позиции пулеметы. Начинайте огонь трассирующими пулями. Внезапно в ста метрах от нас появляется головной всадник. — Беглым — огонь!

Все стреляют одновременно, и лес сразу же резонирует ужасным грохотом. Трассирующие пули создают причудливый рисунок. Тысячи полосок света во мгле дают нам возможность видеть цели. Лошади с неистовым ржанием садятся на задние ноги, затем грохаются мертвыми на землю. Русские в крайнем замешательстве. Проходит некоторое время, прежде чем они осознают случившееся.

Крики, стоны, яростные возгласы, затем вдруг резкая дробь тяжелого ворошиловского пулемета, и на нас начинают падать срезанные пулями ветки. Они приходят в себя после первоначальной паники. Теперь уже совсем темно. Ночной бой, эта фантастическая битва призраков особенно впечатляет. Смерть крадется среди деревьев, свистит в ушах, завывает, подобно растревоженному гнезду шершней. Стараемся как можно надежнее укрываться за валунами и соснами.

Слева бегут неясные тени. Даю несколько длинных очередей в ту сторону. Мой автомат раскаляется, поскольку я вставляю в него магазин за магазином. Только сухой щелчок, указывающий на то, что израсходована последняя пуля, подсказывает мне в темноте, что наступило время вставить новый магазин.

Сопротивление красных все более слабеет. Осознав, что они обратились в бегство, мы отправляемся в лес. Преследовать их в темноте было бы совсем глупо. Осторожно, с автоматами у бедра, мы продвигаемся вперед. Фонарики держим на вытянутой руке, чтобы какой-нибудь снайпер случайно не подстрелил нас.

Слышу рядом чей-то стон. Направляю свет фонаря в эту сторону. Раненый русский, его широко раскрытые глаза пристально смотрят на меня. Губы едва шевелятся. — Добей меня, товарищ...

Как ни глупо, меня трогает этот неровный голос, хриплое карканье. Несмотря на почти полное незнание русского языка, я понимаю его сразу. Казак молод и светловолос. Из уголка рта течет тонкая струйка крови. Я бы сделал для его спасения все, что мог, но это невозможно.

Нас едва хватает, чтобы доставить в долину одного убитого и одного раненого немца. Вынимаю из кобуры свой пистолет. Увидев оружие, казак почти дружелюбно улыбается. Он не боится смерти. Трудно хладнокровно убить человека. Но было бы негуманно оставлять его здесь заброшенным, обреченным часами на предсмертные муки.

Приставляю дуло пистолета к его виску. — Прощай, Иван. В конце концов, все мы братья. Нажимаю на спуск. Он дергается на мгновение, затем жуткая улыбка смерти искажает его лицо, обнажая белизну зубов.

Встаю и отвожу свет фонарика, чтобы не видеть больше эту трагическую маску. Помещаем нашего убитого на брезентовые носилки, которые спереди и сзади несут два эсэсовца. Раненого солдаты несут на спине. Чуть позже колонна медленно движется в долину, к бронетранспортерам. Солдаты спотыкаются о камни, не освещенные нашими карманными фонариками.

Заря занялась до того, как мы вернулись на базу. Выяснилось, что боевые группы фактически не смогли установить путь отхода казаков и встретились с группами поддержки около 15.00. Потерпев неудачу, они отправились к нефтепроводу и вернулись на базу.

27 августа. Вчера отряд горных стрелков под командованием лейтенанта Шпиндлера достиг вершины Эльбруса. (Неверно. Обеих вершин Эльбруса (5642 и 5621 м) достигли 21 августа горные стрелки капитана Грота. — Ред.) Штандарт со свастикой развевается теперь на вершине горы, господствующей над всем Кавказом, на высоте более пяти с половиной километров над уровнем Черного моря.

Мы наблюдали в полевые бинокли за этим фантастическим подвигом из района селения Шахар, где расположились лагерем. 29 августа. Мы повернули в северо-восточном направлении, в сторону Пятигорска, затем пересекли равнину в районе реки Малка. С начала месяца мы беспрерывно вели наступление, несмотря на отчаянное сопротивление красных.

Произошло несколько ожесточенных боев вокруг Прохладного. В ходе одного из них был убит лейтенант ван Колден. Я заменил его в качестве командира роты. Теперь лацканы моего черного кителя украшают два серебряных квадрата. (Офицеры СС носили на лацканах маленькие квадраты, вышитые серебряной ниткой. Один квадрат обозначал звание унтерштурмфюрера (лейтенанта), два квадрата — оберштурмфюрера (обер-лейтенанта).

8 сентября. Все нефтяные скважины района близ Грозного, через который мы сейчас наступаем, разрушены. Погнутые фермы металлических буровых вышек стоят, как черные скелеты, среди огромных облаков дыма, висящих над ними и заслоняющих небо. Горит нефть.

Перед отступлением советских войск специальные команды НКВД взорвали все нефтяные сооружения и подожгли скважины. Несколько дней наши специалисты борются с гигантскими пожарами, которые свирепствуют во всей этой зоне. По всей долине Терека слышится глухой рокот горящей нефти.

Периодически воздух содрогается от мощных взрывов подрывных зарядов, предназначенных для тушения горящих скважин. По ночам огромные факелы освещают горные вершины. 15 сентября. Мы прошли от Ростова-на-Дону почти 800 километров. Кавказ предоставляет широкий спектр запоминающихся контрастов.

В субтропической зоне вдоль Черного моря, где мы были в начале лета, произрастают в больших количествах огромные пальмы, апельсиновые и лимонные рощи. По обеим сторонам дорог встречаются фруктовые деревья, обширные табачные и чайные плантации. По склонам холмов располагаются виноградники, где извиваются и тянутся к вечно голубому небу виноградные лозы.

Ближе к Каспийскому морю — дикие и безлюдные горы без плодовых деревьев. Их склоны покрыты густыми смешанными лесами из дуба, клена, бука и каштана. Выше растут сосны, а еще выше — другие хвойные деревья. Прекрасный ландшафт. Представляю, какие замечательные виды открываются, должно быть, с вершин Казбека или Эльбруса.

С этих заснеженных вершин, возможно, просматриваются горные хребты Армении и Грузии, а также зеленые долины Азербайджана. В долинах трава растет в человеческий рост, а разноцветные цветы достигают высоты наших кустов. В обширных темных лесах охота еще представляет собой рискованное занятие.

Медведи, дикие кабаны, рыси и волки неустанно преследуют диких коз, куниц, безоаровых козлов вплоть до горных пиков. В вышине величественно парят могучие орлы и стервятники и, высмотрев добычу, пикируют вниз. Необычный край и необычные люди. Это горячие, самобытные воины. У меня такое впечатление, что они одинаково равнодушны и к нашей оккупации, и к диктатуре большевиков.

Они обладают, очевидно, неукротимой любовью к свободе. Именно эти люди построили небольшие каменные и глинобитные укрепления с наблюдательными башнями, которые усеивают склоны гор над горными проходами. В последние несколько дней советское командование, обеспечивающее отход главных сил Красной армии, укрывается в этих укреплениях.

Засев в этих старинных укреплениях, русские сражаются до конца. Когда мы берем штурмом маленькие крепости, то не находим там ничего, кроме мертвых тел. 25 сентября. Танки пролагают себе путь прямо через позиции красных. Мы следуем за ними, зачищая по ходу очаги сопротивления в этой местности. Так продолжается день за днем.

В результате череды коротких переходов мы приближаемся к Баку и Каспию. Вдоль всего большого южного горного хребта на завоеванной русской территории развеваются немецкие флаги. С равным успехом наступление развивается на других фронтах. Наше победоносное наступление продолжается в каждом секторе. Было бы справедливо отметить, что никто не питает иллюзий относительно предстоящих трудностей. Однако величие того, что мы уже достигли, является очевидной гарантией нашей окончательной победы.

Каждый немец надеется, что 1943 год станет свидетелем окончательного триумфа германского орла.

2 декабря 1942 года. Ожидаем здесь несколько дней. Вокруг небольшой станции Пролетарская солдаты лежат на земле под навесом или сидят по семь-восемь человек в грузовиках или танках. Стараются как можно лучше защититься от холода и зимней вьюги, которая сердито завывает вокруг нас. Вдоль реки Маныч тысячи единиц бронетехники, танков, тяжелых артиллерийских орудий ждут поездов, которые повезут их на северо-восток.

Поспешно переброшенные из предгорий Большого Кавказского хребта и степей Прикаспия, десятки дивизий направляются на мелкие железнодорожные станции к северу. Волга. Солдаты произносят это слово опасливо. С тревогой. Согласно распоряжениям штабных чинов, нашим конечным пунктом назначения является Волга.

Но у эсэсовцев нет иллюзий. Волга означает Сталинград. А Сталинград, судя по рассказам тех, кому удалось выбраться из этого ужасного ада, часто означает смерть. Уже несколько месяцев войска генерала Паулюса окружены у города, который когда-то назывался Царицын, русскими армиями.

На ряде направлений красные опасно приблизились к Сталинграду, угрожая, таким образом, взять в клещи окруженные немецкие войска. Фюрер вызвал фон Манштейна и поручил ему командовать дивизиями, которые должны деблокировать Паулюса. Мы между тем ждем. К одной из затемненных платформ медленно ползет поезд, составленный из вагонов для перевозки скота и нескольких пассажирских вагонов.

Нам только что стало известно, что штаб 4-й танковой армии Гота, в подчинении которого находится «Викинг», решил отправить нас на северо-восток по железной дороге, чтобы исключить продвижение по разбитым и заснеженным дорогам возвышенности Ергени. Громкоговоритель в ночи гнусаво вещает: — Командирам рот и взводов явиться на пункт связи штаба полка. Командирам рот и...

Я отдаю распоряжения стоящему рядом эсэсовцу и иду к сортировочной станции, где наш полковник учредил свой штаб. Студеный ветер все еще носится со свистом на открытой местности, наметая рядом с железнодорожным полотном большие сугробы. В избе вокруг жалкого примуса, тщетно пытающегося поднять температуру хотя бы на несколько градусов, собралось уже около десятка офицеров.

Стоя на противоположной стороне комнаты, наш полковник, выглядящий крайне озабоченным, разговаривает с группой старших офицеров. Среди них замечаю генерала Гилле, командующего «Викингом» с прошлого ноября. Он заменил Штайнера, который уехал в Шарлоттенбург. Увидев, что большинство командиров рот и взводов прибыли, Гилле выходит вперед на два шага и поднимает руку, добиваясь тишины.

— СС! Сейчас не время для долгих речей, — громко произносит он. Его лицо становится строгим. — Неприятель наносит нам сильные удары, очень сильные. Это последние отчаянные усилия дикого зверя перед гибелью. Но он остается опасным! На этот раз, СС, вы сражаетесь не только ради славы страны, но за освобождение своих товарищей, которые окружены и рассчитывают на вашу помощь.

Устанавливается тишина, напряженное молчание. Затем наш генерал продолжает низким голосом. — Вы должны уничтожить русского зверя! — выкрикивает он, подкрепляя свои слова взмахом сжатого кулака. — Прошло время, когда следует думать об их мужчинах, женщинах и детях. Это свирепый враг, которого надо сейчас уничтожить для того, чтобы могла жить Германия!

Он вытягивается по стойке «смирно». — Хайль Гитлер! Генерал идет к нам и теперь говорит среди нас: — Не нужно тревожить своих солдат, господа. Но также не нужно скрывать от них тот факт, что мы идем к Сталинграду.

— Он поджимает губы и делает неопределенный жест. — Кроме того, беспокоиться не о чем. Мощь армий поддержки, которые спешат на помощь к Волге, без сомнения, рассеет дивизии Еременко—Жукова! Через несколько минут мы расходимся. Почти сразу я бегу к Карлу, который беседует с младшим лейтенантом.

— Кроме шуток, — спрашиваю, — что ты думаешь обо всем этом? Перед ответом Карл неопределенно качает головой: — Похоже, что Паулюсу тяжело. Вся эта суета, происходящая в такой спешке, не выглядит особенно здравой.

Смотрю на свои наручные часы. 21.50. Ехать через десять минут. — Поедешь с нами? — спрашивает Карл. — Кажется, они прицепили впереди вполне приличные вагоны. Я киваю в знак согласия.

— Лучше поеду с вами, чем ютиться в соломе. Только отдам необходимые приказы и приду. Паровоз уже присоединили к поезду. Машинист и кочегар взялись за работу, их черные силуэты виднеются на фоне красного света от топки. Шумно шипят клапаны, и струи пара выстреливают вверх из цилиндров.

Солдаты 2-й роты, которую со времени боев на Кавказе называют боевой группой Ноймана, карабкаются в свой вагон. Наконец мне на глаза попадается унтер Либезис, которого я ищу. — Либезис, я поеду впереди с лейтенантом фон Рекнером. Если понадоблюсь, найди меня во время остановки. Он собирается отдать честь, но я останавливаю его.

— И еще. Пошли десять солдат в бронированный вагон. Это приказ полковника. С автоматами. Это все, Либезис! — Доброй ночи, господин лейтенант! — говорит унтер, вытягиваясь по стойке «смирно». Поезд отходит. Я едва успеваю добраться до переднего вагона.

В купе темно и тихо. Офицеры «Викинга» не проявляют особого энтузиазма в связи с путешествием на север. В передней части вагона Франц и Карл устроились в одном купе. Они предусмотрели место для меня рядом с собой.

Неожиданно все замолкают. Я горблюсь в углу в попытке спастись от холода. Но сиденья деревянные, и, как ни сиди, удобно не устроишься. Поезд грохочет в ночи, двигаясь на полной скорости. Лязгает металл. Нас потряхивает. То и дело раздаются продолжительные гудки. Звучат они необычно, будто ревут от боли животные.

Какое-то время я прислушиваюсь к ритмичному стуку колес о стальные рельсы. Мощный толчок заставляет меня проснуться и вздрогнуть. Крики в вагоне возвращают меня к реальности. — Ради бога, выходите! Нас обстреливают! Партизаны. Раздается металлическое лязганье. Я вскакиваю и поправляю каску. Сразу понимаю, что поезд остановился.

— Мы сошли с рельсов? Карл отвечает: — Не думаю. Должно быть, подложили под полотно что-то. Поезд остановился до того, как началась стрельба. Или, может, разобрали рельсы.

— В любом случае они обстреляли локомотив, — уточнил кто-то. Чьи-то руки валят меня на пол сильным толчком. — Нагнись, дурень! Одного из нас уже подстрелили! Теперь и я слышу стоны, доносящиеся из угла купе.

Мысли мелькают быстро. Что делать? Стрельба продолжается. Я слышу резкие хлопки даже внутри вагона. Было бы глупо выскочить из поезда просто так. Эти свиньи, должно быть, нас поджидают и высматривают, кто покажется в окне.

Через несколько секунд очередь станкового пулемета извещает нас о том, что вступила в бой охрана поезда. И вовремя! Франц опускает одной рукой вниз то, что осталось от окна купе. Из-за обледенения рама поддается с большим трудом. Осторожно поднимаю голову и смотрю на темный ряд деревьев примерно в 50 метрах.

Партизаны устроили засаду в месте, где железнодорожный путь проходит через лес. Смутно различаю темные контуры соседних вагонов. Мы к тому же на повороте железнодорожного полотна. Все продумали, сволочи! Пуля ударяется в вагон как раз под окном, слышится скрежет рвущегося металла. Нам нельзя здесь оставаться.

Чрезвычайно опасно. Эти свиньи прячутся в лесу и забавляются, стреляя по нам наугад. Вдруг приходит решение. Мне нужно вернуться в свою роту. Выхожу из купе, переступаю через людей, растянувшихся на полу. После долгого и трудного перехода по длинному коридору вагона в согнутом почти вдвое положении достигаю наконец двери выхода из вагона. Франц и Карл последовали за мной.

— Если мы выскочим, нас пристрелят, — шепчет Франц. Я оглядываюсь. Вагон старого типа, в нем нет двери в следующий вагон. Предлагаю: — Надо попытаться пройти через боковой выход. Теперь наши солдаты открывают огонь также и из задних вагонов. Но они стреляют на авось. Рассмотреть что- либо совершенно невозможно.

Осторожно приоткрываю дверь с выходом на противоположную сторону поезда. Никаких последствий. Может, партизаны напали лишь с одной стороны? Это было бы очень хорошо. Вдруг на глаза попадается эмалированная табличка с надписью: «Осторожно. Не открывать».

Думать об этом нет времени. Нельзя терять драгоценные секунды. Как можно быстрее спрыгиваю на снег. Два слабых шлепка говорят о том, что Франц и Карл последовали за мной. Ни о чем не думая, бегу низко согнувшись. Через несколько мгновений добегаю до дальнего конца поезда здоровым и невредимым. Ко мне приближаются неясные силуэты.

Я поднимаю голову. — Боевая группа! Прыгайте быстрее! После прыжка залечь на землю! Затем красные неожиданно начинают стрельбу. Эти черти, должно быть, ждали, когда солдаты выберутся из поезда. Вот почему они позволили нам сделать пробежку.

Чтобы мы не знали, где именно они находятся. Черная эсэсовская форма представляет собой прекрасную мишень на фоне белого снега. Град пуль отлетает ри- кошетами от камней и гальки железнодорожного пути. — Ублюдки! — рычит голос. — Сколько их там? В ночи раздаются стоны. Видимо, пули попали в нескольких наших солдат.

Лежа на снегу, мы посылаем в черный ряд сосен длинные автоматные очереди. Целимся в яркие вспышки, мелькающие в темноте и выдающие позиции большевиков. Теперь по лесу бьют из окон каждого вагона поезда. Натужный грохот пулеметов сливается с частой дробью автоматов, на резкие хлопки советских «Дегтяревых» отвечают глухие раскаты от выстрелов наших маузеров.

Слышу топот бегущих ног, ослабленный снежным покровом. Ко мне подбегает один рядовой: — Лейтенант! Приказ полковника. Боевая группа Ноймана — на операцию по зачистке с восточной стороны железнодорожного пути. Четыре пулемета MG и противотанковый взвод — в поддержку.

Взмах руки в знак понимания. Солдат уже убежал, растворился в ночи. Внезапный прилив ярости придает мне смелости. Приподнимаюсь на локте и командую: — Взводы Либезиса, Хаттеншвиллера и Шеанта — за мной! Остальные — в обход слева!

План заключается в окружении партизан. Если возможно... Ведь они, вероятно, это предвидели. — Петер! Не будь таким кретином, — вдруг шепчет Франц. — Ради бога, пригнись!

Я снова шлепаюсь на край железнодорожного пути. Действительно, нелепо быть подстреленным из-за небрежности. Через минуту начинается наша атака. Около сотни солдат приближаются к красным, ползя по снегу. Над нами бушует ураган стали и свинца. Эти звери хорошо вооружены.

Красные в панике. Группа обхода застигла их врасплох. Лес подожжен. Они беспорядочно стреляют и стараются выйти из окружения. Мы поднимаемся в полный рост, чтобы завершить операцию. Те русские, которые остались на позициях, либо уничтожены, либо взяты в плен. Но и у нас есть потери.

Одна переживается особенно тяжело... Во время атаки падает на снег Франц. На груди зияет опасная рана. По его щекам текут слезы. Подбегаю к нему, стараюсь перевязать рану бинтом из его индивидуального пакета, затем из своего. Рана слишком глубока и серьезна. Срочно необходима операция. Такую дыру могла проделать только пуля от «Дегтярева».

Свиньи! Заставляю себя пошутить с другом: — Слава богу! Ничего страшного, еще болтаешь, как школьница!

Франца не обманешь. — Не беспокойся обо мне, Петер. Есть более важные дела... Он вдруг перестает плакать. — Постарайся увидеть мою маму, — шепчет Франц. — Скажи ей...

Продолжительный вздох, в уголке его рта пузырится кровавая пена. — Потом скажи отцу... Я сжимаю ему руку, стараясь улыбнуться. — ...что можно быть эсэсовцем, не становясь кровожадным псом, — продолжает он, глядя на меня. — Понимаешь, он не хотел, чтобы я... не хотел, чтобы я поступал... Его лицо стремительно приобретает восковой оттенок.

— Старый, добрый Виттенберге. Вспомни обо мне, когда придешь в школу Шиллера и повидаешься с приятелями. — Не беспокойся, Франц. К тебе уже идут санитары. — Это уже не имеет значения. Так, может, лучше. Во всяком случае, я спокоен. Теперь совсем спокоен.

Он задыхается, хрипит, хватает открытым ртом воздух. — Понимаешь, я должен тебе сказать кое-что. Я всегда очень боялся. Но не показывал этого. Верно, Петер? Старина Петер. Передай... прощальный привет Карлу и другим... Удачи, Петер...

Его лицо сжалось, словно он переживал невыносимую агонию. Показались на миг белки глаз. Он потяжелел на моих руках. Ужасно потяжелел... Франц, добрый Франц на пляже Гамбурга и на площадях Виттенберге... Прощай, старый приятель.

Подбегает рядовой: — С ними покончено, лейтенант! Около пятидесяти пленных. Остальные удрали. Далеко не убегут. Горит лес. — Затем он замечает тело, вытянувшееся на земле. — Лейтенант 3-й роты. Ранен?

— Мертв. Помоги дотащить его к поезду. — Нет, господин лейтенант. Я, сам потащу его на спине. Здесь все горит. Быстрее. На нас действительно сыплются искры. Прежде я их не замечал. Однако мы недалеко от железнодорожного полотна.

Я утратил способность что-либо чувствовать. Для Франца все кончено. Кажется, в первый раз понимаю по-на- стоящему, что такое смерть, хотя уже повидал немало трупов. У меня хватает только сил помочь рядовому взвалить на свои плечи тело Франца. Солдат бежит, я следую за ним. Глаза Франца широко раскрыты. Руки жутким образом болтаются.

Вскоре мы возвращаемся к поезду. Кратко говорю солдату, чтобы он осторожно положил тело Франца на обрывок брезента и отнес в один из вагонов. В данный момент хочу уберечь покойного друга от машины для перевозки трупов в крематорий. Это — последняя услуга, которую я могу ему оказать.

Около десятка русских, одетых в длинные шинели и меховые шапки-ушанки, собраны вокруг прожектора у бронированного вагона. Их стерегут с автоматами в руках солдаты 4-й роты мотопехоты. Майор Штресслинг допрашивает их с перекошенным от гнева лицом. Штресслинг прикомандирован к полку на Кавказе.

Но у него нет своего круга обязанностей, и это положение не вполне нормально. Утверждают, что он получает приказы прямо из штаб-квартиры СС в Шарлоттенбурге. Неожиданно он подходит к одному из партизан и сильно бьет того в лицо с криками по-русски. Партизан глядит на майора со страхом, но ничего не говорит.

Среди террористов я замечаю двух женщин. Вероятно, тех, чей плач я слышал в лесу не так давно. Одеты они так же, как мужчины, поэтому их трудно отличить с первого взгляда. Но у них те же полные фигуры сельчанок и огромные груди, какие бывают только у русских женщин. Сжав челюсти, Штресслинг ходит взад и вперед перед шеренгой красных.

— Нечего сказать, да? — рявкает он в этот раз по-немецки. — Вы ничего не знаете — совсем ничего? Он останавливается как вкопанный перед одним из пленных: — Я выбью из тебя показания! Он поворачивается к лейтенанту Ляйхтернеру: — Прикажите своим солдатам раздеть этот сброд догола! Это освежит их память.

Часть полка собралась теперь у бронированного вагона. Эсэсовцы наблюдают сцену, подсвеченную ярким светом нашего прожектора. Штресслинг смотрит на них и поворачивается к полковнику, который подходит в это время.

— Было бы целесообразно выставить часовых вокруг поезда, полковник. Может, партизаны попытаются атаковать нас снова. И могут быть другие группы, скрывающиеся где-то здесь. Полковник окидывает его холодным взглядом. Очевидно, Штресслинг ему не нравится. Кроме того, ему следовало бы первым подумать о такой элементарной мере предосторожности.

— Распорядитесь об этом, Улкийай! — приказывает он наконец, поворачиваясь к финну. Тот, перед тем как уйти, выбрасывает руку вперед. Я замечаю, как ко мне пробивается Карл, работая локтями.

По напряженному выражению его лица понимаю, что он все знает. — Значит, он первым ушел в могилу, — тупо бормочет он. — Бедняга Франц. Он был уверен, что его убьют. Часто говорил мне, что больше не увидит Виттенберге. Никогда не верил в удачу.

Карл грубо хватает меня за руку. — Их надо заставить заговорить, Петер! Через ткань мундира чувствую, как его ногти впиваются в мою руку. — Помнишь нашу клятву в НАПОЛА, в Плёне? Быть верными нашей дружбе, что бы ни случилось... Мы должны отомстить за него, Петер.

— Мы отомстим за него, Карл, — говорю я, не отводя от друга взгляда. Полуголые русские лежат на снегу. Их истощенные тела, уже помеченные темными полосами от хлыста, не прекращают дрожать. Им известно, что их ждет.

Двух женщин помещают чуть дальше от них. Молодая лежит на животе, видимо без сознания. Ее спина исполосована широкими красными рубцами, вероятно, как подсказывает мне роттенфюрер, результат наказания ее во время захвата в плен. Солдаты немало потрудились для этого. Эта мегера фактически выцарапала глаза одному унтеру и яростно отбивалась от солдат.

Поворачиваюсь к Штресслингу. Он говорит с одним из русских или, скорее, цедит сквозь зубы. — Кто твои начальники? Где они прячутся? — Не знаю... — мямлит пленный сбивчиво.

Он мертвенно-бледен и сильно дрожит. Штресслинг сердито покусывает свою нижнюю губу. Видимо, он размышляет. Смотрит на рядового, стерегущего партизана. — Кинжал! — требует он. Тот мгновенно понимает. Вытаскивает кинжал и приставляет острием к горлу русского, глаза которого широко открыты от ужаса.

— Это ты понимаешь? — рычит майор, его глаза сверкают злобой. — То, что у твоего горла нож? Пленник, как загипнотизированный, следит за тем, как острие кинжала приближается к его горлу. Над ним стоит Штресслинг. Он огромен, саркастичен, ноги в черных кожаных сапогах широко расставлены.

— Теперь будешь говорить? Пленный замер. Даже его губы не шевелятся. — Убей его! — кричит Штресслинг, теряя терпение. Солдат колеблется и глядит вверх, чтобы получить подтверждение приказа. Затем вонзает кинжал.

Мы с Карлом смотрим друг на друга. Год назад такая сцена ужаснула бы нас. Теперь она не производит на нас впечатления. Лично я не способен почувствовать хотя бы малейшую жалость к партизанам, мужчинам или женщинам. Абсолютно равнодушен к их страданиям. Эти страдания даже проливаются как некий бальзам, облегчающий мое собственное горе. Мгновенно утоляет ненасытную жажду мести, снедающую меня. Партизаны убивали во тьме, как трусы. Защищая

страну? Возможно. Но ради собственной страны я полностью принимаю решение Штресслинга: смерть им! Сквозь какую-то дымку я вижу, как солдаты тащат окровавленный труп. Спрашиваю себя: не изменился ли я?

Легкость убийств, ежедневное присутствие смерти, должно быть, оказывают глубокое воздействие на сознание человека. Штресслинг сейчас в бешенстве. Он продолжает допрос. Его злоба в связи с невозможностью выбить у красных признания, видимо, десятикратно усиливается еще и оттого, что все партизаны, хотя и явно запуганные, полны решимости, стиснув зубы, не произнести ни слова.

Между тем лесной пожар приобретает угрожающий масштаб. Вокруг нас среди множества искр падают горящие деревянные щепки, разносимые ветром. Полковник нервничает. Приняв решение, он подходит к Штресслингу.

— Железная дорога может быть блокирована огнем в любую минуту, майор! Ждать больше нельзя. Мы стоим здесь уже более двух часов. В любое время может подойти военный эшелон или поезд с боеприпасами. Несколько таких эшелонов были готовы к отбытию, когда мы покидали Пролетарскую. Вы сможете продолжить свой... допрос позже.

Штресслинг резко поворачивается к нему с выражением непреклонности в лице. — У меня строгие приказы, полковник. Кажется, я довел их суть до вашего сведения. Террористов следует допрашивать, где только возможно, и... казнить в местах преступлений.

Устанавливается неловкое молчание, затем майор резко завершает разговор: — Должен попросить вас немного... потерпеть, полковник. Командир полка поворачивается на каблуках, не произнеся ни слова.

Майор определенно добился своего. Теперь никто не может сомневаться, что он получает приказы прямо из штаб-квартиры СС в Шарлоттенбурге. Веселый светловолосый майор входит, вероятно, в состав штаба Брандта. Лесной пожар усиливается. Штресслинг с опаской посматривает в сторону деревьев, затем оглядывается, словно ищет кого-то. Из строя выходит унтер и отдает честь.

— Фаллест, я видел твою отличную работу чуть раньше, — рычит Штресслинг. На его лице мелькает ироническая усмешка, но быстро исчезает. — Веди сюда своих солдат, — резко приказывает майор. — С оснащением. И побыстрей, Фаллест!

В одно мгновение появляется взвод огнеметов. Солдаты бросают удивленные взгляды. — Цилиндры заряжены? — В ответ на утвердительный кивок унтера майор говорит: — Испытай один из них, Фаллест. Эти чертовы мужики, должно быть, замерзли, сидя задницами на снегу.

Фаллест пристально на него смотрит, не понимая. Штресслинг, не утруждая себя объяснениями, подает знак солдату, стоящему напротив. — Приведи сюда одного из этих свиней. У них нужно отбить охоту стрелять в нас. Им будет весело.

Он вдруг замечает солдат, которые с особым интересом смотрят в сторону двух полуголых женщин, лежащих на снегу. — Эй, блудливые псы! — кричит майор. — Это вам не бордель, Марш отсюда к чертовой матери! Солдаты расходятся, но почти сразу останавливаются и возвращаются назад. Они с любопытством ожидают момента, когда русские будут умирать.

Солдат выводит одного из пленных на свет. Пленный в полубессознательном состоянии. Его тащат под луч прожектора. — Он определенно хочет согреться, — говорит Штресслинг. — Разбудите его!

Эсэсовцы становятся на колени и натирают лицо партизана снегом. Тело русского сотрясается крупной дрожью. Он лежал на снегу более получаса. Кажется, это добило его без помощи офицера СС. Тот снова задает вопросы: — Кто ваши начальники?

Пленный открывает глаза. Видимо, хочет что-то сказать. Но затем снова падает на землю в полном изнеможении. Только глаза выдают какое-то подобие жизни. Но в них столько непреклонности, что Штресслинг понимает безнадежность попыток получить ответ.

Он подзывает эсэсовца из взвода огнеметов. — Покончим с этим. Мы достаточно долго с ним повозились. Нижняя губа майора искривляется в некоей пародии улыбки. — Он свое получил. Не важно как. Но он должен послужить примером для других.

Фаллест поворачивается к нему. — Но, господин майор... это... это невозможно! Мне казалось, что до сих пор все делалось лишь для их устрашения. — Что ты имеешь в виду под «устрашением»? — рявкает Штресслинг. — Что за чертовщина! Оглянись вокруг!

Вот-вот загорится поезд, и мы вместе с ним, если будем зря тратить время. Либо они заговорят, либо подохнут. И поскольку они все равно погибнут каким-то образом, надо использовать все средства, чтобы заставить их говорить!

Майор шагает к унтер-фельдфебелю с выражением лица, перекошенным от злобы. — Довольно, шарфюрер! За нами пять, десять, тридцать поездов. И все едут на север. Если мы не используем сейчас любое средство, чтобы заставить этих ублюдков заговорить — любое средство, понимаешь? — они будут продолжать устраивать засады нашим людям. И либо задерживать, либо вовсе останавливать наши поезда.

Именно этого хотят их чертовы начальники, шарфюрер! — Внезапно успокоившись, он добавляет: — Часы, которые мы проводим здесь, едва ли потрачены зря, мы ведь обеспечиваем безопасность поездов, едущих на помощь нашим окруженным товарищам. — Став снова злобным и язвительным, он заключает: — Кончай с ним, Фаллест. И быстрее!

Командир взвода огнеметов выглядит ошеломленным. Однако вызывает одного из солдат, который выходит из строя с очень бледным лицом. — Погоди, — вмешивается Штресслинг. Он снова обращается к партизану: — Все еще будешь молчать?

Глаза русского закрыты. Невозможно определить, понял он вопрос или нет. Майор СС с удивительным хладнокровием и спокойствием командует: — Кончай с ним. Солдат из взвода огнеметов делает несколько шагов назад.

Он скомандовал двоим эсэсовцам, стерегущим пленного, освободить место. Со стиснутыми зубами и напряженным взглядом он взваливает за спину металлический цилиндр. Смотрит на Штресслинга. Наконец решается. Клапан давления, видимо, регулирует зажигательную смесь автоматически. Выскакивает струя огня, сопровождаемая грохотом огнемета. Кошмар.

Сцена длится лишь несколько секунд, но воспринимается с предельным ужасом. Второй раз за два часа я наблюдаю человека, сгоревшего живьем. Сначала русский дико кричал нечеловеческим голосом и конвульсивно извивался, неистово царапая пальцами землю.

Его горевшее тело ужасно скрючилось. Растопленный жир разлился широкими лоснящимися участками, которые воспламенялись, в свою очередь, маленькими фиолетовыми язычками пламени. По знаку Штресслинга эсэсовец с мертвенно-бледным лицом прервал струю пламени.

Некоторое время жертва продолжала извиваться там, где растаявший снег обнажил черную землю, корчась в предсмертной агонии. Его последним движением было поднятие руки к обуглившемуся лицу, на котором выгорела вся плоть. Затем тело выгнулось дугой и рухнуло на землю. Конец.

Запах горелой плоти был настолько отвратителен, что я боялся, как бы у меня не началась рвота. Я отвернулся, пытаясь стереть из памяти эту чудовищную сцену. В нескольких метрах поодаль стоят под лучами прожектора партизаны, оцепеневшие от лицезрения сцены Дантова ада, которая только что разыгралась перед их глазами. Один из них опустился на колени в снег. Он громко плачет, воздев руки к небу.

Одна из женщин вдруг вскакивает с пронзительным криком, словно безумная. Два солдата бросаются, чтобы утихомирить ее. Подруга этой женщины тоже бьется в истерике и бросается на солдат, работая ногтями, как когтями. Ее приходится оттащить от эсэсовца с оцарапанным лицом.

Что касается Штресслинга, то он наблюдает с сардонической усмешкой, как пленных пинают ногами, стремясь уложить на место. — Хватит! — кричит он. — Мы потратили слишком много времени.

С руками за спиной он ходит перед шеренгой партизан, оглядывая каждого из них сверху донизу. Затем поворачивается к эсэсовцу: — Пулеметы! Надо кончать с этим сбродом! Поворачивается на каблуках и уходит в направлении паровоза.

Теперь в огне весь лес. Нам повезло, что ветер дует в противоположном от нас направлении. Тем не менее пора уезжать. В нескольких метрах от железной дороги уже падают деревья в окружении множества искр. Несколько длинных очередей. Раздается полдесятка выстрелов из пистолета. Затем тишина.

Партизаны заплатили долг. С процентами. Унтер бежит вдоль поезда. Мы отбываем. Погибшего машиниста и кочегара, видимо, заменили солдаты, понимающие толк в паровозном деле. Карл пропал после того, как уничтожили огнеметом партизана. Возможно, вернулся в передний вагон.

Я карабкаюсь в товарняк, куда положили тело Франца. Озираюсь вокруг в поисках трупа и наконец нахожу его в углу. Моя рука касается застывшего лица. Отвердевшего.

Я содрогаюсь. Бедняга Франц. Вот все, что от него осталось. Ужас и негодование. Поезд медленно отходит. 4 декабря. Сейчас Франц покоится на маленьком кладбище затерявшейся деревушки среди нескончаемых лесов долины реки Куберле.

Лежит в русской земле, которую так ненавидел. Может, никто не потревожит его сон. Воспользовавшись полудневной остановкой, я попросил у полковника разрешения похоронить Франца. Полковника чрезвычайно удивилЪ то, что тело младшего лейтенанта 3-й роты все еще в поезде. Но он вошел в положение и дал согласие на похороны.

Мы не хотели хоронить друга прямо в земле и потратили немало времени на поиски гроба. Но его не нашлось во всей деревне. Пришлось сбить гроб из двух ящиков для минометных мин. С дрожью уложили тело в фоб.

Отнесли его к глубокой яме, вырытой среди сосен. За ящиком, задрапированным флагом со свастикой, позаимствованным в одном танке, медленно шли Карл, Михаэль и я. Три его товарища.

У нас было всего три противотанковых ружья и несколько базук. Солдаты вдруг занервничали, запаниковали и побежали в мельницу, полагая, что она спасет их от КВ-52. Затем монстры красных сделали поворот на 180 градусов, и мы вздохнули с облегчением. Но облегчение было недолгим.

Просто танки отошли на короткую дистанцию, чтобы вести огонь с большей точностью. Они начали обстреливать разрушенную мельницу дьявольским количеством снарядов. Наше положение, мягко выражаясь, стало критическим. Посыльному тем не менее удалось выбраться и позвонить на полковой КП. Через пятнадцать минут батарея самоходных 88-миллиметровых орудий и шесть 20-миллиметровых пушек «Эрликон» сумели уклониться от советского артиллерийского огня и занять позиции под прикрытием, представлявшим собой разрушенное здание и кучи строительного мусора.

Потом начался бой. Чудовищные 155-миллиметровые орудия русских танков вели огонь бронебойными снарядами беспрерывно. Стены мельницы, которые еще стояли, рухнули, словно стены карточного домика. Один русский танк был подбит точным попаданием снаряда из 88-миллиметровой пушки. И вовремя. Уже погибли пятнадцать солдат, включая унтера Либезиса. Ушел из жизни еще один ветеран боев от границы Галиции.

Сражение стальных гигантов продолжалось за полночь. С наступлением темноты трассирующие пули и снаряды образовали в небе подобие огненной паутины. Впечатляющий спектакль. Грохочущие монстры мчатся прямо друг на друга с лязганьем металлических гусениц, подсвеченные колышущимся пламенем пожаров или внезапно выделяющиеся в темноте снопами искр, взлетающих над горящими домами.

Борьба титанов под оглушающее сопровождение артиллерийского и пулеметного огня внушала суеверный ужас. Раньше очень редко нам выпадала возможность видеть танковый бой с такой близкой дистанции, и к тому же ночью. Воображение рисовало неясные картины доисторических эпох, когда происходили потрясающие, подобные этим, бои до смертельного исхода между мастодонтами под свинцовым небом и в такой вот катастрофической ситуации.

Наконец около полуночи был уничтожен последний КВ. Однако только три немецких танка остались пригодными к бою. 18 декабря. Нам преграждают путь основные силы войск Малиновского. Неоднократные попытки продвинуться к Абганерово у красных до сих пор не принесли успеха. Почти три сотни крупнокалиберных самоходных орудий, установленных русскими дугой на фронте менее тридцати километров, обстреливают наши позиции.

Кроме того, тысячи орудий подвергают беспрерывной бомбардировке весь сектор. Большевики знают, что делают. Они стремятся всеми средствами сдержать нас у рек Дон и Сал до подхода их подкреплений, движущихся к Сталинграду и Волге. Некоторые немецкие роты, которым удалось прорваться сквозь советский стальной пояс в районе Красноармейска, сумели соединиться с 4-й танковой армией Гота.

То, что солдаты этих рот рассказывают нам о состоянии наших войск в осажденном городе, внушает ужас. 19 декабря. Все наши атаки разбиваются о чрезвычайно плотный танковый барьер красных.

Тысячи орудий русских не дают нам возможности продвигаться вперед. Постоянно прибывают свежие немецкие дивизии в качестве подкреплений для наступающих войск. Армейские корпуса с Центрального фронта, посланные с максимальной быстротой атаковать советские позиции, соединились с воинскими частями из Керчи и Севастополя в районе станицы Нижнечирской.

Эти части — те самые полки с тяжелым артиллерийским вооружением, которые несколько месяцев назад сокрушили «стальные котлы» морской крепости. 25 декабря. Ужасный сочельник. Утром 24 декабря, после беспрецедентного артиллерийского обстрела и мощной бомбардировки с воздуха, началась атака.

При свете мощных лучей огромных прожекторов немецкие станковые пулеметы, наши 88-миллиметровые орудия, минометы и шрапнельные снаряды полевых орудий уничтожали огромные массы живой силы русских, но остановить их было все же невозможно.

Наши противотанковые орудия не могли воспрепятствовать этому движению. На каждый подбитый танк имелось пятьдесят других танков, прущих с адским грохотом, извергающих из пушек огонь, подобно свирепым драконам из азиатских мифов и легенд. На броне каждого танка русские солдаты ожидают момента, когда можно спрыгнуть и броситься на немецкие танки.

30 декабря. Мы слишком запоздали для спасения Сталинграда. Город обречен. Немецкие силы поддержки были разгромлены контрнаступлением двух советских фронтов. Наша задача состоит в прикрытии отступления наших войск в юго-западном направлении, а также саперных подразделений, которые должны были, после того как по дороге проследует арьергард, уничтожать мосты и любые действующие хозяйственные предприятия.

Партизаны беспрерывно преследуют нас, предпринимая отчаянные попытки сорвать нашу разрушительную работу. Теперь настала наша очередь превратиться в спецподразделения, проводящие в жизнь политику «выжженной земли».

31 декабря. Грязная работа. В районе, из которого мы уходили, имелся лагерь еврейских террористов, задержанных в Ростове-на-Дону и окрестностях. Их предполагалось выслать на Запад. Кавалерийский полк, до сих пор стороживший их, тоже отступил на юго-запад.

Поэтому на нас легла задача осуществить «административный роспуск» лагеря. Это вежливое официальное определение штаба СС, и оно означает просто уничтожение заключенных. Приказ уточняет, что из-за непреодолимых трудностей с обеспечением транспорта невозможно вывезти находящихся в лагере за пределы зоны боевых действий.

В данное время там осталось около сотни узников, содержащихся небольшими группами за колючей проволокой. Они явно встревожены. И понятно почему. В течение последних нескольких недель они видели проходившие мимо бесчисленные воинские колонны, направлявшиеся к Сталинграду.

Позднее они видели, как дивизии фон Манштейна, отброшенные назад контрнаступлением красных, шли в обратном направлении по дороге в сторону озера Маныч, и снова бесконечные колонны войск проходили мимо концлагеря.

Наконец ушел стерегший пленных 34-й кавалерийский полк, оставив их на милость СС. И кому неизвестно, что у СС дурная репутация. Особенно среди евреев, а также партизан.

Они слышат, что грохот их артиллерии усиливается с каждым часом. Он становится все ближе. И они продолжают ходить взад и вперед по лагерю, не смея взглянуть или поговорить друг с другом. Иногда их взгляды останавливаются на эсэсовцах в черных касках, стоящих вдали за колючей проволокой с автоматами наготове.

Их охватывал страх. В штабе лагеря необыкновенная активность. Жгут все значимые документы. Во время своего поспешного отступления кавалерия забыла многие из них. Не прекращает звонить ротный телефон. Подразделения арьергарда сообщают о приближении наступающих красных час за часом.

Вижу через окно, как эсэсовцы собирают заключенных в углу лагеря, вероятно предупреждая их о срочном отбытии. Но в углу огороженного места установлены станковые пулеметы, готовые стрелять. Узники все более и более нервничают и стараются держаться подальше от черных блестящих стволов, которые изрыгают смерть.

Грохот советской артиллерии к северу от станции Зимовники становится все ближе. Можно не сомневаться, что самым горячим желанием пленников в этот момент является остановка вермахтом наступления советских войск. Это дало бы им шанс выжить.

Так или иначе, мне удалось сесть за стол, чтобы употребить эти последние несколько минут для написания письма в Гамбург. Но отвлекает гомон голосов вокруг. Решаю отложить написание письма на другое время. Жаркий спор происходит в группе военных, в центре которой замечаю майора Штресслинга.

Штресслинг вдруг поднимается. На его лице сардоническая ухмылка. — Я вам докажу это! — говорит он. Несколько офицеров вокруг качают головой. Среди них замечаю Карла и иду к нему.

— В чем дело? — Ничего особенного! Они мусолят это почти час и не могут прийти к согласию. Штресслинг утверждает, что стоит ему только приказать, как русские сами убьют своих товарищей в надежде спасти свои шкуры. Смешно тратить время на такие споры! Нам следовало оставить лагерь еще несколько часов назад.

Русские приближаются, а группы минирования закончили свое дело еще до полудня. — Как возник этот спор? — Глупо. Лейтенант-сапер рассказал Штресслингу, что в кармане русского, попавшего прошлой ночью в плен, нашли листовки, которые красные разбрасывают тысячами над оккупированными территориями.

В листовках перечисляются все так называемые «зверства», которые совершили эсэсовцы за последние несколько месяцев. В них содержится призыв к красноармейцам и партизанам расстреливать захваченных в бою эсэсовцев без суда. — Ну и что?

— А то, что, по словам Штресслинга, если войска СС иногда вынуждены быть беспощадными, когда выполняют приказы о проведении карательных операций, то это делается в интересах самообороны. Мы должны оберегать германскую армию всеми средствами, находящимися в нашем распоряжении.

Карл минуту или две прохаживается взад и вперед, затем садится на край стола и поворачивается ко мне с задумчивым видом. — Фактически в том, что он говорит, есть зерно истины. Если мы заставим группу русских изменников расстрелять других русских, то это покажет, что в определенных специфических обстоятельствах — например, когда стоит вопрос о спасении нашей собственной шкуры — все люди становятся совершенно безжалостными.

Я подхожу к нему. — И какое замечательное пропагандистское значение будет иметь этот акт? Хотя, по сути, это просто показывает, мне кажется, что под страхом смерти человек цепляется за самую призрачную надежду, хотя бы за соломинку, и совершит самый низкий и подлый поступок, самую позорную измену, чтобы спасти свою жизнь.

Хотя бы для того, чтобы еще раз увидеть восход солнца. Только люди твердых моральных принципов способны принять факт смерти, полностью сознавая, что они уходят в небытие. Полагаю, это понравится немногим людям. — Тогда, согласно твоей теории, люди жертвуют жизнью, не сознавая в действительности, что они делают?

— Нет, я не это хотел сказать. Но утверждаю — и это только мое собственное, личное мнение, а не непререкаемая истина, — что в бою, под пытками, в моменты наивысшего страдания многие люди, которых мы считаем героями, временно впадают в особое состояние ума. Думаю, если бы они реально и хладнокровно оценили тот факт, что их героизм ведет к тому, что они превратятся в трупы, в гниющую плоть, в падаль, — тогда, возможно, они стали бы менее склонны к героическому поведению.

Или я сказал бы скорее, что мы стали бы менее героическими, поскольку, в сущности, мы все одинаковы. Мы любим разыгрывать из себя героев, может, особенно перед самими собой. Но затем всегда приходишь к мысли, что такое не случается или случается с кем-нибудь еще. Мы прекращаем разговор. Видим в окно, как Штресслинг жестикулирует у ограждения. Другие офицеры вышли наружу, и мы следуем за ними.

Русских ведут к пулеметам, возможно, по приказу майора. Несколько эсэсовцев быстро разъясняют, что им делать. Красные ужасно бледны. Несмотря на холод, их лбы покрывают крупные капли пота. Другие заключенные в дальнем конце двора все понимают. Некоторые из них плюют в направлении предателей с видом презрения.

Поток ругательств исходит от сбившихся в кучу людей, обреченных на смерть. Фантастика. Невозможно поверить, что часть узников можно было убедить, что добровольные экзекуторы реально поверили в то, что их пощадят в обмен на расправу с товарищами. Шесть эсэсовцев стоят позади них с маузерами наготове.

Никакой угрозы того, что русские вдруг повернут пулеметы в противоположном направлении, нет. Все же лучше исключить всякую случайность. Пробуждение совести или бросок на врага в отчаянии... В таких случаях они могли бы повернуть пулеметы. Но их сторожат эсэсовцы, и очень бдительно.

Обреченные на смерть спокойны. Большинство из них упорно продолжают сидеть на земле. Другие стоят на коленях и, видимо, молятся. Постепенно их сгоняют в угол двора к высокой полуразрушенной стене. Они в отчаянии озираются вокруг, как звери в западне. Но ничего сделать нельзя, не стоит даже пытаться.

Я понимаю вдруг, почему Штресслинг так долго медлил с приказом открыть огонь. К воротам лагеря согнали население деревушки. Солдаты теперь расставляют ее жителей вокруг колючей проволоки так, чтобы они не пропустили ни малейшей подробности из спектакля, который для них устраивают.

Глаза людей широко раскрыты от ужаса. Крестьяне переводят взгляды от пулеметов к пленным и снова к пулеметам. Грохот советской тяжелой артиллерии к северо-востоку от реки Куберле становится громче. Русские танки мчатся по грязи на полной скорости, стремясь настигнуть тяжеловесные колонны нашей артиллерии, тоже отступающей вместе со всеми войсками.

По меньшей мере неразумно тратить драгоценное время на циничные и совершенно бесцельные представления, когда авангард русских в нескольких часах пути. Резкий свисток прорезает холодный воздух. Эсэсовцы приставляют дула своих маузеров к шеям русских, и все шесть пулеметов разом начинают дробно выстукивать свои очереди.

Бойня удивительно скоротечна. Грохот пулеметов заглушает вопли от ужаса и боли узников по мере того, как они падают один на другого, сраженные пулями. Когда все заканчивается, наши солдаты заменяют у пулеметов предателей-экзекуторов.

Около десяти эсэсовцев выходят и завершают операцию. Пиная тела ногами, они добивают умирающих выстрелами в голову. Кровавая работа завершается в десять минут. Выступает вперед Штресслинг и отдает короткое приказание: — Теперь выбросьте этот сброд отсюда, всех шестерых.

Я с трудом могу поверить услышанному. Кажется невероятным, чтобы майор действительно решил их отпустить. Но я недооценивал его. Ворота лагеря открываются, и я внезапно понимаю, в чем дело. Жители деревни, наблюдавшие драму, видели, как шесть предателей убивали своих товарищей. У майора были свои основания пригнать крестьян к лагерю.

Предатели заплатили свой долг. Штресслинг со странной улыбкой чувствует себя вполне удовлетворенным. 10 февраля 1943 года. Теперь мы удерживаем те же позиции, которые занимали прошлым летом, — по реке Кальмиус вплоть до Николаевки близ устья реки, впадающей в Таганрогский залив.

Нет смысла подробно обсуждать обстоятельства, вынудившие немецкое Верховное главнокомандование отдать приказ об отступлении в юго-западном направлении. В сражении за удержание рубежа на Дону погибло 400 тысяч немцев.

И рубеж не был удержан. Коммюнике из Ортельсбурга и сообщения с Вильгельмплац, 7 (адрес министерства пропаганды в Берлине) утверждают, что наше закрепление на дальнем краю Донского края оправдано стратегическими соображениями. Говорят, исключительно потому, что это позволяет отражать атаки русских в более выгодном положении.

Но, возможно, Верховное командование в Восточной Пруссии считает также целесообразным, чтобы мы пережили зиму на позициях, укрепленных с прошлого года и проще обороняемых. Однако тревожит по меньшей мере то, что слово «оборона » встречается в коммюнике все чаще и чаще. 12 февраля. Сегодня мы узнали, что Сталинград пал.

2 февраля Паулюс, за сорок восемь часов до этого назначенный по радио фельдмаршалом рейха, подписал капитуляцию германских войск в присутствии Жукова и маршала артиллерии Воронова. Около двадцати генералов, включая штаб Паулюса — фон Даниэльс, Шлёмер, Ринольди и фон Дреббер, — сдались советским войскам.

Многие говорят, что повышение фюрером Паулюса в звании до фельдмаршала было отчаянной мерой, поскольку Гитлер полагал, что командующий 6-й армией скорее пустит себе пулю в лоб — что он поначалу намеревался сделать, — чем окажется в руках русских. Я вспомнил свой разговор с Карлом в декабре. Да, немало примеров, подтверждающих его точку зрения. Героизм — одно дело, смерть — совсем другое.

Этим утром по радио передавали церемонию, происходившую в Берлине в память сотен тысяч немецких солдат, павших в районе Сталинграда. В столице звенели колокола церквей. Флаги были приспущены. Жизнь в городе замерла. На улицах плакали.

Народ начинает осознавать, что такое война. 16 февраля. Харьков покорился силам генерала Голикова. Город оставили как раз накануне взятия его в клещи ударами с севера и юго- востока. Наступление красных развивается по зловещему шаблону. В течение одного месяца большевики отодвинули фронт назад более чем на 250 километров.

20 февраля. Мы снова наступаем. Молниеносное наступление, напоминающее славные дни прошлого июля, начато от Сталино в направлении на север, к Харькову. Противостоящие нам войска генерала Попова, измотанные своим быстрым наступлением, рассредоточились на слишком широком фронте. Это дало возможность танковым дивизиям прорвать их рубежи в нескольких пунктах.

15 марта. Харьков снова взят. Взят войсками армии Власова, которые шли перед немецкими частями. Эти люди сражаются свирепо, как тигры, как против России, так и за нее.

Поразительно! Только в данном случае нельзя приписать это «любви к родной земле», которая, как говорят, придает им такую смелость и делает их такими воинственными. Здесь требуется дифференцированный подход. Поэтому власовские офицеры повторяют солдатам утром, днем и вечером, что они должны избавиться от большевиков, чтобы завоевать себе позднее Россию, свободную от угнетения.

Таким образом, они получают удовлетворение от сражения за свою страну! Стоит дорого заплатить, чтобы увидеть казаков из Ергени, галопирующих строем в немецкой форме, размахивающих своими ружьями и орущих.

28 апреля. Уже несколько часов мой пропуск аккуратно хранится в бумажнике. Но я не смею и подумать об этом. Восемнадцать дней отпуска. Включая долгие поездки в оба конца. Это означает пребывание почти три недели вдали от Донецкого бассейна.

Хочется кричать от радости. Это мой первый отпуск с начала войны. Но я не надеялся получить его нынешней весной. Знаю офицеров танковых дивизий, которые прибыли на Восточный фронт прямо из Греции в 1941 году и с тех пор не видели родной дом в Германии. Карл побледнел, когда я сообщил ему новость о своем отпуске. Ему так хотелось тоже съездить домой. Я был бы рад, если бы он составил мне компанию.

Он передал мне необъятный список вещей, которые я должен был привезти из Гамбурга обратно, попросил навестить его родителей, если будет время. 29 апреля. — До встречи, Нойман! Грузовик, везущий нас в Мариуполь, медленно отъезжает. Сквозь кружево сосновых ветвей сбоку от дороги виднеются голубые воды залива, куда впадает Миус , затем воды широкого Таганрогского залива.

Напротив нас, на дальнем берегу, портовые сооружения Ейска, слабо различимые в легком мареве. В 1942 году организация Тодта восстановила порт. Но теперь там снова русские. Через два часа въезжаем в Мариуполь. Ярко светит солнце, и весь город сверкает — красные крыши, белые стены, разноцветные ставни.

Мариуполь сильно пострадал от бомбежек, от бесконечных атак и контратак. Однако жителям удалось прикрыть разрушения и сделать свой город весьма живописным. Повсюду уличные торговцы. Они кричат и жестикулируют, предлагая блестящие шелковые ткани, фрукты и кувшины местного вина.

Трудно поверить, что всего в 80 километрах отсюда идет война. 30 апреля. Поезд медленно катится по железнодорожным линиям, проходящим по долине Днепра. Их перекладывали сотни раз, затем разрушали снова. Вскоре после Запорожья мы пересекаем реку.

Запорожье. Место, куда мы прибыли слишком поздно, чтобы предотвратить разрушение гигантской плотины. Сколько наших товарищей лежат под хвойными деревьями на маленьких кладбищах, которые покрывают берега Днепра! Поезд набит отпускниками, и они орут в открытые окна. Я провел некоторое время в беседах с лейтенантом- артиллеристом, который рассказывал мне об осаде Ленинграда прошлой зимой.

Город находится в кольце окружения с сентября 1941 года, тем не менее русские еще не сдались. С севера Карельский перешеек блокируют финские войска Маннергейма. Несколько месяцев армии фельдмаршала Леебабезуспешно штурмовали оборонительные позиции красных. Прошлой зимой русские построили менее чем за два месяца железную дорогу, чтобы облегчить свои проблемы снабжения.

Эта дорога огибает северные подступы к занятой немцами крепости Шлиссельбург. Дорога имеет одну особенность, делающую ее уникальной. Она построена по льду Ладожского озера. К огорчению наших артиллеристов, лед продолжает держаться зимой, несмотря на практически ежедневные обстрелы. Только весной, когда лед растаял, дорога пришла в негодность, и русские были вынуждены прервать движение по ней.

Лейтенант рассказывал, что с немецких позиций на Пулковских высотах город можно видеть через полевые бинокли вполне отчетливо. Просматривается движение на улицах Ленинграда, и даже видны баррикады, выстроенные вокруг опрокинутых трамвайных вагонов.

В начале января стальные челюсти начали сжиматься. Со своих укрепленных позиций вдоль притоков реки мы видели в полевые бинокли, как быстро скользят по снегу советские аэросани, доставляя пушки и минометы, которые сразу же приводятся в боевую готовность.

Наши позиции вскоре стали непригодными после постоянных обстрелов крупнокалиберными минометами, ужасными самоходными установками, получившими название «Молотов», и еще больше дьявольскими «катюшами». Одновременно бьют шесть, девять, двенадцать, двадцать четыре ствола.

К концу обстрела мы даже не смеем поднять головы. Постоянное ощущение неминуемой смерти полностью лишило нас реакции. Воспользовавшись туманной ночью и предприняв отчаянную атаку, три роты «Викинга», включая мою, сумели чудесным образом вырваться из окружения.

За нами челюсти русских продолжали неумолимо сжиматься. Через несколько дней мы узнали из шведских газет и передач Московского радио, каковы были последние дни «Викинга» и «Валлонии». Они оказали героическое сопротивление. 8 февраля они отвергли ультиматум.

Дивизия быстро пополняется. Несколько тысяч человек прибыли из Германии и оккупированных стран. Среди них много бельгийцев, голландцев и норвежцев. Генералу Гилле, командиру дивизии, стоило многих трудов добиться от штаб-квартиры СС этих подкреплений, а также нового вооружения и оружия. Высокие чины в Шарлотгенбурге реально не требовали от него полагаться на собственные грузовики и пушки, но, видимо, думали именно так.

Удобно устроившись в подземных бункерах, эти деятели плохо представляли себе, как проходит военная кампания на Украине. 8 марта. Мы подняты ночью по боевой тревоге и посланы в направлении Ковеля, которому угрожают армии 2-го Белорусского фронта. Длинная колонна грузовиков с погашенными фарами везет полк к фронту.

19 марта. Ковель исчез в огненном урагане. Советские штурмовики носятся над городом, чуть не задевая крыши домов. Мы можем наблюдать пилотов в шлемах, сидящих в своих кабинах из плексигласа. Русские летчики бьют по нам из пулеметов и пушек своих самолетов. С каждой новой очередью падают, смертельно раненые, несколько наших товарищей. Люфтваффе все еще нигде не видно.

Мы окопались в окрестностях города, рядом с Турьей, убогой речушкой, которая течет неизвестно куда. Немецкие танки глубоко врыты в землю, образуя рубеж обороны. Каждый из них сам по себе миниатюрная крепость. Они обстреливают позиции большевиков. Над нашими головами разрываются тяжелые снаряды, превращающиеся в тысячи мелких и смертоносных раскаленных осколков, которые со свистом зарываются в землю.

Земля дрожит, словно наступил катаклизм, извещающий о конце света. Через несколько часов страшного грохота, постоянных взрывов от артобстрела человеческая психика парализуется. Иногда нелишне увидеть людей, встречающих смерть как избавление. На самом деле это очень легко. Смерть означает тишину, мир и покой.

Ад продолжается два дня. Однако в течение этих двух дней постоянные атаки красных отбиты повсеместно. Нам приказывают держаться до конца. 20 марта. Лейтенант из оперативного отдела штаба дивизии сообщает, что красные просочились вдоль набережной. Нам следует встретить их и прикрыть железную дорогу. Мне дают приказы по радио из выдвинутого вперед штаба, который расположен где-то возле Ковельского вокзала. Следуя за тремя «Тиграми», посланными командованием дивизии, моя рота медленно приближается к русским.

За тупым грохотом раздаются глубокие мощные вздохи, как печная тяга. — Бьют из большого «Карла»! — кричит кто-то рядом. («Карл» — тяжелая 600-миллиметровая немецкая мортира на железнодорожной платформе.) Раз в бой вступает тяжелая артиллерия, значит, на дивизию накатываются новые советские танковые части с востока.

Русским нужно любой ценой захватить Ковель. Город лежит на пересечении дорог, ведущих в Польшу и Словакию. Почти все солдаты моей боевой группы — новобранцы. Трудно заставить их маскироваться должным образом. Командирам взводов постоянно приходится выкрикивать соответствующие приказы и предостережения.

Но даже несмотря на это, солдат все время подстреливают. Они катаются по земле, словно в удивлении тем, что случилось. Затем начинают негромко стонать. Некоторые зовут мам. Удивительные эсэсовцы эти ребята! Впрочем, верно и то, что бедных парней отправили на фронт сразу же после двухмесячной подготовки.

Бедные ребята... Я беседую с ними, словно сам стар и многоопытен. А ведь мне только двадцать четыре года. Однако эти тридцать два месяца почти непрерывной военной службы сильно меня состарили. Следуя за «Тиграми», мы движемся вдоль оси того, что раньше было улицей, а сейчас превратилось в пустынную дорогу с развалинами по сторонам.

Название улицы написано на табличке, которая свешивается небольшим кусочком жести со стены. Куда подевались жители этой улицы? Трудно поверить, что эти руины когда- то были домами, что среди этих разрушенных стен могли мирно жить люди. Слева от нас занимает позицию рота противотанкового батальона. Она ведет огонь в направлении железнодорожного переезда. Русские явно недалеко.

Вдруг совсем рядом мы слышим музыку. Смотрим вопросительно друг на друга. Что это могло быть? Затем вижу в десяти или около того метрах от себя пропагандистский автофургон и понимаю, в чем дело. Артиллерия русских, должно быть, блокировала дорогу с самого начала боя, и грузовик не смог вернуться. Поэтому солдаты из подразделения пропаганды включили свой фонограф для забавы. Теперь я узнал все! Вальсы Штрауса среди боя.

Будет весьма оригинально, по крайней мере, если тебя прикончат под мелодию «Сказок Венского леса». Однако мы слышим вдруг иного рода музыку. Большевики атакуют. Выставив в авангарде около двадцати пулеметов «Максим» на колесах, они появляются густыми рядами из-за разбитого квартала зданий. Сейчас редко встречаешь эти старомодные «Максимы». Впрочем, у меня нет времени размышлять об этом!

Сразу открывают огонь 122-миллиметровые пушки «Тигров» и станковые пулеметы. Красные скашиваются большими шеренгами, одна задругой. Однако медленно, метр за метром, они приближаются к нам. Их компактные группы пополняются в ходе наступления, явно не редея от потери стольких солдат. Они печатают шаг, как на параде, идут почти в полный рост, выставив перед собой ружья.

Их методы ведения войны сбивают нас с толку, поскольку не отвечают никакой стратегической концепции. Только войска, атакующие в лоб, способны вести огонь. Их командиры, очевидно, учитывают потери сотен, а может, и тысяч солдат. Но, видимо, полагают, что в конце концов пробьются сквозь наши позиции. Мощный гул вдруг исходит от этих тысяч солдат, упорно шагающих навстречу смерти. Они поют.

Большевики, должно быть, подумали, что музыка из пропагандистского автофургона придает нам храбрости, и для собственной бравады запели на пределе своих голосов. Они часто поют украинские песни, когда идут в атаку. Но сегодня тяжелый топот тысяч сапог орды людей, безразличных к своей судьбе, артиллерийская перестрелка и диссонанс между нашей музыкой и пением русских создают ощущение чудовищного столкновения двух миров.

Военнослужащие подразделения пропаганды, засевшие в автофургоне, передают через усилитель марш СС. Русские же все еще неумолимо движутся на нас маршем, скашиваемые массами нашим огнем из станковых пулеметов. Живые топчут тела мертвых. А громкоговоритель работает на полную мощь. Раскаленная сталь и свинец выигрывают наконец сражение против упрямства, решимости и отваги красных.

Экипажи трех «Тигров», к которым присоединились около десяти T-II, видят, что атака русских захлебывается. С оглушительным ревом они вступают в бой. На полной скорости несутся на авангард большевиков. Ужасные крики, пронзительные вопли агонии, леденящий хруст человеческих костей, жуткое кровавое месиво из кишок и внутренних органов, прилипающее к гусеницам танков, и пулеметный огонь завершают операцию.

Все кончено. Железная дорога Львов—Белосток все еще свободна для проезда наших воинских эшелонов. Задача выполнена... 30 марта. Карл получил ранение во время боев на окраинах Ковеля. Я нашел время навестить его в полевом лазарете, перед тем как его доставили в санитарный поезд. Поезд переправит его в госпиталь Кракова, куда поступают все тяжелораненые из нашего сектора фронта.

Он лежал на носилках очень бледный. Лазарет помещался в старой текстильной фабрике, или так мне показалось при виде ряда разбитых механизмов, которые раньше были, должно быть, ткацкими станками. — Привет, Карл. Ты воевал как надо, парень! Теперь наверняка закончишь войну в покое.

Я взглянул на запачканные в крови и гное бинты, покрывавшие нижнюю часть его туловища. — Нога? Он попытался улыбнуться: — Обе ноги. Я убываю вторым из нас... Хотя после Черкасс мне показалось, что я избежал инвалидности.

— Избежал? Ты с ума сошел! Не унывай, Карл, ты ведь не позволишь легкой ране на ноге сделать из тебя нытика. Ты всегда жалуешься! Я бы на твоем месте не делал этого. — Не шути, Петер. Моя левая нога совершенно изуродована. Врачи даже не сочли нужным извлекать осколки из другой ноги.

Карл говорил хриплым голосом, который я с трудом узнавал. Его лицо стало серым, дышал он с трудом. Меня вдруг охватил страх. Мне показалось, что Карл непременно умрет. Если это случится, то и я не избегну смерти. К нам подошел армейский врач без знаков отличия СС. — Оставьте его, лейтенант. Ему нужен покой.

Военнослужащие вермахта не обращают внимания на звания эсэсовцев. Они делают вид, что не знают, кто мы такие. Мне даже кажется, что они почти презирают нас. Я отдаю честь.

— Понимаю. — Он эвакуируется, я следую за ним.

— Простите, герр врач, вы наблюдаете за лейтенантом? Он отвечает утвердительно. — Тогда, может, вы скажете, серьезно ли у него ранение?— Левую ногу придется ампутировать. Другую надеемся спасти, но будет трудно. Во всяком случае, мы уделяем ему повышенное внимание. Ему не придется ждать санитарного поезда, его отправят «гофрированным».

Я благодарю его и возвращаюсь к Карлу. — Что он сказал? — спрашивает Карл. — Что все в порядке и что ты будешь в течение двух месяцев в Закопане.

Я пожал ему руку: — До свидания, Карл. Передай от меня привет всем знакомым, когда будешь в Виттенберге.

Он мрачно смотрит на меня. — Прощай, Нойман. Удачи!

Я не решаюсь обернуться, идя к двери, но чувствую, как его взгляд сверлит мою спину. Его, должно быть, ободрял без меры вид человека, который еще может ходить.

29 мая. Майор Штресслинг вызвал меня в свой кабинет в штабе на передовой. — Садитесь, Нойман. Штаб в Шарлоттенбурге поручил нам важное задание. Мне потребуются храбрые солдаты, которые уже показали себя в деле. Поэтому я выбрал для поездки в Белоруссию ваших людей. Я вызвал вас к себе, чтобы предупредить о том, что ваши люди должны быть готовы к завтрашнему утру. Вопросы есть?

Я поднимаюсь. Меня разбирает любопытство. В то же время чувствую некоторую оторопь в связи с его необычным заявлением, сделанным без всяких предисловий. — Куда именно мы едем и в чем состоит наше задание, майор?

— Об этом, дорогой, вы узнаете позже! 31 мая. Лишь вчера мы отбыли в кузовах полдесятка грузовиков. В Брест-Литовске нам, офицерам, была предоставлена возможность ехать в более комфортабельных условиях — в легковых машинах.

Утром приехали в Минск. Повсюду длинные ряды разрушенных современных зданий. Столицу Белоруссии, очевидно, сильно бомбили. 2 июня. Витебск. Прифронтовой город. Русские в нескольких километрах отсюда. Город является форпостом на рубеже Родины.

Рубеж Родины. Это уж точно. И если рубеж Родины будет прорван, не останется ничего, кроме как отступать как можно быстрее на наши укрепленные линии за Брестом в Польшу. На этот раз наступаем не мы.

8 июня. Спецподразделение по зачистке. Вот кем мы стали. Об этом нам сказали этим -утром в штабе 4-й армии. Нам суждено разделить честь участия в данной операции — честь, без которой можно было бы обойтись, — с частями 16-й дивизии СС («Рейхсфюрер СС») и 9-й дивизии СС («Гогенштауфен»).

11 июня. Только что мы узнали о попытке англо-американских войск высадиться в Северной Франции. Верховное командование вооруженных сил заявило, что союзники будут сброшены в море. 20 июня. С раннего утра тысячи русских орудий долбят наши передовые позиции вокруг Невеля и Витебска.

Над селением Литвиновом, где мы находимся, пролетают бесконечные звенья советских самолетов. Большевики постоянно обрушивают на нас фосфорные бомбы. Я впервые увидел собственными глазами ужасные последствия действия фосфора.

Кажется, что тела людей уменьшаются в размерах, когда они горят, словно под действием какой-то жуткой разъедающей кислоты. Мы видели солдат совершенно обуглившихся, почерневших, ставших похожими на страшно нелепых кукол.

Найдется ли у нас достаточно жестокое и эффективное оружие, чтобы поставить этих варваров на колени? У нас говорят о каком-то секретном оружии. Если оно существует, сейчас самое время его применить.

У нашего блокпоста останавливается «Мерседес», закамуфлированный ветками. В машине капитан и два других офицера. Судя по их побледневшим лицам, они, должно быть, поняли, что все это значит.

Около сорока эсэсовцев в черных мундирах стоят по обеим сторонам дороги с автоматами наготове. Офицеры вермахта смотрят на них так, словно ничего не понимают. Или, возможно, понимают слишком хорошо. Подхожу к ним и отдаю честь.

— Проверка СС. Ваше дорожное предписание, пожалуйста. Капитан достает из кармана гимнастерки листок бумаги и передает мне. Я просматриваю листок и отдаю обратно.

— Мне жаль, капитан. Но это пропуск во фронтовую зону. Мне же нужен разрешительный документ на проезд. Это все, что вы можете мне показать? На лицах всех трех офицеров выражение животного страха.

Это явно штабисты, которые в отсутствие строгого контроля командования решили смотаться в Минск на свой страх и риск в то время, когда необходима мобилизация всех ресурсов для сдерживания большевиков. Бегство с поля боя не что иное, как измена. Подходит Штресслинг: — Вылезайте из машины — и побыстрее!

Три офицера выходят. В машину сразу же садится эсэсовец и отгоняет ее подальше на обочину дороги. — Ваши документы, господа! — говорит Штресслинг с окаменевшим лицом. Он внимательно просматривает их, затем поднимает глаза.

— Штаб 9-й армии? Что вы делаете здесь, на дороге? — Мы едем в Минск, майор... — Ах, вы едете в Минск, не так ли? — басит Штресслинг.

— Мне кажется, вы туда не доедете! — Но вы не имеете права...

— Ах, не имею права? Он подзывает меня: — Нойман! Ликвидируйте эту свору предателей! Через несколько минут трех штабистов ведут в поле, в сторону от дороги. Не знаю, в порядке ли это вещей, но я обязан подчиняться приказам Штресслинга.

Все же я впервые командую расстрельной командой. А те, кого надо расстрелять, — немцы. Пытаюсь разобраться в своих чувствах и почти с ужасом обнаруживаю, что все происходящее оставляет меня совершенно хладнокровным. Как будто это происходит с кем-то другим.

— Вы же не собираетесь нас расстрелять? — выдыхает один из офицеров. — Бесполезно, Гуро, — говорит другой офицер. — Это эсэсовцы, банда грязных убийц!

Выстраиваю четырех своих солдат, спинами к дороге. Трое других сторожат офицеров. Поворачиваюсь к эсэсовцу, который держит автомат у бедра.

— Готовы!.. — Хайль Гитлер! — кричит капитан. — Грязная свинья! — отвечает эсэсовец. — Очередью! Огонь!

Четыре автомата выпускают одновременно одну смертоносную очередь, и штабисты падают на землю без звука. Подхожу к ним. Добивать их нет нужды. 30 июня. Существует опасность превращения Минска в ужасный котел, если его удастся окружить танковым соединениям Рокоссовского.

1 июля. Поднялись все соседние деревни. Теперь партизаны появляются повсюду при свете дня, и, как только наступает ночь, они обстреливают наши форпосты и транспортные колонны с боеприпасами. Приказали провести карательную операцию в небольшой деревне близ Минска.

Один капитан, которого я прежде видел, командует операцией. У него квадратные челюсти, суровое лицо, шрам на левой щеке, знаки отличия и эмблемы 1-й танковой дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Нас доставляют туда два полугусеничных бронетранспортера. Взобравшись на подножки и капоты, около десятка эсэсовцев с автоматами обеспечивают боевое охранение.

Террористы повсюду, и, что хуже, значительная часть местных жителей сделала свой выбор в их пользу. Большая часть, но все-таки часть. Другие бегут от большевиков, и как можно быстрее. Крайне необычная ситуация!

Через несколько минут прибываем на место назначения, которое является, очевидно, настоящим опорным пунктом противника. Рота автоматчиков уже на боевой позиции, обстреливая русских.

— Боевая группа! Приготовиться к атаке! — кричит капитан. Он спрыгивает с бронетранспортера и бежит, прыгая и петляя, к ближайшим домам.

Мы следуем за ним, стараясь не отставать. У красных пулеметы с малой скорострельностью. Видимо, «Максимы». Но этого достаточно, чтобы нанести значительные потери эсэсовцам и пехотинцам подразделения, следующего позади нас.

Ручные гранаты швыряются на крыши и в окна. Стоит жара, как у плавильной печи, солдаты снимают с себя гимнастерки и затыкают их под пояса. Без кителей или голые по пояс, они метр за метром продвигаются к партизанам.

Кое-где валяются трупы женщин. Группа полуобнаженных женщин, столпились у одного из «Максимов». Пулемет, должно быть, заклинило. В несколько секунд мы достигаем их без всяких потерь со своей стороны.

Одна из женщин целится в нас из «Дегтярева». Она не успевает выстрелить. К ней бросается эсэсовец и выбивает оружие из рук. С яростным воплем женщина бросается на него, царапая ногтями. Солдат отталкивает ее одной рукой, наставляет ствол автомата и заставляет ее утихомириться.

Но слишком много стрельбы повсюду, слишком много пуль свистят вокруг нас, чтобы возиться с женщинами. Эсэсовец бьет пленницу прикладом карабина.

Мне не кажется, что сейчас от женщины исходит опасность, поэтому вмешиваюсь: — Тащи ее в грузовик! И позаботься, чтобы ее хорошо стерегли!

Солдат в явном облегчении. Он хватает пленницу за плечо и грубо толкает ее вперед. Я наблюдаю за ними несколько секунд. Одной рукой эсэсовец держит партизанку, другой — позволяет себе некоторые вольности, вызывая яростные вопли женщины.

Н-да, она успокоится. Солдат заслуживает выпавшее ему вознаграждение. Зачистка поселка осуществляется методично. Дома один за другим очищаются от мятежников. Гранаты и 9-миллиметровые пули автоматов — надежная гарантия их будущей лояльности.

Вдруг со стороны дороги раздается глухое громыхание. На полной скорости, направляясь на запад, проходит танковая колонна. На запад! Мне не нравится это зрелище. Если смываются танки, то не могу понять, почему мы еще здесь. Или причина, возможно, весьма простая! За нами топот шагов. Подбегает эсэсовец, охранявший бронетранспортеры.

— Лейтенант! Экипажи танков говорят, что передовые русские танки всего в десятке километров отсюда. У эсэсовца прерывистое дыхание, он очень бледен. — Ну, ты боишься? Однако сейчас неуместно демонстрировать храбрость.

У меня самого учащенно забилось сердце. К эсэсовцам русские беспощадны. Пора удирать. Место становится весьма опасным. Останавливаю командира взвода, который намерен заняться уничтожением в поле русских, все еще оказывающих сопротивление.

— Отзывай немедленно солдат. Мы уходим. — Но, лейтенант... — Никаких но! Боже мой, делай, что тебе говорят! И быстрее!

Пытаюсь сдерживаться, успокоить нервы, но подлый страх пробирает до самых кишок. Впервые внутренний голос советует мне бежать, смываться, не ждать других. Подумать только, еще вчера я командовал расстрельным взводом, который покончил с людьми за гораздо меньший проступок, чем этот.

Я стараюсь изо всех сил убедить себя, что это другое дело. Что вся обстановка — сплошное безумие... Что нельзя остановить 50- или 70-тонные танки 9-миллиметровыми пулями... Через десять минут большинство солдат снова занимают места в бронетранспортерах. Мужики, видимо, озадачены внезапным изменением наших планов. Мы уедем до того, как они осознают, что это не военная хитрость, что мы действительно убираемся из деревни.

Подходит капитан из «Лейбштандарта Адольф Гитлер». — Вы приказали отступать, лейтенант? Объясните, в чем причина? — Русские пересекли дорогу на Барановичи. Они могут быть здесь в любую минуту! Что будем делать? Останавливать их? — Так, так!

В данный момент мне уже не до субординации. Главное — убраться. И возможно быстрее. — Что это за женщина? — вдруг кричит капитан. Верно, я совсем забыл о ней. — Вон отсюда, немедленно! — рявкает он.

Русскую подчеркнуто грубо сбрасывают на землю, сопровождая несколькими пинками. Жаль. Но она переживет это. Солнце ярко светит, ее соотечественники скоро будут здесь.

С визгом шин и грохотом гусениц, поднимающих клубы пыли, наши бронетранспортеры срываются с места на полной скорости. Вдоль всей дороги проезжаем мимо бесконечной череды местных жителей, толкающих перед собой ручные тачки или тянущих тележки, в которых содержатся жалкие пожитки из брошенных ими домов.

Коллаборационисты? Семьи русских сотрудников немецких учреждений? Кто знает. Кем бы ни были эти люди, они бегут на запад. Тоже боятся.

16 августа. Умер Карл. Я присоединился к дивизии «Викинг» где-то в районе среднего течения Вислы. Как раз здесь и узнал от Михаэля, что Карл не вынес полета в Краков. Из «Юнкерса-52» его выгрузили уже мертвым. Стинсманн выглядел безумцем, когда сообщал мне эту весть. Его глаза были кроваво-красными.

— Нас всех прикончат, до последнего человека! — восклицал он. Стинсманну тоже удалось вырваться живым из ада, в который он попал под Черкассами. Мы видимся редко. У меня впечатление, что он по каким-то непонятным причинам избегает меня. Мы поддерживаем отношения исключительно на служебном уровне. На фронте мы никогда не были столь дружны, как в Виттенберге.

Наше сопротивление, сколь оно ни было отчаянным, оказывалось повсюду совершенно несостоятельным для сдерживания этой могучей лавины солдат и артиллерии, неумолимо катившейся на запад. Срочная посылка в конце лета на Западный фронт десятков дивизий серьезно подорвала нашу способность противостоять большевикам.

Отсутствие этих дивизий, несомненно, способствовало краху Восточного фронта. 14 декабря советская артиллерия начала мощную бомбардировку немецких позиций в Будапеште на обоих берегах Дуная.

Тысячи орудий, сосредоточенных вокруг венгерской столицы, вели огонь ночью, рассеивая темноту апокалиптическими вспышками. Тысячи орудий крушили город лавиной стали и огня. 22 декабря, на рассвете, кавалерия, казаки, три тысячи танков и пятнадцать пехотных дивизий начали штурм столицы Венгрии.

Сражение бушевало много дней. Оно сравнялось, если, фактически, не превзошло по ожесточенности и ужасу последние часы осады Сталинграда. В этом адском котле, как и в Сталинграде, каждый квартал, каждая улица, каждое здание сопротивлялись под фадом фугасных и зажигательных снарядов, а жестокая кровавая бойня вышла за сами границы бесчеловечности.

Вначале эсэсовцы, солдаты вермахта и венгерские дивизии, которые еще ранее отказались подчиняться предателю Хорти, получали поддержку со стороны люфтваффе. Вскоре, однако, в результате подавляющего превосходства в численности русских самолетов немецкая авиация в небе над Будапештом исчезла.

В ряде секторов немецко-венгерские части под командованием Пфеффер-Вильденбруха, засевшие в развалинах домов, долго отбивали атаки большевиков, пользующихся численным превосходством в соотношении пятнадцать к одному.

Случайный разрыв снаряда поблизости заставляет тела дергаться, а их полевые серые мундиры морщиться, придавая им вид живых людей. Но почерневшие лица, уже полусгнившие, и запах тления, исходящий от них, вскоре разрушают мимолетное и жуткое впечатление жизни.

У них на груди висят плоские деревянные дощечки, объясняющие, почему эти люди сейчас мертвы. На каждой из них написано лишь одно слово: «Трус». Они погибли, потому что боялись, боялись умереть. Фантастически злая ирония... Здесь, в Дьёре, дезертиров просто повесили на арках моста, без всякого суда.

Подобно всем их предшественникам, таким как три офицера, расстрелянные под Минском, они заплатили жизнью за кратковременную утрату веры, по глупости или помрачению сознания. Тем не менее это те самые солдаты, которые принимали участие в славном прорыве у Седана, которые входили в Париж. Они участвовали в кампаниях на острове Крит и Югославии.

Шли походным маршем на Александрию по горячим пескам Киренаики. Это солдаты, которые выносили неимоверные страдания в полях под Москвой. Некоторые из них, возможно, камень за камнем брали штурмом крепость Севастополь, выжили каким-то образом в аду Сталинградской битвы. Теперь же плоть их гниет, глаза выклеваны воронами.

Возможно, существует Валгалла для героев, павших на полях сражений. Там и эти тридцать, вместе с тысячами других солдат в полевой форме, которых повесили от Березины до Дуная просто потому, что они тоже сомневались. Как можно измениться за несколько месяцев! Прошлым летом я безжалостно расстреливал каждого солдата, который преднамеренно бежал с фронта. Тогда я не знал, что такое страх.

Пытаюсь представить, как я отреагирую, если мне снова прикажут расстрелять убегающего человека. По размышлении мне кажется, что я подчинюсь. Это крайне необходимо, чтобы предупредить панику. Возможно, нас пичкают ложью в отношении многих вещей. Вполне возможно...

Одно все же ясно, что слишком поздно что-либо предпринимать в этом отношении. Германия должна мобилизовать все свои ресурсы, если хочет выжить. Мы должны сражаться до конца. 25 марта. Шесть мотоциклистов Национал-социалистического механизированного корпуса (NSKK) мчатся с грохотом мимо нашей колонны на полной скорости, расчищая себе дорогу неистовыми сигнальными гудками.

Машина, закамуфлированная ветками с листвой, близко следует за ними, подпрыгивая на неровностях дороги. На крыле развевается черно-серебристый флажок. Генерал-полковник Зепп Дитрих, командующий 6-й танковой армией СС, направляется прямо в Винер-Нойпггадт. Дороги на запад запружены бесконечными потоками беженцев, их приходится вытеснять на обочины через каждые несколько минут.

Венгры тысячами пересекают австрийскую границу. Как будто граница может сейчас их спасти! 26 марта. Для беженцев больше не существует пассажирских или багажных вагонов. Весь железнодорожный транспорт зарезервирован приказом Верховного главнокомандования для перевозок войск и боеприпасов.

Последние поезда, покинувшие Мошонмадьяровар, были загружены не чем иным, как платформами и голыми досками, на которых разместились, тесно прижавшись, люди. Эта масса людей не возражала, не протестовала и не роптала. Страх обратил их лица в восковые маски, делая почти не различимыми одного от другого.

Жуткие сцены происходят каждый раз, когда такие поезда беженцев атакуют штурмовики, истребители «Яковлев» или бомбардировщики «Туполев». Самолеты проносятся на малой высоте с оглушительным ревом и безжалостно расстреливают из пулеметов и автоматических пушек массу пронзительно кричащих людей. Вместо того чтобы лечь, они тупо стоят на ногах.

Когда этих людей настигает пуля или 20-миллиметровый снаряд, их лица приобретают удивленное выражение. Женщины же почти всегда падают с поднятыми руками и отчаянным криком. Когда самолеты со смертоносными звездами на крыльях улетают, мертвые тела растаскивают по сторонам, чтобы освободить путь для тысяч мужчин, женщин и детей, которые часами бредут вдоль железнодорожных путей, ожидая смерти других ради получения шансов выжить.

27 марта. Неожиданное изменение приказов вернуло нас назад в Дьёр. Передовые части русских вчера уже заняли город. Их сразу же выбили оттуда. Город совершенно опустел. Большинство жителей сбежало. Ставни на окнах, полураскрытые взрывными волнами, издают зловещие скрипы.

Город душит зловоние от сырого обугленного дерева, дыма и чего-то еще, не поддающегося определению, чего- то, предвещающего катастрофу, запустение или жестокую судьбу. Нам приказано отражать атаки авангарда советских войск, которые перегруппировываются за городскими окраинами, томительно долго для нас.

Когда мы передвигаемся к восточным воротам, чтобы занять свои позиции, обстрел артиллерией красных усиливается по нарастающей. Словно каждую минуту к обстрелу подключается новая батарея русских. Под моим командованием около двухсот человек. Четыре дня назад меня произвели в гауптштурмфюреры (капитаны).

Гордиться этим нельзя. Полк потерял три четверти офицеров. В течение последнего месяца несколько шарфюреров (унтер-фельдфебелей) стали унтерштурмфюрерами (лейтенантами). Смешанный личный состав, которым я командую, состоит из эсэсовцев 2-й танковой дивизии СС «Рейх», только что прибывших с Западного фронта, и около сорока человек из 3-й танковой дивизии СС «Тотенкопф» («Мертвая голова»).

Все они, несомненно, составят в недалеком будущем довольно приличную груду трупов. Внезапно я вздрагиваю. Со всех сторон слышатся тревожные крики: — Внимание! Мины! Стойте там, где стоите! Мощный взрыв. Затем другой...

— Свиньи! Даже не предупреждают! — кричит голос. Когда рассеивается дым, вижу, что на земле лежат около пятнадцати сильно изувеченных тел. Высоко на дереве висит рука, оторванная вместе с рукавом. На руке часы на ремешке, возможно, они еще тикают. Стены облеплены останками безымянных солдат.

Рядом со мной эсэсовец обтирает лицо, забрызганное кровью, и ошеломленно покачивает головой. — М-да, никогда бы... — повторяет он снова и снова. Он еще не верит в то, что ему повезло. При первом взрыве я рефлексивно бросился на землю. Это спасло мне жизнь. Вторая мина разорвалась лишь в десяти метрах от меня.

В который раз немецкая взрывчатка убивает немецких же солдат. В который раз дивизионное командование забывает нас предупредить о том, что некоторые из улиц, ведущих к восточному выходу из города, минированы. Такие ошибки на самом деле преступны. Это гнусность. По земле ползет раненый.

— Подонки! Грязные свиньи! Грязные... — бормочет он со стоном. Два эсэсовца подхватывают его под руки и волочат в лазарет за боевыми позициями. За раненым тянется длинный кровавый след.

Через час мы окапываемся у дороги. По словам лейтенанта из дивизии «Мертвая голова», авангард советских войск появился несколько минут назад. Вероятно, они ждут подкреплений. Кажется, у них нет танков. Это может быть отдельное моторизованное подразделение, действующее на свой страх и риск. И действительно, с полудня не было никаких боев в полосе между Дьёром и основными силами русских.

У нас строгий приказ. Надо держаться на своих оборонительных позициях независимо от обстановки. Очень жаль. Если бы не приказ, было бы нетрудно нанести русским удар до подхода танков. В это время «катюши» сеют смерть среди нас так же, как шланг разливает воду.

Они посылают одним залпом десятки реактивных снарядов, и, когда они одновременно взрываются на поверхности земли-, во все стороны летят тысячи мелких стальных осколков с острыми как бритва краями. Но вот подключается и их тяжелая артиллерия, бьющая веером над нашей головой. Вероятно, это означает, что атаки ждать недолго.

Мы ждем ее с нетерпением. Нам приказано отбросить их назад! Но как? Нас не более пяти-шести сотен в общей сложности. Гадкое чувство, как будто попал в мышеловку. И насколько все нелепо. Мы слишком ослабли в эти дни, чтобы броситься на эти азиатские орды.

И все же некая холодная злоба заставляет нас скрежетать зубами. Пальцы на спусковых крючках наших карабинов. Руки крепче сжимают гранаты. Взгляды упираются в дорогу. Сейчас мы скорчились в одиночных стрелковых ячейках, поспешно вырытых, стремясь защитить свои затылки как можно лучше. Ранение в грудь очень опасно. В шею же фатально. Над нами с дьявольским воем пролетает около десятка самолетов.

Черные кресты! Должно быть, это новые реактивные самолеты «Мессершмитт-262». Боюсь, что они прилетели слишком поздно. Я по уши в грязи, но вдруг испытываю сильное желание расхохотаться. Вспоминаю инструкторов Фогельзанга, которые учили меня быстро окапываться. Сначала делайте это, потом это.

Что за забота рыть так глубоко, чтобы ячейка стала вашей могилой установленного образца и чтобы ваше тело не сгнило так быстро, как поверх земли, а гусеницы громадных танков не превратили его в кашеобразную массу? Думаю также, что следует принять сделанное мне еще в октябре предложение ехать во Фриденталь, близ Ораниенбурга, недалеко от Берлина, где набирают тех, кто говорит на английском языке, для какой-то спецоперации. По крайней мере, не придется глотать эту отвратительную венгерскую пыль.

28 марта. С наступлением сумерек русская артиллерия почти полностью прекратила обстрел Дьёра. Воздух прорезают лишь случайные пулеметные очереди. Это происходит, когда патрули СС нарываются на советские разведывательные подразделения. Мы до рези в глазах стараемся различить во тьме надвигающуюся угрозу, чувствуя, как она сосредотачивается на темной равнине.

К полуночи на востоке вдруг вспыхивает светящаяся точка, за которой следуют десять, сто, тысяча других. И почти сразу на нас надвигается ослепительная, слепящая лавина света. Русские снова атакуют. На нас направлены лучи света от передних фар их танков и от прожекторов.

Они движутся на полной скорости, В свете фар танков, движущихся на нас, видны металлические балки и перевернутые грузовики, призванные сдержать наступление противника. Начинают рявкать наши 105- и 88-миллиметровые орудия. Однако артиллеристы сообщили, что располагают всего лишь десятью снарядами на орудие. Это выделенный им максимум. Они распределили также между батареями ящики боеприпасов, помеченные надписью: «Внимание! Снаряды используются только для учебных целей!»

Вот снаряжение, при помощи которого нам приказали отразить наступление 64-тонных монстров! Танки красных выстраиваются сейчас в огромный полукруг. Они ведут огонь по нескольким еще стоящим стенам, которые рушатся с оглушительным грохотом, поднимая клубы пыли. Время терять нельзя.

Бегу к полевому телефону, связывающему нас со штабом полка. — На связи «Орел-Викинг»! Говорит «Орел-Викинг»! Держаться можно не более десяти минут. У части орудий закончились боеприпасы. Приходится кричать на пределе своих голосовых связок, чтобы слышать самого себя. Оглушают грохот орудий и разрывы снарядов красных.

Неожиданно связь замолкает. Должно быть, осколком от взрыва перебило провод. Очень жаль. Но я не буду обрекать свою роту на бесцельную бойню. Слишком велико превосходство атакующих сил, мы не в состоянии сделать что-нибудь.

Приказываю отступить. И вовремя. Танки красных уже утюжат нашу первую оборонительную позицию. Наши артиллеристы бросают бесполезные орудия и тоже отступают на запад, к центру Дьёра. По зловеще темным, пустынным улицам города эхом разносится топот немецких сапог и грохот передних танков, которые уже пробиваются сквозь уличные заграждения и развалины.

В голове молнией мелькает одна мысль. Мост! Саперы ждут на западном берегу реки момента, когда можно будет нажать взрыватель нескольких связок взрывчатки, привязанных к столбам моста.

Убегающие сейчас гренадеры, наводчики и эсэсовцы преодолевают Рабу. Крики и громкие приказы на противоположной стороне показывают, что саперы сильно возбуждены. И не без оснований. Адский грохот танков усиливается с каждой секундой. Наконец перебирается последний из моих солдат. Я бросаюсь вслед за ним, скользя и спотыкаясь по обломкам, разбросанным на узком металлическом проходе.

Оглушительный взрыв. Взорван последний мост на реке Рабе, последнем крупном водном рубеже до австрийской границы. На противоположном берегу уже занимают позиции советские наводчики-артиллеристы, неистово обстреливая нас с дальней дистанции. Но они опоздали.

29 марта. На рассвете мы вступили на территорию Австрии. В глазах людей, в спешке отступающих, недоумение и упрек. Как случилось, что мы, воины, которые шли гнать Красную армию за Урал, не сумели предотвратить наступление большевиков или, по крайней мере, удержать их за границами Фатерлянда?

Да, мы проиграли. И все еще отступаем. Положение серьезно. А коммюнике, переданное по германскому радио, сообщает о наличии большого числа новых пусковых установок для самолето-снарядов Фау-1 и ракет Фау-2. В радиопередачах утверждается, что первые снаряды, управляемые по радио, скоро поступят на Восточный и Западный фронты.

Скоро поступят... До чего нелепо! Радио передало также речь Геббельса, призвавшего немцев продержаться еще немного, чтобы дать техническим специалистам время завершить создание секретного оружия. Оружия, которое даст нам возможность сокрушить Россию и Америку, выиграть войну.

Между тем большевики давно идут по немецкой земле. Здесь они уже в Никкельсдорфе (близ северной оконечности озера Нойзидлер-Зе), в опасной близости к Вене.

30 марта. Сумрачная железнодорожная станция на берегу реки Лайты. Сотни беженцев ожидают маловероятного прибытия поезда, который забрал бы их в Вену. Они сгрудились и опираются друг на друга. Очень холодно. Тем, кому удалось проникнуть внутрь вокзала, лежат на деревянных скамьях или на голом полу.

Грохот тяжелой артиллерии и почти непрерывный вой самолетов, летящих на Вену или возвращающихся оттуда, заставляют дребезжать стекла окон, где они еще уцелели. Страх закрадывается в души людей, которые надеются лишь попасть каким-то образом на поезд, следующий ночью на запад, к жизни. Мы тоже ждем поезда на Швехат.

Собрались на платформах, открытых для сильных порывов холодного ветра, который заставляет скрипеть и громыхать разрушенные железные перекрытия крыш над нашей головой. Несколько минут назад между группами военных, стоявших рядом с лестницей, ведущей в тоннель, разгорелся жаркий спор. Я подошел к ним.

Это были офицеры 1-й дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Они собрались вокруг подобия мангала и обсуждали последний, только что вышедший приказ фюрера. Он предписывал им снять нарукавные ленты, на которых вышито серебряными нитками «Адольф Гитлер».

Фюрер принял такое решение после провала последнего контрнаступления в марте. Рейхсканцлер рассматривает их отступление как измену и дезертирство. Он хочет продемонстрировать свое порицание их проступка таким официальным и публичным способом.

Это оскорбление возмутило весь личный состав дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Сначала военнослужащие были шокированы незаслуженным упреком. Затем шок сменился негодованием. Некоторые из офицеров сорвали с себя не только нашивки, но и награды, отправив их затем в рейхсканцелярию Берлина в ночном горшке. Все это тревожно и весьма характерно для ситуации, сложившейся в СС в настоящее время.

Важно, чтобы мы держали себя в руках, если хотим избежать тотального уничтожения. Я машинально бреду к центру вокзала. — Простите, капитан! Они еще далеко отсюда? Звучит женский голос, в темноте я не могу разглядеть, кому он принадлежит.

Подхожу ближе. На полу сидит молодая женщина, завернувшаяся в черную шаль. — Не бойтесь. Их передовые части еще далеко. Во всяком случае, вас вывезут, если возникнет опасность.

Мои глаза привыкают к темноте, и я могу разглядеть ее лицо. Бледное, молодое лицо с волнистыми волосами, ниспадающими на плечи. Сажусь рядом с ней на низкий прилавок, видимо служивший некогда для проверки багажа. Замечаю, что она сидит на пронизывающем сквозняке в отдаленном уголке вокзала в полном одиночестве.

— Вам не холодно? — Какое это имеет значение? Кроме того, я не могла найти места в отапливаемом зале ожидания. Она говорит спокойно, без раздражения. Уже поняла, что в трагической обстановке, чреватой риском для жизни, жалость неуместна.

— Вы служите в СС? Ах да, с моей стороны глупо задавать такой вопрос. На станции одни только эсэсовцы! Чувствую, что ей хотелось бы спросить: «Что вы делаете здесь? Почему не сражаетесь?» Этот вопрос я задаю сам себе. Но транспорт так дезорганизован, что 6-я танковая армия СС при наличии беженцев, наводнивших дороги, едва ли сможет организовать передвижение войск так быстро, как этого хочет штаб.

Мы разговорились. Сквозь разбитые стекла окна вижу, как строятся боевые группы. Однако признаков неминуемого прибытия поезда не наблюдается. Она рассказывает, что ее муж убит во Франции в прошлом сентябре. Сама из Айзенштадта и пытается уехать на запад. Ей сказали, что красные насилуют всех женщин в полосе наступления.

Часы идут. Холод все более усиливается. — Мне так холодно, — жалуется она. Я придвигаюсь к ней ближе и обнимаю за плечи. — Так лучше?

— Спасибо. Вы так добры. Снимаю шинель и помещаю женщину на нее. — Отдохните немного. Вероятно, придется ждать несколько часов. Вытягиваюсь рядом с ней. Чувствую на лице ее дыхание. От ее волос исходит почти пьянящий аромат.

Разбитая железнодорожная станция, глухой гул артиллерии, холодная тьма и незнакомая женщина в моих объятиях. Как все это странно. — Как тебя зовут? — Ханна. А вас?

Мои губы в нескольких миллиметрах от ее лица. Она прижимается губами к моим губам и льнет ко мне своим телом.

5 апреля. Изможденная и растрепанная женщина, которой удалось перебраться через линию фронта, рассказала о занятии большевиками Бадена. Артиллерийский обстрел продолжался несколько часов после ухода из города последнего немецкого солдата. Словно русские хотели реально убедиться, что справятся со всяким сопротивлением. С десятью другими женщинами она укрывалась в погребе. Около шести вечера передовые танковые части русских ворвались в город, ведя огонь по заграждениям на улицах.

За танками легкой рысью следовала кавалерия, затем пехота. Большую часть войск Толбухина составляли монголы и азиаты. Выступающие скулы, плоские носы, зверские лица. Сквозь смотровые отверстия погребов испуганные австрийские женщины могли слышать, как красные кричат дикими гортанными голосами.

Через несколько часов они начали охоту за женщинами. Сбивая выстрелами замки, открывая двери ногами или прикладами ружей, большевистские орды методично охотились за женщинами. Час за часом новые русские полки заполняли старый публичный дом, превратившийся теперь в один гигантский публичный дом. Женщин запирали в зданиях, чтобы там удовлетворять грязную похоть сотен солдат, которые, ожидая своей очереди, выстраивались на улицах.

Австрийские женщины, рассказывавшие нам это, добавили, что некоторые советские офицеры пытались с пистолетами в руках остановить это скотство. Но опьяневшие от неразбавленного спирта, разъяренные и злобные красные солдаты не слушались их. Солдаты больше ничего не боялись.

6 апреля. Русские орудия обстреливают Майдлинг, в южном предместье Вены. Перед воротами Земмеринг, вдоль Гюртеля (окружная магистраль Вены, которая опоясывает город и ведет к Дунайскому каналу), между вокзалом Аспанг и Шёнбрунном люди спешно роют окопы. Пожилые люди были мобилизованы в полки, вооружены карабинами с выдачей каждому по сто патронов. У них серые повязки, но нет мундиров.

Это — фольксштурм, ополчение. Вооружены и пятнадцатилетние мальчишки. Все это странно подобранное скопление людей было доставлено на боевые рубежи бесконечной процессией грузовиков. Пушечное мясо. Очень немногие из них вернутся домой, — это совершенно определенно. В данный момент венцы несут бремя войны невероятно хладнокровно. Функционируют все государственные службы. Еще ходят несколько автобусов.

Однако, глядя на очереди у продуктовых магазинов, легко заметить, что люди напряжены, подозрительны и угрюмы. Войска, проходящие с пением мимо по дороге на фронт, не вызывают спонтанной реакции толпы, как это было еще несколько месяцев назад. Солдаты идут в почти противоестественном молчании.

От горожан не исходило ни приветствий, ни возгласов ободрения. Люди стали вдруг поразительно анемичными. Некоторые представители городских властей вновь выразили желание объявить Вену открытым городом. Зепп Дитрих, командующий нашими войсками в Вене, сразу же разобрался с ними. Эти люди больше никогда не причинят нам беспокойства.

Австрийцы запуганы. Дни ликования времен аншлюса, когда вермахт приветствовали с энтузиазмом, граничившим с безумием, ушли далеко в прошлое. 7 апреля. Сметя две дивизии «фольксштурма» и танковые части вермахта, оборонявшие Вену с юга, танки красных этим утром прорвались сквозь оборонительные рубежи в пригородах города.

Эта новость со скоростью горящей пороховой дорожки распространяется по всему Гюртелю, где мы удерживаем последний рубеж обороны и ряд укрепленных пунктов, призванных задержать дьявольское наступление красных как можно дольше. Радио молчит уже несколько часов. Нашими портативными радиоустройствами мы, однако, перехватили странные обращения к австрийцам с призывами к восстанию.

Они часто повторялись и передавались секретными передатчиками. Они принадлежали, вероятно, какой-то группе, действующей в пользу Советов за деньги или по приказу. Передачи всегда начинались следующими словами: «Говорит свободная Австрия! К вам обращается Временный национальный комитет Австрии!

Национальный комитет и компартия стали действовать в городе открыто. По ночам на стенах клеили плакаты, призывающие граждан помочь союзникам выгнать немецкие войска!» Думаю, если бы я застал одного из этих предателей на месте расклеивания позорных плакатов, то прикончил бы его голыми руками.

Между тем мы, к счастью, владеем ситуацией. Венцы вынуждены подчиняться нам, хотят они этого или нет. На всех авеню и улицах, ведущих к Гюртелю, были сооружены блокпосты. Их цель — защитить центр столицы, министерства и государственные здания в случае прорыва русских.

Для блокировки улиц были спилены деревья. Старые грузовики, груды металлолома, перевернутые автобусы и противотанковые рвы должны затруднить прорыв красных. Пустынные улицы в центре города.

Время от времени сверху, чуть не задевая крыши, проносятся советские штурмовики. Они дают одну-две пулеметные очереди, сбрасывают наудачу свои бомбы и исчезают на востоке. Снаряды артиллерии красных, которая бьет теперь с севера и юга, обрушиваются повсюду, оставляя огромные кратеры.

Складывается впечатление, что артиллеристы обстреливают город без всякой цели. Их единственная цель — разрушать. Согласно полученным нами последним сообщениям, бои идут в районах Фаворитен и Земмеринг, а также в Майдлинге. Русским удалось прорваться, кроме того, на северо- западе. Они продвигаются в направлении Дорнбаха. Больше часа мы ожидаем приказа.

Над Веной, подобно траурной мантии, висит дым от пожаров, скрывая солнце, подкрашивая стены желтым цветом, обостряя болезненное ощущение какой-то агонии, которая разрывает внутренности и заставляет глухо биться кровь в венах.

Лица солдат, в основном новобранцев, суровы. Они гадают, почему находятся с этой стороны Гюртеля, когда в пригородах уже идут бои.

8 апреля. Бои идут во всем Оттакринге. За железной дорогой, опоясывающей город, укрываются около шестидесяти танков Т-34 и несколько 60-тонных монстров. Пока ни одно из наших противотанковых средств не может их достать: яростный огонь автоматического оружия красных не позволяет подобраться ближе.

С прошлой ночи мы потеряли связь с остальными подразделениями полка. Я принял командование здесь над несколькими сотнями солдат, значительная часть которых не являются эсэсовцами. Сейчас не время расспрашивать или бегать в поисках подразделения какого-нибудь солдата. Нужно держаться любой ценой и остановить наступление большевиков на великую столицу.

Жду шарфюрера Стинсманна, который отправился искать связь со штабом дивизии. В настоящее время я использую его как посыльного в подразделения, которые пытаются остановить русские танки на Гауптштрассе, отстоящей от нас на три улицы. Солдаты, прячась за любым укрытием — мешками с песком, разрушенными стенами, деревьями, грудами строительного мусора, — отстаивают эти улицы метр за метром.

Мы в критическом положении. Несмотря на неоднократные запросы, штаб дивизии отказывается прислать нам в качестве подкрепления танки. Они оправдывают свой отказ недостатком горючего, поэтому, дескать, машины следует вводить в бой только в последний момент. Но что это за последний момент? Означает ли это, что он наступит тогда, когда наши позиции будут взяты? Топот бегущих ног. Рядом со мной вырастает Михаэль.

Он едва дышит. — Красные заняли Обсерваторию. Они продвигаются к храму Лазаря! Если мы не отступим, то попадем в окружение! Придвигаюсь к нему и говорю: — Я минут десять назад связывался со штабом 3-го полка!

Они еще держатся! Непосредственной опасности нет! Приходится напрягать голосовые связки до предела. Грохот взрывов и выстрелов пушек тяжелых танков оглушает.

— Десять минут назад, может, это было так! Но русские прут со всех сторон, — отвечает он. — Они всюду. Должно быть, прорвали нашу оборону на севере и западе. Мы лежим плашмя посреди хаотического нагромождения штукатурки, металлолома и битого стекла. Вокруг — град камней и осколков металла.

Пронзительный свист, сильный взрыв, и раненый пулеметчик катается по земле, держась за живот. Подбегаю и занимаю его место. Второй номер еще на месте, дрожа от возбуждения. Ствол пулемета раскален, несмотря на дождь и на то, что солдат поливает ствол водой для охлаждения.

Перед собой, на углу Ваттгассе, ничего не вижу, кроме зеленых силуэтов. Они движутся вдали и не имеют четких очертаний. Нажимаю на гашетку в приступе холодной ярости, заставляющей меня стиснуть зубы. Но их слишком много. Нужно отступать, пока не поздно.

Круша препятствия, медленно приближаются первые танки. Поднимаю руку. — Внимание! Немедленное отступление! Секундное колебание. Затем выжившие в бою в Оттакринге бегут в укрытие за оборонительным рубежом Гюртеля, держась как можно ближе к стенам, спотыкаясь каждую минуту о мертвые тела и обломки, разбросанные на разбитой мостовой.

9 апреля. Всю ночь продолжался ожесточенный и отчаянный бой между нами и саперами Толбухина, продвигавшимися по тоннелям венского метро. Бой велся вслепую, мы не знали точно, где находится противник. Глухие взрывы с пугающими вспышками эхом разносились по тоннелям. Происходили рукопашные бои с применением кинжалов. Звериные крики, и мы убегаем, все время убегаем.

Во всех секторах русские упорно движутся вперед к каналу. С рассвета мы засели в корпусах военного госпиталя. Русские бросили против нас танковые группы по двадцать или тридцать машин каждая. Пока им не удалось пробиться сквозь нашу оборону. В коридорах госпиталя на голом полу лежат сотни раненых, ожидающих, что кто-то придет и позаботится о них.

У некоторых ужасные раны с черными вздувшимися краями, перевязанные кое-как бумажными бинтами. Марлю и вату давно уже не достать. В операционных режут, сшивают, ампутируют. Все это производится без анестезии, последние банки хлороформа давно опустошили.

Повсюду стоит и липнет к стенам жуткий смрад от крови, омертвевшей плоти и хлорэтила. Из каждого окна солдаты ведут огонь по Ванрингер- штрассе или в сторону заграждений из колючей проволоки на Шпиталгассе, за которой укрываются русские. Удивительно голубое небо.

Начинают цвести деревья - в госпитальном саду. Скорее, начинали, потому что бомбы, снаряды и шрапнель методично срезают ветки деревьев и сводят их к одним стволам. Трагичная весна. Природа проснулась лишь для того, чтобы погибнуть. В течение четырех дней у нас не было ни минуты покоя.

Не знаю, то ли мои нервы натянуты сверх меры, но я нахожу весь этот ужасный грохот взрывов и орудийных выстрелов невыносимым. Такое ощущение, будто этот грохот, заполнивший мою голову, разрушает волю и может довести меня до грани безумия, если продлится дольше.

10 апреля. В течение двух часов собрался специальный трибунал и за две минуты приговорил к смерти членов фольксштурма, обвиненных в дезертирстве. Их около десяти человек под охраной эсэсовцев с автоматами в руках. Они знают, что им осталось жить лишь несколько минут.

Ни у одного из этих пожилых людей, попавших в ополчение добровольно или иным путем, никогда не было такого состояния духа, которое придало бы ему хоть немного веры в полученные приказы. Таковы почти все австрийцы.

Совершенно очевидно, если быть правдивым с самим собой, что каждый венец на самом деле ждет и надеется лишь на одно — на приход красных. Австрийцы полагают, что это принесет им если не свободу, то, по крайней мере, мир и гарантию спасения жизни. Не могу избавиться от ощущения, что венцы с радостью выдали врагу и предали бы нас без всяких угрызений совести, если бы мы им предоставили такую возможность.

Парадокс в том, что местные жители кажутся удрученными и деморализованными перед лицом наступления красных, в отличие от жителей Будапешта, который не находится на немецкой территории. Аншлюс был на самом деле плохой сделкой с нашей стороны. Австрийцы слабохарактерная, безвольная, поверхностная, эпикурейская и фривольная нация. Она скулит и дрожит, как побитая девица. Отрывистая команда заставляет меня взглянуть на происходящее вокруг.

— Взвод! Приготовиться! Распоряжается экзекуцией один унтер. Фольксштурмовцы выстраиваются у полуразрушенной стены. Некоторые из них в слезах. Они все еще со своими повязками. — Целься! — командует сержант, поднимая руку. Проходит бесконечная секунда.

— Пли! Это не казнь, а настоящая бойня. Русские, которые с утра беспрерывно аккомпанируют нам музыкой Дантова ада своих «сталинских органов», несомненно, с удовольствием узнали бы, что мы тоже ликвидируем наших местных соратников. Они неумолимо продвигаются к госпиталю улица за улицей, аллея за аллеей, от дерева к дереву.

Солдаты, которым удалось пробиться со своих боевых рубежей, рассказывают, что кое-где, в частности у Шёнбрунна, русские уже празднуют победу. Несколько преждевременно. Рассказывают также, что в пригородах, занятых большевиками, из каждого окна свешиваются белые флаги капитуляции, как символы позора. Виднеются также на крохотных балконах и во всех магазинах краснобелые австрийские флаги.

11 апреля. Пятая ночь штурма Вены, которая все еще защищается, или, вернее, мы все еще ее обороняем. В грязно-серых водах Дунайского канала отражается зловещее зарево пожаров, бушующих в городе почти повсюду. Кроваво-красное небо к югу часто затемняется огромными клубами черного дыма от свалки горюче-смазочных материалов в Хетцендорфе, которая горит несколько часов. В течение дня дым закрывает солнце и почти не дает возможности дышать.

Очереди русских зениток плетут сверкающую паутину, но нам некогда смотреть на клубочки дыма, которые обозначают разрывы в небе зенитных снарядов. И по очень простой причине. Самолеты люфтваффе, давно покинувшие небо над Веной, больше не вернутся.

Теперь в воздухе господствуют штурмовики «Ильюшин», «Туполев» и другие, истребители-бомбардировщики «Лавочкин » и «Яковлев». Короткая пулеметная очередь говорит нам о том, что на противоположной стороне канала проснулись красные артиллеристы. В настоящее время в нашем секторе тишина. Мне это не нравится, потому что, как правило, такая фальшивая тишина не сулит нам ничего хорошего в будущем.

С другой стороны, вчера русская артиллерия не переставала обрабатывать наши позиции всю ночь. Какой непостижимый приказ может помешать им обстреливать нас и этим вечером? Население прячется в погребах и пальцем не пошевелит, чтобы помочь нам. Если у нас нет воды, то черт с нами, думают венцы. Если у нас кончатся продовольственные пайки, то никто не даст нам миску супа или кусок черного хлеба.

Австрийцы считают, что положение безнадежно и наше упорство не приведет ни к чему, кроме как заставит город разделить судьбу Будапешта, и лишь разозлит красноармейцев. Разозлит красноармейцев! Воистину, это звучит странно в устах немецких граждан!

Едва забрезжил рассвет, осветивший унылые, полуразрушенные здания и зияющие пустотой окна, обстрел возобновляется. В течение ночи саперная рота выстроила стенку. Она защищает нас более или менее от огня русских автоматов. В каменной кладке проделаны дырки, через которые мы можем вести огонь по русским.

В настоящее время парашютный полк все еще удерживает сектор казарм Рудольфа, поэтому мы можем чувствовать себя спокойно на своих оборонительных позициях, не опасаясь обхода. Но пулеметы и винтовки постоянно бьют из каждого здания. Опытные снайперы, засевшие на крышах за печными трубами, посылают друг в друга буквально град пуль.

Иногда пули попадают в цель. Тогда тело снайпера падает и переворачивается в воздухе, перед тем как удариться о землю. С потерей части каждого здания опасность для нас усиливается. Русские, очевидно, не находят ничего лучшего, как штурмом брать этаж за этажом, убивая всех, кто встречается на пути. Достигнув верхнего этажа, они сразу залегают за доставленными гражданской обороной мешками с песком, которые притаскивают с лестничных площадок, и начинают бешеную стрельбу по нам.

12 апреля. Вена при смерти. Теперь в этом ни у кого сомнения нет. Битва проиграна. Но один факт история засвидетельствует вполне очевидно. Немецкие войска, защищавшие столицу на Дунае, может, и уступили колоссально, чудовищно превосходящей силе русских, но главным образом из-за того, что сами венцы отдали свой город врагу. Венцы боялись, и этот страх обрек нас на поражение.

Все разговоры в Вене ведутся лишь о движении Сопротивления — представителях партий и героических австрийских партизанах. Совершенно непостижимо. Особенно потому, что 95 процентов людей, ведущих такие разговоры, во время аншлюса проголосовали за вхождение в состав Германии.

Во время победы над Францией эти люди танцевали и с ликованием пили пиво на улицах. С началом войны с Россией они кричали громче берлинцев:— Вперед, на Москву! К несчастью, наши усилия по спасению этого жалкого прибежища гуманизма стоили нам сотен тысяч жизней солдат, которые пали героической смертью на поле боя.

Сражение еще продолжается у театра «Урания» и у зданий таможенной и акцизной служб. Ряд очагов сопротивления сохраняется вдоль канала и в дотах Пратера. Если бы только нашелся путь выхода из города... Но к концу дня всякая связь со штабом дивизии фактически прервалась. Следовало принять важное решение.

Мы знаем, что всех военных в форме СС красные расстреливают без суда. Со мной около сотни выживших в боях, большинство которых не служили в «Викинге». О сдаче не может быть и речи. Но еще меньше желания позволить русским прикончить нас. Каждый солдат хочет сражаться до конца. Но теперь все потеряно, полностью и безвозвратно.

И встает вопрос, имеет ли смысл сама смерть. Русские повсюду, как мухи, роящиеся вокруг трупа. Сотня, пять сотен, тысяча из них может быть уничтожена. Их немедленно заменят числом в десять или сотню раз большим. И, хуже того, выжившие солдаты красных совершенно равнодушны к гибели товарищей. Для них смерть ровно ничего не значит. Тогда какая польза от всего этого?

— Капитан, красные ввели в бой еще три танка. Если не попытаться выбраться сейчас, через час будет поздно. Это Михаэль со мной говорит, я поворачиваюсь к нему. — Итак, «капитан», значит? Должно быть, это обращение — признак действительно скверной обстановки!

Пытаюсь улыбнуться, но сердце словно зажато в тиски. Неужели это на самом деле конец? Он грузно садится рядом со мной. Мы больше не слышим дробь пулеметов. В наступившей внезапно тишине таится что-то зловещее. Глухие раскаты тяжелой артиллерии где-то на западе говорят о том, что там еще сражаются. — Ты помнишь Теклинский лес на реке Ольшанка? — бормочет Михаэль.

— Черкассы! Там было тоже паршиво, но мы как-то выбрались. Мы приютились под прикрытием каких-то ангаров у канала. Несомненно, мы обязаны небольшой передышкой, предоставленной нам русскими, тому, что они, видимо, зачищают здание старого Военного министерства.

Оно находится рядом. Впрочем, они, возможно, охотятся за женщинами или пьянствуют. Меня подмывает что- то сделать, но я бессилен. — Что нам делать? — тупо спрашивает Стинсманн. — Не имею представления! Все, что мне известно, — это то, что через несколько часов каждый будет предоставлен самому себе.

Солдаты лежат за мешками с песком и под защитой тройного заграждения колючей проволоки, их пальцы на спусковых крючках автоматов. Но ничего не движется вблизи группы русских танков в нескольких сотнях метров от нас. Бессмысленно тратить пули на броню толщиной в пять сантиметров. Часами томительно тянется странная тишина, прерываемая периодически короткой очередью пулемета или громким хлопком ружейного выстрела.

Кто-то убегает. Со страха или сдали нервы. Красные довольствуются тем, что наблюдают за нами. Возникает впечатление, что сектор «Урании» их больше не интересует. Но перестрелка возобновилась к юго-западу, вероятно, у цирка или вокруг дотов в садах Хофбурга. Наступает ночь. Слышится глухой рокот.

Он исходит из Пратера или Донауштрассе, где красными установлена батарея самоходных орудий на противоположном берегу канала. Теперь мы попали, как крысы, в мышеловку. Остается время только для того, чтобы принять решение. Осторожно подползаю к лейтенанту, который командует двумя взводами, прикрывающими Штубенринг. Район просматривается до поворота у коммерческого колледжа.

Повсюду танки и бронетранспортеры красных. Русские, должно быть, получили специальные приказы, потому что они не показываются. Или они полагают, что в секторах моста Асперн и «Урании» обороняются более крупные силы, чем на самом деле. Вспышки выстрелов постоянно окрашивают небо красным свечением. Лучи прожекторов, однако, больше не прорезают облака.

Вдруг в отдалении слышится призывный звон церковных колоколов. То ли большевики празднуют победу, то ли священник какого-нибудь прихода не выдержал. Пушки еще грохочут, но огонь ведется редко, и звон разносится все дальше и дальше. Я обращаюсь к офицеру: — На сколько времени хватит у ваших солдат боеприпасов?

Лейтенант, с лицом в крови и черным от пыли и трехдневной щетины, кажется, на пределе своих возможностей. Его глаза страшно ввалились. Но он умудряется изобразить улыбку. — С таким темпом стрельбы мы продержимся недели! Гляжу на свои часы. — Сейчас 20.40. В 22.00 остатки роты должны попытаться доплыть по каналу до развалин моста Асперн. Те, кто не умеет плавать, пусть идут по краю канала.

Два взвода останутся здесь для... чтобы отвлечь русских. Я буду командовать одним из взводов. Вы наберете добровольцев для другого взвода. — Я сам займусь этим, если вы не возражаете, капитан! — Хорошо. И еще. Скажите, чтобы солдаты зачернили свои лица. Чем угодно. Жженной пробкой или чем-нибудь еще. С собой брать один магазин. Остальные боеприпасы предназначены тем, кто останутся здесь! — Слушаюсь! Хайль Гитлер!

Сейчас совсем темно. Русские танки стоят на прежних позициях. Они пока не атакуют. Думаю, понимаю почему. Согласно последним новостям, почерпнутым во время нашего вчерашнего отступления вдоль канала, идут переговоры о сдаче города между пресловутым Временным национальным комитетом Австрии и штабом Толбухина.

Возможно, русские решили подождать, когда капитуляция Вены станет свершившимся фактом, понимая, очевидно, что столица уже в их власти. Три взвода, которые собираются пробраться сквозь кольцо окружения русских, собрались в молчании у края канала. Вода в канале грязная и течет медленно.

В ней много мусора и трупов, как русских, так и немецких. Плывут в сторону Дуная по течению серебряные орлы и знаки различия СС, сорванные с военных мундиров. Молча солдаты срывают свои значки, уничтожая без следа все символы, которыми прежде гордились, и награды, которые свидетельствовали об их доблести.

Все военные документы также разрываются на мелкие кусочки и бросаются в воду. 9.10 вечера. В отдалении играет аккордеон, ветер доносит до нас звуки музыки. Слышим, как работают моторы невидимых грузовиков, проезжающих мимо. В кузовах сидят солдаты, которые поют и кричат во тьме.

Красные предвидят попытку бегства эсэсовцев. Внезапно станковые пулеметы машин, сосредоточившихся на противоположном конце Визингерштрассе, выходящей на канал, одновременно начинают стрельбу по неясным силуэтам, плывущим или бегущим в направлении развалин моста Асперн.

Мы по возможности отвечаем. Но наш огонь не особенно опасен для русских, защищенных броней. Теперь к пулеметам присоединяются броневики, стреляющие с Донауштрассе на противоположном берегу канала.

Вскоре трассирующие пули вычерчивают на ночном небе фантастический кружевной узор. Каждая феерическая огненная линия обозначает путь смертоносного острия летящей стали. На этот раз нам досталось. Самое большее, на что мы можем надеяться, — это то, что в обстановке хаоса спасутся хотя бы шестьдесят человек.

Но даже это весьма проблематично! Красные рассредоточились по обоим берегам канала. Солдаты гибнут все время. Мне удавалось до сих пор избегать смерти бог знает как. В Днепропетровске, в Харькове, среди горящих нефтяных скважин Кавказа, в котле у Черкасс, в огненном аду Будапешта. Но на этой маленькой площади близ театра «Урания» мне, видимо, не удастся сохранить жизнь.

Внезапно нас освещают лучи прожекторов. Продолжительными очередями удается уничтожить два из этих слепящих пучков света, которые в охоте за нами пронзают тьму, проникают в самые укромные, затененные уголки.

Солдаты, пойманные в ловушку яркого света, немедленно разрываются на куски пулями красных и падают в воду, как растерзанные куклы. Их тела уносятся течением в Дунай, покрасневший от немецкой крови, и присоединяются ко многим тысячам других трупов людей, павших ради его защиты.

Неистовый рев моторов. Русские, вероятно, передали по радио своим танкам и бронетранспортерам приказ атаковать нас. Да, на нас движутся танки Т-34 со стороны Штубенринга и Радецкиштрассе. Одновременно на противоположном конце моста из-за угла Пратерштрассе вдруг появляются другие танки. В это время заклинивает автомат, из которого я стреляю.

Со злостью бросаю бесполезный металлический предмет в воду, где отражаются яркие лучи прожектора. Вырываю другой автомат из сжатых пальцев солдата, который тихо стонет. Он с упреком смотрит на меня, напрасно пытаясь удержать свое оружие. Однако бедняге оно больше никогда не потребуется. Первые красные солдаты достигают развалин моста.

Больше ничего сделать нельзя. Кроме как драпать. Во тьме слышу возбужденный голос Михаэля: — Петер! Не бросай меня. Если нам суждено здесь погибнуть, давай будем вместе.

— Идем! Посмотрим, сможем ли пробраться к берегу и укрыться под причалом. Если доберемся, он укроет нас хотя бы на время! Автоматная очередь — и около нас, на каменном парапете, раздаются команды на русском. Подхожу к нему. — Михаэль! Твои документы?

— Только что уничтожил их. — Тогда идем, посмотрим, как далеко нам удастся уйти! — Удачи, Нойман! Двигаясь на ощупь во тьме, он хватается за мою руку. Мы бежим несколько метров, прижимаясь к стене, находящейся сразу же под парапетом. Затем обнаруживаем, что берег канала загораживает куча мусора и штукатурки. На нее приходится взбираться.

Наверху колючая проволока, под которой проползаем. Наши руки поранены, колени кровоточат, но боли не чувствуем. Вдруг вспыхивает луч прожектора. Я прижимаюсь к колючей проволоке. Михаэль, замешкавшись, падает и катится несколько метров. Я все еще во тьме. Красные, должно быть, что-то заметили, может, Стинсмана. Открывает огонь «Максим».

Он бьет длинными очередями. Затем несколько резких щелчков и пронзительные крики. Теперь стреляет большая группа этих свиней. Дикари. Над головой свистят пули. Они целятся в Михаэля. На секунду жалею, что не предпринял отход в одиночку. Я всегда сознавал, что это самый верный путь.

Сантиметр за сантиметром ползу в темноту. Постукивая, скатываются вниз камни. Вдруг луч прожектора исчезает. Они полагают, должно быть, что прикончили нас. Или им наплевать на нас, просто забавляются. Жду минуту, две. Шаги удаляются. — Михаэль?

Отчетливо слышу ответ шепотом: — Я здесь, под аркой. Ползу к нему. Он тихо стонет: — В ногу попала пуля. Но, думаю, смогу идти! Его дыхание становится прерывистым. Помогаю ему встать на ноги. Низко пригнувшись, мы добираемся до ступенек, которые ведут к каналу.

Спускаемся к последней ступеньке и погружаемся в холодную черную воду. Дно скользкое, берег слегка покатый. Вода доходит до колен, затем груди, шеи. Но дышать можно. Мы — на глубине. Плыть невозможно без того, чтобы не привлечь внимания русских.

Вижу их неясные очертания метрах в десяти над нами и слышу, как они бегают. Русские, должно быть, гоняются за беженцами. Все время звучат выстрелы. Прихожу к выводу, что моя идея спрятаться под причалом не так уж плоха. Это самое лучшее, что до сих пор приходило мне в голову. Во всяком случае, нас не заметят. Михаэль шумно дышит. Уверен, если бы я не держал его крепко, то он ушел бы под воду.

— Не могу больше, Петер! Нога раскалывается. — Потерпи, Михаэль! Еще несколько метров — и мы под причалом.

— К черту твой причал! У меня агония. Какая польза для меня сейчас от всего этого? — Не дури. Нам нужно выбраться отсюда! Еще несколько метров — и мы достигаем опорных столбов под причалом.

Слышим над собой топот спешащих шагов. На гортанный крик отзывается хриплое ворчание. Очень осторожно вытягиваемся во весь рост на мелководье.

Читайте также:

Битва за Берлин

Сталинград

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Блокада Ленинграда"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

К счастью, щели между досками над нами узкие и проклятые русские не собираются заглядывать вниз. Они тоже сторожат возможных пловцов в канале. В нескольких метрах от нас четко проступают две тени. Как жаль, прекрасная цель!

Наши глаза привыкают к темноте. Можем смутно различать длинные шинели из грубой шерсти, опоясанные ремнем у талии. Слабый свет от факелов, с которыми русские обследуют канал, вдруг освещает их каски. На секунду мелькает лицо молодого солдата с шапкой-ушанкой на голове.

Вода ледяная. Чтобы нас не заметили, мы целиком погружаемся в эту воду. Над поверхностью только наши рты. Волнение воды подгоняет к нашим ртам разного рода отбросы. С чувством отвращения думаю обо всей этой дряни, которую течение уносит в Дунай.

Ночной воздух разрывает неожиданный свист. Наконец они уходят. С трудом поднимаюсь на ноги. Помогаю Михаэлю каким- то образом сесть на большой камень в воде. — Ты еще не думаешь, что нам повезет, не так ли? — с трудом выговаривает он.

— Успокойся, Стинсман! Самое разумное для нас — ждать. Пройдет час, два, там посмотрим. — Не могу так, Петер. Нога болит нестерпимо. Жаль, что пошел.

Он пытается дотронуться до своей ноги, но сразу же откидывается назад с громким стоном. Проходят секунды. Слышу, как он скрипит зубами. Мне тоже очень холодно, прикосновение промерзшей одежды к телу заставляет все время дрожать. Невероятно темная ночь. Стойки, поддерживающие причал, выглядят странными призраками, стоящими на страже.

Там, наверху, на Донауштрассе, громыхает и посвистывает. ветер среди порушенных металлических конструкций и повисших электропроводов, разорванных пулями. Зловеще хлопают и клацают с навязчивой регулярностью ставни.

Тысяча один шум Вены, сейчас насилуемой и порабощаемой, доносится до нас сквозь темноту. Эти шумы смягчаются приглушенными звуками от тихого плеска воды об опоры и от столкновения обломков, уносимых течением. Среди развалин зданий раздаются внезапные, резкие щелчки ружейной стрельбы.

Короткие очереди выстрелов вдали. Открывает огонь пулемет. Пронзительный вой стреляющего противотанкового ружья, бог знает откуда. Тяжелый топот сапог по мостовой. Патруль гонится за жертвами. Грузовики рвутся вперед на полной скорости, подпрыгивая и громыхая на неровностях разбитой дороги.

Тупой грохот полевых орудий как отдаленные раскаты летнего грома. Танк с работающим двигателем. Скрежет гусениц, разворачивающихся на асфальте. Крики пьяной солдатни. Пронзительные вопли женщин, которых она преследует. Где-то выводит свою грустную слащавую музыку губная гармошка. Немецкая или русская? Кто знает? Время отсчитывает часы. Мы ждем.

Что именно ждем, никто из нас сказать не может. Просто ждем. Человек, по крайней мере, должен делать вид, что надеется. Хотя мы в этот раз уверены, что надежды нет. Рядом со мной тупо стонет Михаэль. Я не могу ему помочь. Не могу помочь никому. Капитан Петер Нойман! Гонимый, преследуемый, томимый страхом и холодом среди моря грязи.

Внезапно беру себя в руки. Трогаю Михаэля за плечо. — Ей-богу, нам все равно надо попытаться. Крепись, приятель. Сейчас я ничего не слышу. Возможно, эти подонки ушли! Стинсман не отвечает, даже не пытается подняться. Мне приходится тащить его по воде. Он ужасно тяжелый. Наконец мы добираемся до бетонного берега канала.

Как могу, взбираюсь на парапет, таща за собой Михаэля. Рано или поздно нас поймают, если он будет продолжать так выть и стонать. С набережной не слышно никаких подозрительных звуков. У меня вдруг появляется надежда. Под покровом темноты можно даже дойти до виадука, а оттуда небольшой путь вокруг Радецкиштрассе.

— Михаэль, Михаэль, ответь мне. Придвигаюсь к нему. Могу слышать его прерывистое частое дыхание. Внезапно во мне закипает злоба. Если бы не этот дурень, мне было бы гораздо легче вырваться отсюда. Затем сожалею о своем приступе злобы. Бедняга. Я тоже мог легко стать жертвой той пули.

— Михаэль, скажи что-нибудь! Ради бога, ты ведь жив, не так ли? — Оставь меня. Я не могу идти. Дай мне умереть здесь, оставь меня, — выдыхает он. Стараюсь найти в темноте его ногу. Если бы у меня был фонарик! Или хотя бы спички. Провожу рукой по его ноге.

Вдруг ощущаю влажную теплую массу и зазубренные края раздробленной кости. Вздрагиваю. У него перебита лодыжка. Ниже висит ступня, повернутая в обратную сторону. Пуля, очевидно, полностью перебила кость. Оставаться здесь нельзя.

Я обхватываю его рукой и медленно тащу к арке под парапетом. Прислонив его к стене, снимаю свою гимнастерку и осторожно подкладываю под его лодыжку. Вдруг смутно различаю красноватое свечение развалин примерно в десяти метрах от нас. Осторожно тащусь по камням, стараясь выбраться наверх.

Останавливаясь на каждой ступеньке, прислушиваясь. Медленно выбираюсь на улицу. Затем мое сердце замирает. В ста метрах от меня образуют полукруг между мостом Асперн и «Уранией» около пятидесяти бронемашин и грузовиков. Возле них сидят русские, греясь у костров, которые разведены посреди улицы.

Свиньи! Они ожидают дневного света для зачистки района. Подозревают, должно быть, что здесь еще скрывается несколько эсэсовцев. Необычно то, что они чувствуют себя в полной безопасности. Один хорошо установленный пулемет мог бы произвести настоящую бойню при такой скученности.

На противоположной стороне моста смутно различаются другие движущиеся фигуры. Они, должно быть, наблюдают за каналом. Сейчас уже слишком поздно. Смотрю на свои часы. Около одиннадцати ночи. Только около одиннадцати? Ведь в воде мы пробыли целую вечность. Тиканья часов не слышу. Они остановились.

Стало быть, сейчас час или два ночи. Через несколько часов все начнется заново. И в этот период времени надо найти выход. Выход? Враги повсюду, рассеяны между мостом Франца и Пратерштрассе. Проползая каждый метр с неимоверными усилиями, мне удается пронести на спине Михаэля до разрушенного здания, которое маячит в темноте на противоположной стороне причала.

Железная конструкция или то, что от нее осталось, раскачивается в воздухе и погромыхивает. Кажется, здесь был ангар старой таможни или помещения какой-то пароходной компании. В этом секторе весь день вели бой несколько взводов полков дивизии «Рейх». Находясь за заграждениями в «Урании», мы наблюдали, как самоходные орудия и танки Т-34 русских безостановочно били весь день со своих позиций. Тем, кто выжил, должно быть, удалось ранним вечером уйти.

Среди огромных груд камней и металлических конструкций различаю в темноте десяток мертвых тел, сложенных одно на другое. Некоторое время разыскиваю на ощупь, пока не нахожу, место, где можно положить Михаэля. Он все еще тихо стонет. Несмотря на холод, с моего лица стекает обильный пот.

Измученный, потерявший надежду и на пределе сил, я опускаюсь на землю. Кромешная тьма. Но мне вдруг приходит в голову, что я мог бы перевязать рану Михаэля, если бы был свет. С этой мыслью снова поднимаюсь.

Передвигаясь на четвереньках, я ощупываю руками мятые мундиры с запекшейся кровью, одеревеневшие лица убитых солдат. Пальцы касаются ужасных липких ран. Преодолевая отвращение, роюсь в индивидуальных пакетах трупов. Наконец после долгих поисков нахожу то, что ищу. Спички.

Дрожащими руками вынимаю одну из коробки и чиркаю. Ослепленный на мгновение ярким светом, держу спичку над головой, чтобы что-то видеть в могильном мраке, окружающем меня. Стою, замерев от ужаса. Здесь лежит около тридцати трупов эсэсовцев, иссеченных пулями и осколками снарядов.

Из темноты проступают их искаженные агонией, страшными гримасами лица. Их широко раскрытые, остановившиеся глаза, казалось, устремлены к свету. Спичка вспыхивает с шипящим звуком и гаснет. Меня снова поглощает ночь, которая теперь еще темнее и страшнее. Еще опаснее. У Стинсмана жуткая рана, нет никакой надежды на спасение.

Мои познания в медицине весьма скромны, но я уверен, что только немедленная ампутация спасет его коленный сустав и остаток ноги. Икра ноги уже почернела. Вода, насыщенная разлагающейся плотью и мусором, должно быть, внесла инфекцию в рану. Чиркаю другую спичку и всматриваюсь в его лицо. Его глаза глубоко ввалились. Кожа пожелтела и приобрела восковой оттенок.

Он следит взглядом за моими движениями. Но вот замечаю, что его губы дрогнули. — Плохо дело? Началось... гниение, видимо. Впрочем, все равно. Присаживаюсь рядом с ним. Он медленно ищет на ощупь мою руку.

— Петер... Не оставляй меня... им. Дай слово. Я пожимаю плечами, словно он может это заметить. У нас ведь нет даже оружия. Слышу во тьме его голос. Он звучит как молитва. — Я говорю вздор. Ты никогда меня не бросишь, Петер! Часы тянутся мучительно долго и в то же время с трагической быстротой.

Последняя ночь. Годы отчаянной борьбы, бесконечных боев, нечеловеческих страданий заканчиваются таким образом. Погибаем как крысы в мышеловке, как затравленные звери в зловещем мраке развалин, среди разлагающихся трупов. Попасть в плен еще хуже, чем смерть. В любом случае эсэсовцев в плен не берут. И тем лучше.

Последняя ночь. Думаю обо всех павших на пути, который я, или, лучше сказать, мы прошли. Обо всех тех, которые проявили высочайшее самопожертвование в этой жестокой, беспощадной и безжалостной борьбе.

Обо всех тех, которые уходят в вечность, проклиная нас, изможденно качая головой, пытаясь сбросить давящий на них балласт смерти в последнем приступе ненависти и бессильного, горького гнева. Одни были виновны, другие — невинны. Они не понимали, не хотели понять. Или мы не смогли объяснить им. Сейчас это не важно. Поздно, слишком поздно. Несмотря на это, а может, как раз из-за этого я не могу, не должен сожалеть обо всем.

Придет день, о котором другие, возможно, будут жалеть. И среди них те, которые помогали нанести нам поражение. Думаю о своих друзьях... Думаю о тебе, Франц. Ты спишь, свернувшись внутри грубо сколоченных ящиков для боеприпасов, под высокими черными соснами на возвышенности Ергени. Бедняга Франц. Пусть русская земля будет тебе пухом.

А ты, старина Карл, такой веселый и жадный до жизни. Твоя могила, одна среди миллионов других непомеченных могил, сейчас представляет собой, возможно, неприметный холмик, заросший травой и дикими цветами. Все мои товарищи, павшие под Равой-Русской, у Днепра, в снегах Кавказа и холодных степях у Волги, спите спокойно, вопреки всем и всему.

Поднимаюсь. Необоримое стремление заставляет меня еще раз заглянуть в лица солдат, лежащих вокруг меня в непостижимом мраке складского помещения. Чиркаю спичку за спичкой. Иду среди них. Мой последний смотр роты. Мигающие язычки пламени спичек слабо освещают молодые лица. Одни из них — спокойные, умиротворенные, другие — измученные, с глубокой печатью страдания, с линией рта, искаженной гримасой смерти.

Где-то вычитал, что в момент смерти, погружения в небытие вся жизнь человека проносится в одной яркой вспышке памяти. Воспроизвожу свою жизнь снова, передвигаясь среди мертвых. Несчастный парнишка, у которого еще пушок на щеках, зажал руками свою ужасную рану. Он так напоминает меня самого много лет назад. Таким же молодым и полным энтузиазма был я, когда провозглашал свою клятву на берегах Хафеля.

На лице этого несчастного невезучего воина с плотно сжатыми зубами трагичная восковая маска запечатлела целеустремленность, неустрашимость, которая позволила ревностному молодому офицеру вести своих солдат в атаку, не обращая внимания на свистящие вокруг пули и летящие осколки. Спички закончились. И я понимаю, что не решусь искать новую коробку.

Замечаю в темноте два серебряных квадрата. Лейтенант дивизии «Рейх». Он мог бы пасть в подмосковных лесах, в аду Сталинграда или горах Эльзаса. Но судьба распорядилась так, что он сгниет среди развалин на набережной загаженного канала. Желтоватый свет догорающей спички выявил зеленую шинель и красную звезду. Русский. Хотелось бы знать, что он делал здесь. Может, пленный, расстрелянный перед отступлением.

Он тоже, должно быть, упокоится в Валгалле, рае для всех нас, бедняг, где обнаружит миллионы таких же, как он, встретившихся наконец в благословенном потустороннем мире. В мире, который, возможно, снисходительно наблюдает за неимоверными глупостями человеческого тщеславия. 13 апреля. Ночь медленно приближается к концу. Светает.

Занимается день, такой же, как и другие. Сначала дымкой, серой и ненастной, будто стремится проникнуть сквозь развалины зданий. С каждой минутой неясные очертания разрушенных домов выступают из серого тумана более отчетливо. Над каналом висит легкая дымка, сквозь которую я вижу разбухшие тела в мундирах, лежащие в неестественных позах вокруг причала, в мусоре.

По мере того как светлеет небо, более отчетливо просматриваются сквозь проемы в каменной стене ангара и огромные воронки от снарядов на набережной. Ее окаймляют горы обломков угля, шлака и ржавого железа. Среди всего этого видны перила, сверкающие росой, нелепо изогнутые взрывами, вздыбленные к небу, словно в молитве.

Далее вижу русские грузовики, бронетранспортеры и танки, начинающие движение. Вокруг них перемещаются сотни солдат в касках. Другие соорудили у моста Асперн подобие парома для связи между двумя берегами. Поворачиваюсь к Михаэлю. Его лицо приобрело серый оттенок. Ноздри сдавлены. Грудь поднимается и опускается. Дыхание учащенное и прерывистое.

Вспоминаю обещание, которое он с меня взял. Как только появился дневной свет, я принялся обыскивать мертвецов ангара, переворачивать их в поисках оружия. Но те, кто остался в живых, должно быть, перед отступлением забрали оружие павших с собой. Это обычная практика. Я смог найти лишь маузер с разбитым прикладом и полдесятка пуль.

Зачистка развалин продолжалась более часа. То здесь, то там раздавались взрывы. Лежа на животе под прикрытием кучи строительного мусора, я вижу шесть солдат. Помещаю разбитый приклад своего маузера на угол большого камня с трещиной и жду.

Мне больно сохранять глаза открытыми. Пристально смотрю на приближающиеся силуэты, которые вдруг приобретают отчетливые формы в солнечном свете. Когда первый из русских находится в ста метрах, прицеливаюсь. Это молодой солдат с круглым пухлым лицом. Он движется чуть впереди патруля и часто оборачивается. Вероятно, чтобы обменяться шутками с приятелями.

Когда я стреляю, его лицо приобретает удивленное выражение. Вижу, как под его каской на лбу появляется черное отверстие. Он валится на землю. Другие начинают стрелять. Они бегут к ангару, пригибаясь среди развалин каждые несколько шагов. Второй выстрел. Третий.

Еще один русский, пораженный пулей, роняет оружие. Когда они добираются до входа, я неожиданно встаю. Рассчитал все свои действия наперед. Знаю, что располагаю временем лишь взять на прицел голову Михаэля. «Преданный до смерти». Клятва в гитлерюгенде всплывает в памяти, словно в тумане.

Нажимаю на спуск. Попадаю ему в висок. Он даже не шевелится. Чтобы убедиться в его смерти, вставляю в патронник еще одну пулю. Стреляю еще раз.

На этот раз попадаю в затылок. В заднюю часть головы. Лицо не тронуто. Русские продвигаются ближе. Пригибаются за кучами металла и камней. Кретины. Вероятно, думают, что здесь целая рота наших. Они стреляют короткими очередями и швыряют гранату за гранатой. Почему они не убили меня?

Пуля. Угодила не в то место. Или, может, в то, какое нужно. Недели прозябания в полубессознательном состоянии, перемещения из полевого лазарета в разрушенный госпиталь. Однажды вечером радио в лагере передало две потрясающие новости. «Тиран» мертв. Германия капитулировала.

Ночи, бесконечные ночи, проведенные в изобретении различных способов расстаться с жизнью. Это оказалось невозможным... Захоронение гниющей плоти в руинах Варшавы, методичная расчистка улиц.

Глумливая жестокость советских часовых. Иногда резкий щелчок выстрела. Затем снова выстрел. На этот раз для забавы. Мне не повезло. Несмотря на слухи о том, что эсэсовцев беспощадно уничтожают.

Им нужны люди. Миллионы и миллионы рабов. Смотрю на свои руки, тело, одежду. Почему они не убили меня?