Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Ги Сайер

"Последний солдат третьего рейха"

Издание- Москва, Центрполиграф, 2010 год

(сокращённая редакция)

Вторая мировая война. Восточный фронт. Немецкие солдаты

Хирурги проводили операции на умирающих то здесь, то там. Человеческие обрубки состояли из крови и грязи. На утро третьего дня бой стал еще более напряженным. Мы валились с ног от усталости. Обстрел продолжался до наступления темноты, а затем сразу же прекратился.

По всему фронту виднелись облака дыма. Мы постоянно ощущали присутствие смерти: это был не просто запах разлагающихся трупов, а именно запах, исходящий от смерти, когда число убитых достигает запредельной величины. Все, кому приходилось пройти через такие бои, знают, о чем я говорю. От двух из восьми изб, составлявших наш лагерь, остался один пепел. Оставшиеся были переполнены ранеными.

Лаус, у которого было доброе сердце, разрешил каждому два часа сна. Мы валились прямо на землю, там, где стояли, как будто внезапно усыпленные. Когда время отдыха проходило и нас будили, казалось, мы спали всего несколько минут. И снова приходилось носить агонизирующих калек или рыться на обожженных трупах, выискивая бляхи с номером. Их потом высылали семьям на Родину с надписью: «Пали смертью героя на поле боя во имя славы Германии и за фюрера ».

Несмотря на тысячи убитых и раненых, на следующий день после прекращения стрельбы сражение на Дону немцы отмечали как свою победу. Рты умирающих раскрывали, чтобы и они насладились ею, напившись водки.

По всей длине тридцатикилометрового фронта генерал Жуков и его «сибирская» армия, только что ставшая причиной разгрома немцев под Сталинградом, пытались прорвать линию фронта на Дону к югу от Воронежа. Но отчаянные атаки русских разбивались о наши непреклонно стоявшие боевые ряды. За эту неудачную попытку заплатили жизнью тысячи советских солдат, но и нам она обошлась очень дорого. Тем вечером уехало три четверти моей роты. Грузовики были переполнены ранеными, лежавшими чуть ли не друг на друге. На некоторое время я остался без Гальса и Ленсена.

Дружба на войне дорогого стоила: может быть, ей способствовала общая ненависть, сплотившая людей. В обычной мирной жизни о такой дружбе и помыслить было невозможно. Теперь же я оказался с парой солдат, с которыми, возможно, и было интересно поговорить, но перекинуться словом мне так и не удавалось. При первой возможности я ушел от них, уселся в грузовике и попытался собраться с силами.

Ранним утром следующего дня раздался сигнал сбора. Я открыл глаза. В кабине грузовика оказалось отличное ложе: наконец-то я хоть немного поспал. Но от усталости мои мышцы одеревенели, и, несмотря на сон, потом я с трудом поднялся на ноги. Выбравшись наружу, ту же усталость читал на лице каждого. Даже про Лауса нельзя было сказать, что он брызжет энергией. Он, как и остальные, проспал в обнимку с ящиками. Лаус сообщил, что мы отправляемся на запад. Вначале мы должны быть готовы оказать помощь саперам в погрузке или уничтожении того, что нельзя захватить с собой. Мы собрались у большого чайника, из которого нам наливали горячий напиток, который даже и не пытались назвать кофе, а затем пошли к саперам.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Весь вермахт на западном берегу Дона получил приказ отступать. Нас послали зачистить всю территорию, оставляемую войсками. Был дан приказ брать все, что возможно увезти. Врагу ничего не должно достаться. Кажется, уезжали все. На запад маршировали длинные цепочки пехотинцев, перемазанных грязью. Зачем было героически сопротивляться целых три дня, а затем отступать, мы так и не смогли понять.

Большинство из нас и не подозревало, что на Восточном фронте с января произошли крупные перемены. После падения Сталинграда в результате мощного наступления советских войск им удалось достичь пределов Харькова, перейти Донец и взять направление на Ростов, отрезав немцам пути наступления с Кавказа. Расположенным там германским войскам пришлось отходить к Азовскому морю, неся тяжелые потери. Газета «Восточный фронт» сообщала, что под Харьковом, на Кубани и даже в Анапе идут напряженные бои.

Поскольку большинство солдат имело смутное представление о географии России, мы и понятия не имели, что происходит. Тем не менее одного взгляда на карту было бы достаточно, чтобы понять, что западный берег реки Дон представляет собой крайнюю восточную точку германских позиций на территории России.

К счастью для нас, Верховное командование отдало приказ об отступлении еще до того, как русские войска, замкнув клещи с севера и юга, отрезали бы нас от баз, расположенных в Белгороде и Харькове. Дон больше не являлся нашей линией обороны. От мысли о том, что мы могли бы оказаться в западне, как защитники Сталинграда, у меня холодело в жилах.

В течение двух дней пехотинцы уходили: либо на своих двоих, либо на грузовиках. Вскоре в почти полностью опустевшем лагере осталось лишь небольшое танковое подразделение роты. Аэродром люфтваффе являл собой странное зрелище: тысячи грузовиков, танков,-тракторов и людей, копошащихся среди грязевых потоков.

А мы оказались в эпицентре этого сиропа: в нашу задачу входило распределение оставленных припасов. С нами работали саперы: они готовились взорвать боеприпасы, которыми мы обложили сараи, прикрепив к их каркасам остатки восьми сломанных грузовиков. К полудню мы подготовили настоящий фейерверк. На воздух взлетели повозки, сани и избы; все они сгорели. Две крупнокалиберные гаубицы, которые не удалось вытащить из трясины с помощью тракторов, также следовало уничтожить.

Мы заталкивали в дула первую попавшуюся взрывчатку и как следует заделывали отверстие. От взрывов гаубицы раскололись пополам, во все стороны посыпалась смертельная шрапнель. А нас переполняла какая-то тихая радость. Вечером на территории лагеря обнаружили нескольких советских разведчиков, появившихся здесь, чтобы разузнать, что творится.

Войска, прикрывавшие танковое подразделение, подали сигнал о том, что на нескольких направлениях враг проник на бывшие немецкие позиции. Спешно был дан приказ об отступлении. Мы уже не могли дальше удерживать нажим русских. В последний час перед отправлением мы попали под легкий артиллерийский обстрел. А затем отправились в путь.

Я нес с собой вещи, ища глазами машину, когда фельдфебель посадил меня за руль трофейного грузовика; в нем лежали раненые. — Жми на газ! — крикнул он. Считалось, что все солдаты вермахта умеют водить машину. Во время учений в Польше и я этому научился, но совсем на других машинах, а никак не на «татре».

Однако обсуждать приказы не полагалось. На приборном щитке все стрелки стояли на нуле; тут же находилось несколько кнопок, а под ними что-то было написано непонятным шрифтом. Сапер прицепил тросом наш грузовик к танку. В любую минуту будет дан сигнал к началу движения, и мне во что бы то ни стало надо завести машину.

Я подумал было вылезти и доложить, что не умею водить такой грузовик, но тогда мне могли бы дать более тяжелое задание или даже предложить добираться своим ходом. Если я не уеду, то попаду в плен к большевикам — от одной мысли об этом у меня холодок пробежал по коже. Я отчаянно вцепился в руль, и тут произошло чудо. Мой взор остановился на Эрнсте, искавшем, кто бы его подвез. Я был спасен!

— Эрнст! — крикнул я. — Сюда. У меня полно места! Приятель с радостью забрался в грузовик. — А я уж собирался забраться сзади на танк, — сказал он. — Спасибо, что оставил место.

— Эрнст, — спросил я заговорщическим тоном. — Ты знаешь, как завести эту чертову машину? — Ну ты даешь: расселся тут, и не знаешь, что делать.

Времени для объяснений не было. Выглянув из своей машины, один из танкистов приказал начинать движение. Нейбах повернул ключи на щитке. В ответ послышалось урчание. Я вдавил акселератор: раздалось несколько выхлопов. — Осторожно, — прокричал мне танкист. Я улыбнулся, кивнул и отпустил педаль. Мы поехали. С какой скоростью? Откуда мне было знать! Главное — не пятились задом. Покачнувшись, грузовик пошел в путь; позади раздались проклятия.

Уже после войны, во Франции, один придурок, который много из себя воображал, учил меня, как водить «Рено 4 CV», с таким видом, будто командует океанским лайнером. Ради кусочка розовой бумаги, которая дала мне право водить автомобиль, мне пришлось пройти через глупейшие упражнения. Я даже не пытался объяснить ему, что прошел Россию на грузовике даже не по дороге, а по реке, а грузовик шел на буксире у танка, который вилял так, что вот-вот грозил снести перед моей машины.

Он бы мне ни за что не поверил. Ведь мой наставник принадлежал к победоносным войскам союзников. Все они корчили из себя героев, подобно французским солдатам, которых я встречал после войны. Только победителям дано право рассказывать истории. Поверженные же — к тому времени превратившиеся в ублюдков и недоумков — должны были молчать о своих воспоминаниях, страхах и радостях.

Положение дел в первую ночь отступления затруднял ливень, потребовавший от нас с Эрнстом акробатических трюков. Ведь временами нам приходилось следовать своим ходом по дороге, прокладываемой танком. Без него мы ни за что бы не выбрались из этой трясины. Танкист раздраженно давил на акселератор, время от времени таща за собой «татру», которая, казалось, готова развалиться надвое. Гусеницы танка превращали землю в сироп, а дождь делал из него суп. Ветровое стекло залепило грязью, Эрнсту приходилось вылезать и бежать вперед, чтобы вытереть его руками.

Лишь небольшая часть фар оставалась чистой от грязи; но вскоре их полностью залепило грязью, и не стало видно даже танка, хотя он двигался от нас не более чем в пяти метрах. На дорогу наш грузовик танк вытягивал несколько раз, и каждый раз, когда это происходило, я думал, не отвалились ли еще передние колеса. А в кузове раненые уже больше не стонали. Может быть, они все умерли — какая теперь разница! Конвой неумолимо двигался вперед; лучи поднимающегося солнца освещали изможденные лица солдат. Порядка не было никакого. Отстаем ли мы от графика или опережаем — это уже не важно.

Неожиданно водитель танка свернул направо с дороги, которую даже на танке теперь пройти стало невозможно, и поехал по обочине, подминая под себя кусты. Наш грузовик, колес которого было уже не видно из-под облепившей их грязи, протащило вперед с беспомощно тарахтящим мотором. Затем все остановилось. Это была уже вторая остановка с тех пор, как мы отправились в путь. Однажды мы уже останавливались ночью для заправки. Солдаты выпрыгнули из танка прямо на сломанные ветви.

Зад их жег раскаленный двигатель, а остальные части тела замерзали под холодным дождем. Возникла стычка между фельдфебелем из саперных войск и командиром танка. Обмен любезностями чуть не привел к драке. Остальные воспользовались передышкой, чтобы подзаправиться.

— Часовой перерыв! — прокричал фельдфебель, взявший на себя командование отрядом. — Пользуйтесь им на всю катушку. — Да пошел ты, — рявкнул танкист, который не желал выслушивать приказы новоиспеченного командира. — Мы отправимся, когда я хорошенько высплюсь.

— К утру мы должны быть в Белгороде, — произнес фельдфебель стальным голосом. Ему явно не давала покоя мечта стать офицером. Затем, положив руку на пистолет, висевший сбоку, он добавил: — Отправляемся по моему приказу. У меня звание выше, так что придется подчиниться.

— Пристрели меня, если хочешь, и сам поведешь танк. Я два дня не спал, а сейчас ни за что не сдвинусь с места. Фельдфебель залился краской, но смолчал. Затем повернулся к нам: — Вы двое! Вместо того чтобы спать на ходу, помогли бы раненым. У них тоже есть нужды.

— Вот именно, — произнес танкист, явно искавший неприятностей. — А когда они закончат, герр фельдфебель вытрет им задницы. — Смотри у меня, я подам рапорт, — сказал фельдфебель, тяжело дыша. Он даже побелел от гнева.

Несмотря на тряску, раненые, лежавшие в кузове, были еще живы. Они не издавали ни звука, а бинты пропитались свежей кровью. Борясь с усталостью, мы помогли устроиться поудобнее всем, кроме одного, у которого не было обеих ног. Все они просили пить, и мы, не зная, как это опасно, дали им столько воды и спиртного, сколько они просили. Этого, конечно, нельзя было делать: вскоре двое умерли.

Мы похоронили их в грязи, отметив могилы палками с надетыми на них касками. Затем устроились с Эрнстом в грузовике, намереваясь хоть немного поспать, но сон не шел, и мы лежали просто так и говорили о мире. Через два часа командир танка дал приказ об отправлении — как он и говорил. Прошла половина утра. Стоял ясный день, с деревьев медленно падали крупные хлопья снега.

— Ха! — сказал танкист. — Генерал сбежал, пока мы спали. Наверное, захотел прогуляться! И действительно, фельдфебель исчез. Может быть, его подвезли в одном из грузовиков, прошедших мимо, пока мы отдыхали.

— Этот подонок составит рапорт, — кричал танкист. — Ну, если я его найду, то дух из него выбью, как из проклятого большевика. Некоторое время ушло у нас на то, чтобы выбраться из кустов, в которые мы съехали. Но уже через два часа мы въехали в деревню, название которой стерлось у меня из памяти; она была расположена в тридцати километрах от Белгорода. Повсюду кишмя кишели солдаты различных родов войск. Улицы в селе совершенно прямые; дома низкие, а крыши напоминали головы без лба: волосы сразу перерастают в брови.

Двигались повозки с оборудованием, покрытым грязью. Бежали солдаты, искавшие свои полки. Дорога стала ровнее. Мы отцепились от танка и взяли с собой десять саперов, ехавших на нем. В конце концов я остановил грузовик и стал искать свою роту. Двое военных сказали мне, что она ушла по направлению к Харькову, но не были в этом до конца уверены и порекомендовали обратиться в центр перенаправления, организованный в трейлере.

В нем находилось три офицера. Когда, наконец, удалось привлечь их внимание, мне влетело за то, что я отстал. Они бы послали меня в трибунал, если б было время. Царила полная неразбериха; пехотинцы с криками и смехом занимали русские избы: — Лучше уж поспать, пока все утрясется. Им нужен был сухой угол, чтобы прилечь, но в каждую избу набилось столько, что для самих русских, которые в них жили, почти не осталось места. Я же не знал, что предпринять, и стал искать Эрнста, который пошел в полевой госпиталь, и к «татре» вернулся с медиком, осмотревшим раненых.

— Еще продержатся, — сказал врач.

— Что? — спросил Эрнст. — Но мы уже похоронили двоих. Вы хоть бы перевязали их. — Не говорите глупостей. Если я напишу, что им срочно требуется помощь, они проваляются на улице, ожидая своей очереди; вы раньше доберетесь до Белгорода — заодно не попадете в западню, которая тут явно намечается.

— Положение тяжелое? — спросил Эрнст. — Да уж. Таким образом, мы с Эрнстом оказались ответственными за судьбу двадцати раненых, некоторые из которых были в тяжелейшем состоянии; они несколько дней ожидали первой медицинской помощи. Мы не знали, что ответить сол дату, который, корчась от боли, спросил, скоро ли мы прибудем в госпиталь.

— Отправляемся, — произнес, нахмурившись, Эрнст. Может, он был и прав.

Я провел за баранкой всего несколько минут, когда меня хлопнул по плечу Эрнст:

— Давай, малыш, останавливайся. Если так пойдет и дальше, прикончишь кого-нибудь. Я поведу сам. — Но ведь я должен вести, Эрнст. Я ведь числюсь в подразделении водителей.

— Не важно. Ты нас отсюда не вывезешь.

Это была чистая правда. Хотя я старался изо всех сил, грузовик бросало с одной стороны дороги на другую. По обеим сторонам дороги шли тысячи солдат. Мы добрались до выезда из деревни, где выстроилась длинная очередь грузовиков, ожидавших заправки. Проехав вперед, мы, не обращая внимания на очередь, стали заправляться. К нам подошел жандарм.

— Вы почему не ждете, как остальные?

— Мы должны немедленно отправляться, герр жандарм. У нас раненые.

— Раненые? Тяжело? — Как и любой полицейский, он говорил недоверчивым тоном. — Конечно.

Полицейский просунул голову под брезент: — А мне кажется, что им не так уж плохо. Раздались ругательства. Раненые пользовались своим положением, чтобы оскорбить жандарма.

— Ты, сукин сын, — проревел один, у которого оторвало часть плеча. — Вот таких мерзавцев и надо посылать на фронт. Пропусти нас, или я придушу тебя здоровой рукой. Превозмогая боль, пехотинец поднялся, отчего с его лица отлила кровь. Казалось, он вполне может привести угрозу в исполнение.

Жандарм покраснел; его нервы не выдержали вида двадцати калек. Положение полицейского в крупном городе, который отчитывает буржуя за то, что тот проехал на красный свет, совершенно несравнимо с положением военного жандарма, который имеет дело с ветеранами, держащимися руками за кишки. И сами они, может быть, выбили кишки из противника. На лице жандарма появилась улыбка.

— Проваливайте, — сказал он тоном человека, которому на все плевать. Когда грузовик двинулся, он добавил: — Отправляйтесь, помрете где-нибудь еще. Было трудно получить даже тридцать литров бензина, и, когда мы залили горючее, наша огромная машина тут же проглотила его. Но мы были рады и этому, лишь бы убраться подобру-поздорову. Дорогу пытались привести в нормальное состояние, но все равно остались еще участки непокрытой земли, превратившиеся в ужасные выбоины, которые надо было избегать любой ценой.

Мы ехали и по шоссе, и по обочине, в зависимости от обстоятельств. Справа от нас шла, как видно, еще необстрелянная часть. На солдатах было новое обмундирование. Нас остановил еще один отряд жандармов, проверивших документы. Они осмотрели грузовик, проверили наши удостоверения и место назначения... Вот последнее-то должны были назвать нам сами жандармы. Один из них взглянул в справочник, висевший у него на шее, и пролаял: направляйтесь в Харьков.

Это указание мы выполнили с большим неудовольствием: новая дорога представляла собой болото. Бензина у нас осталось мало. По пути все время попадались брошенные в грязи машины: они либо сломались, либо у них кончилось горючее. Мы не успели еще проехать и пару километров, как нас остановил отряд пехотинцев, человек пятьдесят. Они приступом взяли грузовик. Среди них оказалось несколько раненых, которые сняли грязные лохмотья и шли с открытыми ранами.

— Ну-ка, потеснитесь, ребята, — говорили они.

— Вы же видите, у нас нет места! — кричал Эрнст. Но избавиться от них нам не удавалось. Они пробрались в кузов, стали теснить раненых. Мы с Эрнстом пытались их остановить, но без толку: солдаты лезли повсюду.

— Возьмите меня, — кричал один из них, скребя о дверь окровавленными руками. Другой размахивал пропуском, срок действия которого истек. Порядок восстановило прибытие легковой машины, за которой шли два грузовика. Из нее вышел капитан СС.

— Это что за муравейник? Так недолго и сломать грузовик! Чужаки, оставив раненых, немедленно разбежались. Эрнст отдал честь и объяснил положение.

— Отлично, — сказал капитан. — Вы берете с собой, вместе со своими ранеными, еще пятерых. Еще пять возьмем мы, а остальным придется идти, пока не прибудут санитары. За дело.

Эрнст объяснил, что у нас кончается горючее. Капитан дал знак солдатам, которые отпустили нам двадцать литров бензина. Через несколько минут мы снова отправились в путь.

Проезжая мимо группы солдат, пробирающихся по грязи, мы не останавливались, несмотря на просьбы их подвезти. К полудню, на последних каплях бензина, мы достигли городка, в котором собиралось фронтовое соединение. Еще чуть-чуть — и я бы преждевременно стал пехотинцем. Нам пришлось ждать следующего дня, прежде чем мы смогли воспользоваться двадцатью литрами горючего, которые выбил Эрнст. Невдалеке послышались залпы крупнокалиберных орудий. Мы считали, что далеко отошли от фронта, и теперь недоумевали. Тогда мы еще не знали — я узнал об этом много лет спустя, — что маршрут наш пролегал параллельно линии Белгород — Харьков.

Тем не менее, выгрузив двух покойников, чтобы освободить место еще для трех раненых, мы немедленно выехали. Но во второй половине дня все снова пошло наперекосяк. Наш грузовик шел в колонне из десяти машин. Мы миновали танковое соединение, выглядевшее как гигантская копия тварей, пробиравшихся по грязи. Они, очевидно, направлялись навстречу врагу. Мы с Эрнстом обменялись встревоженными взглядами. Какие-то солдаты, устанавливавшие противотанковое орудие, остановили нас.

— Поднажмите, парни, — крикнул офицер, когда мы притормозили. — Иван уже близко. В этот раз нам хоть что-то объяснили. Но я никак не мог понять, каким образом русские, находившиеся километрах в семидесяти позади, смогли так быстро добраться сюда. Эрнст, сидевший за рулем, нажал на газ. Так же поступили водители и других грузовиков. Неожиданно в небе, на средней высоте, появилось пять самолетов. Я указал на них Эрнсту.

— Это «Яки», — крикнул он. — В укрытие! Нас окружала грязь, изредка появлялся кустарник. С неба донеслись пулеметные очереди. Колонна ускорила движение, направляясь к пригорку, который мог хоть как-то нас защитить. Я высунулся из окна, смотря, что происходит. В небе появились два «фокке-вульфа»1, которые сбили «Яков».

До самого конца войны воздушные силы русских не могли противостоять люфтваффе. Даже в Пруссии, где наиболее активно действовала русская авиация, «Мессершмиты-109» или «фокке-вульфы» обращали дюжину бронированных «Илов» в бегство. В середине войны, когда у люфтваффе было вдоволь резервов, даже большое количество русских самолетов не представляло серьезной опасности. Два из трех оставшихся «Яков» обратились в бегство. Их преследовали наши самолету. Но один самолет противника все же прорвался к конвою. «Фокке-вульф» погнался за ним.

Мы достигли пригорка. Советские самолеты снизились. Грузовики впереди нас резко остановились; те, кто способен был передвигаться, прыгали прямо в грязь. Я уже открыл дверцу и вылез наружу, когда услыхал пулеметные выстрелы.

Бросившись в грязь, прикрыв руками голову и машинально закрыв глаза, я услышал вой моторов. Затем последовал громкий взрыв. Я взглянул вверх и увидел, как самолет с черными крестами набирает высоту. Метрах в трехстах— четырехстах упал подбитый «Як», скрывшийся за облаком дыма. Все, кто ехал в грузовиках, поднялись.

— Ну вот, еще с одним подонком покончено, — громко сказал толстый капрал, который радовался, что остался в живых. Несколько голосов приветствовали люфтваффе.

— Кто-нибудь пострадал? Нет? — прокричал один из фельдфебелей. — Тогда в путь. Я подошел к «татре», стряхивая с себя грязь, прилипшую к форме. В дверце, которую я открыл, выбираясь наружу, и которая теперь сама закрылась, виднелись два отверстия. Вокруг облетела краска. В ужасе я открыл дверь и внутри увидал человека, которого никогда не забуду: он сидел, как и обычно, на водительском месте, только нижняя часть его лица превратилась в кровавую маску.

— Эрнст? — Мой голос дрожал. — Эрнст! — Я бросился к нему. — Эрнст! Что?.. Да скажи ты хоть что-нибудь! — Я в отчаянии пытался различить черты его лица. — Эрнст! — Я чуть не плакал.

Колонна готовилась к отправлению. Два грузовика позади посигналили, чтобы я двигался с места. — Эй! — Я побежал к первому грузовику. — Стойте. Идите со мной. У меня раненый.

Я был в отчаянии. Дверца грузовика растворилась, показались головы двух солдат. — Ну, парень, ты едешь или нет?

— Стойте! — закричал я еще громче. — У меня раненый.— У нас тридцать раненых, — прокричал мне солдат. — Давай же. Госпиталь уже близко. Звук заведенных моторов проезжавших мимо грузовиков заглушил мои отчаянные крики. Я остался один, с русским грузовиком, в котором полным-полно раненых, и в том числе Эрнст Нейбах, мертвый или умирающий.

— Подонки! Подождите! Не уезжайте без нас! Я разрыдался и подчинился безумному порыву. Схватил винтовку, оставленную в грузовике. Перед глазами все поплыло, я почти ничего не видел. Нащупал курок и, наставив дуло в небо, расстрелял все пять патронов, надеясь, что хоть кто-нибудь в грузовиках воспримет это как призыв о помощи. Но никто не остановился. Меня объезжали грузовики, обливая со всех сторон грязью. Отчаявшись, я вернулся в кабину и открыл аптечку.

— Эрнст, — сказал я. — Я тебя перевяжу. Я не понимал, что делаю. По шинели Эрнста текла кровь. Схватив бинты, я посмотрел на друга. Пули попали в нижнюю челюсть. Зубы смешались с осколками кости; было видно, как сокращаются лицевые мускулы. В состоянии, близком к шоку, я попытался наложить бинт на эту рану. Это мне не удалось. Тогда я вставил в трубочку с морфием иглу и попытался проколоть толстую ткань, но безуспешно. Рыдая, как ребенок, я переложил друга на другой конец сиденья. Его глаза на покалеченном лице смотрели на меня.

— Эрнст! — кричал я сквозь слезы. — Эрнст! Он медленно поднял руку и положил ее мне на локоть. В ужасе я завел двигатель и пытался ехать без тряски. Четверть часа я вел грузовик, глядя одним глазом на друга. Он то сильнее сжимал мою руку, то ослаблял хватку. Его крики иногда перекрывали шум мотора. Я молился, не выбирая слова, говорил первое, что приходило на ум:

— Спаси его, Боже. Спаси Эрнста. Он в Тебя верит. Спаси его. Сделай чудо. Но чуда не произошло. В кабине серого русского грузовика, где-то среди необъятных полей России, шла отчаянная борьба мужчины и подростка. Мужчина боролся со смертью, а подросток с отчаянием.

А Бог, всевидящий Господь, ничего не сделал. Умирающий тяжело дышал, с каждым вздохом на ране образовывались пузырьки из крови и слюны. Я обдумал все возможности. Я мог развернуться и поехать искать помощь, или заставить, если понадобится под дулом ружья, кого-либо присмотреть за Эрнстом, или даже убить его, чтобы прекратить страдания. Но я слишком хорошо понимал, что не смогу этого сделать.

Слезы мои высохли, оставив следы на покрытом грязью лице. Воспаленные глаза смотрели на радиатор, линия которого непостижимым образом переходила за необъятный горизонт. Каждый раз, когда Эрнст сжимал мою руку, меня охватывала паника. Я не мог заставить себя взглянуть на его окровавленное лицо. Сверху донесся шум немецких самолетов, летевших по покрытому облаками небу; каждая клеточка моего тела, пытаясь передать мысли на расстоянии, просила у них помощи. Но, может, это были и русские самолеты. Не важно. У меня не было времени. Нельзя терять его: эти слова только теперь, как часто случается на войне, проявили свое истинное значение.

Эрнст в конвульсии схватил меня за руку. Он так долго держал ее, что я снял ногу с акселератора и остановился, опасаясь худшего. Я повернулся и взглянул на изувеченное лицо, глаза на котором, казалось, смотрели туда, куда уже не смотрят живые. Они подернулись странной пленкой. Сердце у меня забилось так часто, что я испытал настоящую боль. Я отказывался поверить в то, что и без того было ясно.

— Эрнст! — закричал я. Сзади грузовика послышались другие крики. Я спустил товарища на сиденье, умоляя небеса оживить его. Но тело Эрнста уже тяжело ударилось о другую сторону кабины.

Вот она, смерть! Он умер! Мама! Помоги! Вне себя от ужаса, я облокотился о дверь грузовика и, дрожа, спустился на пол. Я пытался убедить себя, что все происходящее — всего лишь кошмарный сон. Сидя там и размышляя, я не хотел понять ужаса случившегося. Я думал, как пойдет жизнь дальше, когда я стряхну с себя кошмарный сон, в котором умер мой друг. Но глаза мои видели одну грязь, приставшую к сапогам.

В окошке кабины грузовика показались две головы. Они что-то кричали, но я ничего не слышал. Я встал, вышел из машины и сделал несколько шагов. Небольшое физическое усилие снова вселило в меня надежу и жизненные силы. Я пытался убедить себя, что все это понарошку, все это плохой сон, который надо забыть. Я попытался изобразить на лице улыбку. Двое раненых вслед за мной выбрались из грузовика, чтобы прогуляться. Я глядел на них, ничего не замечая. Надежда побеждала мрачные мысли.

Я думал, что, несомненно, все немецкие солдаты, находящиеся в России, будут посланы нам на помощь. И она к нам идет. Я неожиданно вспомнил о французах. Они уже в пути: об этом твердили все газеты. Я сам видел фотоснимки.

Я приободрился. Смерть Эрнста будет отомщена: смерть бедняги, который и мухи не обидел, который только и делал, что облегчал жизнь солдатам, трясущимся от холода. А его душа! Прибудут французы, и я первый побегу к ним навстречу. Эрнст любил их, как и немцев. Тогда я еще многого не знал. Не знал, например, что французы решили воевать совсем не на нашей стороне.

— Что стряслось? — спросил один из раненых, с серой повязкой на глазах. — Бензин кончился?

— Нет. Только что погиб мой товарищ. Они заглянули в кабину.

— Черт... ну, не все так плохо. Ему хоть не пришлось страдать. Я знал, что это не так. Предсмертные страдания Эрнста длились полчаса. — Надо его похоронить, — сказал один из раненых. Мы трое вытащили труп. Он уже начал коченеть. Я двигался как автомат, на лице моем ничего не выражалось. Я увидел небольшой холмик, земля которого была истоптана меньше, чем вокруг; туда мы и перенесли Эрнста.

Лопат у нас не было. Мы копали землю касками, прикладами винтовок и просто руками. Я собрал документы и жетоны, по которым можно было опознать Эрнста. Двое попутчиков засыпали тело землей и утрамбовывали ее сапогами, когда я бросал последний взгляд на изувеченное лицо. Я почувствовал, что в душе у меня что-то навсегда застыло. Ничего более ужасного уже не могло произойти. Мы воткнули в могильный холм палку и повесили на нее каску Эрнста. Штыком я расщепил палку и прикрепил к ней листочек из блокнота, который всегда носил с собой Эрнст. На нем я написал по-французски: «На этом месте я похоронил друга, Эрнста Нейбаха».

Затем, чтобы снова не сорваться, повернулся и побежал к грузовику. Мы отправились в путь. Один из раненых перешел вперед и занял место Эрнста: какой-то глупец, который почти сразу же погрузился в сон. Десять минут спустя мотор чихнул и заглох. От удара мой спящий попутчик проснулся. — Что-то с двигателем?

— Нет, — сказал я не раздумывая. — У нас кончился бензин.— Черт. И что теперь? — Пойдем пешком. Приятно прогуляться в такой солнечный денек. Тем, кто посильнее, придется помочь остальным. Смерть моего друга сделала из меня циника; я чуть ли не радовался, что остальным, как и мне, придется страдать. Мой попутчик оглядел меня сверху вниз. — Что ты хочешь этим сказать? Мы не можем идти.

Его глупая уверенность довела меня до бешенства. Придурок, который никогда ни о чем не задумывается; и на войну-то пошел, потому что его послали. Затем слишком близко разорвалась русская граната и ранила его. Вот и все, что он знал и что чувствовал. С тех пор он накачивал себя сульфанамидом.

— Можешь оставаться здесь и ждать, пока придет помощь или придет иван. А я ухожу. Я подошел к кузову, открыл борт и объяснил создавшееся положение. Внутри стоял отвратительный запах. Раненые лежали вперемежку. Некоторые даже не услышали моих слов. И постыдился своей жестокости. Но что еще остава107 лось делать? Семь-восемь раненых с трудом приподнялись. У них резко выступали черты лица. На щеках торчала щетина, а глаза лихорадочно блестели. Я уже раскаялся. Стоило ли заставлять их идти? Когда те, что могли ходить, выбрались из машины, мы обсудили участь оставшихся. — Их поднять невозможно. Пойдем, не будем им ничего говорить. Может, кто-нибудь проедет мимо и поможет им. За нами еще идут грузовики.

Наш несчастный отряд отправился в путь. Нас преследовали призраки умирающих, оставшихся в «татре». Но что еще оставалось делать? Я был единственным, у кого не было ранений и кто нес оружие. Я предложил им пистолет Нейбаха, но никто не захотел его взять. Вскоре с нами поравнялся автомобиль; он остановился, хотя мы и не подавали сигнала. В нем ехали два солдата из бронетанковых войск — два благородных человека. Один уступил место раненому, собрал пожитки, вышел и пошел с нами. Как-то удалось втиснуть в машину еще троих раненых.

Итак, снова мне составил компанию сильный и молодой человек; его благородный жест вызвал во мне теплые чувства. Я уже не помню его имя, помню лишь, что мы проговорили о многом. Он сообщил, что русские совершенно внезапно предприняли наступление и на этой огромной территории нас в любую минуту может остановить их танковая часть. Во рту у меня пересохло, но мой попутчик не сомневался ни в своих силах, ни в возможностях нашей армии. — Настала весна, так что мы возобновим наступление. Отбросим иванов за Дон и за Волгу.

Удивительно, как тот, кто чувствует себя совершенно разбитым, нуждается в уверенности и воодушевлении. Казалось, сами Небеса послали мне этого солдата, чтобы поднять мой дух. Мне, конечно, больше было бы по душе, если б остался в живых Нейбах, но перед лицом Провидения нет смысла протестовать. Ведь именно я, а не Нейбах должен был быть за рулем и погибнуть.

К вечеру мы подошли к одинокому хутору. Приблизились со всей осторожностью. Партизаны любили скрываться в подобных местах: выбор у них был тот же, что и у нас, а крыша над головой это для всякого крыша. Высокий солдат, который шел со мной, отправился вперед, медленно и осторожно, не спуская рук с оружия.

На некоторое время он скрылся за постройками. У нас по спине пробежал холодок. Но вскоре он снова выглянул и подозвал нас жестом. В хуторе жили русские, которые сделали все, чтобы облегчить страдания раненых. Женщина приготовила нам горячий обед. Крестьяне сказали, что ненавидят коммунистов. Их выслали с их собственного небольшого хутора, находившегося в окрестностях Витебска, для работы в большом колхозе, через который мы проходили. Они сказали, что часто дают убежище немецким солдатам. В одном сарае у них стоит «фольксваген», который сломался и был оставлен каким-то немецким батальоном. Их не беспокоят партизаны, хотя и знают, что они часто укрывают солдат вермахта. Разговоры о «фольксвагене» не очень понравились нашему высокому попутчику: может, они все наврали и просто украли его. Мы попытались завести машину, но, хотя двигатель и заработал, она не сдвинулась с места.

—- Починим завтра, — сказал солдат. — А теперь надо отдохнуть. Я буду дежурить первым, а ты сменишь меня в полночь.

— Будем караулить? — с удивлением спросил я. — Придется. Этим людям нельзя доверять. Все русские лжецы.

Значит, ночь не удастся поспать спокойно. Я прошел в заднюю часть сарая, в которой царила полутьма. Из тюков сена и соломы приготовил мягкое ложе. Я уже собирался снять сапоги, когда товарищ остановил меня. — Лучше не надо. Завтра не сможешь их надеть. Пусть высохнут прямо на ногах.

Я собрался было ответить, что намокшая кожа сапог не даст ногам высохнуть, но ничего не сказал. Какая, в конце концов, разница, промокли ли мои сапоги или ноги? Я чувствовал себя выжатым, грязным и совершенно разбитым... — Но вымыть ноги стоит. Это тебя взбодрит, но завтра.

Ну что за человек? Он так же, как я, перемазался в грязи, но, казалось, бурлил энергией, как будто не случилось ничего, что изменило привычный образ жизни.

— Я чертовски устал, — сказал я. Он засмеялся. Я бросился на спину, превозмогая изнеможение, от которого болели мышцы спины и шеи. Я вглядывался в темноту. Сквозь тьму виднелись лишь грязные перекрытия са рая. Сон был плохой, без сновидений. Только у счастливых людей бывают кошмары — от переедания. Для тех, кто живет в кошмаре, сон подобен черной дыре, в которой нет времени, как у смерти.

Оттого, что рядом кто-то задвигался, я проснулся. Медленно сел. Уже рассвело, через распахнутую широкую дверь сарая виднелось чистое небо. У двери, погруженный в сон, сидел мой вчерашний товарищ. Я вскочил как ужаленный. В моем мозгу пронеслось: вдруг и он уже мертв? Я убедился, что жизнь и смерть так смыкаются, что можно легко перейти из одного состояния в другое, и никто ничего не заметит. В свежем утреннем воздухе слышались звуки разрывов. Я подошел к своему старшему товарищу и как следует потряс его.

Он забурчал что-то. — Подъем! Тут он сразу же встал и машинально потянулся к оружию. Я даже испугался.

— Да?.. Что стряслось? — спросил он. — Черт, уже рассвело. Заснул на дежурстве, черт побери. Он так рассвирепел, что мне было не до смеха. Впрочем, его оплошность позволила нам обоим выспаться. Неожиданно он указал винтовкой на раскрытую дверь. Еще не успев повернуться, я услыхал чужой голос. Один из русских, приютивших нас вчера, вошел и встал в проеме.

— Товарищ, — сказал он по-немецки. — Сегодня утро нехорошо. Бах-бах уже рядом. Мы вышли из сарая. На крыше маленького строения перед нами стояли какие-то русские и осматривали окрестности. Мы услыхали новые взрывы.

— Большевики уже рядом, — повторил украинец, повернувшись к нам. — Мы уходим с немец солдат.

— А раненые где? — спросил мой товарищ, раздосадованный, что его застали врасплох. — Куда их положили вчера, — ответил иван. — Два немец умереть.

Мы, ничего не понимая, смотрели на него. — Иди помоги нам, — сказал мой попутчик. Двое из тех, кто был тяжело ранен, умерли. Осталось четверо, которым тоже было несладко. Один из них стонал и держался за правую руку, у которой не хватало кисти. Начиналась гангрена, которая поглощала его последние силы.

— Рой две могилы вон там, — приказал высокий солдат. — Мы должны их похоронить.

— Мы не солдаты, — ответил иван с улыбкой. — Ты... рыть могилу... две могилы, — настаивал немец, нацелив ружье на русских. — Две могилы, и побыстрей! Глаза русского, уставившегося на дуло ружья, заблестели. Он что-то произнес по-русски. Остальные принялись за дело.

Мы стали менять раненым повязки и тут услыхали на дворе звук мотора. Даже не раздумывая, выбежали наружу. Подъехало несколько бронетранспортеров, из них выскочили немецкие солдаты и побежали к колодцу. За машинами следовало четыре танка «Марк-4». Вышел офицер. Мы поспешили ему навстречу и объяснили, кто такие.

— Ладно, — произнес офицер. — Помогите нам разгрузиться. Поедете с нами. Мы попытались сдвинуть с места «фольксваген», но это оказалось нам не под силу. Тогда его вытащили из сарая и бросили гранату. Через секунду автомобиль разлетелся на кусочки. Появились новые машины. Мы не могли понять, что происходит. На юго-востоке не утихали взрывы. Шоссе, проходившее через колхоз, теперь оказалось забито. Когда грузовики останавливались, я спрашивал, не знают ли солдаты про мою роту, но никто о ней и понятия не имел. Кажется, мои товарищи по 19-й роте успели уйти далеко на запад.

Теперь я снова повернул на запад, оказавшись в машине в обществе солдат, собранных из нескольких пехотных подразделений. Мы, по-видимому, ехали параллельно линии фронта, перпендикулярно к позициям русских, которые с севера начали наступление в южном направлении, надеясь окружить наши войска, находившиеся по-прежнему в треугольнике Воронеж — Курск — Харьков.

Полтора дня мы ехали на машинах, которые использовались в России со времен немецкого наступления 1941 года. Нашим войскам пришлось бросить большое количество грузовиков, тракторов и танков. Особенно тяжело приходилось танкам: они оказались в таких условиях, которые и в голову не могли прийти их разработчикам. Нередко можно было наблюдать, как один танк тащит за собой пять грузовиков. Но когда русские перешли в контрнаступление, стало понятно, что наши легкие танки не могли соперничать со знаменитыми «Т-34», намного превосходившими «Марк-2» и «Марк-3». Позже у нас на вооружении появились «тигры» и «пантеры», способные противостоять «Т-34» и «КВ».

К сожалению, на земле, как и в воздушных боях, нам приходилось сражаться с превосходящими силами противника, да к тому же на двух фронтах. По существу, оборонялась крепость, периметр которой составлял пятнадцать тысяч километров. Вот лишь один пример. Во время боев на Висле, к северу от Кракова, двадцативосьмитысячная немецкая армия при поддержке тридцати шести танков «тигр» и двадцати «пантер» оказалась бессильна против двух мощных советских армий, состоявших из шестисот тысяч солдат и семи полков, в распоряжении которых находилось тысяча сто танков различных наименований.

К полудню следующего дня мы прибыли в деревушку, расположенную милях в пятнадцати северо-восточнее Харькова. Называлась она Учены, или как-то в этом роде, точно не помню. Повсюду горели деревни, и, судя по доносившимся звукам, поблизости все еще кипел бой. Легковушка офицера, взявшего нас с собой в колхозе, прошла вперед. Мы вышли из грузовиков. Впереди, на расстоянии восьми километров, мерцала освещенными ракетами линия фронта. Солдаты, вышедшие со мной, прислонились к изгороди и вытащили из рюкзаков запасы пищи.

Их лица ничего не выражали. Мне же никогда не удавалось вести себя безразлично перед лицом опасности; тем не менее я попытался скрыть охвативший меня страх. Возможно, остальные тоже не желали показать, что боятся. Вернулся офицер; два фельдфебеля переписали наши имена. Затем нас разделили на отряды по пятнадцать человек под командованием сержанта или обер-ефрейтора. Офицер вскарабкался на сиденье машины и обратился к нам, не тратя попросту слов: — Противник отрезал нас от линии отступления. Чтобы обойти врага, нам пришлось бы повернуть на север, в равнину, где нет дорог. Там нам конец. Поэтому, чтобы занять наши новые позиции, которые уже близко, придется прорывать блокаду. После чего вы станете обороняться до новых приказов. Удачи! Хайль Гитлер!

Я было собрался объяснить, что состою в транспортном полку, но понял, что это бесполезно. Раскрыли ящики с боеприпасами, распределили их содержимое. Мои карманы были заполнены до отказа; мне достались две гранаты, с которыми я не умел обращаться. Все вместе вышли на край сгоревшего села. Часть солдат занялась ранеными. Дымились обгоревшие немецкие машины. Лейтенант приказал мне и еще пятерым солдатам идти с ним.

Мы двинулись по длинной улице, которая почти не пострадала. Раздался свист от летящего снаряда, и мы бросились на землю. Он разорвался где-то в центре села, в семистах—восьмистах метрах от нас. Осколки посыпались между двумя рядами зданий. Мы шли в течение пятнадцати минут, придерживаясь строений. Неожиданно раздалась автоматная очередь. Из облака дыма вышло несколько человек.

— Берегись! — закричал лейтенант. Мы бросились на землю, готовясь открыть огонь, но остановились, увидав немецкую форму. К нам на подмогу уже бежали другие солдаты. Солдаты из отряда, который мы сначала приняли за русских, подбежали ближе.

Я увидел, как один из них, без ружья, держался за правое бедро обеими руками. Он упал, поднялся снова и снова упал. За ним плелись еще двое. Я услыхал крик: — Ко мне! Этот возглас раздался на моем родном языке. Тут стрельба возобновилась. Часть отряда бросилась в укрытие, но двое продолжали бежать к нам, невзирая на опасность. Они добежали до двери сарая, без труда вышибли ее и встали в проеме, ругаясь по-французски.

Не думая об опасности, я перебежал улицу и, подобно урагану, оказался рядом с ними. Солдаты не обратили на меня ни малейшего внимания. — Эй, — сказал я, схватив одного из них за оружейный ремень. — Вы француз.

Какую-то долю секунды они молча разглядывали меня. Затем их взоры обратились к облаку пыли и дыма, прорывающемуся из только что загоревшегося дома. — Нет. Валунская дивизия, — сказал один, не поворачивая головы. От нескольких разрывов мы невольно согнули плечи. — Эти мерзавцы стреляют нас, как кроликов. В плен они не берут, свиньи.

— Я француз, — сказал я с неуверенной улыбкой. — Тогда берегись. Добровольцы в плен не попадают.

— Но я не доброволец! На улице опять раздалась стрельба, теперь уже ближе. В двадцати ярдах упала крыша. Лейтенант просигналил об отступлении. Мы со всех ног бросились бежать по тому же маршруту, каким пришли сюда, преследуемые пулеметным огнем. Два или три солдата с криками упали на землю. Мы чуть не наткнулись на двоих солдат, вооруженных крупнокалиберным пулеметом, стрелять из которого они перестали, так как мы загораживали им обзор.

Несколько человек добралось до улицы, расположенной перпендикулярно к той, по которой двигались мы; все укрылись за обломками. Лейтенант снова засвистел, чтобы перегруппировать нас, когда неожиданно в поле зрения появились два танка «Марк-3». Они подъехали к лейтенанту, который задержал их, размахивая руками. После недолгой беседы танки пошли по улице, с которой мы только что убежали, преследуя противника. Лейтенант перегруппировал наши ряды, и мы пошли за танками, гусеницы которых разбрасывали щебенку, покрывавшую улицы.

Я перебегал от углов зданий к грудам щебня, не помня себя от страха, не соображая, что делаю, не видя возможных мишеней. Несколько раз танки пропадали из поля зрения, скрытые пылью, песком, огнем, но потом появлялись снова; их пушки непрерывно стреляли.

Вскоре мы достигли места, с которого началось наше отступление. Это была открытая площадка, окруженная крестьянскими избами, стоявшими вокруг пруда. Танки объезжали пруд, круша все препятствия. На дальней стороне пруда ясно различались фигуры людей, разбегающихся от танков. Мы закрепились на берегу и открыли огонь. Справа от нас появилась еще одна немецкая рота и стала бросать гранаты в избы. Танки уже добрались до другой стороны пруда и принялись крушить позиции, только что оставленные врагом. Наконец-то мне представилась возможность стрелять в русских. Они были всего в тридцати метрах — выбежали из дома, взорванного гранатами наших солдат.

Раздались выстрелы из десяти винтовок, и ни один русский больше не встал. То, что мы наступаем, то, что наконец взяли положение под контроль, воодушевило нас. Мы одолели численно превосходившего врага — так всегда случалось в России; от гордости за себя у нас словно выросли крылья.

Атакующие всегда действуют с большим воодушевлением, чем те, кто находится в обороне. Только наступающие войска способны на подвиг. Так обстояло дело и с немецкой армией: она была организована как наступательная, а оборонительная тактика ее заключалась в том, чтобы замедлить наступление противника с помощью контратаки. Несколько наших солдат захватили русское оружие и тут же развернули его и начали стрелять. Наши танки и эта импровизированная артиллерия стали действовать заодно: орудие стреляло снарядами, захваченными у русских, по тщательно выбранным целям. Но вот танки развернулись и ушли, оставив нас оборонять участок. Под руководством лейтенанта мы заняли позиции и приготовились к обороне. Вокруг шла стрельба. Начался сильный дождь.

Сгущались сумерки. Мы, как и раньше, обменивались с противником огнем; ряды русских росли, они готовились вернуть оставленные позиции. С наступлением темноты огонь прекратился. Лейтенант отправил солдата раздобыть осветительные ракеты. На юго-западе горизонт горел от вспышек артиллерийского огня. Ничего не подозревая, мы стали участниками третьей битвы под Харьковом, фронт которой простирался вокруг города на расстоянии восьмисот километров. Для нашей роты бой подошел к концу. Мы слышали отдаленный звук автоматов, доносившийся из-за шума запущенных двигателей. Наши грузовики пытались, пользуясь темнотой, прорваться сквозь блокаду русских. А мы затаились, ожидая атаки русских. Сзади появился «фольксваген» с включенными фарами. Водитель перебросился несколькими словами с командиром и передал четырем нашим солдатам мины.

С побелевшими лицами они пошли в темноту, чтобы расставить мины по обеим сторонам пруда. Через пять минут слева донесся приглушенный крик, а вскоре после этого вернулись только два солдата. Прождав еще полчаса, мы поняли, что двое других нарвались на ножи русских.

Позже той же ночью, когда всех нас уже обуревал сон, мы стали свидетелями трагедии, от которой кровь застыла в жилах. Мы бросили несколько гранат вслепую, для предотвращения возможной атаки, когда слева от меня из воронки раздался долгий пронзительный возглас. Создавалось впечатление, что кто-то отчаянно борется за свою жизнь. Затем раздался призыв о помощи; мы повыскакивали из укрытий. В темноте вспыхнули вспышки нескольких выстрелов. К счастью, никто не пострадал.

Мы достигли края воронки. Русский, бросив револьвер, поднял руки. Внизу в воронке боролись еще двое. Один из них, размахивая кортиком, подмял под себя солдата из нашего отряда. Двое занялись русским, поднявшим вверх руки, а молодой обер-ефрейтор пробрался в воронку и ударил нападавшего лопаткой по затылку. Русский тут же ослабил хватку; немец, с которым он боролся, выскочил наверх. Он весь покрылся кровью; одной рукой он размахивал ножом, а другой пытался остановить кровь, струившуюся из раны.

— Где он? — яростно кричал раненый. — Где этот второй? — Сделав несколько широких шагов, он подошел к двум солдатам, удерживавшим пленного. Прежде чем мы успели что-то сделать, он воткнул нож прямо в живот окаменевшего от ужаса русского. — Головорез! — проревел он, ища, кому бы еще вспороть живот.

Мы схватили его, чтобы солдат не прорвался через наши ряды. — Отпустите меня! — не унимался солдат. — Я покажу этим дикарям, как орудовать ножом. — Заткнись! — рявкнул лейтенант, уставший иметь дело с отрядом, состоящим не поймешь из кого. — Возвращайтесь в окопы, пока иван не раскрошил вас пулеметным огнем. Помешанного, кровотечение у которого не останавливалось, потащили в тыл два солдата. Я вернулся в окоп. Я еще не успел свыкнуться с мыслями о событиях дня, а теперь, с опозданием, начал реагировать на происшедшее. От дождя, который то начинался, то переставал, наша одежда пропиталась водой и отяжелела.

Из пруда шел отвратительный запах. Двое моих соседей по окопу захрапели. Всю ночь, которая, казалось, никогда не закончится, я беседовал с товарищами, чтобы не сорваться. В отдалении слышалось тарахтение наших грузовиков. Задолго до рассвета противник снова перешел в наступление. Вспыхнувшие над позициями сигнальные ракеты ослепили нас неожиданными вспышками. Мы смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Ослепительный свет придавал нашим лицам жуткое выражение.

С рассветом вражеская артиллерия начала обстреливать дорогу в четверти мили от нас снарядами всевозможных ка либров. Отважившись выглянуть наружу, я увидал, как то здесь, то там из окопов высовываются головы в касках; уставшие от бесконечного напряжения солдаты пытались угадать, что нас ждет у пруда.

Я доел последние крохи витаминизированного печенья. От бессонницы и изнеможения мы не могли даже понять, что именно происходит. Даже если бы появился крохотный отряд русских, мы бы не смогли их остановить. К счастью, советские войска не пошли в атаку. Нам пришлось пережить лишь час артиллерийского обстрела; девять человек было ранено. Когда солнце достигло зенита, мы почувствовали себя лучше. Ведь солдат рейха должен был быть стойким, выдерживать стужу, жару, дождь, боль, голод, страх. В животе все переворачивалось, кровь стучала в висках. В воздухе, на земле, во всем мире тоже творилось что- то неладное. Но мы уже настолько привыкли ко всему, что старались не замечать постигших нас трудностей.

К шести часам вечера поступил приказ оставить позиции. Это указание надо было выполнять со множеством предосторожностей. Нам со всем вооружением нужно было пройти большое расстояние. Двое саперов шли сзади и минировали путь для противника. Лишь добравшись до развалин первого дома, мы смогли выпрямиться. Войдя в избу, мы начали шарить по всем углам в поисках пищи. Помню, как я расправился с тремя сырыми картофелинами — никогда не ел ничего более вкусного.

Мы добрались до перекрестка, с которого отправился наш отряд сутки назад. Еще можно было узнать две дороги, по которым мы двигались за день до этого; теперь их поверхность была перерыта. В облаке дыма повсюду, куда хватало взгляда, на развалинах домов лежали останки брошенных машин вермахта.

Здесь же, в грязи, лежали у машин и трупы немцев, ожидающие похоронного отряда. Саперы поджигали грузовики, загораживавшие проезд. Некоторое время мы шли через этот хаос, поддерживая раненого. В ста ярдах отступал другой отряд, превосходивший нас по численности; солдаты вывозили оружие и оборудование. Мы шли за лейтенантом до полуразрушенного здания, в котором раньше находились офицеры, отвечавшие за оборону города. Там не осталось ни души. Сидевший на мотоцикле сержант ждал перед зданием, чтобы дать указания тем, кто отстал от своих отрядов. Лейтенант повел нас дальше на запад. Мы прошагали пешком еще двенадцать миль под угрозой быть схваченными партизанами, готовые не раздумывая открыть огонь. Сделав крюк в двадцать миль, чтобы избежать обстрела русских, мы прибыли на оставленный аэродром люфтваффе.

Мы надеялись, что в деревянных строениях, напоминавших те, которые мы занимали на Дону, есть еще немного продуктов. Неся четырех раненых на изготовленных по пути носилках, мы вошли в один ангар, еле волоча ноги от усталости, и замерли, потрясенные ужасным зрелищем. На дне бункера лежало тело. Две тощие кошки обгладывали его руку. Мне стало дурно.

— Брысь! — крикнул мой попутчик. Лейтенант, чувствовавший себя не лучше, чем я, кинул гранату. Кошки бросились наутек, а от взрыва взлетели в воздух человеческие останки.

— Если уж кошки поедают мертвых, — произнес кто-то, — тогда здесь явно не осталось никакой пищи. На пустом поле стояли два самолета с мальтийскими крестами на крыльях. Возможно, они были неисправны. С неба послышался тревожный звук, становившийся все громче. У всех побелели лица: мы поняли, что стоим у двух самолетов в самом центре огромного пустого поля. Вряд ли нас могли не заметить.

Мы бросились в убежище, не ожидая приказа. Распластавшись по земле, надеялись укрыться от шести черных точек, приближающихся к нам. Мне сразу же пришла в голову мысль о бункере, где утоляли голод кошки. То же подумали и шестеро моих товарищей. Хотя я и бежал со всех ног, но пришел предпоследним, когда бункер был уже забит до отказа. Я с отчаянием смотрел на него, надеясь, что произойдет чудо и бункер станет больше. Может, мы вообще ошиблись и это наши самолеты... Нет. Звук самолетов противника нельзя не узнать.

Тарахтение моторов становилось все громче. Я бросился на землю, понимая, что ничто теперь не защитит меня, обнял голову руками и закрыл глаза, пытаясь не замечать приглушенных взрывов. Земля поднималась вверх, потрясая каждую часть моего тела. Я наверняка знал, что не выживу. Но буря прошла так же быстро, как и началась. Я поднял голову и увидел, что самолеты противника разделилась, на бирая высоту в бледно-голубом небе. Повсюду поднимались солдаты; со всех ног они бежали в поисках лучшего убежища. Русские летчики перегруппировались и теперь снова набросились на нас. Все внутри меня похолодело. Я, как сумасшедший, бросился бежать, хоть и знал, что не добегу до дороги с воронками, которые могут послужить мне убежищем. Ноги, обутые в тяжелые сапоги, вязли в земле.

В отчаянии, не обращая внимания на голос разума, бросился я на мокрую траву, чувствуя, что самолеты снова над нами. От разрывов содрогнулась земля; я ударился. Я начал скрести землю, как кролик, последняя надежда которого — похоронить себя. Я слышал леденящие кровь крики. Сквозь стиснутые кулаки и плотно закрытые глаза прорвались яркие вспышки. Я пролежал так всего две или три минуты, но мне показалось, что прошла вечность.

Когда, наконец, я решился поднять взор, два оставшихся на аэродроме самолета превратились в костер. Русские ушли вдаль, чтобы перегруппироваться перед новой атакой. Я собрался, поднялся и с последними силами побежал, теперь уже в другом направлении, к деревянным постройкам, показавшимся мне надежным убежищем. Я проделал треть расстояния, когда самолеты снова начали атаку; они ударили как раз по сараям, разлетевшимся на щепки. После нескольких ужасных мгновений мы услышали удаляющийся шум моторов. Все, кто был в состоянии, поднялись.

Наступила тишина. Мы смотрели на пламя, на небо, на окровавленные человеческие останки. Лейтенант, который, казалось, сошел с ума, хотя и не был ранен, перебегал от одного раненого к другому.

— Черт, — прокричал кто-то. — Еще одна такая атака, и у нас не останется ни одного живого. Они лишь на время оставили нас. Нам не выбраться...

— Заткнись! — рявкнул лейтенант, державший раненого. — Война тебе не пикник. Кому он это говорил? Мы собрались вокруг. Он поднял за плечи окровавленного солдата, который смеялся, хотя его разорвало надвое. На секунду мне показалось, что он плачет от боли, — но нет, он смеялся.

— Да это же Философ! — сказал кто-то. Раньше я не замечал его. Его друг объяснил. Этот «философ » всегда говорил, что вернется домой без единой царапины. Трое из нас попытались поднять его на ноги, но поняли, что это невозможно. Взрывы хохота прерывались словами, которые я прекрасно расслышал. Они до сих пор не дают мне покоя. Я вспоминаю его смех: в нем не было ничего ненормального; это был смех человека, ставшего жертвой розыгрыша: он было поверил в него, но понял, что его обвели вокруг пальца. Никто не приставал к «философу» с вопросами. Он сам, превозмогая предсмертные страдания, попытался объяснить:

— Теперь я знаю, в чем дело... Знаю, в чем дело... Все так просто... Идиотизм... Может быть, мы бы и узнали, о чем он думал, но тут кровь хлынула у «философа» горлом, и он умер. Мы вырыли могилы для новых жертв и затем растянулись прямо на золе, оставшейся от сгоревших построек.

С наступлением ночи нас разбудил гул орудий. Мы испытывали ужасный голод и жажду. Несмотря на сон, так и не удалось восстановить свои силы; все выглядели ужасно. Мы с подозрением взирали дружна друга: вдруг у кого-либо припрятана где-то пара печений^Но продуктов явно ни у кого не было. Даже если бы кго-то и надумал утаить паек, вряд ли можно было бы осудить его: все поступили бы так же.

В темноте, спасаясь от завесы огня, преследовавшей нас со времен отступления с Дона, мы снова услыхали шум танковых моторов. И снова нас охватила паника. Дождь, начавшийся еще утром, не переставал. Мы направились за лейтенантом: бог знает, куда он нас тащит. Все молчали. Сил наших хватало лишь на то, чтобы едва тащить уставшие ноги, отяжелевшие от грязи.

Наконец лейтенант произнес несколько слов: — Может, пройдут, не заметив нас. Кто-нибудь знает, как обращаться с противотанковыми орудиями? Мы повернули в сторону врага трофейную сорокапятку, намереваясь дать хоть какой-то отпор врагу. К счастью, от усталости я не осознавал серьезности своего положения. То, что мы остановились, принесло хотя бы минутный отдых. Я понимал, что страх снова вернется, и я осознаю все, что происходит. Первый черный силуэт, показавшийся в поле зрения со включенными фарами, был, по-видимому, легкий танк. Вскоре мы услыхали шум его гусениц. Обознаться было невозможно: этот звук наводит ужас; о нем знают все, кто побывал на фронте.

Чем громче становился звук, тем больше мы паниковали. Одни смотрели, откуда идут танки, другие, и я в их числе, легли, уткнувшись лицом в землю. В тридцати метрах появилось два черных объекта. Раздались выстрелы танковых пушек. Кто-то разглядел появившийся танк и закричал: — Да на нем же крест! Друзья, это наши!

Я еще плохо понимал по-немецки, и этот крик прозвучал для меня как сигнал к бегству, я вскочил и бросился бежать. Повсюду доносились крики и проклятия. Отряд воспринял мои действия как сигнал ко всеобщему бегству. Все вскочили, выкрикивая ругательства по адресу танкистов. Лишь лейтенант и один-два солдата, соображавшие, что к чему, остались на месте. Позднее мне пришло в голову, что нас могли изрешетить и немецкие танки, если бы приняли за русских. Однако лейтенанту удалось объяснить, кто мы. Нас взял к себе отряд 25-й танковой дивизии, которой командовал генерал Гудериан.

Солдаты Гудериана были прекрасно оснащены. В нашем отступлении они не участвовали. Они посадили нас сзади на танки, на раскаленный двигатель. Никто не спрашивал, ели ли мы. Лишь несколько часов спустя, под огнем русской артиллерии, обстреливавшей Харьков, мы получили горячий густой суп, который показался нам пищей богов. Именно здесь я впервые увидел огромный танк «тигр» и две или три «пантеры».

Несколько часов спустя град снарядов, выпускаемый знаменитыми «катюшами», обстрелял немецкую пехоту, наступавшую со страшными потерями через Славянск-Кинисков — район, прилегавший к городу. Танки Гудериана доставили нас прямо в Харьков, где в течение уже нескольких недель велись сражения на Донце. Вермахт снова взял город, но в сентябре, после провала контрнаступления под Белгородом, потерял его уже окончательно.

Рассвет застал нас в песчаных ямах к северо-западу от города. Офицеры не придумали ничего лучше, как сформировать из нас новые соединения, не имевшие строго установленного профиля. Они лишь соответствовали общей численности армии, обозначенной в регистрационных военных журналах и на картах в штабах. Из рот с различной численностью солдат не получался хоть какой-то логически выстроенный полк. Соединения, к которым они первоначально принадлежали, уже приписали их к числу погибших или пропавших без вести. Для армии это были неожиданные подкрепления, беречь которые нет оснований. В ожидании приказов, которые должны были вовлечь нас в разворачивающиеся бои, солдаты сидели, лежали, кто-то спал, кто-то продолжал бодрствовать.

Я еще помню, как смотрел на долину реки Донец, той самой, с широкими песчаными берегами, достигавшими восьми—десяти миль. С фронта, переместившегося на двадцать миль южнее, до нас доносился грохот орудий. Немцы атаковали с севера и запада. Бронетанковые отряды, левое крыло которых прикрывали войска на Донце, врезались в ряды русской артиллерии, которая броском переправилась через реку, пытаясь развить контрнаступление. Теперь батареи снова отвели к реке, перейти через нее было невозможно: мосты взорвали. По существу, русские здесь сделали ту же ошибку, что и немцы под Сталинградом, хотя и не в таких масштабах. Стремясь выбить наши войска, они слишком растянули линии тыла и недооценили выставленные против них войска. В течение недели у Славянска-Кинискова оказались в окружении сто тысяч русских солдат, из которых пятьдесят тысяч погибло.

Лишь много месяцев спустя я узнал, что происходило в окрестностях Харькова. Для меня битва на Донце, как и сражения на Дону и в Ученях, были лишь облаками дыма, бесконечным страхом, тревогой и тысячами взрывов. Меня только что перевели в другое подразделение, я ожидал дальнейших указаний с полудюжиной других покрытых грязью солдат, когда жандарм передал мне листок бумаги. Жандармы, как и командиры, отвечали за то, чтобы доставить к месту назначения отставших и заблудившихся солдат. На листке была схема с указанием, как добраться до роты. Мы не тратили времени на сборы.

Боязнь, что нас включат во вновь создаваемый батальон, приделала к нашим ногам крылья. Я никогда не обладал сильным чувством направления, но в таком хаосе даже перелетные птицы не определили бы, где север. В схеме указывались лишь основные пункты, по которым следовало ориентироваться. Для полков, дислоцированных на месте, эти названия что-то значили, но нам, попавшим в совершенно незнакомую местность, отличить один пункт от другого представлялось практически невозможным. Отдельные указатели, оставшиеся на разгромленных улицах, в ходе боев указывали уже не туда, куда нужно; поэтому им нельзя было доверять. Два дня спустя мы наконец нашли свою роту. Временно нам дали указание проводить телефонный кабель для полка СС, который шел в атаку. Я еще помню железнодорожную насыпь, по которой наступали молодые эсэсовцы под мощным пулеметным огнем.

Мы укрылись в дренажной трубе и ожидали, когда эсэсовцы займут район, что они и сделали, понеся тяжелые потери. За двумя цементными стенами слышалась орудийная стрельба, в воздухе пролетали раскаленные осколки металла. Затем по указанию командиров полка мы устанавливали батарею гаубиц, которая несколько дней вела артиллерийский поединок с советскими орудиями, расположенными на восточном берегу Донца. Мы тащили тяжелые снаряды из отдаленного склада, когда наткнулись на людей из нашей роты, чинивших обрушившийся бункер. Первым знакомым, которого я увидел, оказался Оленсгейм.

— Эй! — крикнул я, побежав к своему другу. — Это мы! Оленсгейм остановился как вкопанный и посмотрел на меня, будто пораженный молнией.

— Вернулось еще четверо! — закричал он. — Значит, с нами Бог’ Лаус давно уже вычеркнул тебя из списков. Есть еще тридцать пропавших без вести. Мы уж решили, что тебя изрешетило пулями.

— Не каркай, — сказал я. — А где Гальс? — Вот уж кому везет, так это ему. Сейчас он в Тревде, лечится, пока мы тут в грязи копаемся. — Его ранило?

— У него царапина на щеке. Ерунда. Но его забрали с тяжелоранеными. Он сказал, что провалялся без сознания два часа. Всегда преувеличивает.

— А Ленсен? — С ним все в порядке. Вон он там меняет колесо. Появился Лаус; мы не раздумывая отдали честь. — Рад видеть вас, ребята. Правда рад. — Он потряс каждого из нас за руку; на старом солдатском лице отразились переполнявшие его чувства. Затем он отступил на несколько шагов. — Объявите о своем появлении четко и ясно, как я учил.

Мы произнесли слова, полагающиеся по уставу, чувствуя дружеское расположение. Но кроме этой встречи ничего приятного не было. Небо покрыли низкие облака, грозившие разразиться дождем, были видны вспышки, которым предшествовали на доли секунды целые гейзеры из комьев земли.

Вскоре Ленсен, который был тяжелее и сильнее меня, поднял меня с земли, вне себя от радости, что мы снова вместе. Несмотря на тяжелые работы, порученные нам, день казался прекрасным: мы встретились.

Через два дня я попал в Тревду, находившуюся в двадцати пяти милях от линии фронта. Какой-то солдат уступил мне место в грузовике, который должен был вести, и я смог увидеться с Гальсом. Я нашел его среди раненых, он что-то напевал себе под нос. Наконец наступила весна, тяжело раненные в нетерпении ходили по дорожкам, обсаженным грушевыми деревьями.

Гальс не смог сдержать радости от нашей встречи. Меня с криками привели солдаты, пропитанные лекарственным запахом. Мне пришлось прикончить все, что осталось на дне бутылок, которые они открыли, так что я не смог прийти вовремя на встречу с солдатом, который меня привез. Он подождал немного, потом это ему надоело, и водитель уехал без меня. Меня, уже намного позже, довез на место другой шофер, приписанный к моему лагерю. Гальсу я пообещал, что снова навещу его, но такая возможность мне не представилась: через несколько дней доктор выписал его, и он вернулся в наши ряды.

Гальсу не нравились задания, которые нам давали; он уговорил меня записаться в моторизованную пехоту. Нам осточертело копаться в земле и прислуживать бойцам. Несколько раз это решение могло стоить нам жизни, но даже сейчас, оглядываясь на прошлое, я не жалею, что записался в действующее подразделение. Завязалась дружба, которую я никогда не встречал в дальнейшем.

Жарким летним вечером 1943 года мы снова оказались в непосредственной близости от фронта. Русские недавно взяли Белгород и оборудовали позиции на подступах к городу в наших бывших окопах. На линии фронта, проходившей через Белгород (фронт простирался от Харькова до Курска), пока было спокойно.

Кампания, продолжавшаяся почти без перерыва после нашего отступления от треугольника Белгород — Воронеж — Курск, отнимала у обеих сторон последние силы. Русские хоронили погибших, которым было несть числа, и готовили новое мощное наступление на наши позиции, намеченное на сентябрь. После бойни под Славянском Харьков остался в наших руках, а прорыв русских на Южном фронте был остановлен в районе Кременчуга.

Советские войска, зализав раны, выгнали немцев и румын с Кавказа и из калмыцких степей. Они прогнали нас и с Северского Донца. Тем не менее они еще не до конца овладели положением; предпринимая мощные контратаки, мы могли сломить их наступление. Такие города, как Белгород, Харьков и Сталинград, фигурируют во всех рассказах о контратаках немецких войск.

В битве под Белгородом приняли участие шестьдесят тысяч солдат. Одним из них стал я. Из лагерей в Силезии прибыли восемнадцать тысяч новобранцев гитлерюгенда: в неравном бою произошло их боевое крещение; треть этих мальчиков лишилась жизни. Я прекрасно помню их прибытие: они шли ровными колоннами и были готовы на все. Некоторые взводы несли знамена, на которых выделялись золотые буквы надписей: «Молодые львы» или «Мир принадлежит нам».

Появились на фронте взводы автоматчиков; пехотные полки, патронташи у которых были наполнены патронами, а на поясе висели гранаты; моторизованные бригады со всем своим тяжелым снаряжением. Повсюду были солдаты, и в течение следующих трех-четырех дней они все прибывали... Затем все затихло. Нас распределили по полкам, подразделениям и ротам, каждому указав точное место назначения. Мы и понятия не имели о готовящейся атаке, но участвовали в приготовлениях к ней, думая, что выполняем обычную воинскую работу.

Как и в прошлом, мы с товарищами стали мальчиками на побегушках: нам вспомнились прежние дни учебы. Стояла удушающая жара, сухая желтая трава степи не удерживала пыль: от малейшего дуновения ветерка она засыпала глаза. Вечерами мы разжигали костры, вели беседы или заводили песни. Времени, чтобы переписываться с Паулой, было предостаточно, и теперь я только и думал, что о ней. Однажды вечером нас собрали и роздали боеприпасы. Каждый солдат получил по 120 патронов и по четыре гранаты. Десять человек — девять солдат под командованием офицера — составили наступательный отряд. Пулеметчиком был Гальс, помимо него при пулемете был еще один солдат.

Мы получили ружье, еще два гренадера — автоматы. Кроме этого нас нагрузили ящиками, наполненными гранатами. В полном молчании, приняв все меры предосторожности, мы прошли в убежище, находившееся близ крупной фермы, прямо перед линией фронта.

Бронетанковая бригада дивизии «Великая Германия» находилась рядом: тракторы притащили танки «тигр» и тяжелые гаубицы. Их замаскировали настоящими и искусственными листьями. Мы отметились у служащего, сидевшего за столом. За другим столом лейтенант изучал карту; его окружили офицеры танковых отрядов и фельдфебели. На краю леса я увидел широкие траншеи коммуникаций, которые вели к линии фронта. Думаю, у всех у нас возникла одна и та же мысль: вот оно, началось. Вокруг занимали позиции другие подразделения. Нас, взвод пятой роты, направили по ходу сообщения, изгибавшемуся под прямым углом. Траншея вела к низкому кустарнику. Саперам пришлось здорово попотеть, пока они прорыли эти изгибы. Повсюду — солдаты из разных подразт делений: они углубляли и совершенствовали блиндажи. Дело шло к шести вечера, и дневная жара спала.

По траншее мы выбрались из леса и пошли вдоль холмов, окаймленных деревьями. Дорогу нам показывал офицер, не отрывавший глаз от карты. Мы повернули направо и снова оказались под деревьями: здесь еще стояла жара. Повсюду толпились солдаты: они искали позиции. Наконец мы подошли к блиндажу, в котором битком набились молодые солдаты из гитлерюгенда.

— Стоять! — рявкнул офицер, который вел нас. — Здесь вы разделитесь на группы и займете позиции согласно приказу. Фельдфебель вам объяснит, что делать.

Он отдал честь и оставил нас с ребятами из гитлер- югенда, которые расселись на земле или на корточках и весело болтали. Я пошел к Гальсу, который положил «МГ-42» и стирал с лица пот.

— Проклятье, — выругался он. — Лучше бы мне оставили винтовку. Этот пулемет весит целую тонну. — Я с тобой, Гальс. Нас, кажется, определили в один и тот же взвод. Мы сравнили ладони левой руки: на обеих виднелся штамп: «5 Р. 8», что означало «пятая рота, восьмой взвод».

— Это что такое? — спросил Оленсгейм, который подошел к нам.

— Номер нашего отряда, ефрейтор, — объяснил Гальс. — Если ты не в восьмом, мы тебя знать не знаем. Оленсгейм с опаской поглядел на ладонь.

— Вот черт. Я в одиннадцатом. Ты не знаешь, какова наша задача? — Я-то нет, — молвил Гальс. — Спроси лучше капрала Ленсена. Он уж наверняка знает, что к чему.

— Мы едем на пикник, — засмеялся Ленсен. Он был недоволен: его звание не дало ему еще доступа к тайнам богов. К нам подошел парень из гитлерюгенда, прелестный, как спелая барышня.

— Русские в бою держатся вместе? — спросил он, как будто задавал вопрос о футбольной команде противника. — Еще как. — Гальс напоминал пожилую даму в гостиной. — У вас вроде есть опыт, вот я и спросил, — оправдывался парень. Мы все были примерно одного возраста.

— Вот что я посоветую вам, молодой человек, — сказал Ленсен. Должна же быть хоть какая-то польза от повышения в звании! — Стреляй в первого попавшегося русского, и не раздумывая. Больших подонков, чем эти русские, нет на свете.

— Русские что, пойдут в атаку? Оленсгейм аж побелел. — Несомненно, мы атакуем первые, — произнес парень с лицом Мадонны, которого трудно было представить жестоким. Он вернулся к своим товарищам.

— Думаешь, нам скажут, что все-таки происходит? — Ленсен говорил громко, чтобы его услыхал фельдфебель.

— Заткнись, — рявкнул какой-то ветеран, растянувшийся на земле. — Когда всадят тебе свинец в задницу, тогда и узнаешь. — Эй. — Солдат из гитлерюгенда не смог пропустить этих слов мимо ушей. — Какой ублюдок это так разговаривает?

— Вы бы молчали, сосунки, — пробурчал ветеран. По сравнению с нами он казался стариком: ему было уже за тридцать. Значит, он выносил тяготы войны уже несколько лет. — Мы еще тебя наслушаемся, когда получишь первую порцию. Солдат из отряда «Молодых львов» поднялся и подошел к ветерану.

— Может быть, — произнес он уверенным тоном студента, изучавшего право или медицину, — вы объясните свое пораженческое настроение, которое подрывает всем боевой дух?

— Да пошел ты... — проговорил тот. Цветастая речь парнишки его нисколько не тронула. — Боюсь, я вынужден настаивать на ответе, — не унимался молодой солдат.

— Я уже сказал: вы — стадо баранов. Пока не получите по зубам, думать не начнете. Еще один солдат из гитлерюгенда подскочил к ветерану словно ужаленный. Он был крепко сложен, а в глазах цвета стали сквозила непреодолимая решимость. Я думал, он кинется на ветерана, который даже не посмотрел в его сторону.

— Говоришь, мы маменькины сынки? — Его голос был таким же внушительным, как и вид. — Мы несколько месяцев проходили учения, так что не ты один крутой. Нас всех испытали на выносливость. Рюммер. — Он повернулся к товарищу. — Ударь меня.

Рюммер вскочил на ноги, и его крепкий кулак заехал другу в лицо. Тот покачнулся от удара, а затем подошел к ветерану. С губ «молодого льва» сочились две струйки крови, сбегавшие на подбородок.

— И не только я способен переносить удары. — Ну и черт с тобой, — проговорил ветеран. Он решил, что дело не стоит того, чтобы вступать в драку перед самым началом наступления. — Вы все просто герои.

Он повернулся и начал насвистывать.

— Может, лучше напишете письмо семье, а не будете цепляться друг к другу? — предложил фельдфебель. — Скоро начнут собирать почту. — Неплохая мысль, — сказал Гальс. — Напишу-ка я родителям. В моем кармане лежало письмо Пауле, которое я носил уже несколько дней, никак не мог закончить. Я добавил еще нежных слов и свернул его в треугольник. Затем начал письмо к родителям. Как только становится страшно, все мы вспоминаем о родителях, особенно о матери. Чем ближе был час наступления, тем больше я боялся. Я хотел поведать матери о своих чувствах в письме. Лицом к лицу мне всегда было трудно говорить с родителями начистоту, признаваться им даже в мельчайших проступках. Я часто злился на них за то, что они мне не помогают. Но в этот раз я смог выразить наболевшее.

Я привожу свое письмо полностью: «Дорогие мои родители, особенно мама! Вы, наверное, ругаете меня за то, что я вам мало пишу. Я уже объяснил папе, что мы здесь живем так, что на письма времени не остается. (Тут я слегка приврал: Пауле я написал раз двадцать, а родителям лишь один раз.) Но вот, наконец, я решил попросить у вас прощения и рассказать, как мне живется. Я мог бы написать тебе, мама, по-немецки: я достиг в нем больших успехов. Но по- французски мне писать пока еще немного легче.

Жизнь у меня сносная. Я закончил переподготовку и стал настоящим воином. Хотел бы, чтобы вы своими глазами увидели Россию. Вы даже представить себе не можете, какая это огромная страна.

Пшеничные поля в окрестностях Парижа — ничто по сравнению с тем, что мы видим здесь. Зимой было ужасно холодно, а теперь стоит сильнейшая жара. Надеюсь, нам не придется провести здесь еще одну зиму. Вы представить себе не можете, через что нам пришлось пройти. Сегодня мы подошли к линии фронта. Пока все спокойно; похоже, нас перебросили сюда на помощь товарищам. Гальс остается моим лучшим другом, нам весело вместе.

Вы встретитесь с ним во время моего следующего отпуска, думаю, он вам понравится. А может, война к тому времени уже закончится, и мы благополучно вернемся домой. Все уверены: войне конец, так дальше не может продолжаться, мы не вынесем еще одной такой зимы.

Надеюсь, что с моими братьями и сестрами все в порядке, а мой младший брат не слишком распространяется о том, что со мной происходит. Я даже выразить не могу, как мне хочется их увидеть. Папа рассказал, как вам трудно живется. Надеюсь, сейчас немного легче, и вы не так нуждаетесь. Не надо лишать себя всего, лишь бы собрать мне гостинец, мне хватает того, что есть. Мамочка, скоро я расскажу тебе о чудесном событии, которое произошло со мной в Берлине. А пока хочу еще раз сказать, как я вас всех люблю». Я сложил письмо и вместе с посланием Пауле передал его почтальону. Письма отдали также Гальс, Оленсгейм, Краус, Ленсен.

Тем летним вечером 1943 года все было тихо. В темноте, правда, происходят столкновения между патрулями — но что делать, такова война. Солдаты принесли ужин. Чуть позже мы поели. Трогать консервы из неприкосновенного запаса нам было запрещено: других запасов у нас не было. Приближались сумерки, когда фельдфебель из нашего взвода подозвал нас к себе.

Он объяснил, что мы должны делать. На большой карте района показал нам пункты, которые необходимо занять со всеми предосторожностями. По приказу мы должны быть готовы прикрыть пехотинцев, которые сначала поравняются с нами, а затем пойдут вперед. Он назвал места сбора и указал на другие подробности, которых я до конца не разобрал; затем фельдфебель посоветовал нам отдохнуть: до полуночи мы не понадобимся.

Мы стояли и долго смотрели друг на друга. Теперь все стало ясно: мы примем участие в полномасштабной атаке. У всех у нас появилось дурное предчувствие: у каждого на лице было написано: кто-то не вернется живым из боя. Даже в армии победителя есть убитые и раненые: так сказал сам фюрер. Но представить себя на месте убитого никто из нас не мог. Конечно, кто-то погибнет, но я-то буду лишь присутствовать на похоронах. Несмотря на то что опасность не вызывала сомнений, никто не мог и помыслить, что он будет лежать смертельно раненный. С другими людьми такое случается — это случается с тысячами других людей, но не со мной. Все мы думали только так, несмотря на терзавшие нас страхи и сомнения.

Даже солдаты из гитлерюгенда, которые несколько лет только и воспитывали в себе готовность к самопожертвованию, не могли представить, что через несколько часов кого-то из них не будет в живых. Можно служить идее, построенной на логике, и готовиться к большому риску, но верить, что произойдет самое худшее, невозможно.

И вот наступила ночь. После удушающей дневной жары она принесла прохладу. Там, где не было войны, люди, должно быть, растянулись на траве перед домами и беседовали с друзьями, наслаждаясь погодой. Часто, когда я был маленький, мы с родителями перед сном совершали прогулку.

Отец полагал, что нужно как можно больше наслаждаться такими летними вечерами, и держал меня на свежем воздухе, пока у меня не начинали сами собой закрываться глаза. Гальс заставил меня спуститься с облаков на землю: — Сайер, приятель, будь внимателен, когда начнется бой. Глупо оказаться убитым перед самым концом войны.

— Да уж, — сказал я. — Глупо. Всех нас занимали одни и те же мысли, разговаривать было невозможно. Нас всех занимал один вопрос: «Вернусь ли я из боя?»

Где-то в глубине блиндажа играл на гармонике один из «молодых львов». Ему подпевали товарищи. От внезапно раздавшегося разрыва снаряда мы вскочили. Вот оно, началось! — подумалось каждому. Но все затихло.

К нам подошел Ленсен. — Первая линия советского фронта находится отсюда менее чем в четырехстах метрах, — объяснил он. — Мне только что сказал фельдфебель. Это же совсем рядом. — Но и не слишком близко, — заметил ветеран, который не участвовал в споре. — Хоть выспимся в покое. Под Смоленском иваны прорыли окопы на расстоянии броска гранаты. Все молчали.

— Я командую шестым взводом, — сказал Ленсен. — Мне нужно пробраться прямо под нос ивану, чтобы сковать движение, когда начнется наступление основных сил. Можете представить...

— И нам предстоит то же самое, — произнес фельдфебель, которому было поручено возглавлять наш взвод. — Я слыхал, что мы подойдем прямо к их позициям. А мы-то молились о том, чтобы нам не выпало слишком опасное задание.

— Но ведь русские разведчики наверняка нас заметят, — в ужасе вскричал Линдберг. — Да, это будет самая сложная часть операции. Остается надеяться на темную ночь. Нам сказали не стрелять до начала атаки, чтобы незаметно подобраться к позициям врага.

— Не забудьте о минах, — произнес ветеран, который и не собирался спать. — Солдаты из штрафного батальона проверили подходы. Они сделали все, что было в их силах.

— Вот это мне нравится! — хмыкнул ветеран. — В любом случае, увидите проволоку, не дергайте.

— Если ты не заткнешься, — угрожающе произнес Ленсен, — то заснешь еще до атаки. — Он потряс крепким кулаком перед носом старого солдата. Тот ухмыльнулся, но промолчал.

— А что, если мы наткнемся на ивана? — спросил гренадер Краус. — Тогда нам нужно будет воспользоваться оружием, разве не так?

— Лишь в самом крайнем случае, — отвечал фельдфебель. — По идее мы должны неожиданно напасть на них и устранить без всякого шума. Без всякого шума! Это как же?

— Ударить прикладом ружья или огреть лопатами? — встревоженно спросил Гальс. — Лопатами, штыками, да чем угодно. Мы должны от них избавиться, вот и все. Не поднимая тревоги.

— Возьмем их в плен, — пробормотал юный Линдберг. — Ты что, рехнулся? — сказал фельдфебель. — Отряд не может брать пленных во время наступления. Что мы с ними будем делать?

— Черт, — произнес Гальс. — Получается, нам нужно их ухлопать?

— Что, испугался? — спросил Ленсен. — Вовсе нет. — Гальс желал показать, что он настоящий мужчина. Но лицо его побелело.

Я посмотрел на лопатку, висевшую у пояса моего лучшего друга. Тут нам пришлось встать, чтобы пропустить капитана и его роту. — А в каком именно пункте мы находимся? — наивно спросил юный Линдберг.

— В России, — ответил ветеран. Но никто не засмеялся. Фельдфебель объяснил, что мы находимся в трех милях к северо-западу от Белгорода. — Пойду-ка я спать, — заикаясь, произнес Гальс. От всех этих приготовлений ему было явно не по себе.

Мы улеглись рядом друг с другом, даже не раскладывая спальные мешки. Во тьме поблескивал металл пулемета, который Гальс опустил дулом в траншею. Сон не шел — не потому, что мы не могли спать под открытым небом во всем снаряжении — так мы спали уже не один раз, но из-за того, что нас беспокоило будущее.

— Ну вас к черту... Высплюсь, когда окажусь на том свете, — во весь голос сказал гренадер Краус. Он поднялся и стал мочиться у стены траншеи. Я еще долго лежал без сна и все думал, думал... В конце концов я погрузился в сон и проспал часа три. Разбудил меня отдаленный шум мотора. От моего движения проснулись Гальс и Гумперс, еще один гренадер, который лежал рядом и положил голову мне на плечо.

— Что там еще? — просипел он сонным голосом. — Не знаю. Мне показалось, нас зовут.

— Который час? — спросил Гальс. Я взглянул на подаренные в школе часы: — Двадцать минут третьего.

— А когда светает? — спросил юный Линдберг, который совсем не сомкнул глаз. — В это время года, наверное, рано. Двигатели не умолкали.

— Если эти водители не заткнут свою тачку,, они перебудят всех русских. Мы попытались снова заснуть, но не смогли. Через полчаса за стенами блиндажа послышались какие-то звуки. Поскольку было темно, мы предположили, что это солдаты собирают свои пожитки. Повернулись в ту сторону, чтобы понять, что происходит, когда появился фельдфебель. — Взводы восемь и девять? — спросил он, понизив голос.

— На месте! — отвечали взводные. — Выходите через пять минут и отправляйтесь на назначенные позиции. Желаю удачи! Все размышления мы тут же оставили позади, а в голове стало пусто, будто после анестезии. Все взялись за оружие, проверили, хорошо ли закреплено снаряжение, как учил нас капитан Финк, особенно правильно ли сидят ремешки, удерживающие каску. Гальс взвалил на плечи пулемет, а Линдберг, его помощник, протиснулся перед ним. Лишь ветеран — второй пулеметчик нашего взвода — действовал так, будто забыл, что нам предстояло. Он не спешил, в отличие от остальных. Он уже бывал в таких переделках, поэтому, прислонив тяжеленный пулемет к ноге, ждал приказа двигаться.

— Надеюсь, с тобой все в порядке, — обратился ветеран к своему пулемету с сардонической усмешкой. — Восьмой взвод! — вызвал фельдфебель. Его голос звучал так, будто он получил удар током. — За мной и молча! Мы вышли и, держась вместе, пошли по траншее к передовым позициям. Фельдфебель возглавлял шествие. Перед ним шел двадцатидвухлетний гренадер Гумперс; затем Гальс, которому только исполнилось восемнадцать, и Линдберг, которому не было и семнадцати; затем три пулеметчика, чех, возраст которого было трудно определить, а имя невозможно произнести, выходец из Судетской области. За мною шел ветеран с помощником, еще одним насмерть перепуганным мальчишкой. Замыкал шествие Краус, которому было далеко за двадцать. Мы шли правильным порядком, как нас учили в лагере, где пришлось здорово попотеть.

Слышались звуки, но, откуда они доносились, с русской стороны или с немецкой, было непонятно. Мы прошли несколько траншей, переполненных солдатами, еще спавшими в теплой летней атмосфере, и наконец посреди леса выбрались из своего окопа. Юный Линдберг, навьюченный, как ослик, споткнулся при подъеме, магазины пулемета, которые он нес, ударились друг о друга. Фельдфебель схватил его за лямки и помог выбраться наружу. Затем гневно посмотрел на него и двинул по голени. Мы поодиночке дошли до края леса.

Вдруг фельдфебель остановился как вкопанный, и мы чуть не врезались друг в друга. — Да здесь потемней, чем в преисподней, — шепнул мне ветеран. Мне показалось, что наш проводник, дав нам сигнал остановиться, сам продолжал идти вперед. Мы ждали нового приказа. Несмотря на попытки соблюдать полную тишину, оружие все же издало несколько металлических звуков. Фельдфебель вернулся, и мы снова отправились в путь.

Добрались до окопов, расположенных на краю леса, где нас уже поджидали разведчики, затаившиеся, как змеи. Мы спустились в их небольшой окоп. — Ложись на землю, — прошептал мне судетец, который в принципе шел впереди меня. — Передай остальным. Один за другим мы покинули последние немецкие позиции и поползли по теплой земле, находившейся на ничейной территории. Я не отрывал глаз от подбитых гвоздями сапог судетца, пытаясь не выпускать его из виду.

Время от времени передо мной возникал силуэт товарища, которому приходилось перелезать через какое-то препятствие. Иногда же носки сапог солдата, который полз передо мной, неожиданно останавливались в сантиметре от моего носа. Тогда меня охватывал ужас: а вдруг судетец потерял из виду идущего впереди. Но через мгновение он уже снова пускался в путь, и ко мне возвращалась уверенность: ведь я был не один.

В такие минуты даже у тех, кто склонен к размышлению, все мысли из головы улетучиваются. Кажется, что нет ничего важнее, чем сухая палка, которая врезалась тебе в живот и которую ты должен отбросить, не произведя шума. Чувства до предела обостряются, а сердце бьется так, что вот- вот выскочит из груди. Мы, как черепахи, продвигались по успевшей нам изрядно надоесть русской земле. Нам пришлось проползти по полосе песка, на которой нас можно было прекрасно заметить.

Мы подмяли под себя колючие вьющиеся стебли, которые сначала приняли за протянутую русскими проволоку. Затем подошли к заболоченному оврагу и здесь остановились. Фельдфебель, который прекрасно ориентировался на местности, еще раз прокрутил в голове пройденный нами путь, пытаясь понять, где мы находимся в данный момент. Запах в овраге был как в чумном бараке. Когда мы снова отправились в путь, я с ужасом увидел две неподвижные фигуры, лежавшие на песке в двух метрах справа от нас. Я толкнул под локоть ветерана и указал на них, но тот посмотрел и равнодушно отвернулся. С ужасом я понял, что перед нами два трупа, и мы оставим их гнить, пока они не будут захоронены в братской могиле.

У меня возникло впечатление, что мы ползем в Китай. Прошло полчаса с тех пор, как мы отправились в путь, когда на глаза нам впервые попалась протянутая русскими проволока. Каждый из нас с сжавшимся сердцем ждал, когда передовой разведчик откроет нам путь. Всякий раз, слыша, как перекусывают проволоку, мы ожидали, что вот-вот взорвется мина и появится облако дыма. По нашим лицам, покрытым сажей, струился пот. Пока мы пробирались под советской проволокой, делая не более пятнадцати метров в час, постарели, наверное, на несколько лет. Мы на минуту остановились и собрались вместе.

С передовых позиций русских доносились какие-то звуки. Мы посмотрели друг на друга и поняли, что каждый из нас испытывает одни и те же чувства. Еще двадцать метров мы проползли по низкому кустарнику и по траве. Послышались голоса. Теперь сомнений не оставалось: мы добрались до первой линии русских. Неожиданно показалась едва заметная фигура — советский разведчик, склонившийся над окопом, где находились его товарищи. Мы затаили дыхание и медленно подняли оружие, глядя на фельдфебеля, который застыл в напряжении, и друг на друга. Этот взгляд было трудно объяснить.

Русский пошел в нашем направлении, затем вернулся. Фельдфебель достал из-за пояса нож. На мгновение сверкнуло его лезвие, а затем он медленно воткнул его в землю перед Гумперсом, указывая пальцем на русского. Гренадер широко раскрыл глаза и с ужасом переводил взгляд с ножа на фельдфебеля. Тот нетерпеливо взмахнул рукой, и Гумперс дрожащей рукой схватился за рукоять кинжала. С немой мольбой гренадер пополз вперед. Мы со страхом следили за его движениями и покрепче сжали зубы, чтобы не закричать. Затем он исчез в темноте.

Русский продолжал, мирно беседовать с друзьями, как будто война шла в тысяче километров от него. Он сделал еще несколько шагов. В отдалении послышались новые голоса. На несколько секунд, показавшихся вечностью, каждый из нас, казалось, забыл о своем существовании. Русский пошел туда, где затаился Гумперс, и повернулся. В этот момент за ним возникла вторая фигура. Это был Гумперс, одним прыжком преодолевший четыре-пять метров, отделявших его от жертвы. Русский развернулся.

Мы услыхали приглушенный крик и звуки борьбы. Из окопа, находившегося чуть поодаль, донеслись голоса русских. Затем мы увидели фигуру нашего гренадера, который катился по земле, и услышали его крик: — Друзья, на помощь!

Русский отпрыгнул в сторону. Ночь прорезал звук пулемета. Слева от меня начал стрельбу еще один пулемет, его пули настигли русского, который свалился в окоп. Донеслись испуганные голоса: — Немцы! Немцы! Совершив бросок, на который, как я думал, он даже и не был способен, ветеран бросил правой рукой гранату. На две- три секунды она исчезла в темноте. Затем в окопе вспыхнул яркий свет и послышалось несколько вскриков. Вновь наступила тишина.

Мы как можно быстрее отошли, держась параллельно проволоке. Позади послышался шум. Рискуя нарваться на мину или на пулю, укрылись за холмом и, еле переводя дух, попытались^занять оборонительную позицию. — Идиоты! — закричал фельдфебель на Крауса и ветерана. — Разве я давал приказ открывать огонь? Теперь мы отсюда не выберемся.

Он боялся не меньше остальных. — Но Гумперс просил о помощи, фельдфебель, — оправдывался Краус. — Он попал в переплет. Через мгновение от вспышек трассирующих пуль и осветительных ракет вокруг стало светло: русские стреляли непрерывно и наугад бросали гранаты.

— С нами покончено. Юный Линдберг чуть не плакал. — Быстро, достаньте лопаты! — закричал судетец. — Надо окопаться, или они перебьют нас.

— Никому не двигаться! — скомандовал ветеран. Мы так боялись, что повиновались ему, не говоря ни слова. В его голосе звучало больше уверенности, чем у фельдфебеля. Мы совершенно застыли, даже боялись моргнуть. Снова вспышка. Каждому, кто не лежал лицом к земле, стали видны мельчайшие подробности на поле боя.

Перед нами распростерлись трупы Гумперса и русского, еще пять или шесть линий окопов располагались перед клинообразными позициями пехоты. От других вспышек осветился край леса, откуда мы пришли. К счастью, русские, которые находились ближе всего от нас, ничего не заметили за прикрывавшим нас холмом. Но солдаты, расположенные на дальних позициях, которые мы заметили при вспышке, могли нас увидеть. И они действительно стали швырять гранаты, что получалось у русских совсем неплохо.

— Господи, — сказал ветеран. Если они попадут в нас, с нами покончено. — Давайте выроем окоп, — распустил сопли Линдберг. — Да заткнись ты. Можешь копать животом, если уж так хочется, но оставь лопаты в покое. Если прикинемся мертвыми, может, они решат, что так оно и есть.

На другой стороне холма что-то упало с глухим звуком. С вершины на нас посыпалась земля. Новых вспышек не было, а уже упавшие осветительные ракеты затухали. Русские выкрикивали какие-то проклятия. Где-то слева разорвалась еще одна граната, мы услыхали сквозь шум взрыва, как разлетаются осколки. Рядом с ветераном раздался стон.

— Тихо. Держись! — проговорил он сквозь зубы своему напарнику. — Если они услышат хоть один звук, с нами будет покончено. Парень схватился за лицо, перекошенное от боли. Его руки дрожали.

— Молчи. — Ветеран положил руку на локоть солдата. — Будь мужчиной. Повсюду вокруг рвались гранаты. Напарник ветерана сжал кулаки, глаза его наполнились слезами. Он шмыгал носом. — Тихо, — снова прошептал ветеран.

Ракеты на земле догорели, вокруг нас снова стало темно. Русские обнаружили севернее нас еще один немецкий отряд. Теперь пришла его очередь получить свою порцию пуль и гранат. Параллельно нашей позиции проползли несколько русских солдат. По нашим спинам заструился холодный пот. Ветеран держал гранату в десяти сантиметрах от моего носа. Мы застыли. Русские добрались до самой проволоки, а затем повернули обратно.

Мы снова вздохнули. Раненый солдат зарылся лицом в землю, чтобы приглушить стоны. —- Трясутся не меньше нашего, — произнес ветеран. — Им приказывают ползти сюда и выяснить обстановку. Они пройдут немного, а затем со всех ног несутся обратно, и докладывают, что ничего не видели.

— Уже почти рассвело, — прошептал фельдфебель. — Думаю, нам лучше остаться здесь. — А я так не думаю, фельдфебель. Нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

— Может, вы и правы. Ты. — Фельдфебель указал на Гальса. — Метрах в двадцати отсюда окоп, радом с проволокой. Быстро туда. Гальс и Линдберг заскользили по-пластунски в указанном направлении.

— Куда попало? — спросил ветеран у раненого, тронув его за плечо. Мальчишка поднял лицо, вымазанное грязью и слезами. — Я не могу пошевелиться, — сказал он. — Болит здесь. — Он дотронулся до бедра.

— Задело осколком. Не двигайся. Мы пришлем тебе помощь. — Хорошо, — сказал парень и снова уткнулся в грязь. — Наши войска должны быть здесь через десять — пятнадцать минут, если все пройдет хорошо, — сказал фельдфебель, посмотрев на часы.

На горизонте замаячил рассвет. Вскоре встанет солнце. Мы лихорадочно ждали. — Разве вначале не будет артподготовки? — Нам повезет, если ее не будет, — произнес ветеран. — Нам от нее будет не легче, чем Иванам.

— Артподготовки не будет, — объяснил сержант. — Первые отряды должны неожиданно напасть на противника. Нас же послали нейтрализовать его оборону. — Но наши солдаты могут принять нас за русских и перерезать глотки.

— Не исключено, — усмехнулся ветеран. До нас доносились голоса русских. Слышимость была такая, что казалось, мы сидим рядом с ними в траншее. — Они-то уж не беспокоятся, — заметил чех.

— А что толку беспокоиться? Через час мы все равно будем на том свете, — произнес ветеран так, будто думал вслух. Быстро светало. Мы уже различали пехоту русских, находившуюся на прицеле пулемета ветерана, а ниже слева неподвижную серую массу: это затаились Гальс, Линдберг и пулемет.

— Ты, парень, — обратился ко мне ветеран. — Заменишь моего напарника. Давай сюда, ложись слева от меня. — Сейчас, — сказал я и пополз в указанном направлении, уткнувшись через минуту носом в ленту пулемета. Теперь мы могли как следует рассмотреть позиции русских, находившиеся в ста метрах от нас. С нашего холма, расположенного прямо напротив противника, мы видели серые, испачканные лица. Теперь я сам удивляюсь, как это русские не захватили наш холм. Однако повсюду вокруг были такие же возвышенности, и занять их все противнику не представлялось возможным. Фельдфебель указал нам на что-то происходившее слева от нас.

— Глядите! — Он едва не закричал. Мы осторожно повернулись. По земле ползли немецкие солдаты, они прорывались через защитную проволоку русских. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись распластанные на земле фигуры.

— Наши! — произнес ветеран. На его лице появилась слабая улыбка. — Приготовьтесь стрелять, как только противник пошевелится, — добавил фельдфебель. Неожиданно по моему телу прошла дрожь, которую я был не в силах остановить. Я дрожал не от страха: просто теперь, когда наша задача близилась к завершению, страх и напряжение, которые я до сих пор держал в себе, вырывались наружу. Мне удалось открыть затвор магазина и при помощи ветерана запихнуть туда пулеметную ленту. Чтобы затвор не щелкнул, я не до конца закрыл его.

Слева начался бал, достойный музыки Сен-Санса. Он будет продолжаться несколько дней. Через секунду кто-то из немецких солдат задел проволоку, прикрепленную к минам. Все вокруг — позиция русских, тела Гумперса и его противника, наш холмик и даже наши сердца — сотрясли взрывы, напоминавшие раскаты грома. Нам показалось, что ползущих солдат разнесло на куски. Но воины гитлерюген- да — ведь это они ползли в нашем направлении — поднялись и рванули через проволоку. Гальс открыл огонь. Ветеран защелкнул затвор и прислонил пулемет к плечу.

— Огонь! — скомандовал фельдфебель. — Сотрите их с лица земли. Русские бросились в окопы. По моим рукам со страшной быстротой прошла лента патронов калибра 7,7; грохот пулемета оглушил меня.

Сквозь дымку от выстрелов я с трудом наблюдал за происходящим. Пулемет подпрыгивал на станине, вместе с ним трясся и ветеран. Его стрельба поставила окончательную точку в завязавшейся схватке. Вдалеке за нами палила из всех орудий немецкая артиллерия, обстреливавшая вторую линию окопов неприятеля. Русские, не ожидавшие нападения, отчаянно пытались организовать оборону, но отовсюду из темноты выпрыгивали на них «молодые львы». Они разносили на куски и солдат, и оружие. Повсюду в долине слышался оглушительный грохот тысяч взрывов.

Впереди, за позициями русских, немецкая авиация бомбила довольно крупный город. От огромных пожарищ по земле на расстоянии пятидесяти метров стелился дым. Я заправил в магазин пулемета вторую ленту. Ветеран безостановочно палил по живым и мертвым людям, укрывшимся в передовых окопах советских войск. Тут, среди всего этого грохота, мы ясно различили рокот танков.

— Наши идут! — радостно закричал чех. Гальс с Линдбергом оставили свою позицию и вприпрыжку побежали к нам; мы даже подумали, что кого-то из них ранило. Они ушли вовремя. Секунду спустя по земле, на которой они только что лежали, прошел танк, который подмял гусеницами проволоку. Развороченная земля сотрясалась от взрыва мин, останавливавших танки или осыпавших осколками пехотинцев. Танк, а за ним еще два подошли близко к нам, направляясь к позициям врага, которые мы уже обстреливали в течение нескольких минут. И вот танк уже переходит траншею, в которой полно трупов русских солдат. Через кровавое месиво проходит второй, а затем и третий танк. К их гусеницам пристали остатки человеческих тел, от вида которых наш фельдфебель непроизвольно вскрикнул.

Молодые солдаты, которые до сих пор знали только удовольствия казарменной жизни, поняли наконец, какова действительность. Мы услышали, как кто-то закричал от ужаса, а затем раздался победный клич: первая волна немецкого наступления продолжала продвигаться вперед. Из лесов позади появлялись новые танки. Они подминали под себя молодые деревца и кусты и шли прямо на отрады пехоты. Пехотинцы разбегались, освобождая им путь. Если где-то на земле лежали раненые, значит, им крупно не повезло. Первый этап атаки намечалось пройти молниеносно: ничто не должно задерживать продвижение танков. К нам присоединился отряд пехоты. Их фельдфебель разговаривал с нашим, когда танк пошел прямо на нас. Все разбежались.

К танку побежал солдат. Он махал танкистам, чтобы они остановились, но танк, будто ослепшее чудище, продолжал ползти по земле, пройдя в паре метров от нашего холма. В спешке я зацепился за станину пулемета и растянулся на противоположной стороне холма. Чудовищная машина прошла по линии нашей обороны; ко мне с угрожающей быстротою приближались ее гусеницы. Что было дальше, я почти ничего не помню. Лишь отдельные моменты всплывают в моей памяти. Трудно вспомнить, что происходит, когда ты ни о чем не думаешь, не пытаешься что-либо предвидеть или понять, когда под стальной каской одна пустая голова и пара глаз, остекленевших, как глаза животного, столкнувшегося со смертельной опасностью.

В голове звучат взрывы: одни ближе, другие дальше, одни сильнее, другие слабее, слышатся крики обезумевших людей, которые затем, в зависимости от исхода битвы, будут названы криками героев или безжалостных убийц. Слышатся и стоны раненых, тех, кто умирает в муках, взирая на свое изувеченное тело, панические крики солдат, которые бегут, не разбирая дороги.

Мелькают в сознании наводящие ужас зрелища: внутренности, которые тянутся от одного мертвеца к другому среди развалин; дымящиеся орудия, напоминающие разделанных животных; деревья, поваленные на землю; окна домов, превратившихся в пыль... Офицеры и фельдфебели среди всего этого ужаса проводят перегруппировку взводов и рот.

Вот так мне впервые пришлось участвовать в немецком наступлении к северу от Белгорода; под приказы, еле доносящиеся из-за шума и облаков пыли, идя за танками. Сопротивление неприятеля было сломлено; снова все или попало в руки немцев, или было уничтожено. Полчища русских солдат отступили в глубину своей огромной страны. Помню и то, что мы захватили тысячи военнопленных. Среди них были те, кто перешел на нашу сторону и тут же передал нашим солдатам, которым было на все наплевать, списки тех, кого следовало расстрелять в первую очередь.

Мне вспоминаются русские грузовики, в которых укрылось две-три тысячи солдат противника, намеренные во что бы то ни стало остановить наше наступление, и пулемет, который мы с ветераном непрерывно подпитывали патронами, пулемет Гальса, а также 10-й роты, которая была переформирована. Солдаты 10-й роты стреляли и смеялись: они мстили за павших товарищей.

Мы обстреляли танки врага противотанковыми снарядами и слышали вопли русских, которые уже не отваживались двигаться, сдаваться или перейти в наступление. А затем все поглотил огонь. Жар стал настолько сильным, что мы отошли. К полудню советские войска попытались перейти в наступление. Они осыпали градом снарядов новые волны «молодых львов». Но ничто не могло их задержать даже на мгновение. К исходу второго дня выжженные останки Белгорода перешли в руки победителей. Обезумев от успеха, мы без передышки продолжали наступление, увеличивая клин, которым врезались в центральный фронт советских войск. Как утверждали наши так называемые информационные службы, против нас сражалось 150 тысяч солдат.

На самом деле их было скорее 400—500 тысяч; их сопротивление смогли сломить 60 тысяч немцев. К вечеру третьего дня непрерывного боя, во время которого нам удалось сомкнуть глаза лишь на полчаса, не более, мы совершенно обезумели: нам казалось, что мы способны на все. Из нашего взвода выбыли чех и фельдфебель, которые либо погибли, либо были ранены и остались лежать среди развалин; в наши ряды влйлось два гренадера, оторвавшиеся от своих частей. Теперь мы разделились на три группы — среди них был одиннадцатый взвод, в котором сражался Оленсгейм, и семнадцатый, снова влившийся в наши ряды. Ими командовал лейтенант. Нам было приказано уничтожить очаги сопротивления на развалинах деревни. Там еще продолжались бои, хотя отступающие советские войска уже оставили эти позиции.

Перед нами открылось зрелище, которое напоминало судный день. Впрочем, возможность уснуть в тихом углу занимала нас больше, чем шальная пуля русских. От взрывов, раздававшихся с переднего края наступления, содрогался воздух, засоряя наши ослабевшие легкие. Все молчали, лишь изредка слышались команды: «Стой!», «Смирно!», и мы бросались на горящую землю.

Мы настолько устали, что поднимались лишь тогда, когда полностью подавляли очередной очаг сопротивления — оставшихся без подкрепления солдат, засевших в каком-нибудь окопе. Иногда из укрытия появлялись солдаты с поднятыми руками: те, кто желал сдаться в плен. И каждый раз повторялась одна и та же трагедия. Краус по приказу лейтенанта пристрелил четверых капитулировавших, судетец двух, а солдаты из 17-й роты девятерых. Юный Линдберг, который с самого начала наступления пребывал в состоянии панического ужаса (он или рыдал, или хохотал), взял у Крауса пулемет и уложил двух большевиков. Двое убитых были намного старше парня и до последнего момента молили о пощаде.

Еще долго мы слышали их крики. Но Линдберг, которого охватил приступ гнева, стрелял, пока крики не затихли. Помню еще «хлебный дом». Мы его так назвали, потому что, перебив всех, кто в нем засел, нашли несколько буханок хлеба и расправились с ними в качестве вознаграждения за ужасы, которые свалились на нашу голову. От страха и усталости мы обезумели. Нервы наши были напряжены до предела. Мы с трудом повиновались приказам и крикам, предупреждающим об опасности, которые сыпались непрерывной чередой. Брать пленных нам было запрещено. Мы знали, что и русские не берут в плен, поэтому, как ни хотелось нам спать, приходилось поддерживать себя в полусонном состоянии, зная, что где-то поблизости бродят большевики. Или они, или мы — вот почему и я, и мой друг Гальс кинули в «хлебный дом» гранаты, хотя русские выставили там белый флаг.

Когда наше бесконечное наступление подошло к концу, мы растянулись на дне воронки и долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы все словно онемели. Кители наши были расстегнуты, изорваны в клочья, а от приставшей к ним грязи сливались с цветом земли. В воздухе по- прежнему грохотали взрывы и ощущался запах гари. Погибло еще четверо наших, а с собой мы несли пять-шесть раненых, среди которых был и Оленсгейм. В окопе нас собралось человек двадцать. Мы пытались привести в порядок мысли, но невидящий взор блуждал по выгоревшей окрестности, а в головах было пусто. По радио объявили, что наступление под Белгородом увенчалось успехом. С него должно было начаться дальнейшее продвижение немецких войск на восток.

На четвертый или пятый день мы прошли через Белгород, не останавливаясь в городе. Солдаты, участвовавшие в наступлении, собирались с силами. На обочинах дороги спали бесчисленные пехотинцы. Вскоре нас погрузили в грузовик и привезли на новую позицию. Я не понимаю, в чем заключалось стратегическое значение полуразрушенной деревни, но, вероятно, с нее должно было начаться следующее наступление. Красивый ландшафт — сады крепких деревьев и ручьи, по берегам которых росли ивы, — напомнил мне почему-то Нормандию. Повсюду виднелись оборонительные сооружения и сборные пункты наступательных немецких подразделений.

Среди развалин деревенских изб мы начали сооружать позицию. Прежде всего надо было избавиться от трупов тридцати большевиков, лежавших среди руин. Мы сбросили их в небольшом садике, за которым когда-то, по-видимому, тщательно ухаживали. Стояла невыносимая жара. От ярких лучей солнца мы жмурились, и складки на наших лицах обозначались еще более резко. Свет лился и на лица убитых русских, остановившиеся зрачки которых были неестественно расширены. Я смотрел на них, и внутри у меня все переворачивалось. — Разве не удивительно, — спокойно заметил судетец, — как быстро растет борода у мертвецов. Ты только посмотри. — Он ногой перевернул труп. В рубашке мертвеца зияло семь- восемь отверстий, вокруг которых запеклась кровь. — Небось вчера побрился, как раз перед тем, как его пристрелили. Посмотри на него. У него борода, которую, будь он жив, пришлось бы отращивать неделю.

— А вот гляньте на этого, — засмеялся другой солдат. Он расчищал здание, в которое попал тяжелый минометный снаряд. У русского солдата, которого он с собой притащил, не было головы.

— Ты лучше пойди да сам побрейся, а то, когда завтра настанет твоя очередь, тебя никто и не узнает. От твоих глупостей тошно становится. Можно подумать, ты такое впервые увидел. — Ветеран присел на кучу обломков и открыл котелок. Мы обнаружили подвал, из которого вышел отличный оборонительный пункт, и втащили туда оба наших пулемета. Мы прорыли вентиляционное отверстие, которое засыпало, когда дом обрушился, и даже расширили его. На несколько минут прервали работу и смотрели на пролетающий немецкий самолет. Где-то неподалеку на Иванов посыпался целый дождь бомб.

Гальс пробил в каменной стене дыру, соображая, как лучше устроить бойницы. Линдберг, который тоже участвовал в сооружении убежища, радовался до безумия. Все, что работало в нашу пользу, приводило его в жуткий восторг. А он только плакал от страха и мочился в штаны. Мы с ветераном пытались скобами закрепить вентиляционное отверстие, но дело не ладилось. При каждом движении наши каски бились о низкий потолок. За нами Краус с двумя гренадерами убирали камни и прочий мусор, валявшийся на полу. Один поднял пустую бутылку и, по гражданской привычке, поставил ее у стены.

Как я уже говорил, мы потеряли фельдфебеля. Командование нашим взводом взял на себя ветеран, получивший звание обер-ефрейтора. Но мы по-прежнему подчинялись приказам другого толстого фельдфебеля,-который погиб через два дня. Этот мерзавец дотошно проверял нашу работу: он заставлял доделывать то одно, то другое, и даже не знал, что жить ему осталось всего два дня. Целый день мы наблюдали за тем, как мимо проходят солдаты, с которых ручьем льет пот. А в отдалении раздавались взрывы и вспыхивали огни осветительных ракет. Именно тогда начались наши новые мучения. Придя потихоньку в себя, мы стали осознавать, что же, собственно, с нами произошло. Нам вдруг пришло в голову, что с нами рядом больше нет ни фельдфебеля, ни Гумперса, ни чеха, ни раненого парня, предоставленного своей участи.

Мы пытались стереть из памяти воспоминания о русской траншее, которую сами же обстреляли из пулемета, и о танках, кативших прямо по человеческим телам, о деревне, переполненной трупами большевиков, о разрывах снарядов вражеской артиллерии на узких улочках, напичканных солдатами гитлерюгенда, — пытались забыть о всем, что нас пугало и вызывало отвращение. Нас внезапно охватил ужас, от которого по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом. Я больше не мог ощущать внешний мир: было такое впечатление, будто я раздвоился. Я знал, что не способен такое вынести — не потому, что я лучше других, а потому, что такое не должно происходить с молодым человеком, который живет нормальной жизнью, как другие люди. Три гренадера стояли у лестницы.

Ветеран, расположившийся в одиночестве у вентиляционного отверстия, через которое заглядывало в комнату солнце, шарил по карманам и раскладывал свои припасы на гладком камне. Гальс свернулся на скамье и молчал, а Линдберг и судетец молча смотрели в дыры, пробитые в стене, хотя мысли их были явно далеко отсюда. Я подошел к Гальсу и лег рядом. Несколько минут мы смотрели друг на друга, не в силах произнести слова.

— Какого дьявола нам здесь понадобилось? — наконец произнес Гальс. Черты его лица со времен нашего пребывания в белостокских казармах ужесточились. Я ограничился жестом, давая понять, что и сам не знаю.

— Спать хочется, да не могу заснуть, — произнес он. — Да уж. Здесь такая же жарища, как снаружи.

— Может, все-таки пойдем прогуляемся? Мы выбрались наружу и сделали несколько шагов по освещенному солнцем дворику.

— Может, хоть там холодная вода. — Я указал на сад, перед которым тек ручеек. — Я пить не хочу — и есть тоже, — к моему изумлению, ответил Гальс.

А я-то привык к его прожорливости! — Ты что, заболел? — Да нет, просто тошно. Я чертовски устал, а как посмотрю вон на тех парней, становится совсем паршиво. — Он кивком указал на тридцать трупов, разлагавшихся в садике.

— Что поделать. Теперь они нам не страшны, — ответил я тоном, которму удивляюсь до сих пор. — Наших подобрали еще до того, как мы сюда пришли, — продолжал Гальс. — В деревне свежевскопанная земля. Не знаю, сколько они туда впихнули. А скольких мы застрелили!

Несколько минут прошли в молчании. — Как знать, может, скоро нас сменят. — Да уж, — сказал Гальс. — Хотелось бы. Когда мы расстреляли иванов в «хлебном доме», то вели себя как последние подлецы. Ему явно не давали покоя те же мысли, что и мне.

— Но теперь с «хлебным домом» покончено, и тут уж ничего не поделаешь, — отвечал я. Я до сих пор ощущаю, как бегут по моим рукам пулеметные ленты, вижу, как из дула пулемета при каждом выстреле вылетает со вспышкой смертоносный свинец, сила отдачи ранит мне лицо и руки, а в грохоте пальбы раздаются отчаянные крики: «Помогите! Помогите!» Что-то страшное и отвратительное вселилось в наши души, не желает выходить и преследует нас. Солнце светило ярко, но мы понятия не имели, который час. Еще утро или уже наступил день? Да какая разница: ели и пили мы, когда хотели, спали, когда могли, а думать пытались, когда снимали каску. Просто удивительно, как каска мешает думать...

Еще стоял день, когда в сады ворвался грохот заградительного огня противника; но пострадали от него прежде всего наши войска, которые вели наступление. Мы же забрались в убежище, в подвал, и со страхом взирали на потолок, с которого при каждом разрыве сыпалась штукатурка. — Надо было его укрепить, — сказал ветеран. — Если рядом разорвется бомба, нас погребет под развалинами. Обстрел продолжался не менее двух часов. Несколько снарядов упало поблизости от нас, но рассчитаны они были явно для немецких войск, которые вели наступление. На пальбу орудий противника отвечали огнем наши пушки, и грохот от артиллерийских снарядов был столь силен, что больше практически ничего не было слышно.

Русские гаубицы стреляли на расстоянии всего лишь тридцати метров. К тому же над нами пролетали снаряды наших гаубиц, и вероятность того, что потолок обрушится от них, была ничуть не меньше. Во время обстрела мы чувствовали огромное напряжение. Пытались делать предсказания, но события опровергали только что сделанные прогнозы.

Ветеран с беспокойством курил одну сигарету за другой и без конца требовал, чтобы мы заткнулись. Краус забился в угол и там бурчал себе что- то по нос, наверное, молился. Вечером у нас побывал взвод, участвовавший в контратаке; солдаты установили поблизости противотанковое орудие. Немного позднее появился полковник, который проинспектировал подпорки, поставленные нами, чтобы крыша совсем не обрушилась.

— Молодцы, — произнес полковник. Он обошел наш взвод, предложил каждому сигарету и затем направился в дивизию «Великая Германия», расположенную еще ближе к фронту. Темнело. На фоне сломанных деревьев вспыхивали огни. Битва продолжалось, и напряжение становилось невыносимым. Нам пришлось выставить снаружи караул, так что никто из нашего отряда как следует не выспался. На рассвете нас подняли и приказали оставить обжитое убежище и продвигаться в глубь советской территории. Немецкое наступление продолжалось.

Мы своими глазами увидели целое поле мертвых солдат гитлерюгенда: они погибли во время вчерашнего артиллерийского налета. С каждым шагом мы понимали, что может произойти и с нашей презренной плотью.

— Хоть бы закопали их, нам бы не пришлось на это смотреть, — пробурчал Гальс. Все засмеялись, словно он пошутил. Участок, по которому мы шли, представлял собой сплошные воронки. Как кто-то смог выжить здесь, просто удивительно. За насыпью располагался полевой госпиталь: по крикам и стонам, доносившимся из него, можно было подумать, что там скотобойня. Увиденное нас потрясло. Я чуть не упал в обморок, а Линдберг от страха разрыдался. Пройдя за загородку, мы уставились в небо. Перед нами будто во сне проходили молодые солдаты с оторванными руками, гноящимися ранами, торчащими из животов кишками, прикрытыми простынями.

Пройдя госпиталь, мы форсировали канал. Вода доходила нам до груди; но ее прохлада привела нас в чувство. На дальнем берегу поросший травой дерн был покрыт трупами русских. Черный от гари, стоял русский танк; позади его виднелось орудие и тела танкистов, которых разнесло на куски. Слева еще с большей яростью кипел бой. Нам показалось, что один из русских пулеметчиков, лежащий на поле боя, застонал. Мы подошли к нему. Кто-то из солдат откупорил фляжку и поднял его окровавленную голову. Русский уставился на нас широко распахнутыми глазами, в которых сквозил страх. Он вскрикнул, и его голова упала на колесо орудия. Пулеметчик был мертв.

Мы миновали лесистые холмы, сменявшие друг друга. Здесь в тени деревьев перегруппировывались и отдыхали войска, вернувшиеся с линии фронта. Многие солдаты были перевязаны. Белые бинты резко выделялись на фоне их лиц, посеревших от грязи и усталости. В нашем взводе провели перекличку и всех направили в назначенные пункты. Гренадеров из нашего взвода направили в другую часть, а в наши ряды влились два солдата из дезорганизованных подразделений. К несчастью, возглавил наш взвод фельдфебель, о котором уже шла речь; теперь ему оставалось жить всего один день. Как и было приказано, мы на танках добрались до громадного плато, уходившего в бесконечную даль...

Спрыгнув с танков, которые остановились, мы оказались среди солдат, лежавших ничком на дне траншеи. Выстрелы из пятидесятимиллиметровой артиллерии противника показали нам, что здесь уже передовые позиции. Танки развернулись и скрылись за деревьями, расположенными в пятидесяти метрах позади нас. Мы протиснулись сквозь толпу солдат, набившихся в окоп.

Наше появление они восприняли без особого восторга. Артиллерия неприятеля вела огонь по движущимся танкам: по мере того как они удалялись в лес, стихали и звуки разрывов. Тупица фельдфебель забеспокоился, что вокруг только и делают, что стреляют, и стал обсуждать создавшееся положение с молодым лейтенантом. Вскоре тот подал знак своим подчиненным. Согнувшись в три погибели, они направились в лес. Иваны, от которых не скрылось происходящее, дали по ним пять-шесть очередей. Вокруг нас засвистели пули.

И снова мы оказались одни в окопе: нас было девятеро, а прямо перед нами — позиции русских. В небе ярко светило солнце. — Хватит прохлаждаться, за работу, надо установить пулемет, — рявкнул фельдфебель голосом, который больше подходил для воинского смотра. Как и было приказано, мы принялись ворошить кирками пыльную землю Украины. Времени на разговоры не хватало: солнце палило так, что едва хватало сил работать руками. — Нас и пристрелить не успеют, — сказал Гальс. — Мы раньше загнемся от усталости.

— Голова раскалывается, — тяжело вздохнул я. Но фельдфебель не желал давать нам поблажки. Он с тревогой вглядывался в даль: сколько хватало глаз, там простиралась пустыня, на которой не росло ни травинки. Едва мы поставили пулемет, как раздался грохот танков, отчего нас бросило в дрожь. В этот превосходный денек невесть откуда возникли танки; они направились на восток. Позади них, согнувшись, скрытые облаками пыли, шли немецкие солдаты.

Минут через пять русские начали жесточайший обстрел. Все вокруг покрылось дымом, за огненными вспышками не стало видно солнца. Едва заметные за облаком пыли, вдалеке, метрах в восьмидесяти—ста, мерцали всполохи. Никогда раньше я не видел, чтобы так трескалась земля. От обстрела в лесу начался пожар.

Мы готовы были кричать от ужаса, но горло пересохло, и не удавалось выдавить ни звука. Все полетело в тартарары. В воздухе носились осколки снарядов и огненные искры. Первый же вал поглотил Крауса и новеньких солдат, прежде чем они успели опомниться. Я забился в самый дальний угол окопа и безумными глазами смотрел, как на нас движется смерч. Обезумев от страха, я взвыл.

Голова Галъса уткнулась в мою, наши каски ударились друг о друга, как будто стукнулись две кастрюли. Лицо друга исказил ужас. — Нам конец, — еле просипел он. Его слова перекрывал грохот разрывов, от которого захватывало дух. Вдруг в наш окоп, будто с неба, свалился кто-то. Затем навалилось еще чье-то тело.

Это были два новобранца из нашего взвода. Задыхаясь, один из них прокричал: — Вся наша рота погибла! Он осторожно высунул голову, и в тот же миг прогремело сразу несколько взрывов, от которых солдату снесло каску, а вместе с ней и часть черепа, упавшую Гальсу прямо в руки. Мы оба перемазались кровью и останками человеческой плоти. Со всех сил Гальс отшвырнул кровавые мозги и зарылся лицом в грязь. Взрывы были столь сильны, что нам показалось — началось землетрясение. Тут по дну окопа прошла мощнейшая вспышка. Сверху вместе с землей на нас обрушился один из пулеметов.

Те, кто от страха были еще в состоянии шевелить губами, кричали: — Нам конец!

— Мама!

— Нет! Нет!

— Нас погребет заживо!

— На помощь! Но никакие слова не могли остановить обрушившийся на нас ураган...

В окоп завалилось еще около тридцати солдат. Они без стеснения стали нас распихивать: каждому хотелось забраться поглубже. Шансов выжить у тех, кто остался снаружи, не было. Вся земля покрылась воронками от снарядов. Доносился топот солдат, бегущих в укрытие. Но обстрел не прекращался, и погибали те, кто уже решил, что спасся. Раздался рев истребителей. Мы закричали «Ура!» пилотам люфтваффе. Прошло несколько секунд, и обстрел прекратился. Оставшиеся в живых офицеры подавали сигналы к отступлению. Из окопа, как кролики из норы, преследуемые уда вом, стали выползать солдаты. Мы уже было влезли, но тут раздался рык фельдфебеля (он был еще жив):

— А вы куда? Мы обязаны остановить контрнаступление русских. Приготовьте пулемет к бою. На дне окопа, который теперь было не узнать, лежало шесть трупов солдат из гитлерюгенда. Из ямы, образовавшейся слева, торчали сапоги Крауса. А гренадера засыпало полностью. При помощи ветерана, лицо которого было залито кровью, нам удалось установить на место пулемет. Местность перед нами изменилась до неузнаваемости: повсюду виднелись ямы, как будто тут поработал мощный экскаватор. Везде нашим взорам представлялась одна и та же картина: дым, пламя, трупы. Вдали, через завесу из пыли и дыма, проглядывали огненные гейзеры: это наши «мессершмиты» сбросили бомбы на русскую артиллерию; похоже, они подожгли склады с боеприпасами. От взрывов со страшной силой сотрясался воздух и все вокруг горело.

— Ублюдки! — кричал ефрейтор. — Наконец-то они получили по заслугам. Наши истребители повернули на запад, и русская артиллерия снова открыла огонь. Главной мишенью ее стали танки: они беспорядочно отступали, треть их была уничтожена. Когда в наш окоп ворвались обезумевшие от страха солдаты, они чуть не сломали мне руку, но в тот момент я ничего не ощущал. Теперь же я почувствовал зверскую боль, которая никак не желала отступать.

Впрочем, дел у меня было по горло, так что слишком сокрушаться о здоровье не приходилось. На севере и на юге продолжался обстрел. Затем нас снова охватил ураган, сея боль и ужас. Солдаты нашего взвода дышали с таким трудом, с каким дышит инвалид, который только что выздоровел и вдруг понял, что у него совсем не осталось сил жить.

Мы потеряли дар речи, не находили слов, чтобы выразить то, что чувствовали. В душе тех, кому пришлось пройти через то, через что прошли мы, навечно остается подспудный страх, с которым человек не в силах совладать. С годами этот страх лишь усиливается, и с ним ничего нельзя поделать: даже я, пытаясь выразить пережитое, не могу об этом говорить. В оцепенении, забытые Богом, в которого многие из нас верили, мы лежали в окопе, напоминавшем теперь гробницу. Время от времени кто-нибудь выглядывал наружу: смотрел, не движется ли на нас с севера, из песчаной пустыни, смерть. Мы потеряли жизненные ориентиры: забыли, что люди созданы не только для войны, что жизнь продолжается, что помимо страха есть надежда, другие человеческие чувства, что иногда встречается настоящая дружба, что человек даже может влюбиться; что в земле можно не только хоронить мертвых, но и выращивать хлеб.

Мы потеряли способность думать, двигались без единой мысли в голове. От пребывания в окопе, битком набитом солдатами, руки и ноги перестали слушаться: слишком много энергии уходило на то, чтообы растолкать живых и мертвых соседей. Фельдфебель без конца повторял, что мы должны удержать позицию, но каждый новый разрыв все глубже загонял нас на дно траншеи. Мы не успели понять, что уже прошел день и наступила ночь. С нею вернулся наш страх. Линдберг совсем лишился рассудка: он впал в ступор и уже ни на что не обращал внимания. Состояние судетца было немногим лучше. У него начался тик, рвота, которую было невозможно остановить. Весь наш взвод охватило безумие.

Будучи в почти бессознательном состоянии, я увидел, как гигант, которого в обычное время я знал под именем Гальс, пробрался к пулемету и открыл пальбу в воздух. Фельдфебель в ярости колотил по земле сжатым кулаком, затем набросился на одного из оставшихся в живых гренадеров. Тот еще сохранял присутствие духа, но после этого происшествия он в трансе уставился на фельдфебеля и разрыдался. Я понял, что вот-вот упаду в обморок, стоял и выкрикивал проклятия. От ярости я совсем обессилел, в голове все закружилось, и я упал на край траншеи.

Мой распахнутый рот наполнился грязью. Меня затошнило: я знал, что рвота не прекратится, пока желудок не очистится. Ничего не соображая из-за тошноты, я нащупал руками опору. Вдруг, как в кошмарном сне, в окружавшей нас тьме вспыхнуло яркое пламя. У меня возникло странное чувство, будто я дома, все вокруг мне мерещится, а пламя, спустившееся на нас, — всего лишь падающая звезда.

Мои товарищи стояли, не меняя позы, они словно заснули с открытыми глазами. К полуночи обстрел стих. Но никто даже не пошевелился. Мы настолько обессилели, что любое движение казалось пыткой. Лишь ветеран смог достучаться до нашего сознания: — Ребята, не время спать: как раз сейчас иваны пойдут в атаку. Фельдфебель с испугом взглянул на него. Он встал и оперся о стену траншеи. Через несколько мгновений его голова опустилась: он забылся нервным сном. Ветеран пытался привести нас в чувство, но шестеро оставшихся в живых не обращали на него внимания.

Нас не удалось победить орудийным огнем, но сон одолел бойцов. Если бы в этот момент русские пошли в атаку, они бы сберегли жизни множества своих солдат. Немецкие солдаты, на которых была возложена задача не допустить продвижения врага, либо спали, либо были убиты. Хотя крупнокалиберные орудия еще стреляли и было много вспышек, на четыре часа мы полностью отключились от происходящего.

Первым проснулся фельдфебель. Открыв глаза, мы увидели, что он склонился над судетцем, который спал рядом. Во сне судетец вскрикнул, и, видимо, этот крик разбудил фельдфебеля. Наше изнеможение было столь велико, что любое движение давалось с болью. Небо порозовело: при первых лучах солнца нашим глазам снова предстала мертвая долина. Мы неотрывно смотрели на громадное пространство, открывшееся перед нами. Мы достали кое-какие припасы и попытались завязать беседу.

— Молодцы, надо подкрепиться, — пошутил фельдфебель. — Вряд ли дальше будет так тихо.

— Может, и будет, — сказал кто-то. — Как знать, насколько может затянуться бой.

— Вряд ли, — возразил фельдфебель. — Фюрер отдал приказ о продвижении на восток: теперь никому и ничему не удастся остановить наши войска. Как только рассветет, мы начнем наступление.

— А это точно? — Линдберг, услышав, что наша сторона одерживает победу, пришел в возбуждение. — Наши войска покончат с русскими?

— Если опять начнется заваруха, — прошептал мне на ухо Гальс, — я точно свихнусь.

— Или погибнешь, — отвечал я. — Вряд ли сегодня нам так же повезет.

Гальс, не переставая зевать, уставился на меня. Фельдфебель, Линдберг и гренадер продолжали беседовать, мы же с Гальсом обменивались пессимистическими прогнозами. Лишь ветеран молчал. Покрасневшими от бессонницы глазами он смотрел на утреннюю звезду.

— Вы двое, — фельдфебель обращался к нам с Гальсом, — будете внимательно следить за обстановкой, а остальные соснут пару часиков. Но сначала надо избавиться от покойников. — Он указал на восемь изувеченных трупов, от которых уже шло зловоние. Мы смотрели, как снимают с мертвецов бляхи. Нам хотя бы не пришлось исполнять обязанности гробовщиков: лучше уж в караул. Наверное, те, кто остался в живых, всегда осыпают мертвых одной и той же бранью:

— Вот дерьмо... Этот парень весит целую тонну. — Господи! Лучше бы они его просто пристрелили, посмотри, что с ним стало. Наконец раздается металлический звук: бляхи сняты.

— Ба, да он утопает в дерьме! Мы с безразличием взираем на происходящее. Смерть потеряла для нас привкус драмы — мы к ней привыкли. Пока солдаты возятся с трупами, мы с Гальсом обсуждаем наши шансы остаться в живых.

— Руки и ноги болят, но ничего серьезного.

— Интересно, что там с Оленсгеймом?

— Вроде перелом руки.

— А как твоя рука?

— Плечо жутко болит. А за нами потели на грязной работе остальные солдаты, обмениваясь впечатлениями:

— Хайнц Феллер, 1925 года рождения, не женат... бедняга.

— Дай-ка посмотрю, что там у тебя с плечом, — сказал

Гальс. — Вдруг ты тяжело ранен! — Вряд ли... просто царапина. — Я расстегнул ремень.

Я уже собрался было обнажить плечо, как в утреннем воздухе раздался грохот. Через мгновение вокруг нас засвистели русские снаряды. Мы снова в ужасе забились на дно окопа.

— Господи, — закричал кто-то. — Опять началось! Ко мне, пробираясь между сыплющимися камнями, приближался Гальс. Он что-то сказал, но его голос потонул в грохоте разрыва.

— Нам не удастся продержаться, — произнес он. — Надо выбираться отсюда. Совсем рядом упал снаряд, от разрыва которого все вокруг окрасилось всполохами пламени. Нас окутал густой дым, в окоп посыпались целые тонны земли. Послышались испуганные крики, а затем голос штабс-фельд фебеля:

— Никто не пострадал?

— Боже, — прохрипел ветеран. — Что же молчит наша артиллерия?

Линдберг снова задрожал. И тут обстрел прекратился. Ветеран осторожно высунулся наружу. Еще семь голов показалось следом. В равнине еще не улеглась пыль.

— Значит, снаряды кончились, — усмехнулся фельдфебель. — А то бы они ни за что не остановились. Ветеран, как обычно, с отсутствующим видом взглянул на него.

— А я-то подумал, что это у нас снаряды кончились. Иначе почему наша артиллерия не стреляла? — Мы готовимся к наступлению, поэтому орудия молчат. Подождите, скоро появятся наши танки... Ветеран не отрывал взгляда от горизонта. — Не сомневаюсь, — продолжал разглагольствовать фельдфебель, — в любую минуту немецкие войска перейдут в наступление.

Но мы больше не слушали его: наши взоры были прикованы к ветерану. Его зрачки расширились, он раскрыл рот, словно собирался закричать. Фельдфебель, наконец, замолчал. Мы все посмотрели туда же, куда и ветеран. Вдалеке растянулась по всему горизонту черная полоса. Она набегала, как волна на берег. Несколько мгновений мы не могли оторвать взор от страшной картины. Войска шли сплоченными рядами, которые казались нереальными. От крика ветерана у нас душа ушла в пятки:

— Сибиряки! К нам идут сибиряки! Да их миллион! Он схватился за пулемет и засмеялся сквозь зубы. В отдалении, подобно урагану, разносился рев тысяч глоток: «Ура!» — Всем занять свои места, — приказал фельдфебель. Он как завороженный смотрел на приближающиеся войска противника.

Мы взялись за винтовки и автоматы и оперлись о насыпь окопа. Гальс весь дрожал, а его напарник, Линдберг, не мог совладать с пулеметной лентой. — Ко мне, быстро, — рявкнул Гальс. — Ко мне, или я пристрелю тебя! Лицо Линдберга задергалось: он готов был расплакаться. Ветеран больше не кричал. Он опер пулемет о плечо, взвел курок и со всех сил сжал зубы. Крики советских солдат становились все громче, их раскаты долго не затихали.

Застыв от ужаса, мы даже не могли представить себе, сколь велика мощь противника. Подобно мыши, застывшей при виде змеи, нас парализовал страх. Линдберг сломался. Он плакал и кричал, затем бросился на дно окопа: — Они нас убьют, убьют. Нас всех прикончат!

— Вставай! — рявкнул фельдфебель. — Вернись на пост, или я сам прикончу тебя! Он с силой поднял Линдберга на ноги, но тот с рыданием опять сполз на землю.

— Подлец! — крикнул Гальс. — Ну и черт с тобой, подыхай! Я и без тебя обойдусь.

Крики русских раздавались вполне отчетливо, вновь прозвучало мощнейшее «Ура!».

«Мама, — подумал я. — Мамочка!» — Ура! Ура, победа, — передразнил русских ветеран. — Только подойдите!.. Масса солдат была от нас всего в ста метрах. Тут до нас донесся рев двигателей. В утреннем небе показалось три самолета. — Бомбардировщики! — закричал судетец. Но мы и без него их заметили.

Мы оторвали взгляд от орды русских. Самолеты, не снижая скорости, спускались на солдат. — «Мессершмиты»! — крикнул фельдфебель. — Вот это да!

— Ура! — закричали мы. — Да здравствует люфтваффе! Три самолета парили над русской армией и поливали ее смертоносным огнем. Обстрел с неба послужил сигналом нашим пушкам, скрытым в лесу: они тоже открыли огонь по противнику. Застрочили и уцелевшие во время бомбежки пулеметы. Самолеты летели прямо над головами наступающих и вдохнули в наших солдат волю к победе. Через мои руки бежала лента пулемета. Одна закончилась, и мы заправили вторую. Открыли огонь и крупнокалиберные орудия вермахта. Они нанесли по большевикам, шедшим в атаку, как во времена Наполеона, смертельный удар. Но русские солдаты продолжали двигаться. Но теперь смерть нас больше не пугала. Я не отрывал взора от раскалившегося дула пулемета, который удерживал ветеран.

— Приготовить гранаты! — приказал фельдфебель, стрелявший из «люгера» с левого плеча. — Бесполезно! — еще громче крикнул ветеран. — У нас не хватит боезапаса. Нам их не остановить. Фельдфебель, отдавайте приказ об отступлении, пока еще не слишком поздно.

Мы переводили взгляд с фельдфебеля на ветерана. Все громче и громче становились крики русских: — Ура! Они стреляли с бедра, прямо на бегу. Вокруг засвистели пули.— Ты спятил, — упирался фельдфебель. — Отсюда не уйдешь. В любую минуту появятся наши войска. Так что, ради бога, стреляйте, не останавливайтесь. Ветеран зарядил последний магазин.

— Сам ты спятил. «В любую минуту»... Да пошел ты к черту! Сиди здесь! Помирай, если хочешь! — Вернитесь! — заорал фельдфебель. Ветеран выбрался из окопа и, пригнувшись как можно ниже, со всех ног бросился в лес. Не останавливаясь, он крикнул:

— За мной! Мы в спешке похватали оружие. — Бежим! — закричал судетец. И весь взвод побежал за ним. От страха мы обезумели. Сломя Голову, задыхаясь, неслись к зарослям. Вокруг свистели русские пули. Как ни странно, мы бежали все семеро: фельдфебель, не прекращая выкрикивать ругательства, оказался рядом с нами:

— Подонки! Отстреливайтесь! Вы же погибнете! Лучше умереть в бою! Но мы не останавливались. — Стоять! — орал фельдфебель. — Стойте, свиньи! Мы поравнялись с ветераном, который остановился перевести дух у покореженного дерева.

— Ах ты, ублюдок! — не унимался фельдфебель. — Ну, я о тебе доложу! — Плевать, — рассмеялся ему в лицо ветеран. — Лучше штрафбат, чем русский штык. Мы снова бросились бежать. Принялись карабкаться на горку. Снарядами вырвало с корнем все деревья.

— Быстрей! — заорал ветеран, услышав, как вокруг свистят русские пули. — Скорей, фельдфебель, чего застрял! — прокричал он нашему командиру. — Вот увидишь, как только доберемся до своих, мы дадим русским понюхать пороху... Ветеран не успел закончить. Фельдфебель вскрикнул и замер, комично взмахнув руками, затем покатился с горки вниз и остался лежать на земле.

— Придурок, — выругался ветеран. — Говорил же ему, нечего мешкать. Наш отряд, уже во второй раз лишившись командира, продолжал продираться через заросли, сгибаясь под тяжестью оружия.

— Сделаем привал, — предложил я. — Я еле дышу. Гальс опустился на землю. За нами слышался грохот орудий и свист немецких снарядов, выпущенных в сторону противника. — Этим ивана не остановить! — проговорил ветеран. — Неужто они не понимают! Ребята, не останавливайтесь. Сейчас не время расслабляться.

— Слава богу, вы были с нами, — поблагодарил ветерана Гальс. — А то бы нам конец.

— Это уж точно. Ну, хватит, отдохнули — и в путь. Мы опять побежали, хотя от усталости я перестал что-либо соображать. К нам присоседились еще три пехотинца.

— Ну, вы нас и напугали, — сказал один. — Мы уж решили, что вы большевики. Мы подошли к небольшой прогалине. Здесь находился разбомбленный полевой склад, в который вчера попал русский снаряд. Меж ветвей упавшего дерева лежал почерневший труп. Неожиданно нас окружила целая рота солдат, готовых броситься в атаку. Навстречу вышел высокий лейтенант.

— Где фельдфебель? — спросил он, не тратя времени на церемонии.

— Погиб, — отвечал ветеран, вытянувшись по стойке «смирно».

— Проклятье! Откуда вы? Какая рота? — Восьмой взвод пятой роты: войска перехвата дивизии «Великая Германия», господин лейтенант.

Ряды русских становились все плотнее. Это были уже не те дивизии, которые мы Пять пар испуганных глаз смотрели на сад, освещаемый тысячами огней. Советские войска вот уже три дня пытались прорвать немецкую оборону, и уже три дня мы отчаянно отбивали русское наступление. В перерывах между атаками русские стреляли по пехоте и артиллерии из мощнейших орудий. Наша артиллерия, как могла, палила по противнику. Уже пять часов прошло с тех пор, как умолк наш смех: в наши позиции неумолимо врезались сталинские отряды. Те, кому, как нам, повезло найти хорошее убежище, в беспорядке расстреливали остатки боезапаса.

В потолке у нас образовались пробоины, через них, как через трубу, выходил дым. У пулемета Гальса сменил долговязый парень, страдавший от дизентерии. Пуля или осколок шрапнели задели Гальса. Он лежал рядом с тремя умирающими, которых принесли нам в укрытие, чтобы дать им умереть спокойно. Пулемет Гальса сделал последние выстрелы и замолчал: остался стрелять лишь ветеран, едва державшийся на ногах. Ему помогали Канкан, судетец и я. Когда русские ракеты «катюши» накрыли траншею с минометами, нас охватило отчаяние. Последний миномет убрали, а противотанковые орудия уже давно молчали.

Лишь несколько пулеметов и пехотинцы не давали вопящей толпе захватить деревню. В любой момент нас могли окружить и смять. — Видно, пришло время умирать, — молвил ветеран. — Паршиво, да что делать. Временами меж вспышек мы различали стук пулеметов, продолжавших героическое сопротивление.

Русские не отступали. Как только рассвело, они пустили в ход танки. Погибли те, кто еще оборонялся. Снарядом уничтожило наше укрытие. Мы бросились на пол. Наши крики слились со стонами пулеметчиков и грохотом русских танков, втаптывавших в землю останки двух пулеметчиков. Целую минуту Гальс не мог оторвать взора от представившегося ему зрелища. Он единственный хорошо видел, что произошло. Позже он рассказал нам, что танки еще долго утрамбовывали землю, смешивая почву и человеческие останки. Танкисты же кричали: — Гитлер капут!

Нам удалось отступить минут за десять до того, как подошли русские войска. Сомнений не было: армия бросила нас на произвол судьбы. Одному Богу известно, как мы пробрались сквозь горы мертвецов, вспышки, хаос. Голова разламывалась от грохота снарядов, одна мысль о тишине казалась невообразимой. За мной плелся Гальс. Его руки были испачканы кровью, сочившейся из раны на шее. Линдберг молчал. Он шел впереди. Ветеран двигался сзади; он последними словами ругал войну, наших артиллеристов и русских. Бок о бок со мною шагал толстяк; он непрерывно бурчал что-то себе под нос. Шум боя усилился, а солнце поднялось еще выше. Мы бросились бежать.

— Сайер, нам конец! — задыхаясь, прокричал мне Гальс. — Бежать бесполезно. Голова раскалывалась от грохота снарядов. Вдруг Канкан истошно закричал. Я повернул голову и невидящими глазами посмотрел на него. Мне показалось, что я сплю: я взглянул на него, не испытывая ни малейших ощущений и продолжая еле-еле передвигать ноги.

— Не дай мне упасть, — умолял Канкан. Он обхватил живот руками, как будто держал что-то. Вонь была страшная, как от требухи на скотобойне. — Держись! — крикнул я, сам не понимая что. Канкан снова вскрикнул и согнулся вдвое.

— Ну же, — зычно произнес судетец. — Мы бессильны ему помочь. Мы продолжали бегство, но напоминали, скорее всего, каких-то лунатиков. Сзади донесся звук двигателя. Мы обернулись, ожидая новой опасности. К нам приближалось что-то темное. Фары не горели. Собравшись с последними силами, мы пустились наутек. Полугусеничная машина, поравнявшись с нами, озарялась вспышками взрывов. — Забирайтесь, ребята, — предложили нам братскую помощь.

Мы, спотыкаясь, засеменили к грузовику. Оказалось, что именно он стоял перед нашим убежищем в деревне. Трем солдатам удалось завести его. Мы взгромоздились на узкую площадку, часть которой занимало тяжелое орудие, снятое с позиции. Двигатель зачихал, и мы покатили по полю. Раньше здесь стояло много орудий. Теперь остались лишь пустые ящики из-под боеприпасов. Солдаты махали нам руками.

— Спасайтесь! — крикнул им наш водитель. — Иван уже рядом. Один из артиллерийских тракторов, видно, ослепил нашего шофера. Так или иначе, мы въехали в глубокую воронку. Всех, кто был в машине, выбросило наружу. Я лежал у переднего колеса грузовика и стонал от боли в плече.

— Какого черта! — выругался кто-то. — Что же ты наделал! — Да пошел ты! — рыкнул в ответ шофер. — Кажется, я сломал колено. Я поднялся на ноги. Левая рука онемела.

— У тебя все лицо в крови, — сказал, взглянув на меня, судетец.

— Но болит только плечо. На земле лежало распростертое тело Гальса. Он и так был ранен, а тут его еще и отбросило на большое расстояние. Может, он потерял сознание, а может, умер. Я потряс его, произнес имя. Его рука поднялась к шее. Слава богу, жив! Попытка вытащить машину из ямы оказалась безуспешной. Колеса лишь бессильно крутились на холостом ходу. Пришлось нам пешком добираться до следующей артиллерийской позиции, где собирали свой хлам солдаты. Вместе с ним они погрузили в машину и нас. Мы снова отправились в путь. Вдали алел горизонт.

— Выбрались из этого ада? — обратился один из артиллеристов к ветерану. Тот не ответил: его сморил глубокий сон, в котором не так чувствовалась боль. Прошло несколько минут, и почти все наши спутники погрузились в сон, несмотря на тряску. Лишь мы с Гальсом едва дремали. От жуткой боли в плече я не мог пошевелиться. Надо мной склонилась чья-то фигура. Мое лицо было в крови: осколками ветрового стекла меня всего изранило так, что казалось, кровь сочится из глубокой раны.

— Парню конец, — произнесла фигура. — Скажешь еще! — крикнул я. Чуть позже нам оказали первую помощь. От каждого толчка боль в плече становилась невыносимой. В животе все переворачивалось. Меня тошнило. Два солдата провели меня в дом. Здесь на полу расположились раненые. Вместе со мной приковылял и Гальс. У него была окровавлена шея. Хромая на одну ногу, появился водитель.

— Тебе совсем паршиво? — спросил Гальс. — Сайер, ты же ведь не собираешься помирать, правда? Его слова заглушили стоны раненых.

— Я хочу домой, — произнес я, сдерживая рвоту. — Я тоже, — отвечал Гальс. Он перевернулся на спину и заснул. Чуть позже нас разбудили санитары, пришедшие отсортировать мертвых от раненых. Холодные пальцы приоткрыли мне веки. Кто-то полез пальцами в глаза.

— Тихо, парень, — произнес санитар. — Где болит? — Плечо. Не могу пошевелить рукой.

Санитар расстегнул лямки. Я взвыл от боли. — Видимых повреждений нет, господин майор, — сообщил он высокому мужчине в фуражке.

— А с головой что? — Все в порядке, — ответил санитар. — Лицо в крови, вот и все. У него что-то с плечом.

Санитар пошевелил моей рукой, я снова вскрикнул от боли. Майор кивнул. Санитар прицепил ко мне записку, затем проделал то же с Гальсом и водителем. Его он повел в госпиталь, заполненный до отказа. Мы с Гальсом остались лежать на полу. К полудню появились еще два санитара. Они занялись теми, кого оставили ждать. С их помощью я поднялся.

— Ничего, — выговорил я. — Я могу идти. Болит только плечо. Санитары собрали всех, кто мог передвигать ноги, и направили в госпиталь.

— Всем раздеться! — едва мы открыли дверь, рявкнул фельдфебель. Раздеваясь, от жуткой боли я чуть не упал в обморок. Мне помогли два солдата. Наконец с моего плеча, на котором уже начался отек, удалось снять мундир. Мне сделали укол в бедро. Затем санитары промыли нам раны и приклеили пластырь. За закрытой дверью зашивали шрам солдату: его рана тянулась через всю спину. После каждого прикосновения инструментов раздавался вопль. Пришли два санитара и схватили меня за плечо. Я взвыл от боли и выругался, но они даже не повернулись в мою сторону. Раздался хруст, все тело, с головы до пят, пронзила боль. Санитары вправили мне вывих и пошли дальше.

Снаружи я встретил Гальса. Ему сделали марлевую повязку. Вся шея была обмотана бинтами. Осколок металла попал ему сантиметрах в восьми ниже первой раны, которую он получил под Харьковом. — В следующий раз поразит прямо в голову, — сказал Гальс. Немного поодаль мы обнаружили ветерана, судетца, Линдберга и гренадера. Они спали, растянувшись на траве. Мы улеглись рядышком и вскоре тоже погрузились в сон... Так закончилась битва за Белгород. Немецкие войска утратили земли, с громадными потерями захваченные десятью днями ранее, и отдали многие другие территории. Треть солдат полегла на поле боя. Среди них было много солдат гитлерюгенда.

Что же случилось с юным красавцем с лицом Мадонны, с его другом, у которого был чистый взгляд, и с красноречивым студентом? Возможно, они полегли на русской земле, как гармонист, который пел о том, что хочет вернуться в мирную зеленую долину только затем, чтобы умереть. Над останками погибших в России немцев нет надгробий. В один день какой-то мужик запашет останки, засыплет их удобрением и засеет пашню подсолнухами.

В результате окончательного перехода Харькова под контроль советских войск по Южному и Центральному фронтам был нанесен мощный удар. Через образовавшиеся бреши действовали танки неприятеля, поставившие под угрозу нашу оборону. Началось всеобщее отступление. Русским удавалось взять в кольцо окружения целые дивизии. После того как нашу часть снабдили новым оружием и боевыми машинами, нас часто использовали для отражения атак неприятеля, вклинившегося за линию обороны. Мы совершали подвиги, о которых затем сообщалось в сводках командования. Стоило только появиться бойцам «Великой Германии», как противник бросался в бегство. По крайней мере, это следовало из официальных сводок. О том, что нам приходится несладко, — еще бы, мы в окружении, войска оставляют оружие и боеприпасы и бегут по болотам, — об этом, разумеется, ничего не сообщалось.

Не говорили сводки и о том, как попал в плен целый взвод во главе с адъютантом: его не успели освободить. Или о том, что мы совсем пали духом. Ведь нам предстояло провести на войне еще одну зиму, а значит, на покрытых льдом реках появятся новые мосты из трупов (такое мне уже приходилось видеть на Днепре). Снова будут оставлены на произвол судьбы целые полки. Опять разворотят землю снаряды, а мы будем задыхаться от страха где-нибудь, скажем, под Черниговом. На руках снова появятся волдыри, а мы все смиримся с мыслью о неизбежной смерти.

С тех пор прошло много лет. Генералы успели написать кучу мемуаров. В них они остановились на трагической судьбе немецких солдат. Им понадобилось всего несколько слов, чтобы сообщить, сколько человек замерзло или погибло от болезней. Но о том, что испытывают те, кто остается в живых, те, кто хоть и находится среди товарищей, но понимает, что никому нет дела до его страданий, — об этом они не написали ни строчки. Я, по крайней мере, ничего такого не читал. Ни разу не приходилось мне встречать упоминания о простом солдате — том, на котором срывает зло начальник, которого готов разорвать на куски неприятель (неприятеля хотя бы официально положено ненавидеть), солдате, перед которым проходит бесконечная череда смертей.

А затем в момент победы наступает самое главное разочарование: солдат понимает, что даже она не вернет ему свободы. Остаются лишь преступления, совершенные на войне, и презрение за все содеянное в годы мира. — Только затем вы и вступаете в бой, — заметил как-то наш командир, капитан Весрейдау. — Вы, озверев, отчаянно обороняетесь даже тогда, когда приказано наступать. Так не бойтесь ничего.

Ведь жизнь — это война, а война — это и есть жизнь. Свобода — сказка для простачков. В минуты уныния капитан Весрейдау всегда приходил нам на выручку. Он никогда не кичился своим званием. Напротив, всегда подчеркивал, что он — один из нас. Капитан вместе с нами проводил часы в карауле, а порой заходил в землянку и заводил беседу. В такие минуты мы забывали о том, что происходит вокруг. И сейчас передо мною, будто наяву, встает его изможденное лицо. Вот он сидит среди солдат. Лампа бросает на его лицо неровные блики.

Весрейдау любил повторять: — Германия — великая страна. Поэтому и проблемы перед нею стоят колоссальные. Чем мы хуже противника? Мы должны выполнять приказ, даже если не согласны с ним: ведь за нами наша страна, наши товарищи, наши семьи. Против же нас — половина мира. Да вы и сами понимаете. Я изъездил весь мир. Приходилось бывать даже в Южной Африке и Новой Зеландии. Воевал в Испании, потом в Польше, потом во Франции. Теперь вот воюю в России. Везде я видел одно и то же. Еще отец учил меня гибкости, и, хотя на мою долю выпало много бед, я последовал его совету. Часто, вместо того чтобы обнажить меч, я лишь улыбался и говорил себе, что виноват я сам.

Впервые столкнувшись с войной — было это в Испании, — я решил наложить на себя руки: так мне стало тошно от того, что мы там творили. Но я видел, как вели себя испанцы. Ведь они тоже верили, что сражаются за правое дело, и не стеснялись убивать. Я видел, как, оправившись от страха, брались за оружие французы: начинали воевать, хотя это и было бесполезно. А ведь мы готовы были протянуть им руку. Люди вообще не любят перемен. Они их боятся, ненавидят и будут сражаться за то, против чего протестовали, лишь бы все оставалось по-старому. Какой-нибудь философ, который всю жизнь провел за письменным столом, может повести за собой целое стадо: стоит лишь провозгласить, что все люди равны.

Дураку ясно, что между людьми различий больше, чем между петухом и теленком, но попробуй это докажи. У каждого, видите ли, свои убеждения, каждый готов сражаться за свободу! Они начинают угрожать нам, и мирному существованию приходит конец. Так что лучше всего давать человеческому стаду хлеба и зрелищ: люди ценят их гораздо больше, чем какую-то свободу.

Как раз такое и происходит сейчас с нашим противником. Мы, немцы, не такие тюфяки, как они. Мы хоть можем взглянуть на себя со стороны. Конечно, мы далеки от совершенства, но в нас нет зашоренности. Мы готовы экспериментировать. Мы выступаем за единство немецкой нации. Конечно, такую идею непросто принять, но ведь большинство немцев поддерживает ее и готово действовать сообща во имя великой цели. Вот тут-то и начинается главный риск.

Мы пытаемся разрушить старый мир и возродить прежние добродетели, которые оказались погребены под тяжелейшим слоем грехов, совершенных нашими предками. Дело это неблагодарное. Над нами все смеются. Если завтра мы проиграем, то на милосердие рассчитывать не приходится. Нас будут обвинять в том, что мы убийцы, — как будто солдаты во все времена занимались не тем, что убивали. Идеалы, в которые мы верим, будут осмеяны. Не пощадят никого и ничего. Наши могилы уничтожат. Оставят памятники лишь тем, кто в глубине души был на стороне врага, — подумаешь, какое геройство! А подвиги, которые мы совершаем каждодневно, наши страхи и наши надежды, память живых и мертвых товарищей — все это будет предано забвению, и потомки никогда не узнают правды. Они будут думать, что мы болваны, и пожертвовали жизнью ради глупейшей цели.

У вас больше нет выхода. Пусть завтра победят враги, пусть закончится война и наступит мирная жизнь. Но вам не будет покоя. Вам не простят, что вы остались в живых. На вас будут взирать с презрением. Или, в лучшем случае, так, будто вы ископаемый мамонт. Среди других вы всегда будете чувствовать себя чужими. Такой участи вы себе желаете? Пусть те, кому надоело воевать и кто остается в наших рядах лишь из страха, поговорят со мной. Я не пожалею времени, чтобы вас разубедить. Но еще раз говорю: те, кто хотят уйти, — пусть уходят. Что толку от таких солдат? Поверьте, я прекрасно знаю, что вы испытываете. Мне, так же как и вам, приходится выдерживать мороз, страх, приходится стрелять в противника. Ведь я офицер, а значит, от меня ожидают большего, чем от вас. Я не хочу умирать, пусть даже мне всю оставшуюся жизнь придется провести на войне.

Я хочу, чтобы моя рота мыслила и действовала, как один человек. Во время боя сомнений и пораженческих настроений я не потерплю. Ведь мы сражаемся не только за победу, но и за жизнь. Противник хочет стереть нас с лица земли, и ему плевать на наши идеалы. Вы не должны сомневаться во мне. Знайте: я не подставлю вас под пули. Я готов спалить сто деревень, если это потребуется, чтобы накормить хоть одного солдата. Здесь, в дикой степи, мы по-настоящему ощутим свое единство. Все вокруг нас полно ненавистью. Нам остается только одно: противопоставить недисциплинированному врагу свою сплоченность и мужество. Каждый обязан мыслить и действовать как все.

Если нам это удастся, то, даже умирая, мы останемся победителями. Беседы с капитаном Весрейдау глубоко запали нам в душу. Он говорил так искренно, что мог убедить любого. Как не похожи были его слова, исходившие от чистого сердца, на напыщенные речи о необходимости самопожертвования! Он не боялся вопросов и всегда находил ответ. Улучив свободную минутку, он приходил к нам. Мы его просто обожали: в его лице мы нашли настоящего командира и верного друга, на которого можно было положиться. Он был гроза врагу и отец солдатам. Во время боевых действий или передислокации его вездеход неизменно следовал впереди.

Ветеран, неплохо разбиравшийся в людях, сразу же после боев под Белгородом, пока мы зализывали в тылу раны, обратил на него внимание. — Видал капитана, — сообщил он. — Он, похоже, далеко не дурак. Перед тем как в начале осени мы отошли за Днепр, нам пришлось выдержать еще два боя. Перед началом сражения многим пришлось получить новое оружие. Тем, кто приходил с пустыми руками, приходилось оправдываться. Линдбергу, судетцу и Гальсу повезло: их официально признали ранеными и не потребовали явиться с оружием. Разумеется, и дураку было ясно, что во время отступления солдату не до оружия. Но предполагалось, что германские солдаты не должны расставаться с оружием: обязаны так и умереть с винтовкой в руках. Правда, я, сам того не сознавая, тащил с собой винтовку, будто слепой палочку. Ветеран дотащил пулемет.

Но каску я потерял, лишился также и спального мешка, и противогаза (его нам так и не пришлось использовать); где-то на дороге остались пулеметные ленты. Мы встретились с Ленсеном. Он остался в живых, но снаряжение потерял. При одной мысли о том, что подобная халатность может стоить ему звания, у него волосы вставали дыбом. Ветеран, также носивший звание обер-ефрейтора, в шутку сказал:

— В следующий раз придется тебе совершить подвиг. Получишь повышение посмертно. Ленсен был вне себя, а мы хохотали вовсю. На столе вскоре появился самогон, обнаруженный в подвале брошенного дома, и наши мысли приняли иное направление. Именно благодаря Весрейдау нам удалось избежать военного трибунала. Суда мы боялись не меньше, чем советских снарядов.

Вот так, вдали от боевых позиций, мы провели три недели. Стояла великолепная погода. Я пользовался затишьем и только и делал, что писал Пауле. Правда, об ужасах белгородского сражения я так и не решился ей рассказать. Гальс познакомился с русской девушкой. Впрочем, оказалось, что не он один получает удовольствие от общения с нею.

Как-то вечером, придя к ней, он наткнулся на нашего священника. Тот натерпелся под Белгородом не меньше нашего, и теперь в качестве компенсации ударился в плотские прегрешения. До этого он вел себя образцово, а посему надеялся, что и нынешние грешки ему простятся. Теперь стоило ему открыть рот, чтобы пропеть псалом, как раздавался дружный смех. Он весь краснел и хохотал вместе с нами.

Так все и шло. Но вот однажды в конце сентября грохот орудий, донесшийся издалека, напомнил нам, что мы не развлекаться пришли в Россию. Оказалось, что русские прорвали линию фронта, которую удалось восстановить немецким войскам к западу от Белгорода. Мы снова оказались в жерле вулкана. Наши генералы, считавшие, что войска должны если не перейти в атаку, то, по крайней мере, удержать фронт, с большим опозданием поняли, что истребление наших солдат лишь ненамного удерживает удары русской армии, которая вела наступление по всему Центральному фронту.

Теперь то, что нужно было сделать вместо нового похода на восток, кажется таким простым. Но в то время понадобилось много времени, прежде чем был отдан приказ отходить на западный берег Днепра. Линия Днепра означала, что Киев находится на Центральном фронте, Черкассы на юге, а Чернигов к северу, на Десне. Расстояние составляло несколько сот километров. Нас непрерывно преследовал враг, который действовал все более подвижно и в любую минуту мог захватить наши позиции. Перед Белгородом еще что-то было можно предпринять. Теперь же положение изменилось. Нам пришлось бы заплатить огромную цену потом и кровью, вести арьергардные бои. Начатое с опозданием отступление стоило вермахту гораздо больше жизней, чем унесло наступление.

Мы тысячами мерли в ту осень в украинской степи, а сколько героев погибло в боях, так и не получив признания! Даже упрямцы и те понимали, что не важно, сколько сот русских ты убьешь, с какой храбростью будешь сражаться. Ведь на следующий день появится еще столько же, а потом — еще и еще. Даже слепой видел, что русскими движет отчаянный героизм, и даже гибель миллионов соотечественников их не остановит. Было понятно, что при таких обстоятельствах выигрывает тот, кто обладает численным превосходством. Вот почему мы отчаялись. И разве можно нас за это винить? Мы знали, что наверняка погибнем. Да, наша смерть позволит произвести переброску войск, послужит благой цели. Но мы не хотели умирать и принимались убивать всех без разбору как бы в отместку за то, что ждала нас впереди.

Умирая, мы понимали, что так и не смогли отбмстить. А если выживали, то превращались в безумцев и не могли уже жить в мирное время. — На Днепре^ — говорили нам, — все будет проще. Иваны не прорвут оборону. Шжайтесь. Сделайте все, чтобы задержать их, если хртите доедаться подкрепления. На Днепре контрнаступление русский ждет крах, а мы возобновим наступление на восток. Как мы ни паниковали и ни отчаивались, приказ есть приказ. Неприятель был поражен, с каким мужеством сражались простые немецкие солдаты. Мы отходили к Днепру, каждый раз отступая на сто метров, и задерживали врага как можно дольше. А вокруг гибли наши товарищи.

Бои продолжались несколько дней по фронту на сотни километров. Тех же, кому удалось спастись и добраться до реки, встречала масса ожидающих переправы. У мостов, восстановленных нашими саперами, стояли целые армии. Солдаты пытались пересечь реку на любой посудине. Русские шли за нами по пятам, вели бои по всему периметру обороны, а он постоянно сокращался. Частично нас защищала авиация люфтваффе, но вскоре и самолеты наши не устояли перед численным превосходством «Мигов» и «Яков». Те, кому удалось избежать огня зениток противника, вступали в бои с вражескими истребителями, которых становилось все больше.

Те, кто не смог переправиться через Днепр, вели бои. Шансы выжить у них были сто к одному. Мы совершали героические подвиги, еще раз доказавшие, на что способны германские солдаты. Погода стояла хорошая, и не один раз нам сопутствовала удача. Однако бывают победы, которые нельзя праздновать. Ведь нельзя же говорить о победе армии, борющейся за выживание. И все же это были победы. Правда, стоили они нам больше, чем бои, которые мы вели в качестве завоевателей. На берегах реки мы бились не за взятие города или района, а за то, чтобы избежать катастрофы. Это знал и чувствовал каж дый.

Мы надеялись, что на западном берегу Днепра окажемся в безопасности и создадим новый фронт. Мы соорудили укрепления и приготовились остаться там надолго. На этот раз иваны не прорвутся. Пошел снег, мы принялись строить блиндажи, реорганизовываться и ждать. Но среди солдат со скоростью русской ракеты распространялась новость. Офицеры всеми способами пытались скрыть происходящее. Но слишком сильна была реальность. Она разбила барьеры секретности, а вместе с ними — и наши хрупкие мечты.

С Черкассов на востоке и с Днепра на западе на нас шла Красная армия. На севере русские перешли Десну. Огромное число солдат погибло у слияния Десны и Днепра. Наступила зима. Снегопад вселил в нас отчаяние. Мы были измотаны, а на передышку рассчитывать никак не приходилось. Сколько еще можно отступать? Куда? К Припяти? К Бугу? — К Одеру, — усмехался ветеран. Но разве такое возможно? Из этих строк можно понять, в каком мы оказались положении. Я не пытаюсь восстановить хронологию и географию русско-германской войны.

Мне важно дать представление о трудностях, с которыми мы столкнулись. Я никогда не знал, куда движутся наши войска, где находится центр боевых действий, и не смогу обрисовать фронт в каждый период войны. Это дело бывших штабов. Я могу описать лишь отдельные события, но в мельчайших подробностях. Даже запах вызывает во мне трагические воспоминания, и я погружаюсь в них, забывая о настоящем.

Я на собственной шкуре понял значение слова «мужество » — дни и ночи смирения и отчаяния, страх, с которым ты борешься, хотя твой мозг уже перестает работать. Промерзшая земля, лежа на которой чувствуешь, что продрог до костей. Крик незнакомого солдата в соседнем окопе. Начинаешь молиться всем святым, даже если и не веришь в Бога. Описать именно это — вот моя задача, даже если мне придется вновь окунуться в кошмарные воспоминания. Ведь именно такую цель я и поставил перед собой: оживить стоны, доносящиеся со скотобойни.

Люди любят узнавать про войну, не испытывая при этом ни малейших неудобств. Они читают про Верден или Сталинград, расположившись в удобном кресле, вытянув ноги к камину и готовясь на следующий день вернуться к обычным занятиям. На самом же деле тебе повезло, если эти события не приходится описывать в письме родным, сидя в грязном окопе. О войне нужно читать, когда перед тобой стоят проблемы. И помнить, что никакие заботы мирного времени не стоят седых волос. Только идиот может волноваться из-за зарплаты. О войне нужно читать во время бессонницы, когда ты чертовски устал, или на рассвете, как пишу я о ней сейчас, после приступа астмы. Те, кто, прочитав о Вердене или Сталинграде, делятся своими теориями с друзьями за чашечкой кофе, ничего не поняли. Те, кто читает о боях с молчаливой улыбкой, считают, что им повезло. Ведь они остались живы.

С наступлением темноты наша бронетанковая колонна выступила в путь. Я понимал теперь, какое впечатление производили длинные танковые колонны немецких войск в начале войны, во время вторжения. Танки с грохотом набрали скорость и обгоняли грузовики. Мы ехали, а тем временем становилось все темнее. Грохот машин слышно издалека. Солдаты, как всегда, не знали, куда их ведут. Но для нас поход стал знаком, что дела идут к лучшему. Мы ощущали свою мощь, и действительно были сильны. Мы даже и представить себе не могли, какое отступление идет на Центральном фронте, от Смоленска до Харькова.

Скорость нашего передвижения определялась скоростью грузовиков. Однако в целом картина была совсем иной. Многие полки отходили пешим ходом, пробивая путь среди превосходящих сил противника. Войска лишились даже лошадей, с помощью которых мы еще год назад тянули по снегу тяжелые машины: зимой почти все лошади погибли. Не хватало горючего. Сжигались грузовики, находившиеся в превосходном состоянии, лишь бы они не достались неприятелю, а пехоте приходилось топать в разваливающихся сапогах.

Русские прекрасно знали, что с нами творится, и не жалели сил, чтобы максимально ослабить могущество армии. Все ресурсы были предоставлены в распоряжение частей, прошедших полную реорганизацию. Эти части направляли в места, где положение было особенно отчаянным. Именно так обстояло дело и с нашим подразделением, а мы-то решили, что степь снова наша. Главная трудность состояла в невозможности полноценного тылового обеспечения.

На рассвете бронетанковая армия остановилась. И люди и машины были покрыты грязью. Мы добрались до огромного леса, который простирался далеко на восток, куда хватало глаз. Нам дали два часа отдыха, чем мы и не преминули воспользоваться, но разбудили, едва мы успели заснуть. Стояла прекрасная погода.

Дул мягкий прохладный ветерок. Все казалось таким спокойным. Мы снова вскочили в грузовики. К полудню вернулись наши разведчики-мотоциклисты. Раздались короткие приказы, и вскоре отряд повернул к деревне. Оттуда доносился стрекот автоматов. А пятнадцать «тигров» стали обстреливать село. Поступил приказ готовиться к бою. Мы бросились на землю, жалея, что приходится нарушить спокойствие такого прекрасного дня. Но делать было нечего. Танки прошлись по селу, и вскоре все оно запылало. Открыла огонь русская артиллерия, о наличии которой мы и не подозревали. Покончить с артиллеристами отправили несколько отрядов. Через двадцать минут они вернулись, ведя перед собой колонну в двести—триста русских военнопленных. Танки прошли через выгоревшее село, стреляя по тому, что еще не было разрушено.

Вся операция заняла не более сорока пяти минут. Раздался сигнал. Мы вернулись на место и снова двинулись в путь. Ближе к вечеру заняли две передовые советские позиции. Русские не ожидали нашего появления и сдались почти без боя. На второй день пути мы прибыли в Конотоп. Наши полки шли на юго-запад, навстречу мощной русской армии. В городе мы заправились. Офицеры комиссариата пришли в ужас: ведь мы взяли бензин, который они приготовили для своего бегства. Не прошло и двадцати минут, как мы схватились с передовыми отрядами русских, неожиданно напавшими на нас. В бой вступили танки, но вскоре раздался приказ отступать.

Остаток дня мы провели в дороге. Добрались до места, где, по плану, должны были получить новые поставки. На склад мы прибыли за несколько минут до того, как саперы взорвали его. На воздух должны были взлететь котелки, напитки, разнообразная еда. Мы набили карманы и машины всем, что попалось под руку. Но многое уберечь не довелось. Этих запасов хватило бы на то, чтобы несколько дней кормить целую дивизию. А ведь где-то так нужны эти продукты! На глаза Гальса навернулись слезы. Он до отказа набил себе живот. Да и все мы с сожалением смотрели на уничтожение склада, не переставая дымить сигарами: они, по крайней мере, достались нам. Мы отдохнули и снова отправились в путь. А в это время Красная армия заняла Конотоп. Немецкие войска отступали.

Наша рота врезалась в левый фланг наступающих русских войск. Танкам удалось пробиться через резервную зону противника. Враг разбежался, не дав нам открыть огонь из орудий. Однако тем же вечером русские повернули назад и сосредоточили на нас свои усилия. Немецкие танки подожгли шесть русских. Орудия наконец начали стрелять. Впервые я увидел в действии немецкие реактивные установки. Наша и еще две роты под командованием капитана Весрейдау защищали левый фланг бронетанкового соединения. Кое-кто забрался на броню танков, остальные плелись за машинами, двигавшимися со скоростью пешехода.

Странно: когда солдаты считают, что завладели инициативой, они готовы выступить против намного превосходящего по численности врага. За последние два дня наши танки никому не удалось остановить. Мы решили, что нам все под силу. Три роты, отрядами по тридцати человек, пробирались холодной ночью сквозь кустарник. Неподалеку слышалось урчание двигателей. Оно вселяло в нас уверенность, а русских, шедших нам навстречу, должно было испугать. Доносились и выстрелы.

Так мы шли километра три. Вдруг вокруг все вспыхнуло, и все восемьсот человек, как один, бросились на землю. Стальные каски отражали вспышки не хуже зеркала. Танки тут же укрылись за кустарником, а их дула поворачивались в поисках врага. Мы собрались с духом и приготовились к обстрелу русских гранатометов. Небо осветили две фиолетовые вспышки: сигнал к наступлению. Немного поколебавшись, мы поползли вперед. Некоторые даже встали. Большинство русских осветительных ракет отухли, и мы воспользовались перерывом для броска.

Я добрался до оврага, на краю которого рос низкий кустарник. Со мной поравнялись еще два солдата. Их прерывистое дыхание выдавало наше нервное напряжение. Пробираешься по лесу ночью и ожидаешь: вот-вот заденешь за куст, вспыхнет огонь и осколок поразит тебя. Идти тихо было совершенно невозможно, а для русского снайпера в любой момент может представиться отличная возможность. Но стояла тишина. Враг, бывший совсем рядом, решил укрыться и подольше подержать нас в стрессовом состоянии. Мы медленно и осторожно продолжали наступление. В висках стучало, сам я напрягся, готовясь в любую секунду сорваться с места.

В двадцати—тридцати метрах слева послышался шум голосов, и мы бросились в высокую траву, прощаясь с жизнью. Я упер приклад винтовки в плечо и, закрыв глаза, приготовился стрелять. Однако ничего так и не произошло. Слева, откуда донесся звук, двое русских сдались нашим солдатам. Мы ничего не понимали. Что творится у них в голове: ведь им приказали нас задержать! Остается строить предположения. Может быть, решили, что отрезаны от основных сил, и испугались. В то время, когда так силен был дух отмщения, русские боялись нас не меньше, чем мы их. Мы даже решили сначала, что нас завлекают в ловушку.

Прошел час, прежде чем нам удалось перегруппироваться. В это время в бой вступили наши танки. А мы тихо отошли, погрузились на машины и снова поехали. Разведчики на мотоциклах сопровождали тяжелые машины.

Впереди, километрах в трех, танки оттесняли врага почти без сопротивления. Именно тогда наступил рассвет и на нашу колонну, растянувшуюся на пятьсот метров, упали первые лучи света. Передовые подразделения вели обстрел всю ночь. Впереди за туманом виднелся город, названия которого я уже не помню. Моторизованные части «Великой Германии» вели там уличные бои. Вскоре и мы вошли в город. Ставни были плотно закрыты. Мы медленно ехали по улицам. По обеим сторонам шли солдаты с винтовками в руках, готовые к любым неожиданностям. Мы добрались до площади. Здесь стояло несколько машин, среди них две санитарные. Под охраной сгрудилось до тридцати русских жителей. Все вокруг горело. На несколько минут мы остановились.

Тротуара не было. Дома стояли как попало. Как и любое предместье бесчисленных русских городов, все выглядело как огромный скотный двор. Деревни, затерявшиеся в дикой степи, с их избами, повернутыми к северу, казались гораздо красивее. Предместья же городов производили тоскливое впечатление. Мы остановились, чтобы помыться и запастись водой. Одни развесили одежду на ветвях деревьев, другие поливали себя водой из корыт, несмотря на холодную погоду и противный ветер. Больше всего нас томила жажда. Фляги для воды маленькие, и мы взяли запас, налив ее в любую посуду, которая попадалась под руку.

Следуя за ветераном, мы перелезли через забор, за которым находился садик. С ветвей ближайшего дерева свешивались недозрелые груши, которые мы ели с удовольствием. Откуда ни возьмись появился русский. В руках у него была корзина с грушами. С вымученной улыбкой он сказал что-то ветерану, не отрывая взгляда от его кобуры. — Давай, — сказал по-русски ветеран, протягивая руку. Тот передал корзину, и ветеран взял из нее грушу. Попробовав, выплюнул ее, взял другую, которую постигла та же участь. Так повторилось раз пять-шесть. Затем ветеран начал кричать на русского. Тот отступил назад.

— Да они же гнилые, — прорычал ветеран, вернувшись к нам. В надежде спасти сад русский дал нам плоды, которые оставил для свиней. Стоило нам это понять, как мы энергично затрясли дерево. Русский удалился. На северо-западе грохотали орудия.

Наши передовые части вступили в схватку с врагом. Продолжив путь, через полчаса мы снова выбрались из грузовиков. Свисток фельдфебеля призывал готовиться к бою. Он уже кипел километрах в двух, в небольшой деревне рядом с фабрикой. Весрейдау кратко объяснил нашу задачу: нейтрализовать крупные части противника, удерживающие деревню. На выполнение задания были высланы две роты. Остальные продолжали движение.

Мы направились в деревню, куда уже были стянуты реактивные установки и противотанковые орудия. Наблюдавшие за нами из окопов русские тут же обстреляли нас снарядами. Если бы они прицелились получше, нам всем настал бы конец. К счастью, этого не случилось: мы бросились в укрытие. Наши две роты разделились и частично окружили окопы русских. Затем мы десять минут ждали, пока капитан обсудит предстоящую операцию с подчиненными. Офицеры вернулись к нам и назвали позиции, которые следовало занять. Пока они объясняли, мы осмотрелись вокруг, выискивая любое место, где может укрыться враг. Но все было тихо, и задача, поставленная перед нами, казалась детской.

Ничто не шевелилось. Слышался только шум удалявшихся по дороге бронетанковых частей. Русские вели себя тихо. Многие даже подумали, что с ними уже покончено. Раздался приказ: «Вперед!» Из укрытия, пригнувшись, вышли солдаты. Слышался смех. Что это было? Игра или бравада? Солдаты дошли до первых изб. По-прежнему тихо, никого не видно. Я присоединился к своему взводу. Тут был и Гальс. Мы обменялись с ним взглядами, говорившими гораздо больше, чем долгие беседы. Теперь все пойдет иначе, думалось нам. Бои на Дону и отступление из-под Белгорода остались в прошлом. Больше этого не повторится. Мы знали, конечно, что война еще не кончилась, но за последнюю неделю враг все время отступал. Солдаты пробирались через развалины, в их числе было пять-шесть танкистов. Один из них швырнул в раскрытое окно гранату. Через секунду в воздухе раздался взрыв, а затем стон, которых мы слышали уже немало.

Из окна выскочила русская женщина в белом, поднялась и, крича, побежала к нам. Один из солдат поднял ружье, и нам показалось, что оно выстрелило. Но женщина продолжала бежать. Никто не произнес ни слова. На секунду война остановилась. Гренадеры вышибли дверь и бросились в дом. Вышли еще три мирных жителя: двое мужчин и ребенок. Русские не вывезли из деревни мирное население. Нам придется учесть, что здесь остались гражданские. Весрейдау понял это. Из установленного на полугусеничной машине громкоговорителя раздалось несколько слов по-русски. Наверное, русским предоставлялась возможность сложить оружие. Но машина прошла всего сто метров, когда произошла трагедия. Неожиданно машина взлетела на воздух, а в воздухе прозвучало несколько оглушительных взрывов. Разлетелись ближайшие избы.

Деревня скрылась из наших глаз под облаками пыли и дыма. Из горящей машины выскочили две обугленные фигуры. — Осторожно, мины! — крикнул кто-то. Но его голос заглушил грохот гаубиц. Впереди поднялись огненные гейзеры. С домов полетели крыши. Русские тотчас отреагировали на обстрел. Они открыли огонь из двух батарей тяжелых гаубиц. Разорвавшийся в ста пятидесяти метрах от нас снаряд сотряс землю. Несмотря на то что вокруг было полно мин, раздался сигнал к наступлению. Мы выбежали из укрытия и бросились к ближайшему холму. Впереди вели огонь зенитки. Русские обстреливали все вокруг из многоствольных пулеметов, установленных на грузовиках.

Еще пятнадцать минут назад все казалось так просто. Теперь же положение коренным образом изменилось. Нашей уверенности словно и не было. В развалинах среди кирпичей нас укрылось пятеро. От каждого взрыва мы еще глубже закапывались в грязь. Со стороны другой кучи кирпичей до нас доносился крик фельдфебеля. Он приказывал открывать огонь по всему, что мы увидим. Однако даже самый храбрый из нас не поднял головы. Лишь зенитные и реактивные орудия не прерывали обстрел врага. Но у того пока что было преимущество. В тридцати метрах от нас убило пятерых солдат, засевших за небольшим сараем. Последние два оставшихся в живых не знали куда бежать и в отчаянии ожидали своей участи. В конце концов они бросились на землю среди трупов товарищей. Заструилась кровь. Серая пыль впитывала ее, как промокашка.

Слева загорелось сразу несколько сараев. Дым поднимался высоко в небо. Огонь разрастался с потрясающей быстротой. Даже нам стало жарко. Оттуда в спешке кто-то выбежал. Загорелись избы, находившиеся рядом. Из горящих домов бросились бежать русские, как штатские, так и военные. Мы перестреляли их, как кроликов. Должно быть, наш снаряд угодил в склад с горючим. Русские дорого заплатили за то, что сосредоточили близ него столько народу. Враг бросился бежать. Разобраться с теми, кому удалось спастись, было предоставлено нам.

Перед прицелом моей винтовки время от времени появлялся силуэт русского. Спуск курка, облачко дыма — и я ищу уже новую жертву. Буду ли я прощен? Виноват ли я? Вот передо мной уже раненый молодой парень. На несколько секунд он замер передо мной, а затем бросился бежать. Но было поздно. Его лицо посерело. Он схватился обеими руками за грудь и упал лицом на землю. Заслужу ли я прощение? Смогу ли это забыть? Страх, перерастающий в безудержную смелость, заставляет невинных юношей совершать настоящие преступления. Для нас, как и для русских, все, что двигалось, превращалось в опасность. Нас охватывало желание убивать, которое стоило жизни и нашим солдатам, бросившимся преследовать врага.

Наши крупнокалиберные орудия расстреливали окраину деревни, где располагалась русская артиллерия. Несгоревшие еще избы мы брали одну за другой, бежали изо всех сил по земле, которая могла быть заминирована. Но нас ничто не останавливало. Гальс ворвался в конюшню и застрелил двух русских, отчаянно пытавшихся оживить свой пулемет. Ничто не останавливало покрывшие себя славой 8-ю и 13-ю роты немецкой пехоты. В сводках потом сообщалось: «Этим утром, после упорных боев наши войска взяли такой-то город». Наше дьявольское наступление продолжалось, несмотря на крики ефрейтора Вортенберга, схватившегося за живот, из которого струилась кровь.

Пока мы пробивались к фабрике, погибло еще несколько наших парней. В этот момент обстрел немецких орудий прекратился: возникла опасность попасть по своим. Русские не желали уступать ни пяди земли и отчаянно сражались за район, окружавший фабрику. Я не помню, что именно произошло. Мой взвод присоединился к ребятам ветерана, которые расположились передохнуть в цементном погребе. Мы осушили фляги, но так и не утолили жажду. Все покрылись грязью. Рядом сидел радист. Он вызвал командира роты, капитана Весрейдау. Бой слегка поутих. Немецкие войска производили перегруппировку, готовясь к решающему наступлению. В распоряжении взвода ветерана была зенитная установка и два пулемета. В нашем взводе — пулеметы и винтовки. Сержант расположил нас вдоль цистерны и указал позиции, на которые мы должны выйти во время атаки. Сложнее всего было пережить минуты ожидания.

Внезапно появились русские. Они пробирались через строительные леса. В руке один из них нес белый флаг. Их было не меньше шестидесяти; не солдаты, а скорее всего, рабочие с фабрики или же партизаны. Они подошли к нам и начали переговоры. Ветеран прекрасно владел русским и о чем-то поговорил с пленными. Потом солдаты отвели их в сторону. Наступило странное спокойствие, когда казалось, что дружелюбные слова, которыми обменяются противники, смогут прекратить насилие. Мы сядем и выпьем.

Но мы не задумывались над этим, не понимали, как трудно было предпринять шаг, на который решились эти люди. Даже те, кто стремился выжить и понимал, как трудно нашим противникам, не отрывали взгляда от фабрики: скоро мы должны будем атаковать ее. У животных инстинкт выживания гораздо сильнее, чем у людей. Они бегут от огня. А мы, избранные, цари природы, упорно идем вперед, как моль, стремящаяся к свече. Это и называется храбростью, которой мне так недостает. Глотку сдавил страх. Я чувствовал себя овцой на пороге скотобойни.

Думаю, не я один испытывал подобные чувства. Солдат с почерневшим лицом, стоявший рядом, пробормотал: — Уж сдались бы, что ли! Но какое значение имело, что мы чувствуем? Зазвонил телефон. Раздался приказ:

— Взвод, вперед! На первый, второй рассчитайсь! Первый, второй... Первый, второй... Я стал «первым» и, следовательно, мог остаться в цементном убежище, которое для меня в тот момент было лучше любого дворца: ведь снаружи бушевала смерть. Я подавил улыбку: вдруг фельдфебель заметит и отправит меня в бой. Мысленно я благодарил Бога, Аллаха, Будду, небеса, землю, воду, огонь, деревья — все, что мне приходило в голову. Ведь я остаюсь в подвале, который станет мне прикрытием.

Солдату рядом выпал номер два. Он отчаянно взглянул на меня, но я упорно глядел мимо, чтобы он не заметил моей радости. Я смотрел на фабрику, как будто именно я должен совершить этот бросок, как будто мне выпал второй номер. Но пойдет проверять фабрику мой сосед. Фельдфебель дал знак, и сосед вместе с остальными вышел из убежища. Тут же застрекотали русские пулеметы. Перед тем как скрыться на дне убежища, я видел, как пули выбивают фонтанчики пыли по пути следования бегущих солдат. Разрывы орудий и гранат заглушали крики раненых.

— Внимание! Номера два — вперед! Ринулся вперед ветеран, не расстававшийся со своим пулеметом. А вот настала и моя очередь! Вокруг поднималась земля, а я почему-то стал думать о номерах. Обычно люди начинают счет с единицы. Почему же на этот раз вперед пошли «вторые»? Но вопрос повис в воздухе. Я не успел придумать на него ответ, когда раздался приказ:

— Номера один! Вперед — пошли! Секунду поколебавшись, я выскочил из убежища, как чертик из коробочки. Вокруг стояла темнота. Кружащаяся пыль окутала все туманом, в котором вспыхивали лишь разрывы снарядов. Я добежал до фундамента сарая. Там лежал мертвый немецкий солдат. Его глаза застыли на раскрытой казенной части пулемета. Странно. Как часто люди умирают вот так незаметно. Два года назад, увидев женщину, которую переехала бочка с молоком, я чуть не упал в обморок. Проведя почти два года в России, я перестал замечать смерть. Трагическое стало казаться мелким и незначительным.

В двадцати пяти метрах один за другим взорвались несколько грузовиков. Погибло четыре или пять бегущих солдат. Русских или немцев? Кто их разберет. Я с двумя товарищами оказался в открытом убежище, сооруженном из грязных досок. Русские построили его, чтобы установить пулемет. Мы сидели чуть ли не на трупах четырех иванов, убитых взрывом гранаты.

— Поразил их одним махом! — похвастался молодой солдат из «Великой Германии». Зенитный огонь вынудил нас прикрыться трупами. В край блиндажа попал снаряд. Земля и доски попадали нам на головы. Попало в солдата, сжавшегося в комок между мною и мертвым русским. Он дернулся, а я собрался бежать. В блиндаж попал еще один снаряд, взрывом меня отбросило к противоположной стене. Я решил, что мне переломало ноги, и, боясь пошевелиться, лишь тоскливо звал на помощь. Брюки были разорваны, но на коже под ними ран вроде не наблюдалось. Я вновь укрылся между трупами русских и упал на раненого солдата. Мы лежали рядом, наши головы касались друг друга, а вокруг сыпались осколки.

— Вся спина горит, — простонал он. — Скажи, чтобы принесли носилки. Я бросил на него взгляд и закричал: — Санитар! Но два пулемета, стрелявшие рядом, заглушили мои крики. Здоровяк из «Великой Германии» призывал нас наступать:— Давайте, ребята! Кое-кто уже добежал до цистерны с водой!

Я взглянул на раненого. Тот, схватив меня за рукав, глядел с мольбой в глазах. Я не знал, как объяснить ему, что ничем не могу помочь. Здоровяк выпрыгнул из убежища. Я резко отстранился и повернул голову. Раненый все еще звал меня, но я уже выскочил из блиндажа и со всех ног побежал за солдатом. Тот опередил меня метров на пятнадцать. Я оказался с солдатами огневого взвода, которые лихорадочно устанавливали два зенитных орудия. Я как мог помогал им. Пехотинец с разбитым в кровь лицом сказал, что русские укрылись в центральной башне.

Ветеран, которого я только сейчас заметил, проревел: — Ну теперь им капут! Его лицо, покрытое слоем грязи, озарила яркая вспышка. Башню окутало дымом. Русские не выдержали обстрела. Наши роты покончили с последними очагами сопротивления. Теперь слышались лишь отдельные выстрелы.

Мы бросились в развалины фабрики. Это была победа, но особой радости она не доставила. Не в силах прийти в себя, мы бродили среди развалин. Пехотинец не задумываясь поднял табличку, на которой что-то было написано кириллицей. Может, указатель, может, слово «туалет». Город перешел в наши руки. Мы захватили триста раненых, а не менее двухсот солдат противника расстались с жизнью. На окраине города капитан Весрейдау выстроил свои роты и назначил перекличку. Мы недосчитались шестидесяти человек. Голену Грауэру выбило глаз.

Собрав человек пятнадцать раненых, мы ждали, когда прибудут санитары. Было непросто разыскать воду. Пришлось опустить ведра в колодец в развалинах одной избы. Вода покрылась сажей. Раненые стонали от боли. Многие бредили. Было ранено еще и семьдесят пять русских.

Что было с ними делать? В принципе мы должны были оказать им помощь. Но приказы требовали от нас срочно воссоединиться с дивизией, как только мы закончим операцию. Так что русских раненых мы бросили, а наших погрузили на лафеты и тягачи, совсем не напоминавшие кареты «Скорой помощи». Возникла проблема и с пленными. Их было пятьдесят. Наши машины были и так набиты до отказа. Теоретически раненых и пленных должны везти машины с боеприпасами и горючим, по мере того как они освобождаются от груза. Но в дивизии уже и так было не меньше тысячи пленных. Что с ними делать? Немцы и русские вскарабкались на все, что в состоянии было двигаться.

Мы бросили последний взгляд на город. Над ним поднимался густой дым. В небе сгустились тучи. Вскоре дождем омоет могилы сорока немецких солдат, принесенных в жертву ради подавления очага вражеского сопротивления, который мы даже не стали удерживать. Мы готовились к очередной операции. Не потому, что нами двигало стремление к завоеванию. Просто нужно было прикрыть массу отступавших войск, которые отходили на западный берег Днепра. Никто не улыбался. Мы знали, что наша победа никак не повлияет на исход войны. Надеялись лишь, что она имеет хоть какое-то стратегическое значение. А сами бои приносили только одно — невероятный страх и неизлечимые увечья.

Молодой светловолосый солдат, сидевший рядом с водителем машины, в которую набилось человек тридцать, начал играть на губной гармошке. В наших ушах, почти потерявших способность слышать, зазвучала красивая мелодия: «Мы с тобой, Лилли Марлен, мы с тобой, Лилли Марлен...» Медленная мелодия, наполненная тоской. Гальс слушал. Его рот был приоткрыт, но он молчал и лишь смотрел в пустоту.

Мы ехали в течение часа, то есть проделали километров пятьдесят. Наконец стемнело. Все мечтали остановиться и очиститься от грязи, покрывавшей нас с головы до пят. Все мы устали и хотели спать. Конечно, никто не отказался бы от удобной постели в теплых казармах, но нам подходило любое место, где можно растянуться и ни о чем не думать. Мы знали: стоит остановиться, как мы все бросимся на траву и тут же заснем. Небо потемнело от туч. Началась гроза, пошел ливень. Мы раньше проклинали дождь, но теперь радовались ему: он смывал грязь с наших лиц. Вскоре на нас полились целые потоки воды: Провидение делало подарок и друзьям и врагам. Форма, наша, серо-зеленая, и русская, светло-коричневая, прилипла к телам. Мы смеялись друг над другом, как игроки двух команд, встретившиеся в душе после игры. Перестали даже испытывать ненависть и желание отомстить.

Возобладала усталость. Пришлось сооружать укрытие. Мы накрыли плечи и головы плащ-палатками. Почти никто не понимал русского языка, но мы смеялись и обменивались куревом: ганноверский табак на махорку из татарской степи. Мы хохотали и смеялись просто так, но при этом испытывали самую невероятную радость, доступную людям. Обмен табаком, дымок, вьющийся из-под плащ-палаток, отчего мы кашляли, смех без удержу — все это стало крохотным островком радости в море трагедий. Мы забыли разделявшую нас вражду, к нам снова вернулась способность наслаждаться жизнью.

Неожиданно мне пришла в голову страшная мысль. Неужели завтра нам надо будет застрелить наших русских спутников? Но это же невозможно. Не может быть, чтобы такое продолжалось и дальше. Нас нагнал моторизованный полк, который также остановился посреди долины. На мотоциклах, прикрытых листвой деревьев, поблескивали дождевые капли. Весрейдау направился к командиру полка. На мотоциклистах были длинные штормовки, защищавшие их от дождя. Однако все их вещи, необходимые для лагеря, находились в грузовиках провиантской колонны. Так что поспать им не пришлось.

Два солдата разносили еду: протухшую сосиску на каждого солдата и ломти хлеба — их надо было поделить на восьмерых. Пленным еды не полагалось: теоретически их должна была накормить дивизия. Мы хотели было отойти в сторонку и там расправиться с пищей, но приходилось сидеть всем вместе. Еду было невозможно скрыть. Русские не отрывали глаз от хлеба. Наконец, мы разломили его и отдали этим людям, которые еще несколько часов назад пытались нас убить.

Проглотив последние крохи хлеба, мы так и остались голодными. Всем хотелось пить, но фляги уже были осушены сразу после боя. Мы добились разрешения пойти поразмяться, но не более того. Бочек с водой поблизости не было: местность вокруг была необитаемая. Пришлось собирать воду с листьев деревьев. Напившись, мы отправились в путь с мотоциклетным полком. Дождь наконец прекратился, но время от времени сверкали молнии и гремел гром. Были и другие вспышки, но они к грозе отношения не имели. Это стреляли орудия у Конотопа. Там шел грандиозный бой. Мы надеялись увидеть крышу над головой для ночевки. Вместо этого нам предстояло выдержать очередное сражение.

Лицо светловолосого парня, который совсем недавно играл на гармонике, постарело на двадцать лет. Прибыли в город, темный, обезлюдевший. То и дело взлетали осветительные ракеты. В воздухе раздавался грохот взрывов, от которых вылетали стекла. Снова пошел дождь, правда небольшой. Раздался приказ выйти из грузовиков. Сбившись в кучу, мы пошли за командирами, а водители грузовиков оставили свои машины на улице радом. Глаза слипались. Я, как робот, следовал за солдатом, идущим впереди меня, и даже не осознавал, что меня снова ведут в бой.

Что же случилось той ночью в Конотопе? Я помню взрывы, пожары, обрушившиеся дома и темные улицы. Ручьи воды и потяжелевшие сапоги, которые я едва волочил. Отекшие ноги. Стук в висках. Ужасная усталость, клонившая меня к земле. Тяжесть ранца и патронташа. И враждебный мир... Утро было серенькое, как утро приговоренного к казни. Меня сломил сон, и я забыл про кошмарную явь. Мы разлеглись на лестничной площадке, крыша которой защищала нас от дождя. Правда, иногда порывы ветра доносили и до нас капли дождя. Проспали несколько часов. Затем нас разбудили. Лица у всех — белые и вытянувшиеся.

Наши родители, наверное, не сразу бы узнали нас. Голова раскалывалась от боли. Я лежал и думал, что принесет нам новый день. Перед моими глазами стояло облупленное здание в несколько этажей, далее несколько жалких лачуг, служивших убежищем бродячих котов и солдат, ищущих место для постоя. В дальнем конце улица была перегорожена камнями. Накануне вечером русские обстреляли город. Я пытался увидеть еще хоть что-то, но тут подошел ветеран с двумя котелками горячего супа. Одному Богу известно, где он его обнаружил. Его серая грязная форма соответствовала по цвету окружающему фону, а исхудалое лицо под тяжелой каской как нельзя лучше подходило к обстановке. Я поднял голову: небо покрывалось серыми облаками.

— Кто хочет есть, тому лучше проснуться, — произнес ветеран, поставив котелки. Я растолкал Гальса. Он вскочил, но, поняв, что дело не в обстреле, собрался и, что-то пробурчав, выпрямился, потирая затекшее тело.

— Господи, как я ото всего устал, — произнес он. — Где мы и какого черта нам здесь понадобилось? — Идите поешьте, — сказал ветеран. Мы молча поглощали суп, который уже начал остывать. Кто-то предпочел еще поспать. Но тут поступил приказ: отправляться в путь. Мы пошли через разрушенный район Конотопа. Мы так устали, что лишь разрывы снарядов или рев самолета заставляли нас бросаться на землю. А затем мы вставали и снова плелись.

Я чувствовал, что заболел. Голова раскалывалась, спина ныла, меня трясло, как в лихорадке. Но что поделать... Если станет совсем плохо, попытаюсь попроситься в госпиталь. Но для этого не иначе как придется упасть в обморок. Мы оказались в районе, который пострадал больше остальных. В развалинах стоял огромный «тигр». Взрыв мины повредил ему правую гусеницу, но это не мешало ему посылать снаряды в сторону противника.

В развалинах могли быть русские. Мы осторожно пробрались через руины и в конце концов получили приказ остановиться. Надрываясь от усилий, мы с Гальсом подтащили ко дну окопа тяжелые камни, чтобы не сидеть в воде. Смотрели друг на друга и молчали. Все и так было сказано. События разворачивались так быстро, что от одного этого можно было сойти с ума.

— Ну и запаршивел же ты, — наконец проговорил Гальс. — Я болен. — Все мы больны, — ответил Гальс, не отрывая взгляда от развалин. На секунду наши взоры встретились, и на лице его я прочитал глубочайшее отчаяние.

Что с нами будет? Эта мысль преследовала меня. Не может же так дальше продолжаться! Мы живем уже год как цыгане. Да и это слабое сравнение. Даже беднейшие цыгане и то живут лучше. Прошел целый год, и сколько же друзей я потерял. Всколыхнулись воспоминания: Дон, шоссе имени Третьего Интернационала, Учени, батальоны солдат, Эрнст, Темпельгоф, Берлин, Магдебург, ужасы Белгорода, отступление и Вортенберг, истекающий кровью.

Как получилось, что судьба оставила меня в живых? Перед глазами прошло столько смертей, что я уже и не знал, вправду это или мне привиделось. Каким чудом спаслись Гальс, Ленсен, ветеран, другие ребята из нашего взвода? Ведь нам невероятно везет, все мы живы. Но любое везение когда-либо закончится. Завтра похоронят ветерана, а может, Гальса, а может, и меня. Я огляделся вокруг. Да, да. Скоро настанет и моя очередь. Я погибну, а никто этого не заметит. Мы уже ко всему привыкли. Обо мне будут печалиться, пока пуля не попадет в следующего солдата: трагедии, следующие одна за другой, быстро стираются из памяти.

Ужас охватил меня. Руки задрожали. Я вспомнил, как ужасно выглядят мертвецы. Я вдоволь насмотрелся на солдат, падающих лицом в грязь; так они и остаются лежать. А родители?.. Мне нужно их повидать. А Паула? В глазах стояли слезы. Гальс смотрел на меня, безразличный к страданиям, к смерти, ко всему. С этим ничего нельзя поделать: люди кричат от страха, стонут умирающие, льются реки крови, но война все равно продолжается, и ей на все наплевать. Нам остается лишь надеяться. Но на что? На то, что нас подстрелят и мы тоже будем лежать лицом в грязи? А ведь стоит лишь приказать — и сражения прекратятся. Ведь люди всего-навсего люди...

Так я плакал и говорил сам с собой. Гальс не обращал на меня внимания. — Гальс, — произнес я. — Надо выбираться отсюда. Мне страшно. Он взглянул сначала на меня, потом на горизонт. — Куда еще уходить? Спи. Ты болен. Во мне вспыхнула ненависть. Но ведь Гальс всего лишь часть царящего вокруг безразличия.

Неподалеку раздался выстрел танка. Русские ответили на него полудюжиной снарядов. В городе уже почти не осталось целых зданий. Масса раненых и убитых. А что если погиб ветеран? Все вдруг стало невыносимым. Я обхватил руками голову и сжал ее так, будто пытался раздавить охватившее меня отчаяние.

Наконец очнулся и Гальс — с раздражением взглянул на меня: — Спи ты, ради всего святого. Так больше нельзя. — Разве тебе не все равно, засну я или умру? Тебе плевать. Всем плевать. Всем на все наплевать. И даже если подстрелят тебя.

— Верно. Ну и что с того? — Что? Нужно что-то делать, а не сидеть просто так. Гальс, видимо, чувствовал то же, что и я, но равнодушие и апатия взяли у него верх над раздражением.

— Говорю же тебе, спи. Ты болен. — Нет! — Теперь я уже кричал. — Пусть лучше меня убьют, и все наконец закончится. Я вскочил и вылез из убежища. Но не успел сделать и двух шагов, как Гальс схватил меня за ремень и втащил обратно.

— Отпусти, Гальс! — завопил я. — Ты что, оглох? Отпусти! — Заткнись, ради бога! И успокойся! Он стиснул зубы и обхватил здоровенными руками мою шею.— Ты не хуже моего знаешь, что нас пристрелят, одного за другим. Отвяжись от меня. Какое тебе дело? Не все ли равно?

— Вовсе нет. Время от времени мне нужно видеть твое лицо, лицо ветерана или этого подлеца Линдберга. Слышишь? Будешь ныть дальше, я тресну тебя по башке, чтобы успокоился. — Но если русский подстрелит меня, я же все равно умру, и ты ничего не сможешь поделать. — Ну что ж! Всплакну по тебе так же, как плакал, когда умер мой младший брат Людовик. Но тебя подстрелят только тогда, когда ты сам нарвешься на пулю. Я содрогнулся. По лицу текли слезы. Мне хотелось расцеловать друга в его грязные щеки. Гальс ослабил хватку и наконец отпустил меня. Мы оба улыбнулись. В конце того же дня провалилась третья попытка нашего наступления. К этому времени развалины почти сравнялись, только торчали трубы.

Положение наше стало безнадежным. Офицеры всеми способами пытались скрыть то, что мы окружены. На следующий день мне приказали встать с постели и перейти в подвал, где было безопаснее. Здесь собралось уже пятьдесят больных и раненых. Я выглядел ужасно. Санитар вставил мне в рот градусник: температура около сорока. Мне сказали, чтобы я сидел в углу и ждал утра, пока мной займутся. Город подвергался тяжелому обстрелу и с земли и с воздуха. Санитары сбились с ног: без конца прибывали новые раненые. Товарищи вернулись на линию обороны. К полудню санитары напоили меня хинином и заставили уступить место солдату, истекавшему кровью.

В глазах двоилось. Я проковылял по лестнице и вышел из подвала. Меня ослепило солнце. Повсюду тянулись облачка дыма. Легко раненные переговаривались. Они сообщили мне, что мы окружены. Ужасная новость была страшнее бомбежки. Каждый стал беспокоиться за себя, и офицерам пришлось пойти на самые жестокие меры, чтобы избежать позорного бегства. Окружение... положение безнадежное... русские под городом... мы в ловушке... Надеялись, что люфтваффе поспешит на помощь... Но вместо нашей авиации мы услышали грохот «Яков» и «Плов». Русские бомбы уничтожали то, что осталось от города.

Никто не знал, что точно происходит. Я вспоминаю перекличку. Фельдфебели собирали всех. Избежать боевого построения можно было только лишившись ноги. Остальные, в том числе и я, должны были воевать. Нас с несколькими перевязанными солдатами отправили в район боевых действий. На площади, окруженной домами без крыш, собрали новый полк. Среди пяти-шести офицеров я сразу же узнал капитана Весрейдау. Совсем рядом, на северо-западе, раздавался грохот сталинских орудий. Они заглушали наши голоса и вызвали панику, с которой было невозможно справиться. Во рту у меня стояла горечь, а исхудавшее тело едва держалось на ногах.

Говорил Весрейдау. Ему пришлось повысить голос: так сильно грохотали пушки. Наверно, он предпочел бы объяснить все подробнее, но времени не оставалось, к тому же наши три роты могла атаковать русская авиация. Но Весрейдау сказал главное: — Товарищи! Мы окружены... Вся дивизия... окружена. Это мы и так знали. Но, услышав новость из уст начальства, пришли в ужас. Уж если офицеры признали положение опасным!.. Послышался вой русских «катюш». Он подтверждал слова Весрейдау.

— У нас остается лишь одна надежда, — продолжал офицер, — сосредоточение войск в одной точке на востоке и быстрый прорыв. Мы выступим силами всех частей. Успех операции зависит от мужества каждого. В бой вступят мощные пехотные полки, находящиеся по другую сторону русского кольца. Знаю: если каждый выполнит свой долг, нам удастся прорвать окружение. В храбрости германских солдат я не сомневаюсь. Весрейдау отдал честь и приказал готовиться. Роты прибыли в пункты, из которых следовало начать решающее наступление. Среди нас было много раненых, которым больше подошла бы теплая постель, чем жаркие бои. Были и больные, вроде меня. Остальные чертовски устали. Именно их и призывал Весрейдау проявить муже ство. Храбрые германские солдаты напоминали старых кляч, которых ведут на скотобойню.

Но у нас не было выбора: или атаковать, или погибнуть. О плене в то время и речи быть не могло. Пережив тяжелый удар, мы почувствовали, как сильно связаны друг с другом. Появились последние сигареты и куски шоколада, которые обычно поглощались втайне. Окружающее наводило на меня тоску. В животе все переворачивалось, я замерз. Поискал знакомое лицо, но вокруг были одни чужаки. Должно быть, моих друзей направили в другой взвод. Для меня они стали братьями, и без них я чувствовал себя потерянным. Я стал мечтать о мягкой постели с шелковым бельем, подражая ветерану: тот тоже любил говорить о подобной роскоши, которой он в общем-то и не знал, ему никогда не сопутствовала удача. Но он умел мечтать. Иногда, растянувшись на жесткой земле, он улыбался, и в улыбке его виделось такое благодушие, что становилось ясно: ветеран отрывался от реальности, его мечта заступала ее место. Я еще не сумел себя так натренировать, и никакие мечты не заглушали грохота молоточков, стучавших в висках.

Впереди, на западе, дым поднялся так высоко, что загораживал небо. Горизонт окрасился огнем. Отступающие войска оставили на наше попечение раненых, но как с ними быть, мы не представляли. Медики, которых и так не хватало, сложили вещи и уехали или собирались уезжать. Раненых бросали прямо на улице. Они вынуждены были сами останавливать кровь, которая текла из их ран. Мы делали все возможное, но чем мы могли им помочь. Подошел толстяк ефрейтор:

— Только что бросили парня с разбитым коленом. Так орал, что я не выдержал. Дайте мне кого-нибудь в помощь. Пока что наш участок еще не подвергся обстрелу. Прямо перед нами шел бой. Сражения разворачивались также на северо-западе и юго-западе. Русская артиллерия била по району, расположенному севернее. Но когда до нас добрались задыхающиеся солдаты, русские принялись обстреливать наши позиции. Вновь прибывшие бросились врассыпную, ища укрытия.

Крики о помощи и стоны заглушали разрывы. Все, кто мог бежать, скрылись, искали любого убежища: по двум тысячам солдат, сосредоточившимся на площади, прошел огненный вал. Раненые так и остались лежать брошенные на улице, в грязи. Слышались стоны поверженных на землю все новых и новых солдат. Земля содрогалась, как под Белгородом. Грязные руки больных и раненых, смирившихся со смертью, начали скрести землю, и даже на морщинистых лицах ветеранов, уже много повидавших за свою жизнь, виделась паника. Совсем рядом, у кучи кирпича, в сгрудившуюся толпу солдат попал снаряд. В ручьях крови смешались плоть, кости и кирпич.

Удача по-прежнему сопутствовала мне. Я и еще три солдата бросились под лестницу в доме, оставшемся без стен и крыши. Подвал был забит сломанными стропилами и осколками шифера. Но каски спасли наши головы. На мгновение грохот прекратился. Мы услыхали стоны раненых, выглянули наружу и замерли от ужаса. — Храни нас Господь, — крикнул кто-то. — Там реки крови.

— Надо убираться отсюда, — раздался другой, почти безумный крик солдата, который выскочил на улицу. Мы бросились за ним. В воздухе то и дело слышались крики. Те, кому удалось выжить, направлялись на запад. Там ведь фронт, там прорыв, через который, может быть, удастся уйти. Помогали всем, кто еще мог стоять. Раненые цеплялись за пробегавших мимо.

Передо мной два солдата волокли по грязи раненого, наверное, друга, находившегося при смерти. Сколько они еще выдержат? Когда его бросят? Не знаю, сколько прошло времени. Русские обстреливали нас из пятидесятимиллиметровых орудий. Они вели огонь прицельно, со всех сторон. Мы старались все же не бросать раненых.

В полном беспорядке подошли к железнодорожной колее, на которой валялся искореженный паровоз и несколько русских трупов. Пути вели в какую-то траншею. Мы пробежали по ней, миновав второй разрушенный поезд. Здесь находились наши танки. Их окружали офицеры, солдаты и танкисты. Среди них оказался Весрейдау. Нам дали несколько минут отдыха. Доносившийся с юго-запада грохот стал еще сильнее. Кружилась голова.

Весрейдау с двумя помощниками прошли по рядам: — Поднимайтесь! Вперед! Надо двигаться! Дивизии удалось совершить прорыв. Если не поторопитесь, окажетесь в ловушке. Так что вставайте, чего ждете! Мы здесь последние. Солдаты, умиравшие от усталости, поднимались на ноги. Фельдфебели приказали бросить раненых, вынесенных из города. — Оставьте тех, кто не может идти. Сейчас нам нужны только живые!

Как ни молили нас о помощи раненые, пришлось их бросить, предоставив ужасной участи. Парализованные от страха люди поднимались на ноги и, превозмогая боль, шли рядом. Мне не хватает слов, чтобы описать решимость и героизм наших солдат. Преодолев себя, трусы стали героями. Но многим удалось пройти лишь половину расстояния. Мы пробились сквозь огневой вал, теряя сотни солдат, двигались почти девять часов, от одного окопа к другому, по дороге Конотоп—Киев, минуя сожженные танки и тысячи трупов. Возможно, кто-то из тех, кто читает эти строки, помнит официальные сводки. Летом 1943 года объявили, что попавшим в окружение под Конотопом немецким войскам удалось прорвать линию обороны противника. Но никто не сказал, чего это стоило. Впрочем, для нас наступал день избавления.

Ветер дул с горизонта. Иногда луч света освещал воду, текущую среди степи. Дождь не прекращался уже два дня. И все же мы надеялись, что он будет лить еще столько же. Если будем по-прежнему делать пятьдесят километров в день, то за пару суток доберемся до Днепра. В такую отвратительную погоду не летали самолеты. День без «Яков» означал спасение для нескольких сот человек. В этой части России вермахт лишился важнейшего источника своей мощи — подвижности. Люди из группы армий «Центр» тащились со скоростью не более пяти километров в час. Дававшая нам преимущество над огромными, но медлительными советскими формированиями мобильность теперь превратилась в воспоминание. Более того, вооружение Красной армии становилось все более современным. Мы оказывались лицом к лицу с чрезвычайно подвижными моторизованными полками свежих частей. В довершение всего русские, освободившиеся под Конотопом, теперь могли преследовать нас, пока мы медленно отступали.

Германская авиация, занятая на юге, отдала нашу часть неба «Якам». Те не преминули воспользоваться представившейся возможностью и нападали на нас, пользуясь своим численным преимуществом. Вот почему, несмотря на тяжелую одежду, пропитавшуюся водой, сношенные сапоги, лихорадку, невозможность выспаться, мы благодарили судьбу за ливень. Утром появилось пять самолетов большевиков, которым погода была не помехой. Наши солдаты отреагировали, как и полагается любому, кто желает спасти свою жизнь: они принялись искать укрытие в ровной долине. Но, будто животные, загнанные в ловушку, мы понимали, что выхода нет. Роты, находившиеся на непосредственной линии огня, бросились ничком, как предписывали инструкции.

Нескольких человек разорвало на куски, но тем не менее один самолет удалось сбить. Однако нам не повезло: этот самолет упал прямо на наш обоз, попав в грузовик с ранеными и образовав воронку метров двадцать шириной. Никто не закричал. Большинство даже и не взглянуло в ту сторону. Мы подхватили свои вещмешки и продолжили путь.

Слишком много мы повидали. Для меня, например, жизнь потеряла всякое значение. Конечно, остается дружба. Ведь есть Гальс и Паула. А за ними — воронка с внутренностями, кровью, отвратительным запахом. Помереть можно в одну секунду, а чужие кишки еще долго остаются в памяти. Мы шли не останавливаясь. А Днепра все еще не видать. Мы рассчитывали, что доберемся до реки за пять дней, но уже шел шестой. По этой грязи удавалось пройти не более тридцати километров. Никогда не приходилось мне раньше видеть такие огромные и пустые пространства. Грузовики, заправившиеся бензином, давно обогнали нас. Те же машины, на которые не хватило бензина, тянули едва живые лошади из числа тех, которых мы еще не успели сожрать.

Время от времени кто-нибудь сходил с машины, которую тянули две клячи, и продолжали путь пешком. Нам приказали ни при каких условиях не бросать оборудование. Обещали, что подвезут горючее. Только неизвестно как. Может, по воздуху. Тогда мы сможем заправить машины. И вправду, однажды утром самолеты доставили нам грузы. Два «Юнкерса-524» сбросили восемь здоровенных свертков с канатами. Ими можно было бы привязать машины к танкам. Но танки были уничтожены еще неделю назад под Конотопом. Две лошади тащили наш грузовик, на который я сложил все свое вооружение. Лошадей этих забрали год назад с полевых работ. Одна из них покрылась язвами, глаза ее лихорадочно блестели.

Через два дня у Днепра бравый конь получил свою награду. Фельдфебель-кавалерист застрелил его вместе с десятью остальными. Оставлять то, что могут использовать русские, было нельзя. Так мы стали применять тактику «выжженной земли». Соотношение здоровых и больных стало угрожающим. Наши командиры не уставали повторять: «В здоровом теле здоровый дух». Но в условиях отступления трудно было сказать, что страдало раньше — дух или тело. Больше чем у половины солдат и то и другое. К счастью, погода продолжала стоять отвратительная. Больным, особенно лихорадкой, приходилось несладко. Не хватало пищи, воды, раны покрылись грязью, на них висели лохмотья. Но лучше уж ветер, дождь и тяжелые облака, чем ясное небо и самолеты. Мы, не обращая ни на что внимания, продолжали свой медленный путь.

Два-три раза в день мимо нас проходили отряды прикрытия. Они должны были задержать врага, который, правда, не слишком активно нас преследовал. Мы знали, что можем распрощаться с прикрытием навсегда. Русские бронетанковые корпуса расправлялись с целыми полками. Отступление дорого нам обходилось. А на восточном берегу Днепра оно унесло больше всего жизней: здесь находилось столько людей и оборудования, а песок был таким ровным, что любой снаряд, посланный русскими, наносил максимальный ущерб. Те, у кого в здоровом теле оставался здоровый дух, может, и придумали бы, как избежать самого страшного, но таковых у нас не было. Глаза, привыкшие видеть всякое, все равно раскрывались от удивления.

Каждый солдат, кто добирался до границы безопасной зоны — берега Днепра, оказывался в состоянии невероятной паники. И тут же узнавал, что нужно растолкать остальных солдат, даже потопить их, чтобы уместиться на суда, часто тонувшие, так и не успев дойти до противоположного берега. На восьмой день пути, преодолев огромный холм, мы добрались наконец до берега реки, вернее, до огромного количества пехотинцев, стоявших на берегу. Повсюду раздавались ругань и перебранки. Доносился также звук двигателей, отчего у нас поднялось настроение: раз двигатели работают, значит, где-то есть бензин.

Мы знали, что в такой огромной стране без транспорта не обойтись, но даже и на нем не слишком далеко можно добраться из-за ужасных дорог. Но раз слышны моторы, значит, началась хоть какая-то реорганизация. В толпе виднелось множество машин, которые солдаты, несмотря ни на какие сложности, умудрились дотащить до реки. Но это был шум двигателей не грузовиков, а моторных лодок. Впрочем, их было явно недостаточно. На лодках перевозили и людей и машины. Оборудованию отдавалось предпочтение. Непросто было погрузить на суда, рассчитанные на перевозку телег с сеном, машины, орудия и легкие танки. К счастью, людей, заменявших портовые краны, было больше чем достаточно: даже на том месте, куда мы прибыли, их было не меньше тысячи. Солдаты стояли по шею в воде, держа доски, с которых производилась погрузка, пока вода не доходила им до подбородка. Им приходилось сражаться со временем.

Лишь через два дня после нашего прибытия, когда перевезли на другой берег реки все возможное оборудование, началась переправа пяти дивизий. В нашем распоряжении было десять судов, каждое из которых вмещало не более двадцати человек, и четыре баржи. Их тащили две маленькие лодки, снабженные переносным двигателем. Кроме того, имелось еще два странных понтона, каждый из которых вмещал сто пятьдесят человек.

В этом месте, к югу от Киева, ширина Днепра достигает восьмисот метров. Если бы мы выбрали для переправы район, расположенный севернее Киева, то оказались бы в густонаселенной местности, где наверняка нашлись бы лодки. Да и река там сужается до ста метров. И в самом Киеве остались мосты.

К вечеру третьего дня после нашего прибытия на западном берегу Днепра собралось уже десять тысяч человек. Первыми отправляли больных и раненых. Часто те, кто получил легкое ранение, уступали места тем, кто уже не мог идти. Несмотря на ливень и монотонную диету — конину, часто сырую, мы воспользовались вынужденной задержкой, чтобы отдохнуть. На третий или четвертый день все снова превратилось в ад. Стоило закончиться дождю, как мы услыхали грохот войны, вначале едва слышный, плохо различимый, а затем ясный. К нам сквозь грязь двигались танки. Одного урчания было достаточно, чтобы вызвать ужас среди восьмидесяти пяти тысяч солдат, оказавшихся в ловушке.

Все подняли головы и внимательно прислушивались. Мы вглядывались в темноту и пытались заметить то, что увидеть невозможно. Затем повсюду раздались крики: — Танки! Мы схватили поклажу и побежали к реке. Вдруг лодки отошли еще не слишком далеко, и мы успеем сесть. Крики ужаса раздались над рекой. Многие кидали пожитки и бросались в воду, надеясь доплыть до противоположного берега. Раздавались крики о помощи. Безумие распространялось, как лесной пожар. От усталости я был почти в бессознательном состоянии. С пятью-шестью солдатами мы сидели на горе мешков, брошенных на влажную траву, и смотрели, как несется мимо нас воющая толпа.

Офицеры, которые сохранили хоть немного самообладания, с помощью солдат, еще соображавших, что происходит, пытались вразумить толпу, будто пастухи обезумевшее стадо. Им удалось организовать несколько отрядов. Они поставили их на склонах холма. Солдаты должны были остановить советские танки. Солдаты растянулись в цепь вдоль берега реки, чтобы сохранить как можно больше жизней. Через полтора часа появились «Т-34». Их было немного. Они направлялись к Киеву, где шли напряженные бои. Я оставался на месте, когда разнесся слух, что из шин сделали плот и, возможно, на нем смогут переплыть на западный берег несколько солдат. Мы пробежали несколько сот метров и увидали у воды не менее сотни солдат. Несколько человек снимали покрышки с машин и сооружали из них плот. На нас воззрились отнюдь не дружелюбно. Наконец, какой-то здоровяк сказал: — Вы же видите, на этой штуковине не уместится и половина. Идите дальше, может, что там и найдете.

Он говорил то же самое тем, кто пришел раньше, но большинство все же осталось, надеясь пробиться на плот, если нужно, силой. Но это не для меня. Да и все равно этот плот затонет. Я пошел вверх по реке в обществе двух артиллеристов, отставших от своих частей. Мы пробирались сквозь густой туман. Повсюду на берегу стояли испуганные солдаты. Туман становился все плотнее, и наконец совсем стемнело. Мы перестали понимать, куда идем. Время от времени кто-нибудь проверял, где река, и кричал в темноту: — Вода там.

Так мы и шли, ни о чем не думая. А пройди мы еще дальше, то оказались бы под Киевом, где разворачивались кровопролитные бои. Но мы потеряли способность мыслить логически. Страх перед танками заставлял идти вперед, лишь бы спастись. Не важно куда, лишь бы уйти подальше. Время от времени в темноте возникали вспышки, доносился грохот орудий. Рядом прошел взвод. Людей было не видно, зато слышны голоса. — Берегись, иваны идут! Я вопрошающе взглянул на артиллериста, который шел рядом уже полчаса, но он смотрел только вперед, как затравленное животное. Мы потеряли способность понимать происходящее. Считали, что русские находятся справа, за холмами. А стрельба доносилась слева, со стороны реки. Теперь осталось лишь найти какое-нибудь укрытие. Наконец, забились на дно высохшего пруда и попытались осмыслить положение.

Один из моих спутников сказал, что русские небольшими отрядами ездят в лодках и расстреливают немцев. Судя по вспышкам, которые были видны на расстоянии нескольких сот метров, лодок действительно было немало. С запада летели снаряды. Они разрывались восточнее, за холмами. Это нас успокаивало. Артиллерист знающе произнес: — Это наверняка наши снаряды. Их звук я всегда узнаю. — Даже не думал, что нам придут на помощь, — заметил другой солдат, только что присоединившийся к нам.

Обстрел продолжался всего десять минут и вряд ли принес бы результаты: стреляли-то ведь наугад. Туман стал настолько плотным, что вспышек 77-миллиметровых орудий было почти не видно: казалось, мы смотрим через полупрозрачную ткань. Воздух становился все холоднее. — Господи, ну и холодрыга!

Вода, доходившая нам до середины сапог, почти замерзала. Сапоги здорово пропитались водой, и ноги совсем окоченели. — Так больше нельзя, — сказал артиллерист. — Надо выбираться отсюда, иначе долго мы не протянем. Да и чего нам бояться своих же орудий? Каждый сапог весил не меньше тонны. От усталости, которая ни на минуту не покидала нас, страх только усилился. Мы научились, как кошки, видеть в темноте. Но проникнуть сквозь туман, напоминавший густую гороховую похлебку, не смог бы и самый острый взор. Нос был забит так, что я мог дышать лишь ртом. Я плотно сжал губы, чтобы проникала лишь необходимая для поддержания жизни порция воздуха. Мы вышли из оврага и шагали словно в смеси воды и серы. Все внутри обжигало. Я вспомнил совет, который дал мне ветеран, но в голову не лезло ничего.

Тогда я принялся припоминать, что случилось со мной хорошего когда-нибудь давным-давно. Но и это оказалось невозможно. В голову полезла всякая дрянь^ Спины солдат напоминали спину матери, занятой чем-то долгим зимним вечером, или спину брата, или еще кого-то, кого я знал до войны. Я видел Россию, и ее не могли заглушить воспоминания юности. Война до конца жизни оставит отметину на всех нас. Мы позабудем про женщин, деньги, про счастье, но не сможем забыть войну.

Даже предстоящая радость, например ожидание победы, не сможет ее заглушить. В смехе тех, кому пришлось пройти через войну, есть что-то неестественное, какое-то отчаяние. Бесполезно говорить им, что они должны извлечь уроки из пережитого. Им пришлось нелегко, и что-то сломалось у них внутри. Для них смех ничем не лучше, чем слезы.

Мне захотелось хорошенько треснуть впереди идущего солдата. Пусть упадет, тогда он окажется на одном уровне с войной. Но останется спина солдата справа. И еще тысячи таких же спин, проступающих из-за едкого тумана. В России наших полно, и нужен еще не один бой, прежде чем падут все. Грохот орудий становился все громче, как звук приближающегося поезда. Слышался и треск пулемета. Правда, пока еще ничего не было видно. До нас доносились и крики, заглушаемые грохотом орудий и танков. Мы застыли на месте. Изо рта у каждого вился легкий дымок.

На лице то варищей я пытался прочитать хоть какое-то объяснение происходящего, но видел лишь испуг. То же, наверно, написано и на моем лице: воспоминания ничуть не помогли. Зная, что нас поджидают одни неприятности, мы тут же стали искать убежища. Ничего, кроме высокого берега реки. Я погрузился в воду по бедра. После ледяного воздуха вода показалась даже теплой.

Я тут же перестал вспоминать о чем бы то ни было и лишь смотрел в черную стену, которая закрывала от нас происходящее, как театральный занавес. Грохот танков становился все громче. От него дрожала поверхность воды. Это было единственное, что мне удалось уловить. Когда после нескольких часов ожидания наконец приходит опасность, испытываешь облегчение. Знаешь, что начинается сражение. Если враг слишком силен, все скоро закончится. Но хуже всего неизвестность, тогда положение становится невыносимым. Не помогают даже рыдания. Проведя в страхе несколько часов или даже дней, как под Белгородом, погружаешься в настоящее безумие. Слезы — лишь его начало. Тебя тошнит, и ты падаешь без сознания, как будто смерть уже выиграла свою битву.

Пока что мне удавалось сохранять спокойствие. Хотя река не давала нам убежать, она все же оставалась единственной надеждой на спасение. Я уже по колени зашел в воду. Туман скрывал ее от меня. Я рассудил: если сбудутся худшие ожидания, я смогу попробовать спастись даже в воде. Я убедил себя, что способен на это. Затем показался свет, послышались взрывы гранат. В воду бросилось пять-шесть задыхающихся солдат. — Все эти придурки артиллеристы виноваты. Подманили сюда ивана. Двигателей не было слышно. Их заглушили крики, настолько протяжные, что кровь застывала у меня в жилах.

— Господи Боже! — проговорил кто-то. Выстрелы орудий и взрывы слышались все ближе. После каждого из них раздавался крик. Люди появлялись откуда-то из тумана и исчезали в темной массе воды. Всплеск подсказал нам, что они пытаются плыть. Мы же застыли от страха. В метре от нас прошла колонна танков. От нее затряслись земля и вода. Туман прорезал луч прожектора. Мы не видели, куда они направляются, но поняли, что вот-вот доберутся до нас. В эти минуты отчаянного страха мы, как дети, прижались друг к другу.

Я погрузился в воду, а когда вынырнул, уже не видел ничего, кроме высокой травы и берега реки. Совсем рядом раздались пулеметная очередь и шелест танковых гусениц. Одно из этих бронированных чудовищ утюжило берег, превращая парализованную от страха толпу в кровавое месиво. Два прожектора выискивали новые жертвы. Наступил рассвет. Мы еще долго стояли в воде и не двигались, несмотря на то что буквально утопали в грязи и иле. Немецкая артиллерия вела огонь с другого берега реки. Это и заставило танки русских свернуть прямо к нам, обрекая на гибель многих немецких солдат.

Из убежища нас заставили выйти крики о помощи. Мы пошли посмотреть, чем можно помочь умирающим. Однако на берегу творилось такое, что и представить себе было невозможно. Приходилось стрелять в умирающих, чтобы прекратить их страдания, хотя подобные убийства строго запрещались. С рассветом туман рассеялся. Ярко светило солнце. Наступил новый день, а с ним — очередные страдания. Мы быстро организовали похоронные отряды. Они приступили к работе, кривясь от отвращения.

Те, кому удалось избежать этой обязанности, пытались заснуть или согреться. Моя одежда почти высохла, но отвердела. Я еще не оправился от болезни и даже не подумал раздеться, чтобы вымыться в реке. Словно во сне я смотрел на свою серо-зеленую форму. Она приобрела желтый оттенок. Стоило мне заснуть, как меня тут же разбудили крики. Я открыл глаза и уставился в бескрайнее бледно-голубое небо. Доносились знакомые звуки. Самолеты. Я оперся на локоть. Спящие солдаты в полусне подняли головы и смотрели в небо.

Рядом со мной раздался грохот мощного пулемета. Мы с трудом сбрасывали с себя оцепенение. В тысяче метров над нами кружили четыре русских самолета. — Вы хотите погибнуть без боя? — крикнул нам лейтенант в лохмотьях. — Хотя бы попытайтесь защититься. Мы схватили винтовки и, опершись коленом о землю, поджидали врага. Но «Яки» улетели, не сделав ни единого выстрела. Нас они явно не могли испугаться. Значит, у них кончилось топливо. Мы вздохнули с облегчением. Всем захотелось снова растянуться на земле и продолжить сон. Вдруг крупнокалиберный пулемет развернулся вокруг своей оси и начал стрелять. Русские самолеты вернулись и давали короткие очереди из всех своих пулеметов. Лейтенант закричал во все горло, пытаясь перекрыть грохот моторов:

— Стреляйте, мерзавцы! Самолеты пролетели. Я видел, как лейтенант упал на землю, снова поднялся и, схватившись одной рукой за живот, другой разрядил в воздух свой револьвер. Его лицо исказила боль, он упал на колени. Из всех, кто лежал поблизости, его единственного ранили. Основной удар самолеты нанесли по перегруженным плотам, которые едва двигались и представляли собой удобную мишень. — Помогите! — крикнул худощавый парень. Он с товарищем пошел посмотреть, чем можно облегчить страдания лейтенанта.

— Он вел себя как настоящий герой, — ответил кто-то из фельдфебелей. — Лишь один так поступил. Нам должно быть стыдно. Парень нес умирающего к краю реки. Я шел рядом. — При чем тут стыд, — сказал он, тяжело вздохнув. Нас не бросили на произвол судьбы. С западного берега заработали зенитные орудия. И плоты возобновили опасное плавание. Судя по всему, на них было полно убитых и раненых. Самолеты снижались, подлетали к плотам и открывали огонь, а затем улетали. Тогда мы отрывали головы от земли.

Те, кто остался жив на плотах, прыгали в воду и пытались плыть. Самолеты прилетели в четвертый раз. На этот раз их встретил огонь всех наших орудий и пулеметов — и стервятников удалось отогнать. Один из русских самолетов был сбит. Пилот пытался набрать высоту. Сзади показался дым, потом самолет резко пошел вниз, к воде. Пилот попытался выпрыгнуть с парашютом, но тот не раскрылся. И пилот и самолет ушли под воду. Наши радостные крики заглушили стоны раненых.

К полудню самолеты вернулись. Теперь их было не меньше дюжины. В перерыве между налетами нам удалось вырыть окопы. Теперь мы были хоть как-то защищены. Но отогнать авиацию не могли. Русские снова и снова атаковали перегруженные плоты, даже те, которые почти добрались до западного берега. Мы в бессильной ярости смотрели на летящие бомбы. Плоты со всеми, кто был на их борту, разносило в клочья. Наш флот был ликвидирован, а атаки только начались.

«Илы» набирали высоту. Солдат рядом со мной непрерывно кричал: — Ублюдки! Ублюдки! Нам отсюда не выбраться! Они всех нас перебьют.

И тут произошло чудо. Раздались радостные возгласы: — Победа! Победа! Люфтваффе! В небе появились девять «Мессершмитов-109-Ф». Они направились к русским самолетам, выстроившимся для атаки. Русские пилоты знали, что «мессершмиты» их превосходят, и бросились врассыпную. Раздались пулеметные очереди: два «илюшина» были сбиты. Солдат, который еще несколько минут назад совсем отчаялся, теперь вскрикивал от радости. Наши пилоты принялись преследовать «Илы». Те спасались бегством, летя низко над землей. Они скрылись за холмами, и больше их не видели. Нам оставалось заняться ранеными. На следующий день, на наше счастье, пошел дождь. Всю ночь продолжались перевозки.

Удалось перебросить максимальное число солдат. Но еще больше оставалось на воет точном берегу. Мы уже не считали, сколько дней здесь провели, но все же начали как-то приводить себя в порядок. Те, кто принадлежал к одним и тем же частям, нашли друг друга. На холмах офицеры поставили вооруженных часовых, которые должны были предупреждать об атаке. Мы знали, что русские уже близко, и удивлялись, почему они до сих пор не напали на нас. Возможно, все их силы были поглощены сражением за Киев. Я присоединился к большой группе, состоявшей из солдат «Великой Германии» и пехотного полка, который пришел к нам на помощь, когда мы совершили прорыв под Конотопом. Находившиеся рядом офицеры, среди которых я с радостью увидел капитана Весрейдау, сказали, что мы — солдаты элитной дивизии — должны первыми отправиться на запад и сядем на следующий же понтон.

Мы, конечно, обрадовались: каждому хотелось побыстрее добраться до западного берега. Кто-то из солдат предложил связать ремнями тростник и перебираться на нем, как на плотах. Возможно, мы сумели бы это сделать, но тогда пришлось бы бросить вооружение, и нас посчитали бы дезертирами. Офицеры запретили строить такие плоты, опасаясь худшего, но совладать с теми, кто потерял голову от страха, были не в силах. Многие отправились на них в путь. Кто-то утонул, кто-то попал под пули, а переплывшие на другой берег попали под трибунал. Я и вовсе перестал соображать, не понимая, в каком положении мы находимся. Я решил найти среди солдат своей части старых друзей. Вдруг наткнусь на Гальса, Ленсена или ветерана.

Но поиски не увенчались успехом. Никто не мог сказать мне о друзьях ничего определенного. Я узнал нескольких солдат из нашей роты, но они ничего не знали. Мои вопросы лишь раздражали их. У них на уме было лишь одно: надо любым способом преодолеть реку.

Я понял, что капитан Весрейдау собирается уходить, и спросил его, не знает ли он что-нибудь о моих друзьях. Он вспомнил лишь ветерана, назвав его полным именем: — Рота Августа Винера помогала гаубичной батарее в начале наступления. Первым отрядам пришлось трудно. В любом случае, тех, кто сражался там, наверное, послали под Киев. Там мы должны были произвести перегруппировку. Я молча слушал его. Он кивнул и отошел.

Завтра мы должны переправиться через Днепр... В голове смешались радость от предстоящего отпуска и страх, что я потерял своих ближайших друзей. Может, я уже прошел по их трупам на дороге Конотоп — Киев? Неужто мне придется отказаться от друзей, которые для меня столько значат? Неужели придется без сожаления (ведь сожаление в бою — непозволительная роскошь) стереть из памяти имена Гальса, Ленсена и трусишку Линдберга? Пусть мои друзья исчезли навсегда. Но я помню совет, данный ветераном. В минуты отчаяния я буду вспоминать все хорошее.

Я лежал на земле, не обращая внимания на ливень, а струившаяся по лицу вода заменяла мне слезы. Дождь шел еще долго, всю ночь и следующий день, до самого вечера. Земля превратилась в болото. От прикосновения к ней мы промокали не меньше, чем от дождя. Мы промокли насквозь, многие разделись и в таком виде ждали парома. В основном мы стояли, набросив на плечи водонепроницаемые плащи, и смотрели, как приходят и возвращаются паромы. Несмотря на отвратительную погоду, в полдень появилась новая эскадра «Илов». Проклиная все на свете, мы снова бросились в вязкую грязь. Самолеты пролетели над нами три раза. Они бомбили и поливали нас пулями. Еще больше вырос список убитых и раненых.

Когда заходило солнце, часов в шесть вечера, перевозчики занялись нашим взводом. Нам приказали взять вещи и идти в строю к трем пунктам, где производилась посадка. С оружием и ранцами взвод отправился куда было указано, едва не утопая в грязи. Пройдя насквозь промокшими сапогами по грязной воде, мы пришли на место. Каждый терпеливо ждал своей очереди, без жалобы перенося проливной дождь. На наших лицах появились улыбки. Наконец-то мы переправимся через реку, и этот кошмар закончится. Мы высохнем, поспим, может даже в удобных условиях, и забудем о страхе. Мы пытались думать о приятном, хотя каждого беспокоила мысль: как пройдет переправа? Не затонут ли перегруженные плоты? А если появятся русские самолеты? Мы прекрасно помнили расстрел, виденный накануне.

Наступила темнота. Ночью русские редко летали, так что от них нам в это время, по крайней мере, возможно, удастся спастись. Настала моя очередь. В числе сотни солдат я вскарабкался на плот, настил которого пришел в полную негодность от тысяч подкованных сапог. Я со страхом смотрел на воду: она покрыла его уже на несколько сантиметров.

— Ну, хватит, капитан, — прорычал фельдфебель, которому было не меньше сорока. — Вы что, хотите утопить нас? — Мы должны забрать как можно больше солдат, господин фельдфебель. — Сапер засмеялся. — Таков приказ, а приказ надо выполнять. Давайте, еще десять человек. Мы почти погрузились в воду, когда саперы отпустили канаты и с легкостью молодых козлов впрыгнули на борт.

Плот шел по воде. Саперы работали веслами так медленно, что мы почти не ощущали движения. Казалось, стоит пошевелиться — и мы затонем. Постепенно исчезал из виду проклятый берег, окутанный туманом. Я стоял посреди парома, зажатый между двумя военными, с которыми не был знаком: один молодой лейтенант из пехотного полка, пришедшего нам на помощь под Конотопом, другой — из моей роты. Он спал стоя, так как относился ко всему происходящему абсолютно безразлично. Остальные без конца смотрели на дождливое небо. С нами поравнялась лодка с подвесным мотором.

Она была переполнена не меньше, чем наш плот. Сколько продолжалась переправа? Наверное, четверть часа. Но казалось, что она никогда не закончится. Вода проходила рядом медленно, ровно, и от ее мерного плеска нам становилось не легче. Кто-то принялся считать: может, секунды, а может, пытаясь заснуть.

Саперы объявили, что мы приближаемся к западному берегу. Приходит конец нашим мучениям. Те, кто стоял спереди, уже видели берег, окутанный туманом. Кровь быстрее побежала в жилах. Скоро мы будем в безопасности. Побыстрее бы, пока в небе еще все спокойно. Навстречу шел пустой паром, направлявшийся к восточному берегу. Мы окинули его мрачным взглядом. От воспоминания бросало в дрожь. Мы боялись пошевелиться, лишь бы не затонуть. При других обстоятельствах от радости вскочили бы и принялись кричать. Но теперь... Ждали уж столько дней, столько пережили.

Наконец-то мы спасены... Осталось десять метров... Пять... Паром приближался к дощатому причалу. Саперы предупреждали: выходить медленно и осторожно. Чувствуя себя на седьмом небе от счастья, мы наконец ступили на твердую землю — вернее, в ту же самую жижу, что и на восточном берегу. Но что нам теперь до грязи! Мы на другой стороне! Западный берег — это безопасность, граница, которая прочно разделяет нас и русских. Так долго мы ждали этого момента, что даже забыли про войну. В сводках официально указывалось: немецкие войска удержат Днепр. Через эту границу враг не пройдет. А весной мы оттесним русских за Волгу. Во время нашего ужасного отступления и бесконечного ожидания мы все верили в это.

Офицеры и солдаты, которые должны были нас проводить, не произвели на нас приятного впечатления, а военные жандармы, бляхи которых блестели в тумане, были и вовсе отвратительны. У всех организаций есть полиция, может, встречаются среди полицейских и неплохие люди. Но полицию под Ромнами мы хотели бы забыть навсегда. Так мы и шли. Нас сопровождала пара жандармов в грязном мотоцикле. Они не стали слишком затруднять себя и сгонять нас в тройки, а пустили шагать так, как есть. Это отступление от обычая было нам приятно. Может быть, жандармам было известно, что нам пришлось пережить, и они решили дать нам послабление. Нам удалось выбраться. И теперь все будет, наверное, в порядке.

Мотоцикл вынуждал нас нестись во весь опор. Мы прошли по грязной жиже километра три и, наконец, очутились перед большим лагерем, где ожидали нас те, кто пришли сюда раньше. Стемнело. Шел ливень. Колючая проволока покрылась влагой. Два солдата с автоматами провели нас на территорию. Тут мы и остановились. Мотоциклы уехали. Мы сгрудились на небольшой площадке за проволокой и не знали, что и думать. Мы пытались убедить себя, что в армии такой порядок. Холодный прием объясняется нашим поражением под Ко- нотопом. Они заставляют нас ждать, чтобы разместить в чистых удобных казармах, или же готовят наши пропуска. Размышляя так, мы позабыли про грязь, ливень и колючую проволоку. Так мы простояли два часа. К нам присоединился еще один взвод. Дождь усиливался. Вода текла с нас ручьями. Неподалеку стояли сараи с хорошими крышами и окнами со стеклом. Туда отправляли группами по двадцать человек. Мы ожидали своей очереди.

Наконец-то всем нашим страданиям настанет конец. Те, кто попадал в бараки, не возвращались. Наверное, уже спят и видят сны. Через час настала и наша очередь. Двадцать солдат во главе с двумя фельдфебелями и лейтенантом пошли в здание. Здесь стоял автономный генератор. Повсюду было светло. Нам даже стало неудобно оттого, что мы ввалились сюда все в грязи. Перед нами за длинным столом сидели военные разных рангов и жандармы. Подошел обер-ефрейтор и рявкнул так, как в прежние времена в Хемнице: — Приготовиться к проверке, подготовить документы и оружие! От такого приема нам стало совсем не по себе.

— Предъявите документы, — снова прорычал жандарм. Он допрашивал лейтенанта, стоявшего прямо передо мной. — Где ваш взвод, лейтенант?

— Уничтожен, господин жандарм. Одни пропали без вести, другие погибли. Нам пришлось нелегко. Жандарм не обратил внимания на его слова, продолжая листать документы:

— Вы оставили свой взвод? Мгновение лейтенант молчал. Воцарилась тягостная тишина.

— Это что, военно-полевой суд? — громко спросил он. — Я здесь задаю вопросы, лейтенант. Где ваша часть? У лейтенанта, да и у всех нас возникло чувство, что мы в западне. Мало кто из нас мог дать точный ответ на этот вопрос. Лейтенант пустился в объяснения, но все было тщетно. Жандармы ничего не хотели понимать и требовали только ответа на вопросы, которые были в анкете. К тому же у лейтенанта не было полагающегося ему бинокля. Жандарм был просто поражен. То, что перед ним стоит чудом оставшийся в живых человек, потерявший десять килограммов веса, его не удивляло. Зато пропал выданный всем офицерам «цейс», а также футляр для карты и список взвода, за который отвечал лейтенант.

Слишком многого не хватало. Армия не разбрасывается вооружением. Немецкий солдат скорее умрет, чем будет швырять где попало армейскую собственность. Лейтенанта приписали к штрафному батальону, а с петлиц сняли три лычки. Ему еще повезло. Смотреть на него было жалко. Его отвели в сторонку два солдата. Настала моя очередь. Я застыл от страха. Достал документы из внутреннего кармана. Жандарм просмотрел их, бросив на меня укоряющий взгляд. Но мой жалкий вид несколько смягчил его. Молча он продолжал разглядывать бумажки.

К счастью, я соединился со своей частью, поэтому избежал необходимости подписывать какие-либо бумаги. Кружилась голова, ноги стали как ватные. Жандарм зачитал список предметов, которые обязаны иметь солдаты. Я выложил все, что было в моем распоряжении. Оказалось, у меня пропало четыре предмета, в том числе и чертов противогаз. А я его выбросил сознательно. Мои бумаги переходили из рук в руки: жандармы изучали их и ставили печати. В панике я предпринял идиотский шаг. Чтобы вызвать их расположение, я вытащил из патронташа девять неиспользованных патронов. Глаза жандарма загорелись. Он напоминал альпиниста, покорившего вершину.

— Вы отступали? — Так точно, господин унтер-офицер.

— Так почему же не отстреливались? — рявкнул он. — Так точно, господин унтер-офицер.

— Что значит «так точно»? — Нам было приказано отступать, господин унтер- офицер.

— Черт побери! — гаркнул он. — Что же это за солдаты такие? Спасаются, не сделав ни единого выстрела. Бумаги опять пошли по рукам. Допрашивавший меня жандарм перелистал их, переводя глаза с замызганных страниц на мое лицо. Я следил за движением его губ. Возможно, он отправит меня в штрафной батальон, и тогда меня ждет передовая, разминирование полей, лагерь, где теряет всякое значение слово «свобода», и запрещение переписки.

Я едва сдерживал слезы. Наконец жандарм вернул мне бумаги и солдатскую книжку, а тем самым и свободу. Штраф ной батальон миновал меня. Беря свой ранец, я всхлипнул. Слезы показались и у солдата, что стоял рядом. Толпа в изумлении взирала на меня. Чувствуя себя полным ничтожеством, я выбежал на улицу через дверь напротив и присоединился к товарищам. Они стояли под дождем в другом конце лагеря, а вовсе не нежились в мягких постелях, о которых мы мечтали. Струившаяся по спинам и плечам вода подтверждала крушение нашей мечты. Несмотря на пощечину, которую мы получили от благодарной родины, нам еще повезло.

Через три дня мы узнали, что на следующий же день после того, как мы переправились на другой берег, русские предприняли атаку. Возможно, причиной этого стал провал операции по захвату Киева, где отчаянно сражалась крохотная немецкая армия. В отместку русские решили очистить территории, занятые вермахтом. Через сутки оставшиеся на восточном берегу шесть-семь тысяч солдат уже были обречены.

Наблюдатели, находившиеся в траншеях западного берега, видели, как двигались к реке орды русской пехоты. Началась паника. Многие бросились в воду. Кругом рвались снаряды; они уничтожали наши пулеметы и легкие зенитные орудия. Русские, которыми двигало желание во что бы то ни стало добиться победы, шли вперед, не считаясь с потерями. Паника сменилась безумием. На последний отбывавший паром бросилась толпа. Те, кому удалось сохранить спокойствие, призывали не отчаиваться. Пришлось даже использовать оружие.

Плот отшвартовался и прошел несколько метров, едва держась под весом массы людей. Тех, кто пытался ухватиться за плот, ждал удар тяжелых сапог. А на причале солдаты дрались за каждое плавучее средство. Многие кончали жизнь самоубийством. Плот прошел еще несколько метров и начал тонуть. Крики ужаса смешались с грохотом боя. В воде оказалось две тысячи перепуганных до смерти солдат. Одни цеплялись за других и топили своих товарищей. В этот момент с вершины холма начали спускаться войска русских, смявших нашу оборону. Опьяненные успехом, они спустились к воде и начали расстреливать немцев, как мишени в тире. Некоторые солдаты пытались отстреливаться, но их было так мало, что русские не обращали на них внимания. Остальные бежали, кричали, бросались в воду, гибли. Русские освещали ракетами темноту и стреляли во всех, кто плыл по воде.

Через час русские войска полностью овладели побережьем. Треть остатков немецких войск попала в плен, для остальных же война закончилась навсегда. По крайней мере, над ними не будут издеваться жандармы. Мы еще некоторое время простояли под дождем. Появились три грузовика, и началась погрузка. В каждый набилось до пятидесяти солдат с полным обмундированием. Ночь стояла тихая. Я не мог понять, куда мы движемся.

Через час мы оказались у зданий, едва различимых в темноте. Вся площадь перед ними была забита машинами. Войска были везде: пехотинцы, мотоциклисты, офицеры, военные жандармы. Грузовики затормозили, и мы стали выбираться наружу. Жутко хотелось есть и спать. Однако пришлось ждать. Дождь не прекращался. Интересно, везде идет дождь? И во Франции дождь? Мне вспомнился мой дом. Где он сейчас? Все это осталось в прошлом. Нынешним моим миром стала огромная Россия, которая поглотила нас всех.

Наконец к нам подошел офицер. Командир передал ему документы, и тот просмотрел их при свете фонарика. Затем приказал собрать вещи и следовать за ним. Наконец-то мы оказались под крышей и радостно уставились в потолок, будто находились в Сикстинской капелле. — Позже вас направят в ваши части, — сообщил фельдфебель. Ему все осточертело не меньше нашего. — Пока отдыхайте.

Ему не пришлось повторять свой совет дважды. С помощью фонариков мы осмотрели избу. Обнаружили несколько скамеек и четыре-пять больших столов. Все расположились где попало. Подушкой служила ближайшая нога, живот или сапог. Мы не заботились об удобствах. Самое главное, что здесь сухо. Кто-то сразу же захрапел. Приняли нас не слишком любезно, но мы надеялись, что с этой минуты все пойдет хорошо. Мы подумали, что наверняка получим отпуск. Остается только ждать.

Но солдаты не могут позволить себе роскоши видеть сны. От недосыпания в висках стучало железным молотом, и вскоре всех охватил глубокий сон. Так мы проспали, наверное, долго. Нас разбудил длинный свисток, сигнал подъема. Уже вовсю сияло солнце. Мы встали, грязные и изрядно помятые. Видел бы нас фюрер! Верно, отправил бы домой. Или на расстрел. Разбудивший нас офицер с любопытством осматривал вновь прибывших. Он и представить себе не мог германских солдат в подобном состоянии. Принялся что-то объяснять, но я его не слушал. Я еще не проснулся толком и понимал лишь то, что он произносит какие-то слова. Но ясно было одно: надо готовиться к отправлению. Мы возвращаемся в свои части.

В одной из изб была оборудована душевая, но стало ясно, что попасть туда мы не успеем. Вместо этого нам дали бачки из-под бензина с горячей водой. Но мы настолько устали, что мыться не хотелось. Когда-то нас приводило в ужас даже крохотное пятнышко на гимнастерке. Теперь все это было в прошлом. Гигиена перестала нас волновать. Оставались более важные вещи. К тому же холод был ужасный, и нам не хотелось ничего снимать с себя, даже мешковину, свисавшую с плеч. От холода я весь дрожал. Уж не заболею ли я снова? Мы ьышли наружу и выстроились перед полевой кухней. Со стороны все это напоминало какое-то сборище бездомных. Ветер нес с реки мокрый туман.

Повара опрокинули в наши немытые котелки большие порции горячего супа. Мы ждали, что выдадут ячменный кофе, к которому успели привыкнуть. Но видно, и эти времена остались далеко в прошлом. В качестве жеста признательности нам хотя бы выдали суп. От обжигающей смеси стало намного лучше. Мимо прошел капитан. Он бросил на нас пристальный взгляд. Лейтенант, исполнявший обязанности командира группы, направился к нему. — Лейтенант, — произнес капитан, — вашим солдатам дали возможность вымыться. Думаю, не стоит ею пренебрегать. — Слушаюсь, господин капитан.

Лейтенант приказал нам пройти к душам, цистернам, находившимся под сводами одной избы. Мы с завистью глядели на счастливчиков, подходивших к воде. В ожидании очереди стояло не меньше трехсот солдат. Те, кто был впереди, успели снять с себя часть одежды. Они искали вшей, засевших на уровне ремня, когда раздался приказ о немедленном отправлении. Я даже об>радовался. Раздеваться на таком холоде — ну уж нет! Лучше пусть мои вши греются между серой фуфайкой и животом, в котором бурчит от голода. Я снова заболел, точно! Меня трясло, как в лихорадке, ноги окоченели.

Мы погрузились в машины. Как всегда, в каждую набилось до отказа. Но никто не жаловался. Все лучше, чем идти пешком. Впрочем, я предпочел бы остаться в лагере. Грузовики тронулись по дороге, раскисшей от дождей до состояния трясины. Из-под колес, словно вода в городском фонтане, брызгали струи жижи. Вспомнилось отступление с Дона. Неужто вся Россия представляет собой гигантское болото? Мы ползли на север, где простирались дремучие леса. Ветром доносило редкие взрывы. Наверное, где-то шли бои. Небо заволокли темные тучи. Скоро опять начнется дождь.

Зажатый между двумя попутчиками, я подскакивал на каждом ухабе. Мне становилось все хуже и хуже. Губы и лицо горели. То и дело накатывала дурнота. Вначале я решил, что это последствия пережитого: я ведь так и не оправился от болезни, что приключилась со мной под Коното- пом. Теперь, наверное, я напоминал живой труп. Кишки точно завязались в узлы. Всем, конечно, на меня наплевать. Да и не у меня одного бурчит в животе. Боль стала настолько сильной, что я, несмотря на поклажу, согнулся вдвое. Капитан назначил командиров отряда. Мы выступили в путь. Да, хорошо же я поправляюсь! Лучше бы остался в винницком госпитале.

Прошло немного времени, и перед нами возникли металлические крыши фабрики, о которой вел речь капитан. Но не успели мы их как следует разглядеть, как раздалась пуле щелчки русских автоматов. Мы с солдатом бросились под деревцо. Его ветви под тяжестью снега почти касались земли. Свистки призывали нас начать наступление, но я решил переждать на месте. Глупо лезть под пули кучки партизан. Парень, что лежал рядом, шепнул мне:

— Попались, подонки! На этот раз им не уйти! Мы им покажем, как взрывать поезда!, После пятиминутного сражения эсэсовцы взяли в плен еще десятерых русских. Кое-кто из них храбрился и пел песни, но в основном они просили пощады. Тридцать эсэсовцев гнали их к грузовику, избивая прикладами и задавая вопросы. Мы подумали, что все уже закончено, но тут опять раздался свисток капитана.

— Эти мерзавцы, — указал он на русских, — говорят, что, кроме них, здесь никого нет. Решили, что смогут перехитрить нас, защитить своих дружков, укрывшихся в здании. Приказываю все прочесать. — Он указал на здания фабрики.— Мы должны взять их всех вместе с оружием. Спорить, разумеется, не приходилось. С пересохшими ртами мы двинулись в фабричные здания, в которых вполне могли укрываться снайперы. То, что наш отряд был большой, ничего не значило. Пусть мы одержим над партизанами верх, но каждая выпущенная ими пуля куда-то да попадет.

Даже если я один буду ранен в миллионной армии победителей, на победу мне будет наплевать. Обычно гордятся небольшим количеством убитых, но тем, кто погиб, от этого не легче. Лишь Адольф Гитлер сказал по этому поводу что-то путное: «Даже армия победителей должна считать жертвы».

Что же могли изготовлять на фабрике в такой глуши? Может, это лесопилка? В первом здании стояла большая пилорама, далее их было еще несколько. Видели мы и экскаватор с грязными ковшами. В первых двух зданиях — никого. Может, партизаны и не врали. Но нам было приказано осмотреть все. Отряд окружил фабричные здания, а затем начал сжимать кольцо, двигаясь к центру. Мы миновали несколько огромных сараев, которые, казалось, вот-вот развалятся. Они стояли некрашеные, железные части их были съедены ржавчиной, как старый якорь в порту. Ветер усиливался. Сараи скрипели. А вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь металлическим звуком от перевернутых эсэсовцем предметов.

Восемь человек вошли в здание, в котором что-то щелкало. Окон здесь не было, а значит, стояла кромешная тьма. Каждый порыв ветра шевелил черепицу и неплотно лежащие доски. В теории все понимали, что каждая минута может оказаться последней, но на практике никто не принимал мер предосторожности.

Похоже, снаружи эсэсовцы загнали в угол нескольких русских. До нас донеслись выстрелы, крики и топот ног. Неожиданно темноту разорвали гранаты, брошенные с верхнего этажа или из чулана. Тут же застонали раненые. Через секунду двое упали на пыльный пол, а двое заковыляли к открытой двери. Остальные принялись искать укрытие, но в темноте это было непросто. Раздалось еще несколько выстрелов.

Справа от меня вскрикнули еще два солдата. Я едва удержал винтовку: пуля прошила приклад и просто чудом не задела меня. Те солдаты, кто шел к двери, были ранены во второй раз. К нам прибежали солдаты снаружи, но входить они не решались: остановились у порога и сделали несколько выстрелов, которые скорее попали бы в нас, чем в партизан. Мы завопили изо всех сил. Вдруг какому-то идиоту придет в голову швырнуть гранату. Тогда конец не только русским, но и нам. Русские стреляли наугад по движущимся мишеням. Пули пробивали тонкие стены. Для тех, кто оставался снаружи, они были не менее опасны, чем для нас. Я чуть не умер от страха. Я что, остался здесь один? Мне стало даже еще страшнее, чем под Белгородом. Я до крови сжал губы, чтобы не закричать. Снаружи наши не отступали: они добьются того, что сарай взлетит на воздух. Внутри же затаились, как пауки, поджидающие добычу, русские.

С того места, где я лежал, ничего не было видно. Неожиданно сзади, где-то между какой-то кучей и балкой, послышалось поскребывание. Я застыл, укрывшись за здоровенной трубой, и весь превратился в слух. Явно, кто-то скребется: то тише, то громче. Я до предела задержал дыхание и даже попытался остановить биение сердца. В голове проносились ужасные предположения. Я представлял себя пленником партизан, заложником, с которым они будут выходить из окружения. Меня охватила паника, какую раньше никогда не случалось испытывать. Она сменилась страстным желанием выжить во что бы то ни стало. Дрожа от страха и ярости, я испытывал жуткое одиночество и отчаяние, но решился сражаться до последнего.

Неожиданно метрах в пяти показался человек. За ним появился еще один. Он полз к сложенным в кучу мешкам. Оба они были в тени, но я разглядел их гражданскую одежду. На первом из них была надета большая шапка. Его фигура навсегда отпечаталась в моей памяти. На мгновение он застыл и принялся вглядываться в темноту. Затем отошел от меня на несколько шагов. Я медленно и тихо поднял ружье и наставил на него дуло. У меня осталась лишь одна пуля, и затвор открывать не приходилось. Произведи я хоть малейший шум, и мне конец.

К счастью, снаружи шумели, отвлекая внимание партизана. Я прицелился. Палец лежал на курке. На минуту я заколебался. Трудно вот так, хладнокровно пристрелить человека, если ты, конечно, не совсем бессердечный или не потерял голову от страха. А он медленно двигался ко мне. Его спутника не было видно. Он, вероятно, шел на расстоянии двадцати метров от нас.

Я слышал, как дышит приближающийся ко мне человек. Может, ему почудилось, что в тени кто-то скрывается, может, он различил блеск винтовки. На десятую долю секунды он заколебался. Тут я выстрелил, и он упал в грязь. Второй русский побежал, оставив товарища лежать у моих ног. И тут меня охватила паника. Казалось, я падаю в пропасть. Меня раздирало противоречивое желание: я хотел бежать, но от страха все тело словно парализовало. Я смотрел на труп, лежащий передо мной лицом вниз. Никак не мог поверить, что это я убил его. Я ждал, когда на земле покажется кровь. Остальное казалось не важным. Я был просто потрясен. Внезапно часть стены обрушилась. При свете дня происшедшее перестало казаться таким уж трагическим. При виде немецких солдат, входящих в сарай, я вышел из летаргии. И даже различил среди них капитана СС. Он стоял лицом ко мне метрах в двадцати.

— Есть кто живой? — крикнул он. Я поднял руку, и он увидал меня. Я не забывал, что где-то в ангаре скрывается еще один русский, поэтому не хотел привлекать к себе внимание. Откуда-то раздался крик второго немецкого солдата, перепугавшегося не меньше меня: — Сюда, друзья. У меня здесь раненый.

— Не шевелись! — откликнулся капитан. — Пока мы не очистим сарай от русских. Он заметил труп, лежащий у моих ног. Раздался звук мотора, он становился все громче и громче. Из укрытия я увидел, как ползет по снегу бронетранспортер. Через секунду он пробил отверстие в стене. С корпуса свешивался пулемет. Ангар осветил луч мощного прожектора. Ехавшие на броне солдаты подняли винтовки. Меня на секунду задел луч света, и по спине у меня пробежал холодок. Я представил себе лица русских: как же им, должно быть, страшно! Через дверной проем видны были остатки нашего отряда.

Капитан закричал: — Сдавайтесь, пока мы не перебили вас всех! Ответа не было. Затем с едва освещенных стропил раздались крики. Заговорил мощный пулемет. Казалось, что каждый выстрел разнесет ангар на куски. Взрывные пули оставляли в крыше дыры, через которые проникал свет. Собравшиеся снаружи немецкие солдаты палили по стропилам, за которыми скрывалось не менее пятнадцати партизан. Я согнулся на полу и зажал руками уши, чтобы не оглохнуть.

Над головой застрочил русский пулемет. Кто-то заорал так, что кровь застыла в жилах, и на пол свалилось чье-то тело. Пулемету удалось снести остаток крыши. В ангар ворвался свет. Теперь уж партизанам точно не уйти. Еще один русский упал на пол, остальные попытались бежать, но в конце концов погибли все. Так мы отомстили за смерть немецких солдат, ехавших в поезде. Сарай наполнился немецкими солдатами. Я смог выйти из убежища, весь покрытый грязью. Между ремнем и шинелью застряли кусочки древесины. Мы вернулись в село, горланя песню: Это моя земля, Это моя родина!

Мы победили, и никто не мог нас судить. Эсэсовцы погрузили пленных в свои машины и поехали по дороге, по которой мы добрались сюда. Нам было приказано двигаться следом тройками. К тому времени, как мы дошли до деревни, толпа, видевшая, как мы идем к фабрике, уже разошлась. Эсэсовцы дали каждому по справке, объяснявшей, при каких обстоятельствах мы задержались с прибытием. Нам было приказано вернуться в поезд. Мы и не жалели, что уходим.

Последняя сцена, которую мы увидели, была не из приятных. Команда, наряженная для расстрела, принялась за свое дело. Раздалось четыре выстрела, и с четырьмя партизанами было покончено. Они упали на снег. Мы молчали.

Офицер разъяснил нам. В результате диверсии погибло не меньше сотни наших солдат. Во всем, что произошло, виноваты партизаны. К тому же как можно сравнивать партизана и человека в немецкой форме? Они так или иначе должны быть расстреляны без суда. Таковы законы военного времени. Ночь мы провели в поезде, стоявшем без движения. С большим трудом мне удалось заснуть. Стоило закрыть глаза, как на меня наваливался кошмар. Передо мной возникал огромный камень, а снизу струилась темная кровь. Она попадала мне на ноги и жгла их.

На следующий день мороз усилился. Мы сели в другой поезд, пришедший забрать нас, и принялись слушать монотонное постукивание колес. Мимо пробегали леса, погруженные в сугробы. Лишь изредка однообразную картину нарушали одинокие сосны, стоявшие на холмах. Безбрежные пространства, где не ступала нога человека, будто созданные для гигантов, снова вселили в нас неуверенность. Сможет ли кто-нибудь подчинить эту страну? Вечером мы прибыли в Винницу. Движение было беспорядочное из-за начавшейся воздушной тревоги. Станцию переполнили солдаты в длинных зимних шинелях. Часть дивизии «Великая Германия» базировалась в это время в Виннице, поэтому жандармы направили меня прямо на командный пункт. Организованность, царившая в дивизии, приятно меня удивила.

В один из морозных вечеров враг добрался и до наших позиций. Шум танков мы услышали загодя. Как загнанное стадо, сидящие в окопах, закутанные в одеяла и тряпки солдаты вслушивались в тревожные звуки и застывшими глазами, которые слезились от мороза, смотрели в пустоту. Хотя никто ничего и не увидел, то один, то другой говорил: — Вот они!

В нашем сознании пронеслись тысячи мыслей, тысячи воспоминаний: далекая родина, семья, друзья, отчаянная любовь. Мы перебирали варианты исхода боя: капитуляция, плен, побег... Побег... А может, лучше умереть и раз и навсегда покончить со всем? Но кто-то уже хватался за оружие и представлял, как героически будет оборонять позиции, отбросит русских и будет стоять насмерть.

Но большинство смирилось со смертью. Однако именно это смирение и приводило к героическим подвигам. Трусы или пацифисты, с самого начала выступавшие против Гитлера, часто спасали и свои жизни, и жизни других, несмотря на отчаянный страх, оправданный тяжелейшим положением.

Перед лицом русского урагана мы бежали. Но выбора у нас не было. Мы стали героями без славы. С трудом преодолевали превосходившую мощь противника. Мы перестали сражаться за Гитлера, за национал-социализм, за Третий рейх... и даже за наших возлюбленных, матерей, семей, оказавшихся под бомбежками. Мы боролись из страха. Он придавал нам сил. Мысль о смерти вызывала в нас бессильную ярость. Может, воевать ради этого — позор. Но такие мотивы гораздо сильнее любой идеологии. Да, мы сражались за самих себя, чтобы не умереть в окопах, полных грязи и снега. Мы, как крысы, готовы были вцепиться в противника, пусть он даже в тысячу раз превосходит нас. Страх превратил наши позиции в отчаянно сражавшуюся крепость, и русским было трудно прорваться. Мы лежали в замерзшей земле и прислушивались к шуму за нашими окопами.

Мешок картошки — Гальс — зашевелился и приблизился ко мне. — Слышишь? — прошептал он. — У них танки. Кроме шума танков, я вначале ничего не слышал. Затем раздались песни: их затянули русские. Теперь они были полны энтузиазма, как и все солдаты наступающей армии. — Полтора года назад мы шли на Москву. Тогда я тоже горланил песни, — промолвил ветеран. Доносившиеся до нас звуки становились то громче, то тише, но не прекращались. Отдыхавшие в избе солдаты возвратились на передовые позиции. Теперь все оказались на линии боя. Даже солдат вспомогательных служб заставили оборонять деревню. Линия фронта была неглубокой, но сильно растянутой. Одна наша дивизия удерживала сто километров; полки стояли вплотную. Нас было много, но их — в тридцать раз больше.

От дыхания на ноздрях, губах, воротниках образовывались сосульки. Руки и ноги большинства солдат обморозились. Обычно вечерами мы ходили из угла в угол по окопу, чтобы согреться. Но сегодня это было просто опасно. Все замерли на месте. Земля и мы сами покрылись корочками льда. Время от времени приходилось отогревать оружие. От прикосновения к ледяному металлу мы получали словно удар током. Находившиеся восточнее русские войска молчали. Было слышно лишь, как рокочут двигатели.

Время от времени до нас доносилось предсмертное ржание лошади. Мы отчаянно хотели спать. На пять, десять минут погружались в дрему, не закрывая глаза. Затем возвращались к действительности. Мы ждали рассвета. В это время часто умирают от мороза люди и животные. Русские не торопились. С тех пор как мы услыхали первые звуки, прошел целый день, но так ничего и не произошло.

Их контратака скорее всего привела бы к победе. Нам было приказано не отступать. Каждому полагалось четыре часа дежурства на передовой и четыре часа отдыха. Таким образом удавалось держать на позициях минимальное число солдат. Многие засыпали у орудий, но внезапно просыпались, расталкиваемые товарищами. Мы теряли больных и раненых. Они уходили в госпиталь пешком или на лошадях. А подкреплений не приходило. — Как в западне, — говорил ветеран. В сумерках мы нашли Линдберга. Он стоял без штанов. Ушел недалеко в отхожее место и замерз так, что не мог идти. Когда мы его заметили, он плакал, как ребенок. Дольше он не продержался бы. К следующему утру русские так и не перешли в атаку. Мы все больше нервничали.

Перед наступлением ночи нас с товарищами разбудили. С бьющимися сердцами мы заняли передовые позиции. По- видимому, сквозь снежную бурю на нас готовились идти танки. От гусениц замерзшая земля дрожала под ногами. Солдаты, стоявшие у противотанковых орудий, не отрывали взгляда от телескопических прицелов, которые приходилось постоянно протирать. Было вырыто несколько противотанковых окопов, но их оказалось слишком мало. Мы знали: если танки пройдут, нам конец. Все приготовили противотанковые гранаты.

Оленсгейм, Баллерс, Фрейвич и другие готовили к стрельбе крупнокалиберный пулемет. Снегопад слепил глаза. К северу открыла огонь самоходка. Грохот танков раздавался необычайно громко, но их самих было по-прежнему не видно. На севере уже начался бой. Несмотря на то что началась метель и стало темнеть, вспышки постоянно освещали небо. От коротких очередей противотанковых орудий возникало необычное приглушенное эхо.

Вот теперь-то появились танки. Они шли на полной скорости. Мы насчитали пять машин. Они шли параллельно нашей линии обороны. Противотанковая бригада уже вела обстрел. Винер спокойно упер дуло пулемета в плечо. Дула орудий танков были наставлены на нас. Пять снарядов оставили на «Т-34» следы, но серьезных повреждений танк не получил и шел прямо на нас. Он уже подошел на расстояние десяти метров, когда противотанковый снаряд ударил прямо в башню. Повалил густой черный дым и стал стелиться по земле. Раскрылись люки. До нас донеслись крики и стоны. Вскоре их заглушил мощный взрыв. Танк разнесло на куски. Останки человеческих тел разлетелись во все стороны. Но мы не стали кричать «Ура!». С нашей позиции доносился лишь лай пулемета.

Снаряд попал и во второй танк, и из того тоже повалил дым. Лента бежала через мои пальцы. Экипаж остановившегося танка мы без жалости расстреляли. Теперь можно было вздохнуть спокойно. Вокруг нас полыхали пожары. Русские танки продолжали наступать. Один из них подошел к нашим позициям и почти добрался до нас. У нас волосы встали дыбом. Противотанковая пушка работала с максимальной скоростью. За три секунды солдаты повернули орудие, и тут же раздался выстрел. Двигатель танка заглох, справа показались две яркие вспышки, и раздался сильный взрыв. По нашим рядам открыл огонь еще один танк. В воздух полетели комья замерзшей земли. Я почти не соображал, что происходит. Загорелся еще один танк, находившийся справа от нас.

— Фаустпатрону — слава! — крикнул кто-то. Наши орудия палили по танку, проникшему нам в тыл. У него заглох мотор. Затем раздался взрыв, и левая его часть развалилась. Но наш взгляд был прикован к «Т-34», гусеницы которого сокрушали всех, кто попадал под них. Один из наших бронетранспортеров, вооруженный противотанковым пулеметом, открыл огонь. А у расчета противотанкового орудия возникли проблемы. Фрейвич был ранен, возможно смертельно» Мы открыли огонь из пулеметов по танку, который, не замедляя скорости, рвался к нашим позициям. Близ бронетранспортера разорвались два снаряда. Третий взорвался прямо перед нами. Вражеский танк, выпустивший их, спасаясь от преследования, скрылся в буре снега.

Наступление русских, предпринятое силами бронетанковых войск, захлебнулось. Продолжался бой не более получаса. Русские явно стремились испытать нас. Часть танков была уничтожена или подбита. Русские потерпели поражение, но для их огромной армады это ничего не значило. Для нас же, несмотря на меньший понесенный урон, потеря четырех противотанковых орудий стала серьезной проблемой. На мгновение напряжение спало. В траншеях зазвонили телефоны: начальство требовало рапорта. Ветеран облокотился о стенку окопа и закурил сигарету, хотя это и было запрещено. К нам в окоп спустился Гальс. — Говорят, блиндаж Весрейдау смял «Т-34», — сказал он, переводя дух.

Мы уставились на него, ожидая дальнейших новостей. — Оставайтесь здесь, — наконец произнес ветеран. — Пойду посмотрю, что там происходит. — Осторожно! Не кури! — предупредил Гальс. — Спасибо. Ветеран затушил окурок и засунул его в манжету рукава. Через полчаса он вернулся.

— Пришлось десять минут копать, пока извлекли Весрейдау. Но с ним и еще с двумя офицерами все в порядке. Получили всего несколько царапин. Погиб связной солдат. Видно, запаниковал и попытался войти внутрь. На развалинах мы нашли его труп. Мы обрадовались: наш командир цел. Ведь наше выживание зависело от того, жив ли он. Мы чувствовали к нему большую привязанность.

К утру следующего дня снегопад прекратился. На равнине виднелись каркасы танков, не полностью покрытых снегом. В непосредственной близости от нашей позиции их было не меньше двадцати. От пожара некоторые из машин приобрели красноватый оттенок. По-видимому, русские произвели атаку на наши позиции в четырех местах, по фронту в двадцать пять километров. Один из ударов пришелся на нашу позицию, которую удерживало шесть рот. Остальные бои проходили севернее. В восемь мы вернулись на передовую. Под бледным тяжелым небом все замерло. Не слышалось ни звука. Я нигде не видал такого неба, как в России зимой. Струившийся сверху рассеянный свет придавал окружающему нереальный отблеск. Наши шинели выделялись на фоне белого снега.

Многие напялили на себя всю зимнюю одежду: шинель, жилет, пальто. Двигались они медленно и неуклюже. Зимняя одежда была не рассчитана на нас, и часто рвалась. Со стороны нас можно было принять за набор грязных подушек. Мы чувствовали себя гораздо менее напряженно. Останки русских танков вселяли в нас чувство превосходства, хотя мы и знали, что враг не предпринял серьезной атаки. И все- таки нам удалось выстоять против опасных боевых машин противника. То, что танкисты получили приказ не заходить далеко, пришло в голову лишь ветеранам. Молодежь хотела верить, что это мы их остановили. Капитан лично откупорил несколько бутылок вина, предназначавшегося для раненых. Вечером мы устроили в избах попойку. В нашей избе мы прославляли противотанковый расчет.

При неровном свете семи-восьми свечей мы выпили за здоровье обер-ефрейторов Ленсена, Келлермана и Дунде. Гренадеры Смелленс и Принц чокнулись с самим капитаном Весрейдау, левая рука которого была перевязана, а на лице еще сочилась кровь. На носилках лежало двое раненых. Мы снабжали их табаком. Гальс с упоением рассказывал о ходе боя. Левой рукой, в которой был зажат стакан, он жестикулировал, а правой чесал под мышками. Линдберг, как всегда, когда нам сопутствовала удача, пребывал в приподнятом расположении духа. Он боялся больше остальных, и это уже сказалось на его рано покрывшемся морщинами лице.

Кое-кто уже спал, не обращая внимания на шум. Те же, кто спать не хотел, вскоре перепились. Как обычно, раздались маршевые песни. Других мы просто не знали. В полумраке избы вся эта сцена казалась нереальной. Ветеран запел русскую песню. Мы не понимали его. Мы не знали, что это за песня: революционная или украинская. Украина была настроена к нам дружески. Впрочем, теперь это не имело значения: дни Украины сочтены. Каждый пел, что хотел. Поднялся ужасный шум. Гальс вцепился в меня, требуя, чтобы я спел что-нибудь по-французски. Несмотря на то что меня тошнило, я повиновался. Исполнил «Самбр и Маас» и еще несколько куплетов.

Днем мы обстреляли противника из крупнокалиберных орудий. Однако враг сохранял подозрительное спокойствие. Как только стемнело, нагруженные боеприпасами взводы вышли из окопов и начали продвигаться по заснеженной земле. Мы произвели вылазку. В ночи раздался стрекот пулеметов, взрывы гранат, крики русских, не ожидавших внезапного нападения, и рокот снарядов. Не давая русским опомниться, мы, гордые собой, вернулись обратно в свои окопы. В результате нам удалось спровоцировать русских. С рассветом они перешли в наступление.

Как и под Белгородом, по всему горизонту сияло пламя. Мы бросились в траншеи, но многие полегли под обстрелом, так и не добежав до укрытия. Мы снова окунулись во все ужасы войны. Привыкнуть к тому, как стонут в предсмертных муках товарищи, невозможно, сколько бы ты ни видел такого. И хотя я думал, что смогу умереть смертью, достойной солдата вермахта, я превратился в загнанное животное, обезумевшее от страха. Мы уже и не рассчитывали на люфтваффе. Однако неожиданно для нас в небе появились самолеты, задержавшие наступление русских. На следующий день неприятель ответил тем же. Русские всеми способами пытались уничтожить нашу артиллерию. В результате ночью артиллерия была снята с позиций, и нас оставили наедине с противником совершать подвиги.

Еще четыре ужасных дня мы удерживали свои окопы, несмотря на то что русские неоднократно предпринимали пехотные атаки при поддержке бронетанковых войск. При возможности мы хоронили погибших там, где они упали. Из ротного списка было вычеркнуто восемьдесят три имени. Оленсгейм, поправившийся после тяжелого ранения под Белгородом, получил пулю здесь, на западном берегу Днепра. Русские перегруппировались и перешли в новое мощное наступление. Его они, оказывается, откладывали потому, что завершали последние приготовления. Вражеская артиллерия, которая с каждым часом становилась все активнее, поливала нас смертоносным огнем.

Ветеран получил ранение и ожидал с другими ранеными, которых было не меньше сотни, эвакуации в госпиталь. Место Винера занял фельдфебель. Я продолжал подавать патроны для пулемета, но стрелял из него явно не такой умелый солдат, как Винер. Последующая ночь была просто ужасной. В памяти моей сохранились лишь отдельные фрагменты происшедшего. Ночь наступила уже в пять. В России только так: летом почти не бывает ночи, а зимой — дня. Мы только что выдержали две-три крупные атаки. Отчаянные крики слева подсказывали нам, что там гибло множество солдат. Опустошив пять магазинов, я пытался согреться, схватив рукой теплое дуло пулемета. Шестая лента была последней. Теперь надо ждать поставки новых боеприпасов. Темноту без конца прорезали вспышки тысяч русских снарядов. Траншеи были не слишком глубоки, а до некоторых позиций вообще* не доходили. Туда приходилось добираться по-пластунски, проползая несколько сот метров по снегу, смешанному с комьями промерзшей земли.

Время от времени к нам добирались солдаты, перепрыгивавшие из одной воронки в другую. Они подносили снаряды для 50-миллиметровой зенитной установки, но однажды их всех накрыло снарядом. Криков мы так и не услышали. Через несколько минут фельдфебель отправил меня на место взрыва принести хотя бы пару пулеметных лент. Не успел я добраться до места, как раздались крики «Ура!» русских. А затем на нас посыпались гранаты и зенитные снаряды. Я ничком бросился на землю. Рядом со мной лежали тела убитых несколько минут назад товарищей. А боезапаса, за которым меня послали, нигде не было видно.

Раздался грохот танка. Вокруг меня темноту прорезали яркие вспышки и розово-желтые взрывы. Я, как было сказано в инструкции, пошире открыл рот, чтобы не перехватило дыхание и не лопнули барабанные перепонки. Земля тряслась так, что я перестал соображать, где верх, где низ. Мне показалось, что среди общего шума до меня донесся грохот пулемета, из которого мы стреляли с Винером. Мне пришло в голову, что я схожу с ума. Выхода не было. Оставалось прижаться к земле, опустив голову, и ждать приближения смерти. Слева лежало перевернутое зенитное орудие, но без боезапаса и расчета. Вновь послышалось устрашающее урчание танка. Темноту прорезал свет прожектора. Танк прорвался через нашу линию обороны и проходил в двадцати метрах от того места, где лежал я. Внезапно он загорелся. Я чуть не испекся в горячем воздухе. В полубессознательном состоянии услышал топот ног и ругательства, звучавшие явно не по-немецки и не по-французски.

Позади протопало три или четыре пары сапог. Все произошло так быстро, что я даже и не понял, видел ли я это, или мне показалось. Пулемет не умолкал, а затем раздались крики. В танке рвались снаряды, разбрасывая вокруг меня стальные осколки. Затем наступило затишье, продолжавшееся минут сорок пять. Еле держась на ногах, я приподнялся и сделал несколько шагов по направлению к позиции, с которой ушел двадцать минут назад. Но от нее ничего не осталось: только дым и неподвижные тела. Я повернулся и пошел в тыл. Споткнулся о труп, понял, что потерял свою винтовку, схватил другую у убитого солдата и бросился бежать.

Я услыхал несколько выстрелов и поскорее забрался в окоп, где уже сидели три солдата примерно в таком же состоянии, что и я. Застывшими глазами они смотрели в темноту. Забившись на самое дно окопа, я попытался привести мысли в порядок. Перед глазами все еще стояли тысячи острых, как стрелы, вспышек. Я не знал, что делать дальше, и лишь прислушивался к крикам солдат, находившихся в окопе. На юге горела земля, а небо раскалывалось от грохота. Русские прорвали фронт на Днепре. Несколько тысяч германских и румынских солдат ждала страшная смерть. Около двадцати полков не смогли вовремя отойти и сложили оружие. Их ждала единственная награда — плен.

Но для остальных война продолжалась. Я решил убраться из окопа, в который забрался. Согнувшись, со всех ног побежал на другие позиции, где солдаты перевязывали своего товарища. Кто-то поприветствовал меня: — Сайер! А ты откуда взялся? В голове звучал грохот. — Не знаю... Ничего не знаю... — бормотал я. — Там все погибли... Я убежал... За нами раздался звук мотора. Тягач тянул на позицию тяжелое противотанковое орудие. Усталость действовала на нас как наркотик. Мы тупо смотрели, как вражеское кольцо стягивается вокруг нас. Затем, с отчаянными криками, моля Бога сотворить чудо, бросились на дно окопа и вжались в землю. Взрывы, раздававшиеся с каждым разом все ближе, достигли необычайной силы. На нас посыпался снег и замерзшая земля. В конце концов рвануло в нашем окопе. Мы даже не поняли, что произошло. Нас отбросило к противоположной стене. Посыпалась земля.

В эту минуту, ощутив приближение смерти, я испытал дикий ужас и понял, что схожу с ума. Меня придавило землей. Я до сих пор без дрожи не могу вспоминать о происшедшем. Трудно описать нормальным языком чувства, которые возникают, когда тебя хоронят заживо. Грязь засыпала мне лицо, попала в горло. Меня словно окатило чем-то: чем больше я сопротивлялся, тем крепче меня сдерживали. Что- то давило на плечо. Резким движением я высвободил голову, избавившись от грязи и от каски, ремешок которой врезался мне в горло.

В голове пронеслись отчаянные мысли. Ни в каком страшном сне нельзя такого себе представить. Именно в эту минуту я осознал до конца значение криков, которые столько раз приходилось слышать на поле боя. Я понял смысл маршевых песен, в которых прославлялся солдат, который умирает смертью героя. На него вдруг накатывают мрачные мысли.

На рассвете, при первых лучах зимнего дня, фронт успокоился. Собрались остатки нашего полка. Над заснеженной равниной, усеянной воронками от снарядов и трупами, вился стальной дымок. Те из раненых, кто еще не замерз до смерти, стонали. Их стоны напоминали вой ветра, гуляющего по крыше избы, которая стоит в затерянной деревушке посреди степи. В помощь санитарам были организованы отряды. Как обычно, русские предоставили нам возможность заниматься спасением раненых. Неприятельских солдат большей частью оставляли на месте. В связи с отступлением в нашей армии царил беспорядок. Возможности заботиться о тысячах раненых, число которых постоянно увеличивалось, почти не оставалось. А уж русским-то и подавно нечего было надеяться на нас.

Пока медики занимались ранеными, дюжина солдат собралась в блиндаже позади разрушенных изб, где мы раньше спали. Только что прибывший капитан Весрейдау был в их числе. Несмотря на предчувствие катастрофы, мы с радостью встречали наших друзей. Гальс, Ленсен, Линдберг — все остались живы. Я помогал капралу забинтовать сильно обожженную руку, когда Весрейдау объявил об отступлении. Он послал нас помочь офицерам пересчитать роту и провести перегруппировку. На рассвете мы должны были выступить в путь. Я пошел с Ленсеном отыскать остатки его взвода. Русские тоже пострадали, и теперь зализывали раны, готовясь к новому наступлению, с тем чтобы смять остатки нашего фронта. Но пока ничто не предвещало опасности в этот пасмурный декабрьский денек.

Ленсен никак не мог понять, что со мной произошло. Его удивляло лишь то, что я вообще выстоял. Я объяснил ему, что сам ничего не понимаю, но его и не интересовало мое мнение. Он придумал собственную версию происшедшего. Теплая зимняя одежда исчезла. На мне осталась лишь шинель. Во время бегства я подобрал винтовку. Оказалось, что она русская. Для Ленсена все стало на свои места. Русские напали на позицию, где я находился, но просто не заметили меня или решили, что я помер. Началась рукопашная. Мне удалось выхватить у русского ружье и, отстреливаясь, пробиться к своим. — Ты просто никак не можешь прийти в себя, — настаивал Ленсен. — Ну ничего, позже вспомнишь. Другого объяснения я не вижу.

Версия Ленсена, конечно, вполне меня устраивала. Сам я помню только вспышки и грохот, которые вконец оглушили и ослепили меня. Я перестал различать, где запад, где восток, где верх, где низ. Возможно, Ленсен пытался загладить свою вину за давешний вечер. В сумерках, наступивших вскоре после полудня, германская армия оставила второй фронт на Днепре. Основные силы русской армии вели наступление против немецких и румынских войск, сосредоточенных южнее. Наши части получили возможность отойти с занятых позиций. Все, что нельзя было увезти с собой, пришлось бросить. Полки «Великой Германии», половина из которых шла пешком, выступили в путь. Мы молились об одном, чтобы небеса хоть ненадолго удержали смертоносный дождь, которым наверняка начнет поливать нас противник.

Рождество в 1943 году. Наши мольбы были услышаны. Километров пятьдесят мы прошли без происшествий. Нас неприятно удивило то, что мы так и не нашли резервных позиций. Попадались лишь разведывательные посты. Русские могли продолжать наступление, не сделав ни единого выстрела. Мы говорили разведчикам, чтобы они уходили с нами. Те пытались спорить, поскольку боев пока не было.

На второй день третьего отступления наиболее подвижная часть батальона остановилась. Она должна была служить прикрытием на пути остальных частей на запад. Две тысячи солдат — а среди них и я — остановились у деревни, не отмеченной на штабных картах. К нашему прибытию жители ушли в глубь лесов. В нашем распоряжении были бронетранспортеры и четыре небольших танка. В Польше они сослужили добрую службу, но по сравнению с «Т-34» казались игрушкой. Их огневая мощь была представлена двуствольным пулеметом и гранатометом. Танки мы использовали вместо тягачей: тащили на них двенадцать салазок с оружием и провиантом. Противотанковые пулеметы были установлены на полугусеничных машинах; они же помогали нам вытаскивать грузовики из сугробов. В спицы огромных мотоциклов «цундапп» попадал снег, и они не могли продолжать движение.

Завершали нашу колонну три противотанковых орудия. С таким оружием мы могли отбиваться от партизан. А пулемет, зенитки и гранаты нужно было использовать, чтобы хотя бы на сутки задержать русские дивизии, в составе которых было несколько бронетанковых подразделений. Если бы мы и выиграли бой, все равно пришлось бы отступать дальше. Протяженность фронта в нашем секторе составляла не более ста километров. И по всему его периметру были расставлены полки вроде нашего. А основные силы армии форсированным маршем отступали на запад.

Русские, совершившие прорыв южнее, пренебрегли нашим сектором. Не было смысла терять солдат, преследуя врага, который все равно отступает. Русская армия предоставила нас партизанам. Их численность постоянно увеличивалась. Было трудно себе представить, откуда их столько в стране, вроде бы находившейся под нашим контролем. По приказу Сталина партизаны, неожиданно нападая на нас, затрудняли отступление. Они использовали снаряды замедленного действия, минировали трупы наших солдат, нападали на поезда с провиантом, оказавшиеся в изоляции отряды и на сборные пункты; безжалостно обращались с пленными. Но сражений с боеспособными частями они избегали.

Партизаны вполне заслужили данного им немцами названия — террористы. Своими действиями они достигли того, что было не под силу регулярной армии. Вермахт постепенно склонялся перед мощью превосходившего его во много раз врага. Партизанское сопротивление ухудшило ситуацию на фронте, а тыл больше не отвечал на наши призывы. Украина относилась к нам сочувственно, но и здесь стали действовать партизанские отряды, сформированные по приказу Москвы. Перед населением Украины встал выбор: кого поддержать? Партизаны расправлялись с молодыми украинцами, которые еще недавно с пониманием относились к нам, или записывали их в свои отряды. Невидимая война без снисхождения и жалости брала верх.

У диверсионных войн нет лица. Как и во время революций, появляются невинные жертвы, заложники и совершаются непродуманные действия. Люди начинают убивать в отместку за то, что произошло или могло произойти. Это лишь подливало масла в огромный костер. Во имя марксистской свободы украинцам пришлось изменить отношение к нам. Они превратились в злейших врагов Германии. Война приняла тотальный характер, в ней стали применять метод «выжженной земли». Мы уже не щадили города и села: ведь сами превратились в преследуемых. А нас-то и подавно никто не жалел. Именно на вершине этой и без того невыносимой войны наш полк нес свою страшную службу.

Над сугробами повисла тишина. Лишь изредка ее нарушал вой таежного волка. Десять человек постоянно несли караул: они всматривались в даль из избы, меньше всего напоминавшей укрепленную крепость, или с башен танков, покрытых снегом и льдом.

Иногда они отваживались выйти на разведку в лес, хотя боялись заходить далеко. Партизаны уничтожали печи в избах. Они думали, что так мы умрем от холода. У некоторых изб не было и крыши: она либо сгорела, либо ее сняли. Возможно, партизанам просто не хватило времени полностью уничтожать деревни до нашего появления. Но изб все равно оставалось слишком мало для нас. Приходилось бродить в поисках крыши над головой. Мы жгли все, что попадало под руку, но возникала опасность, что загорится сама изба. Больше никто не хотел тратить силы на то, чтобы собирать в лесах хворост. Солдаты, проклиная дым, который мог выходить лишь через распахнутые двери, собирались в кучку и пытались спать стоя, хотя их сотрясал кашель.

Но так было лишь в тех избах, в которых оставалась крыша. Там, где ее не было, проблем с дымом не возникало, но согреться в них было совершенно невозможно. Тем, кто был поближе к очагу, грозило сгореть заживо, и им приходилось отодвигаться, а другие, сидевшие всего в пяти метрах, ощущали лишь теплый воздух. Температура не поднималась выше минус двадцати. Через каждые два часа к окопам шел новый отряд, а часовые, белые от мороза, возвращались обратно. Зима разгулялась не на шутку. К тому же мы страдали от грязи. О намерении помочиться приходилось объявлять всем присутствующим. Тогда остальные держали под мочой замерзшие руки. Часто она заживляла порезы.

Рано утром, пока еще не закончилась полярная ночь, я приступил к несению караула. Небо было таким же черным, как над Темпельгофом в день бомбардировки. К концу смены оно окрасилось необычным розовым цветом. К трем часам пришла смена.

Глаза щипало, нос я совсем отморозил — нужно было чем-то его прикрыть. Мы, будто чикагские гангстеры, надевали на лица маски: поднимали доверху воротники и завязывали голову шарфами. Через час розовое сияние сменилось фиолетовым, а затем серым. Снег тоже посерел, а затем потемнел — и так до следующего утра. С наступлением темноты столбик термометра резко падал, часто до тридцати— сорока градусов. Все наше оборудование пришло в негодность: бензин замерз, машинное масло сначала превратилось в пасту, а затем в клейкую массу. Из лесу доносились странные звуки: это трещали деревья под тяжестью снега. А когда температура падала до минус пятидесяти, начинал трескаться и камень. Наступили ужасные времена.

Зима во время войны... Мы уже успели позабыть, что это значит. А теперь она навалилась на нас будто гигантский пресс, готовый сокрушить все под собой. Мы сжигали все, что было способно гореть. Лейтенанту пришлось оборонять от сорока пехотинцев наши сани. — Сани пойдут в топку! — кричали они. — Назад, — орал в ответ лейтенант. — В лесу полно деревьев. Пехотинцы смотрели на него непонимающим взглядом: какой толк в санях, если все перемерзнут до смерти?

В лес направился отряд добывать хворост. Они, будто привидения, вернулись с охапками и бросили в костры, которые начали затухать. Нельзя было допустить, чтобы огонь потух. Мы молили Господа, чтобы русские не пошли в атаку: ведь никаких мер к обороне мы не предпринимали. Самое ужасное — это, конечно, караул. Если будешь стоять не двигаясь, рискуешь замерзнуть живьем. В девять часов снова наступила моя очередь. Мы — пятнадцать солдат — стояли на карауле в развалинах избы. Первые полчаса хлопали друг друга по плечам, чтобы разогнать кровь. А вторые полчаса стали настоящей пыткой. Двое упали в обморок.

Мы вытащили закоченевшие руки из рукавов шинели и неумело пытались привести их в чувство. Рукавицы, сшитые из кожи и шерсти, покрылись дырами и были уже ни на что не годны. Боль от рук распространялась по всему телу. Четверо солдат перенесли потерявших сознание поближе к костру, сиявшему в темноте. Появись русские, и они могли бы взять нас голыми руками. Некоторые из нас просто сходили с ума, бегали вокруг и рыдали, как дети. Несмотря на приказ, я бросил пост и побежал в ближайшую избу. Протиснувшись через плотную толпу солдат, остановился у самого костра и, скривившись от боли, упал на колени, а затем протянул сапоги прямо в угли. Те сразу же потрескались.

От боли из-за контраста между жаром и холодом я закричал. Но таким был не я один, другие стонали еще громче. Наконец был получен приказ двигаться дальше. Замерзшее оружие казалось хрупким, как стекло. Никто не покрыл себя славой, сражаясь против русских. Мы вели другой бой — бой против мороза, усталости, грязи и вшей. Этот бой и стал частью повседневной жизни. Мороз унес три жизни. Трижды подразделения последнего караула возвращались с недвижными телами. Воспаление легких, общее обморожение, физическая слабость не позволяли сопротивляться морозу. Троих принесли к теплу слишком поздно. Пятерых удалось вернуть к жизни, вливая в них алкоголь.

Мы покрыли окоченевшие трупы снегом, воткнув в могилу палку с каской. На то, чтобы переживать, времени не было. Те, кто, к собственному удивлению, еще оставался в числе живых, окоченевшими пальцами пытались завести промерзшие насквозь двигатели. Положение оказалось отчаянным. Моторы не заводились. Фельдфебель Шперловский изо всех сил нажал на педали «цундаппа», но тот, несмотря на то что на него навалилось восемьдесят кило весу, не поддавался, а затем педаль с хрустом сломалась. Даже металл не устоял под действием стужи. Мы развели под танками огонь, чтобы нагреть их, прежде чем пытаться завести. Для измученных пехотинцев возня с машинами была настоящей пыткой. Весрейдау и тот потерял терпение. Сапоги он обвязал дерюгой, найденной во время отступления.

— Надо было держать мотор работающим на холостом ходу всю ночь! — воскликнул он. — Это же так просто. Беспечность нас погубит. Мы слушали его, но на лицах ничего не отражалось. Для многих смерть стала избавлением от мук. Через полчаса послышалось чихание мотора. Кому-то удалось завести полугусеничную машину. Водитель позволил мотору прогреться, а затем принялся разогревать коробку передач. После двухчасовых мучений наша колонна выступила в путь, получив приказ сохранять минимальную скорость. Пока машины не прогрелись, пришлось тащиться за ними пешком.

В полдень несколько машин встало. Пришлось и нам остановиться. Радиаторы пострадали оттого, что в них залили чистый спирт. Пришлось их чинить, используя запасные части, если, конечно, удавалось их найти. Чаще всего мы латали дыры чем попало. Пока одни трудились, другие открыли консервы. Мясо можно было рубить топором, пюре напоминало цемент, вино превратилось в кирпич. Вынужденная остановка стоила нам лишнего часа. Согласно указаниям, полученным по радиосвязи, в нашем распоряжении был еще час на то, чтобы соединиться с основными подразделениями наших войск.

Мы проходили по территории двух оборонительных постов: два круглых окопа и три-четыре избушки, вросшие в землю. Нам никто не вышел навстречу. Казалось, все здесь покинуто. Вероятно, солдаты спят, пригревшись у огня. Мы послали на разведку небольшой отряд. Через пять минут один из солдат, запыхавшись, вернулся к колонне: — Господин капитан, беда! Там никого в живых... Ужас какой-то! Все мертвые. Присмотревшись, мы увидели, что двери изб взломаны, а у одной из них лежит четыре или пять трупов. — Партизаны! — закричал кто-то. — Только что расправились со всеми!

— Недавно здесь шли бои, господин капитан. Бандиты небось до сих пор не побросали оружие. Еще один взвод направился ко второму блиндажу. Раздался продолжительный взрыв. Над укреплением взметнулся гейзер земли и бревен. Весрейдау громко выругался и побежал к окопу, из которого вился дым. Мы бросились за ним. Троих солдат разорвало на кусочки. Двоих невозможно было узнать, третий еще дышал, из его тела струилась кровь. Вместе с ними лежали трупы четырех немецких солдат, которые были убиты еще до нашего появления. — Осторожно, мины! — крикнул Весрейдау.

Его слова передавались от одного к другому. Солдаты остановились у второго блиндажа, но войти не решались. Шестеро изувеченных трупов, почти полностью раздетых, лежало в море запекшейся крови. Над некоторыми издевались так, что смотреть было невозможно. Солдаты, прошедшие битву под Москвой, Курском, Брянском и Белгородом, повидавшие разного, закрыли лицо руками и вышли. Такого ужаса нам видеть не доводилось. Приняв все меры предосторожности, мы оттащили трупы.

На двоих были установлены мины. Мы покрыли их бревнами: времени и сил рыть могилы не было. Все мы считали действия партизан совершенно бессмысленными. Весрейдау провел церемонию прощания с восемнадцатью убитыми. Мы сняли шапки и каски и с обнаженной головой стояли в снегу. «У меня был товарищ...» Погребальная песнь отозвалась среди русского мороза тысячью голосов. Ни флагов, ни музыки не было — лишь одно страшное оцепенение.

Дух отмщения, стоявший за действиями партизан, разрушил последнее взаимопонимание солдат двух армий, которое еще оставалось между нами. Предательских действий мы не могли понять. Колонна снова выступила в путь. Проезжая центральный блиндаж, мы увидали торчащий из земли плакат, на котором углем было выведено: «Месть». Мы ехали еще не менее часа. Снег заглушал звук наших моторов, зато отдаленные звуки были слышны хорошо. Неожиданно до нас донеслось стрекотание автомата. Весрейдау и еще два офицера, бывшие с ним, приказали остановиться. Мы отчетливо услышали звук стрельбы. Километрах в десяти западнее разворачивался бой. Нам приказали ускорить темп движения. Танкисты решили вырваться вперед, но офицеры не позволили им покинуть колонну. Мы должны держаться вместе.

Я сидел в третьих санях, которые тащил танк. За нами шел мотоцикл со сломанной трансмиссией. Грохот пушек усилился. Неожиданно Весрейдау остановил колонну и вышел на местность свериться с картой. Танки отцепили от саней, й они двинулись к полю боя. Мы направились за ними так быстро, как только могли. Впереди на мотоцикле «БМВ» ехал Весрейдау, сзади преодолевал сугробы вездеход с 80-миллиметровой зениткой. Задыхаясь, мы бежали по следу тракторов. Они намного обогнали нас, и те, кто на них ехали, вступили в бой с противником за десять минут до нашего появления. Мы услышали автоматные очереди, которые в морозном воздухе казались громче, чем обычно.

К нам подъехал мотоцикл. — Рассыпаться по лесу, — приказал капитан. Мы помогли мотоциклу выбраться из сугроба, в котором он застрял, а затем побежали мимо деревьев. Нехоженый снег трещал под нашими ногами. Танков уже не было видно.

Через двадцать минут мы заняли ближайший окоп. Приказано было охранять дорогу: обычно по ней проходило множество войск. На этот пост, как и следовало ожидать, ранее напали партизаны, возможно, тот самый отряд, который расправился с теми солдатами. Но к счастью, в данном случае обороняющиеся успели вовремя отреагировать. Из двадцати двух солдат, удерживавших пост, шестеро были ранены, а двое убиты. На снегу лежало двадцать мертвых партизан.

Раненые партизаны пытались спастись в лесах. Но все они были задержаны и расстреляны. Только двоих взяли в плен. Они вращали глазами, как загнанные волки, и отвечали на вопросы одно и то же: — Мы... не... коммунисты. За кого они нас принимают? Или они и впрямь ничего не знают? Впрочем, и такое возможно. Они выглядели как звери, которых ведут на бойню. Говорить с ними было невозможно. Наши солдаты приготовились к отмщению. Весрейдау переводил взгляд с партизан на нас. Он еще раз допросил их, но толку от этого было мало. Наконец его терпение лопнуло. Он безразлично махнул рукой. Наши схватили пленных и тычками погнали впереди себя. Партизаны от вида оружия потеряли голову и бросились бежать, пока их не уложили на землю выстрелы.

Пост просто чудом удалось спасти. Согласно рассказу находившихся там солдат, на них напали не меньше двухсот партизан. Два часа длился бой. Теперь защитники поста получили приказ об эвакуации. День и так выдался не самый хороший, а в конце его, через десять минут после нашего отбытия, произошел еще один случай. Мотоцикл, шедший во главе колонны, на расстоянии тридцати—сорока метров перед танком, вернулся на дорогу, с трудом пробиваясь сквозь сугробы. За ним следовал танк. Неожиданно раздался взрыв. С ветвей со стеклянным звуком попадали сосульки. Танк вынесло с дороги. От взрыва машину разворотило.

Показались всполохи пламени. Те, кто находился на санях, немедленно отреагировали. Один из офицеров вспрыгнул на корпус танка, чтобы спасти танкистов, которые получили тяжелые ранения. К нему бежали остальные. А пехота встала по обеим сторонам дороги, готовясь отразить внезапное нападение. Танк окутал черный дым. Мы были бессильны помочь экипажу. Поливали танки из огнетушителей, но огонь внутри разгорался все сильнее. Мы поскорее оттащили сани: из бензобака танка вылилось огромное количество горящего топлива, разлившегося по снегу. С бессильной яростью офицеры и солдаты смотрели, как заживо сгорают три солдата. Запах жженого мяса смешался с запахом бензина и масла. Двое сидевших в мотоцикле за несколько секунд проехали по тому же месту. Видно, их шины лишь чудом не задели детонатор.

Они тоже смотрели на танк, а по спине их струился холодный пот. Колонна бросила горящий танк, от которого начали взрываться снаряды. Сгорели тяжелые салазки и кое- какое оборудование. Тем, кто ехал на них, пришлось искать места в грузовиках. Колонна сделала крюк, чтобы не попасть под пулеметный обстрел. А два танкиста погибли, даже не получив возможности защититься. Три года они находились на фронтах и заслужили вечную память. Мы оставили эту землю советским войскам, которые преследовали нас по пятам. Так закончился последний европейский крестовый поход.

Даже перед лицом опасности мы продолжали думать о невыносимом морозе. Вскоре произошло соединение нашего подразделения с основными силами дивизии. Это случилось в городе Бобруйске, имевшем важное стратегическое значение. Саперы заминировали участок между проволокой и траншеями. В Бобруйск добрались и другие пехотные полки, а также бронетанковый взвод «тигров». Присутствие «тигров » вселило во всех надежду. Они напоминали стальные крепости. Ни один советский танк не мог с ними тягаться. В Бобруйске призвали и нескольких гражданских служащих вермахта. Совершенно неожиданно для себя они оказались в центре боя. Раньше для них Россия была похожа на обустроенный город, где можно укрыться от мороза и вдоволь поесть, если, конечно, поддерживать связь с провиантскими отрядами. А вечера проводить с очаровательными украинками, которых здесь множество.

Они уже готовились в спешке отбыть в более спокойное место со своим начальством. Нам же выпала честь защищать любовные гнездышки бюрократов. Но мы умерили свою ярость, так как слишком устали и проголодались, и побыстрее забрались в теплые избы. Здесь нас поджидала пища, питье и была предоставлена возможность вымыться. Ламп или свечей в избах не было, но эти райские уголки прекрасно освещались светом печки, в которую мы кидали что попало. Через несколько часов после нашего прибытия мы растопили несколько тонн снега и, раздевшись, принялись соскребать с себя грязь. Стирали штаны, белье, рубашки. Неизвестно, когда снова представится такая возможность.

Ее нельзя упустить. Кому-то удалось обнаружить коробку с туалетным мылом. Мы бросили его в самые большие корыта. По очереди, засекая время по секундомеру, плескались в пенной воде. Каждому по две минуты, и ни секундой больше! Вода выплескивалась из корыта на пол избы, где собралось тридцать чумазых солдат. В корыта подливали все новую воду. В темноте мы и не заметили, как посерела пена, доставлявшая нам столько восторга. Закончив мыться, мы опрокинули воду из корыта в дыру, проделанную в избе. О том, чтобы выйти наружу, и речи быть не могло: градусник показывал минус пятнадцать, а все были раздеты. Вылив воду, мы разломали корыта и пустили их на топливо.

Гальс принялся жевать кусок мыла. Смеясь, он объяснял, что соскребает грязь с внутренностей: они такие же грязные и в них столько же вшей. — Пусть теперь заявится хоть полк русских. Я чувствую себя обновленным, — заявил он. Неожиданно растворилась дверь. В избе тут же повеяло холодом. Мы заругались на вновь пришедших. Но руки солдат, стоявших у порога, ломились от деликатесов. Просто пища богов! Солдаты сложили поклажу на гору мокрых шинелей. Связка перченой колбасы, буханки ржаного хлеба, банки с норвежскими сардинами, вяленая ветчина. Восемь— десять бутылок — шнапс, коньяк, рейнское вино. Сигары... Солдаты продолжали опустошать карманы шинелей. Наши изумленные крики сотрясли стены.

— Откуда это у вас? — спросил кто-то. — Эти чертовы бюрократы припрятали. Нашему повару такое и не снилось. Готовы были сбежать с этим добром, когда мы пришли. Как они разозлились! Сказали, что доложат о том, что мы украли их собственность. Кого они пытаются провести? Я скажу им, куда засунуть их рапорт! Все принялись уплетать деликатесы. Глаза Гальса вылезли из зрачков.

— Не ешьте мою долю, — сказал он, натягивая мокрую одежду. — Я должен сам это увидеть. Принесу еще. Они что же, думают, мы будем подставлять грудь под пули, а они тут жрать станут до отвала! Не выйдет! Гальс завернулся в телогрейку и вышел на мороз. С ним пошел Зольма — молодой солдат, наполовину венгр, наполовину немец. Он попал в армию примерно при тех же обстоятельствах, что и я. В это время пастор Пфергам при помощи обер-ефрейтора Ленсена и Гота, второго номера, поделили пищу. Пришлось разрубать бекон кирками: штыки оказались слишком тупыми. Пфергам оставил свою религию на восточном берегу Днепра и теперь ругался, как язычник.

— Только подумайте! Сколько кишок мы выпустили этой штукой, а тут она не может справиться с паршивым беконом! — Одолжи у взрывников динамит, только побыстрее! Всем досталось поровну. Товарищеский дух вермахта не умер. При обычных обстоятельствах мы бы поостереглись доверять друг другу, а сейчас каждый чувствовал себя в ответе за всех. Бюрократия, царившая в спокойной обстановке Бобруйска, скорее не разгневала, а удивила нас. Мы считали справедливым похитить у них деликатесы. Мы еще стремились к порядку, о котором столько говорилось в учении национал-социализма, и не считали за людей тех, кто припрятал еду, пока солдаты умирали в боях. Пфергам разглагольствовал на эту тему, не переставая жевать.

Солдаты живут настоящим: ведь за нами постоянно охотятся. И слишком долго рассуждать — пустая трата времени. Если есть что пить и есть, почему бы не воспользоваться этой возможностью, почему бы не любить, а не слагать серенады о волосах девушки или ее глазах. Время не терпит. Любая минута может оказаться последней. Мы положили порции Гальса и Зольмы им в каски. Опустошая бутылки, затянули песни. Наши друзья, в которых проснулась жадность, так и не вернулись. Их поймали, когда они вырывали из рук чиновника бутылку коньяка, и дали шесть дней карцера. Позднее Гальс не мог без ругани вспоминать о своей выходке.

Спокойная ночь... Тихая ночь... Рождественская ночь! По лабиринтам траншей севернее Бобруйска гуляет ветер. Роты занимают позиции, подготовленные войсками, ушедшими на запад к границе с Бессарабией еще два дня назад. Вскоре наверняка начнутся бои. Крах Южного фронта вынудил нас отступить и перегруппироваться. К нам неотступно приближались советские войска. В сектор прибывали все новые подкрепления. Мы предчувствовали, что схватка будет жестокой. Вокруг была холмистая и лесистая местность. Танки и подвижная артиллерия застыли в кустарнике. Мы опустошили все склады с провиантом. Командир устроил трехдневную попойку в качестве компенсации за предстоящую резню.

Наступило Рождество 1943 года. Несмотря на жалкое положение, нас, будто детей, которых давно лишили радости, охватили ностальгические чувства. Под стальными касками зашевелились давние воспоминания. Одни заговорили о мире, другие о детстве, которое было еще в недалеком прошлом. Они пытались говорить твердым голосом, но голоса предательски дрожали. Весрейдау обошел окопы, поговорил с солдатами и сам не смог отрешиться от воспоминаний. У него, несомненно, были дети, с которыми он хотел бы провести время. Иногда он замолкал, глядя в темное небо. На его длинной шинели застыли сосульки, будто украшения рождественской елки.

В течение этих четырех дней единственной нашей проблемой был холод. Находившиеся на линии взводы постоянно сменяли друг друга, а ночи, бывшие особенно тяжелыми, делились надвое. Но с каждым днем все чаще уходили в госпиталь солдаты с воспалением легких. Да и меня дважды вносили в избу и приводили в сознание. На лицах, особенно в уголках губ, появились болезненные трещины. К счастью, еды хватало. Поварам дали указание включать в пищу как можно больше жира. Провиант прибывал регулярно, и наш повар, Грандск, готовил жирные супы, полные масла. Несмотря на неудобства, эти меры приносили плоды. Повара выучились секретам стряпни у русских. Кроме того, мы мылись в бане, переходя от горячего пара к холодному душу. Наши сердца едва не переставали биться, но такой контраст действовал благотворно.

— Воспользуйтесь этим на всю катушку, — говаривал Грандск. — Ешьте до отвала и радуйтесь. Ведь в Германии даже дети голодают. К несчастью, Грандск не ошибался. Как написала Паула в письме, дошедшем до меня всего за шесть дней, рационы питания в Германии сильно ограничили. С каждым днем мы все ближе подходили к границе, расстояние до дома становилось меньше.

Как-то утром по сигналу фельдфебеля мы, едва успев протереть глаза, выскочили из протопленной избы. На расстоянии двух километров от Бобруйска обнаружили соединение советских танков. Нас ударило словно топором мясника. Каждый занял свою позицию. На западе воздух сотрясли разрывы. На минное поле вступили русские танки, напоминавшие разъяренных быков. Теперь настала их очередь взлетать на воздух. Наблюдатели смотрели в бинокли. Танки попытались уйти тем же путем, каким появились. Наша артиллерия молчала, предоставив дело минам.

Но три танка смогли все же пройти через минное поле и направились к городу. Они стойко выдержали огонь наших противотанковых орудий, даже не замедляя ход, но, когда по ним ударили 88-миллиметровые пушки закамуфлированных «тигров», все три танка были поражены. Первый перевернулся, второй замер на месте, а третий повернул, открыв бок нашим противотанковым орудиям, которые снесли все его пушки. Однако ему все же удалось развернуться. Мы замерли, наблюдая за этим поединком. Теперь он шел прямо на минное поле. Взрывом танку оторвало гусеницы, из недр его вырвался черный дым. Выскочили два танкиста. Мы не стали стрелять. Оба русских зажали в руках пистолеты, готовые сражаться до последнего. Но, не услышав выстрелов, они направились к нашим линиям, опустили оружие и подняли руки. Через секунду они перешли линию фронта. Пехотинец, назвавший их героями, ухмыльнулся, а русские улыбнулись в ответ. Их белые зубы напоминали зубы негра: так почернели от дыма их лица.

Наши провели их в избу и дали шнапса. Их поведение так отличалось от партизан, что мы не испытывали к ним ни малейшей ненависти. Ленсен понаблюдал за ними и сказал: — Если б здесь был Винер, он поднял бы за них тост. На следующий день мы выслали саперов заново минировать поле. Приходилось полагаться на мины: людских ресурсов не хватало. На следующий день пришли подкрепления. К нам направили два румынских полка и венгерский батальон. Поддержку должна была обеспечить и эскадра самолетов, базировавшаяся близ Винницы. — Готовится грандиозное представление, — заметил Пфергам. — Что-то не нравится мне все это.

Обер-ефрейтор Ленсен держался противоположного взгляда: подкрепления его радовали. Он считал, что красных нужно остановить именно здесь. Ему и в голову не приходило, что Пруссия вот-вот окажется в руках врага. Но и никто из нас в то время даже представить такое не мог. Однажды ночью русские направили против наших позиций азиатов. Они должны были разрядить минное поле. На танки русские очень рассчитывали, а поскольку людей они не жалели, то часто посылали для выполнения подобных задач своих солдат. Эта акция русских конечно же провалилась. Минное поле взорвалось под кричащей толпой, а тех, кто выжил, мы расстреляли. Трупы быстро коченели в такую стужу, так что зловоние не распространилось далеко.

Русские даже не попытались использовать артиллерию, чтобы помочь азиатам. Значит, мы правильно оценили положение. Но теперь уже нельзя было ставить мины, так как русские стреляли по любой движущейся мишени. Удалось закопать лишь немного мин, но, к сожалению, наши потери при этом тоже были велики. Да и особенно надеяться на мины не приходилось. А на другой вечер, когда мороз стал невероятно крепок, русские снова пошли в атаку. Мы стояли на позициях. Температура упала до минус сорока. От холода многие падали, не успев даже вскрикнуть. Выжить в такой обстановке было просто невозможно.

Но и атакующие русские страдали не меньше. Мороз не давал им даже раскрыть рот, чтобы крикнуть «Ура!». Обе стороны были готовы покинуть поле боя. Металл ломался с поразительной легкостью. Советские танки продвигались вдоль фронта, но в тридцати метрах от передовой нарывались на мины. Их уничтожали и «тигры », открывавшие огонь с постоянных позиций. Замерзшие русские в беспорядке отходили под непрерывным обстрелом. Их офицеры, думавшие, что из-за мороза мы не сможем обороняться, ради атаки готовы были на любые жертвы. Мне удалось спасти руки от мороза. Я засунул их прямо в рукавицах в пустые ящики из-под боеприпасов. Те же, кто вынужден был работать руками, — например артиллеристы — рано или поздно обращались к врачу с тяжелыми обморожениями. Многим ампутировали конечности.

Такой мороз простоял три недели. Русские ограничивались музыкой и речами, в которых призывали сдаться. К концу января холод немного спал, его уже можно было выносить. Временами столбик термометра поднимался всего до минус пятнадцати. Но ночью по-прежнему стоял убийственный мороз, однако, делая частые смены, нам удалось выдержать. Мы знали, что вскоре русские возобновят наступление. Как-то ночью, вернее утром, часа в четыре или в пять, свистки снова призвали нас на позиции. К нам с ревом приближалась армада танков «Т-34». Их наступлению предшествовала артподготовка, причинившая Бобруйску значительный ущерб и вызвавшая массовую эвакуацию мирного населения. Нам удалось завести двигатели наших танков — пятнадцати «тигров», десяти «пантер» и дюжины «Марк-2» и «Марк-3»: мы целый день накануне прогревали моторы. В начале наступления два танка «Марк-2» были уничтожены русской артиллерией.

Снова возникла опасность прорыва. Мы залегли в окопах и ждали наступления красной пехоты. Пулеметы и противотанковые орудия пока молчали. Двигатели закамуфлированных «тигров» работали на холостом ходу. Когда в поле обстрела попадал русский танк, «тигр» поджигал его. Русские медленно двигались к нам, уверенные в себе, и стреляли наугад. Может, им бы и удалось деморализовать нас, если бы мы видели поле боя. Но оно скрылось в дыму. Первая волна советских бронетанковых сил захлебнулась в пятистах метрах от наших позиций: они не выдержали обстрела «тигров», «пантер» и противотанковых орудий.

«Тигр» был настоящей крепостью. Огонь врага не причинял ему ни малейшего вреда. Толщина его брони спереди достигала пятнадцати сантиметров. Единственным недостатком этого танка оставалась малая мобильность. За первой волной пошла вторая, более плотная. Теперь на нас шла пехота. Мы с пересохшими ртами ждали, приложив приклады винтовок к плечу и припася гранаты. Сердца усиленно бились. Неожиданно произошло чудо. В небе показалось тридцать наших самолетов. Как и было обещано, в атаку пошла винницкая эскадра. Им было нетрудно прижать атакующих к земле. Ни одна бомба не пропала зря.

Из траншей донесся крик: «Да здравствует победа, да здравствует люфтваффе!» Кричали мы так громко, как будто бы пилоты могли нас услышать. Мы открыли огонь из всех орудий, но русские, несмотря на громадные потери, не отступали. Пошли на врага и немецкие танки. Воздух наполнился грохотом гусениц и едким дымом, запахом пороха и горящего бензина. Наши крики сливались с криками русских, дрогнувшими перед лицом неожиданного сопротивления. Мы видели, как величаво двигались наши «тигры», как они обстреливали вражеские танки. Новая атака самолетов люфтваффе. На этот раз они применили ракеты и 20-мил- лиметровые пушки.

Русская артиллерия не прекращала обстрел наших позиций. Несколько человек погибло, но мы не придали этому значения, тем более что орудия вскоре замолчали. Разгром русских завершила вторая эскадра немецких самолетов, роскошь, о которой мы не могли и мечтать. Мы бросались друг другу в объятия. Нас переполняла радость.

Еще бы! Целый год мы отступали перед превосходящими силами врага. Ленсен кричал, будто в него вселился дьявол: — Говорил же я вам: все получится! Я говорил: мы выдержим. О наших подвигах сообщалось в сводках командования. Фронт на румынской границе удалось удержать. После нескольких месяцев непрерывных атак, несмотря на мороз, германо-румынские войска отразили русское наступление и уничтожили тонны вражеского вооружения.

Наглядным доказательством наших достижений была масса искореженного металла и трупы, лежавшие перед нашими глазами. В течение месяца Красная армия наступала по всей 400-километровой линии фронта шестнадцать раз. Учитывая, что три недели боевые действия практически не велись, все эти атаки пришлись на одну неделю. В пяти случаях русские были разбиты, и лишь в одном районе они почти добились успеха. На юге им удалось совершить прорыв, но их окружили и либо перебили, либо взяли в плен. В нашем же секторе никто не отступил ни на шаг. Нас распирала гордость. Мы снова доказали, что, имея хорошее вооружение и проведя тщательную подготовку, мы можем удерживать превосходящие силы врага, который никогда не продумывал как следует свои боевые операции.

Часто в трудные минуты Винер напоминал нам о неудачах русских. При виде горящего вражеского танка на его лице появлялась ухмылка. — Вот дурак, — говаривал он. — Так глупо попался. Лишь количеством им удастся нас победить. Солдаты «Великой Германии» были награждены тридцатью Железными крестами. Столько же было выдано танкистам, вполне заслужившим эти награды.

Но наши успехи продолжались недолго. Несколько раз дивизия вынуждена была спасаться бегством и несла тяжелые потери. Часто взятыми у нас частями заделывали бреши. И с этим ничего нельзя было поделать. Наш же взвод наслаждался долгожданным периодом относительного спокойствия. Жизнь вообще показалась бы раем, если бы не необходимость жить на казарменном положении. Нас заставляли заниматься шагистикой, как новичков. Мы чуть не взбунтовались. Взвод занимал позиции, расположенные в трехстах километрах от передовой. Лагерь был раскинут на берегах Днестра, километрах в пятидесяти от Львова. В этом месте река узкая. Когда мы прибыли, только что вскрылся лед. Повсюду по воде плавали льдины. Но кое-где лед еще стоял, а под ним шумела готовая вырваться наружу река.

Вид открывался прекрасный: бледно-голубое небо, заснеженные вершины гор на горизонте. Целых два месяца мы наслаждались переходом от темной украинской зимы к мягкому климату Восточной Галиции. Снегопады были значительные, но мороз был небольшой, да и казармы наши отапливались. В них царила чистота. Правда, из-за экономии топлива температуру не повышали выше десяти градусов. Мы находились в большом лагере, организованном с присущей пруссакам энергией. Он представлял собою сто пятьдесят деревянных зданий, поставленных в строгом порядке. На каждом была вывеска с номером. Вблизи, в заснеженных лесах, виднелось кирпичное здание, некогда примыкавшее к деревне, находившейся рядом.

Сейчас здесь располагалось наше командование. Никому и в голову не приходило, что Германия истощила свои ресурсы. После хаоса, царившего на фронте, организованность и необходимость отдавать отчет за каждый шаг заставляли нас чувствовать себя дикими животными, загнанными в клетку. Лагерь находился неподалеку от большого поля. На нем учились манипулировать оружием новобранцы. Они овладевали искусством, которое производит такое грандиозное впечатление на парадах и столь бесполезно в бою. Но новобранцам нравилось. Мы же с Гальсом испытывали такое чувство, будто вернулись на полтора года назад, в Польшу. Казалось, с тех пор прошло уже десять лет. Наша усталость не скрылась от внимания новичков. Они принялись демонстрировать свой энтузиазм, чтобы показать, что теперь настала их очередь показать нам, как следует воевать.

Ничего. Несколько ночей в грязи, ранения и полевые госпитали заставят поубавиться их удали. Мы сами через это прошли. Они вскоре узнают, что война не всегда вызывает такой же восторг, как взрыв учебных гранат во время тренировок. Фюрер наскребал последние ресурсы. Пришлось отправить на фронт полицаев. Этим престарелым рекрутам приходилось несладко. Вид полицейского, ползущего по земле на брюхе, доставлял нам такое удовольствие, что мы почти забывали о невзгодах. Офицеры полиции не могли ничему научить подчиненных, и передали эту задачу вермахту. А те уж отыгрались на славу. Молодым рекрутам приходилось нелегко: они часто попадали в руки тех, кому доставляло удовольствие подчеркивать свое превосходство.

Да и наша жизнь не была такой уж безоблачной. Перед тем как оказаться в казармах, нам пришлось проделать утомительное путешествие. Километров пятьдесят шагали по обледеневшим русским дорогам, грузились в грузовики, добрались до Могилева. Здесь погрузились на поезда (для нас предназначалось два состава, оба в отвратительном состоянии) и проделали в вагонах остаток дороги до границы с Бессарабией, затем до Львова, а оттуда на грузовиках добрались до лагеря. На отдых нам дали двое суток. За это время следовало привести в порядок обмундирование и вооружение. Во время первой проверки офицеры были недовольны состоянием нашей формы — а ведь мы терли ее щетками и выбивали.

Мы вступили на землю Украины. Она еще не высохла после таяния снегов, и нам приходилось с большим трудом переваливать через липкую грязь. Но погода стояла отличная, и мы шли, раздевшись по пояс. По пути получили новые приказы. Теперь нам следовало идти не в Винницу, а восстанавливать сообщение между тылом и фронтом, нарушенное партизанами.

Их отряды было приказано уничтожать. Действительно, атаки партизан парализовали и без того затрудненный подвоз продовольствия и боеприпасов. Сборный пункт в Виннице следовало сохранить в качестве отправной точки для новых наступлений германской армии, с тем чтобы устранить клин, которым врезались русские в Польшу перед Львовом, и восстановить связь с севером, который еще продолжал стоять.

Наши роты вместе с другими частями начали борьбу с партизанами в тылу. В остальном мы представляли собой подвижной отряд: предполагалось, что будем немедленно приходить на помощь туда, где особенно велика была угроза. Однако подвижность наша зависела от машин, а про них я уже рассказывал. Постепенно мы бросали их и передвигались верхом или на велосипедах, шины которых приходилось набивать травой. Лошадей и велосипеды мы отбирали у тысяч беженцев — украинцев, цыган, польских поселенцев. Иногда среди них были и партизаны, прикидывающиеся крестьянами. Но в какие-то моменты они стреляли в спину немецким солдатам, что приводило к неразберихе. Предполагалось, что мы потеряем самоконтроль и будем мстить беженцам, а те, в свою очередь, перейдут на сторону наших противников. С точки зрения врага цель оправдывала средства.

К концу мая мы загнали в ловушку в лесных массивах крупный партизанский отряд, состоявший из четырехсот хорошо вооруженных бойцов. Даже хищные животные боятся вооруженных людей. Но те, кто спасался от нас, даже и вообразить не могли, что породили врага, отвага которого сравнялась с той, которую проявляли они. Нервы наши были на пределе. Несмотря на то что многих снова охватила апатия, становилось ясно, кто трус, а кто храбростью спасает свою жизнь. Для нас это было уже не боевое крещение, а обычное дело, правда опасное: медали за героизм вручали, как правило, посмертно. Мы уже выпили свою чашу ужаса и вдоволь повидали остекленевших глаз тех, кто получал медали. И об этой стороне жизни знали уже все.

Мы стали фаталистами и лишь вымученно смеялись. Те, кто посильнее, убедили себя: всем нам суждено умереть, так не все ли равно когда? Те же, кто был не столь силен, стремились отсрочить последнюю минуту до смерти и глядели на мир расширенными глазами, черными, как дула винтовок. Остальные — то есть большинство — от страха покрывались потом. Он стекал по синтетическим рубашкам, тек по ногам и по израненным рукам. Они боялись. Их страх сводил на нет любые доводы. Время для них словно останавливалось. Этот страх уходил, как только мы сталкивались лицом к лицу с врагом. Первые выстрелы поднимали занавес. Начиналась драма, поглощавшая все чувства. Падают первые, и напряжение падает вместе с ними. Все теряет свой смысл. Слышно лишь, как хрустят под ногами ветви.

Наш командир, фельдфебель Шперловский, указывает на признаки, по которым можно определить, что здесь прошел большой отряд. Многочисленные следы от потухших костров указывают, что мы приближаемся к большому партизанскому лагерю. Как бы не нарваться на мины! Надо следить за каждым шагом и как следует смотреть вокруг. Низкие кусты вполне могли укрыть проволоку со взрывчаткой. Каждый метр приходилось проходить с осторожностью. Низко, на уровне верхушек деревьев, прошел самолет. Мы замерли от страха: вдруг начнется бомбежка. Наконец, раздался короткий свисток, и мы упали навзничь. В конце тропинки стояло сооружение из бревен — настоящая крепость. Завязался бой. Шперловский приказал Баллерсу и Принцу забросать крепость гранатами. Принц был одним из солдат зенитного расчета Ленсена. Но сегодня в нем не было необходимости, поэтому Принц тащил взрывчатку. Баллерс вообще напоминал мертвеца. Он карабкался по другой части дороги. Мы молча наблюдали за ними.

Кто такие эти Баллерс и Принц? Двое солдат, неизвестно откуда взявшихся? Хорошие они или плохие? Полны ли они ненависти? Любит ли их Бог, или он на стороне их врагов? Это просто два человека. Они, такие же безумцы, как и мы, стали нашими друзьями. При обычных обстоятельствах, не на войне мы вряд ли бы захотели с ними дружить. Здесь же от каждого их шага зависело многое. У нас сильнее бились сердца. Два безвестных солдата, одни из нас, стали для каждого более важными, чем самые близкие родственники. Мы как бы перевоплотились в них. Повернись все иначе, и они бы наблюдали за кем-то из нас.

Не важно, чего мы им желали. Лишь бы они остались живы. Они отошли уже на довольно большое расстояние. Может, подошли поближе к смерти. Просто листья скрывают ее от нас. Я еще видел их. Неожиданно Принц выпрямился и швырнул свою поклажу в крепость, а затем бросился на землю.

От взрыва содрогнулся весь лес. Раздалось долгое эхо. Птицы взлетели и испуганно захлопали крыльями. Принц не добросил: образовалась воронка, сверху которой лежали семь-восемь метров досок партизанского укрытия. — Дерьмо, — процедил фельдфебель сквозь зубы. — Там никого нет, — сказал кто-то.

Теперь я увидел Баллерса. Он бежал, потом тоже швырнул взрывчатку и замер. Среди деревьев взметнулась вспышка. Лес будто застонал от потрясения. Теперь птицы не летели. Баллерс привстал, как и Принц, находившийся чуть поодаль. Их фигуры выделялись на фоне развороченной земли. А позади уже ничего не было: крепость партизан исчезла с лица земли. — Сюда, друзья, — крикнул Баллерс, радуясь совершенному подвигу. — Здесь нет никого!

Мы побежали к нему. Баллерс нервно смеялся. Из кустов донесся какой-то свист, затем еще раз, и еще. Принц побежал к нам, а Баллерс бросился на землю. Партизаны как львы сражались в кольце, которое мы постепенно сжимали вокруг них. Три роты — то есть пятьсот— шестьсот солдат — сражались с опытным противником. Партизаны настолько умело организовали свою позицию, что приблизиться к ней было равносильно смерти. Двое наших нарвались на мины. Их тела взлетели к ветвям деревьев, на которых уже распускались листья. Мы без конца подвергались обстрелу из четырехствольных пулеметов.

Мы попытались вырыть окопы, но в земле попадались одни корни, и вместо атакующей позиции получилась оборонительная, которая не могла бы выдержать прорыва неприятеля. Лишь зенитки, которые стреляли почти вертикально, могли достигнуть неприятельской позиции. К сожалению, партизаны выдерживали наш обстрел.

У них были две-три гаубицы, возможно захваченные у немцев. От снарядов вырывало с корнем деревья. Определить, откуда стреляют, было трудно, а значит, невозможно и уничтожить орудия. Десять раз мы начинали атаку и каждый раз возвращались на свои позиции, оставляя раненых. Позже мы узнали, что Весрейдау сделал все, чтобы нам в помощь направили моторизованные и бронетанковые части. Но близко их не было, так что пришлось обходиться своими силами. На помощь фронту посылалось все без остатка. Прошел час ожидания и усиленных атак. Наш командир решил рискнуть. Оставив вокруг укрепленного партизанского лагеря дюжину солдат, он сосредоточил остальных против самой слабой точки противника — клинообразной траншеи, которую удерживали сорок партизан, вооруженных винтовками и пулеметом. По его приказу пятьсот солдат бросились на врага, используя гранатометы. Такой удар заставил неприятеля дрогнуть.

В ходе наступления погибло семь или восемь солдат. Но превосходный маневр увенчался успехом, и мы не жалели о потерях. Я шел во второй шеренге, за которой двигались еще два взвода. Когда мы достигли вражеской позиции, с партизанами было покончено. Около сорока из них еще пытались сопротивляться, но ливень гранат уничтожил до трети из них. Остальные погибли от штыков тех, кто первыми достиг лагеря. Мы шли у них по пятам. Еще один взвод двигался справа. В траве и кустах раздались стоны.

Пахло порохом, гарью и кровью. Я увидал, как из землянки выскочили партизаны и принялись вслепую стрелять по нашим, которые от радости потеряли соображение. Возникла паника. Я, как и все остальные, принялся стрелять.

В меня три раза стрелял высокий русский, но не попал, затем он бросился ко мне, что-то крича и размахивая винтовкой, указывая рукоятью в воздух. Ко мне подошли двое наших и выстрелили в русского. Он упал, пытаясь перезарядить винтовку, но мы бросились к нему и забили его прикладами. Под ударами он умер. А у блиндажа завязалась рукопашная. В разгар боя взорвалась то ли мина, то ли граната, в воздух взлетели и немцы и партизаны. Но бой продолжался. Слышались крики, стоны, выстрелы. Через минуту мы оказались в центре боя. Одному из тех, кто сражался рядом со мною, взорвавшаяся мина оторвала руку. Партизаны и немцы, прижатые к бревенчатой стене, сражались ножами, кирками, камнями.

Обер-ефрейтор попал русскому в лицо киркой. Келлерман стрелял по партизанам, укрывшимся за двумя гаубицами, от которых мы столько выстрадали. Многим русским, наверное не меньше половины сражавшихся, удалось спастись. Те же, кто не унес ноги, присоединились к убитым. Мы подобрали оружие и продовольствие, уничтожили гаубицы (не тащить же их с собой!) и похоронили семьдесят наших солдат. Затем ушли, неся раненых на носилках из ветвей. Вечером мы добрались до лагеря и выпили все спиртное, что достали, пытаясь залить водкой память о кровопролитном дне. На Украине весна. В одиннадцать темнеет, но уже через несколько часов наступает рассвет. Стоит отличная погода: дует теплый ветерок, который предваряет удушающую летнюю жару. Но, хотя погода и будила в нас мысли о мире, война, которая лишь на время была парализована зимой и таянием снегов, снова маячила на горизонте. Русские господствовали в бледно-голубом небе. Мощь их авиации была огромной.

Люфтваффе ограничивалось лишь необходимостью обороны немецких городов и удовлетворением растущих потребностей Западного фронта. Вылазки наших пилотов становились равносильны самоубийству: слишком велико было преимущество противника. Немногие победы, которые нам удалось одержать, были результатом невероятного героизма. Неприятель господствовал и в небе и на земле. В тылу сражались равные: германская армия и партизаны. Мы постоянно посылали небольшие отряды. Каждая вылазка заканчивалась столкновением. На каждом холме, в каждом доме скрывалась или мина, или засада. У нас кончился транспорт, горючее, запчасти. Новых поставок не было. Несмотря на авианалеты, обозы пробивались — но не к нам, а к фронту. Да и там, прибыв на передовую, они лишь чудом могли добраться до частей, которым предназначался провиант. Большей частью их запасы поглощались ордами изголодавшихся солдат, отступавших перед огневым валом.

Мы получили лишь десятую часть необходимого, да и то с большим риском. Как и прежде, питались за счет местных жителей. Но у них и без нас ничего не было. Наше появление не вызывало ни у кого восторга. Проблема продовольственного обеспечения встала в полный рост. Поскольку весна только началась, овощи и фрукты еще не созрели, а охота была для нас опаснее, чем для дичи. Остатки трех наших рот укрылись в деревушке. В перерывах между боями мы почти голые спали на земле. Кто спит, тот не чувствует голода. Для нас было важно, чтобы эта пословица стала реальностью.

С приближением самолетов все бросались в укрытие, а когда авиация скрывалась, мы снова подставляли солнцу костлявые тела. В полудреме мы глядели в небо и ни о чем не думали. И правда, зачем? Мы полностью порвали с прошлым. Воспоминания о мирной жизни были для нас тем же, что о прочитанных когда-то книгах. На войне мы научились ценить маленькие радости жизни. Сегодня солнце отняло у нас гуляш, колбасу и просо. Почты тоже не было.

Мы лежали на украинской земле, спокойные и мирно настроенные. Может, завтра привезут продукты. А может, бензин и запчасти. Вдруг даже придет почта... письмо от Паулы... А может, останемся только мы, земля, небо и солнце... Что толку об этом думать. Как-то в передатчике раздался сигнал «SOS». Пост на границе с Румынией сообщал, что попал в окружение партизан. По мнению вермахта, мы, как уже было сказано, оставались частью моторизованных частей, которые в любую минуту должны были прийти на выручку. А значит, должны постоянно передвигаться и быть готовы к тому, чтобы быстро прибыть в пункты, расположенные в радиусе до двухсот километров.

Пост, подавший сигнал о бедствии, находился на расстоянии ста шестидесяти километров. Да и позвали нас лишь потому, что офицерам говорили, что в случае необходимости они могут положиться на нас. На самом же деле мы располагали всего четырьмя грузовиками, которые едва передвигались, гражданским фургончиком, мотоциклом и вездеходом. Весрейдау волосы рвал на себе от гнева. Не теряя времени, мы бросились к тем, кто нуждался в помощи. С собой захватили как можно больше автоматов. В каждом грузовике было два «шпандау», готовых к бою. Больше всего мы боялись самолетов. С максимальной скоростью наш отряд передвигался по отвратительным русским дорогам, поднимая брызги грязи. Проехав километров пятьдесят, мы наткнулись на полуразрушенное село. Жители со всех ног бросились бежать. Вид у нас был и впрямь зверский. На выезде из деревни первый грузовик сбил собаку, а второй — неизвестно откуда выскочившую свинью.

Я находился в третьем грузовике и смог вдоволь насладиться сценой. С грузовика спрыгнуло пять-шесть пехотинцев. Чтобы прекратить страдания свиньи, они забили ее штыками. Струйки крови окатили палачей; они связали свинье ноги и подвесили ее восьмидесятикилограммовую тушу сзади грузовика. Мы снова отправились в путы надо было догнать остальных. Вскоре свинья покрылась грязью. Пыль смешалась с кровью. Но нам было плевать. Те, кто останется в живых, полакомятся за ужином свининой. Зиг хайль! Мы оказались в странной местности. Вокруг высились черные холмы с жидкой растительностью. Земля казалась черной и твердой как камень. По такому ландшафту мы ехали километров тридцать.

Только мы выехали из этого района, как поступил сигнал «Воздух!». Наши солдаты заметили самолеты сквозь верхушки деревьев, слева. Грузовики остановились на обочине. Здесь их прикрывали деревья. Весрейдау в бинокль оглядывал небо, но так ничего и не увидел. Надо немного подождать. Пехотинец из третьего грузовика, чтобы не терять время даром, вспорол тушу свиньи и избавился от требухи. Мы снова завели моторы. Через несколько километров над нами действительно показались самолеты: деревьев поблизости не было. Они снизились и летели прямо над головой. Нас охватила паника. Но, приглядевшись, все увидели, что это «Мессершмит- 109-Ф». Но никому и в голову не пришло кричать «Ура!» люфтваффе: слишком уж мы перепугались.

К четырем часам достигли района боевых действий. Опасаясь осады, мы едва ползли. Возглавлял отряд вездеход Весрейдау. Два разведчика не отрывали глаз от пыльной дороги и окружавших нас гор.

Неожиданно перед нами открылась долина. Мы остановились, заглушили моторы и тут же услышали треск пулеметов. Сомневаться не приходилось: мы на месте. Вдалеке виднелась деревня. В предчувствии опасности сердце снова заколотилось в груди. Конечно, враг знал о нашем приближении. Водитель первого грузовика заметил, как вездеход командира на головокружительной скорости вылетел из-за поворота, но едва он успел преодолеть открытое пространство, как впереди на дороге разорвался снаряд. Все бросились на землю, а грузовики направились в первое попавшееся укрытие. От второго разрыва на дороге образовалась яма. Поднялось облако пыли. Нас обстреливали 37-миллиметровыми снарядами. Затем по первому грузовику была дана пулеметная очередь. Но все, к счастью, уже вышли из-под обстрела.

Ландшафт местности не позволял различить врага. Тем, кто ехал на вездеходе, просто повезло. Лишь чудом укрытый за деревьями 37-миллиметровый пулемет партизан не открыл огонь сразу же, как заметил вездеход. Дорога была перекрыта стволом дерева. Мы установили две зенитки и начали обстреливать пулемет противника. Вскоре он замолчал.

Мы установили целую дюжину пулеметов. В результате огонь партизан, стрелявших со стороны холмов, был подавлен. Солдаты, пробравшиеся сквозь кусты, начали карабкаться по холму. Минометный обстрел не прекращался. Поразить противника мы не могли и действовали только на устрашение. Мы подвергали огню все вероятные очаги сопротивления. Наконец обнаружили и партизан. — Вот мерзавцы, — шепнул Смелленсу Принц. — Решили просто пострелять ради забавы. Ну, мы им покажем.

Наша рота обстреляла партизан из гранатометов. В местности, зажатой между холмов, гранаты разрывались с ужасным грохотом. Затем вражескую позицию полил огнем пулемет — мы узнали его по звуку. Еще двух бросков гранат стало достаточно, чтобы принудить партизан к бегству. Одного из них сразил выстрел. — Вот ублюдок! — крикнул Принц. — Даже тошно стрелять в таких придурков. Сидел бы себе дома и ждал, пока закончится война. Будь я на их месте, я бы и пальцем не пошевелил. И ты, Сайер, правда? Дом! Да, сидеть бы себе дома и ждать, пока закончится война... Я согласно кивнул.

— А теперь придется их перестрелять, — сказал Принц. — Вот мерзость. С позиции врага доносились крики. Слева тишину весеннего дня прервал грохот пулемета и гранатометов. Неожиданно один из русских приподнялся по пояс и открыл огонь из пулемета. Стрелял он наугад, но одного из наших ранило в руку, а второго отлетевшей рикошетом пулей — в икру. Пулемет сразил русского. Два партизана выскочили из окопа. Пулемет уложил их на землю. — Ты видел? — спросил Смелленс у пулеметчика. — Ты попал в девчонку!

— В девчонку? А не врешь? Если уж бабы идут у них в бой... Через несколько минут мы пересчитали убитых партизан. Шесть человек примерно нашего возраста. Среди них две красивые девушки, покрытые кровью.

От вида убитых нам стало нехорошо. Ведь надо же было, чтобы они встали у нас на пути! Мы двинулись в деревню. За нами медленно шли грузовики. Возможно, враг получил неверные сведения. Вероятно, русские переоценили нашу численность. А может, они испугались? Непонятно зачем они оставили почти выигранную позицию.

Солнце бросало яркие лучи на узкую пыльную дорогу. В начале колонны завязалась стычка между нашими солдатами и партизанами, засевшими на сельском кладбище. Кладбище было типично русским: повсюду синий, золотой, белый цвета. Гранатометы и легкие зенитные орудия разнесли кладбище. Два отряда выбили партизан и заняли территорию. Партизаны укрылись в избе, где хранилось зерно. На двери враг намалевал лозунг: «Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Чтобы побыстрее покончить с последним оплотом сопротивления, мы зарядили пулемет разрывными зажигательными пулями. После первого же выстрела крыша заполыхала. У партизан были лишь автоматы, но они не тратили пули даром.

От выстрела зениток крыша упала. Партизаны бросились бежать. Наши два отряда побежали к зданию, чтобы не дать русским уйти. У развалин полулежал бородатый старик. Он положил руку на плечо застреленного товарища и выкрикивал проклятия. Его не испугали наши винтовки, он продолжал грозить нам кулаком. Никому не пришло в голову его застрелить. Мы отошли на триста метров. Старика погребло под развалинами. В небе показались вспышки. Первые ряды нашего отряда уже шли по улицам деревни и стреляли во все, что двигалось. Остатки партизан бросились к холмам. В этот момент они оказались без прикрытия, и нам удалось застрелить не менее двадцати бойцов.

Особенно много партизан уложил пулемет. Наконец стрельба прекратилась. К нам вышли люди с осажденного немецкого поста. Многие были ранены, двенадцать солдат погибли. Мы оказали первую помощь раненым и выгнали из изб жителей. Везде полыхали пожары. Жители деревни стали их тушить. На это ушел час. Затем все они, и мы в том числе, собрали в одном месте мертвых. Увидев мужа, сына, возлюбленного, женщины кричали и плакали. Похоже, большая часть партизан жила в этой деревне. Вскоре рыдания сменились проклятиями. Мы молча собрали своих убитых и раненых. Стоял такой прекрасный день. Трудно было поверить, что все это происходит на самом деле.

Гальс, тащивший раненого, всматривался в горный ландшафт. Птицы по-прежнему пели и весело летали в голубом небе. Мы напоминали изголодавшихся зимой животных, которые радуются весеннему солнцу и тому, что не надо искать ночлег. Происшедшее мы воспринимали как досадное недоразумение, которое лишь на время прервало мирную радость природы.

Жители же по-прежнему рыдали от отчаяния, а их брань, понять смысл которой мы не могли, досаждала нам. Брошенный кем-то камень попал в лицо одному из наших раненых. Два пехотинца вскочили, потрясая ружьями. — Вы, свиньи, перестаньте! Или мы в вас дырок проделаем! Но ругательства не утихали. Особенно поразительно было видеть искаженные ненавистью лица женщин, которые потрясали кулаками.

Неожиданно в небе появились шесть советских самолетов. Русские воспрянули духом и закричали: — Ура! Сталин! Они показывали друг другу на самолеты. На их лицах была написана ненависть. Мы вспомнили и о своих убитых: о трагической смерти солдат, стоявших по линии отступления зимой. Лица изувеченных солдат, лежащих под темным зимним небом. Во рту пересохло. Мы смотрели, как все усиливается гнев крестьян, заплативших слишком большую цену за бой, которого можно было бы избежать. Если бы поступил приказ стрелять, мы бы без колебания повиновались. Я видел, как у двоих уже затряслись автоматы в руках, а лица исказились от гнева.

Но тут появилась высокая стройная фигура Весрейдау, побелевшего от гнева. Он остановился в пяти метрах от русских и так на них посмотрел, что они тут же угомонились. За время долгих кампаний в России Весрейдау успел выучить русский. Он с той же вежливостью, какую требовал от солдат, приказал поселянам похоронить мертвых. Война, сказал он, скоро для вас закончится. Вы должны ждать, пока это произойдет, и ни во что не вмешиваться. Я и представить себе не мог, говорил Весрейдау, что на войне мне придется стрелять в невооруженных людей, которые пошли в бой, повинуясь лживой пропаганде. Тут его голос приобрел стальной оттенок. Он заявил, что дальнейшего буйства не потерпит. Я намереваюсь, сказал Весрейдау, вернуться в лагерь в полном составе. Если кто-то из моих солдат погибнет, вы все будете отвечать за это.

Речь Весрейдау произвела эффект разорвавшейся бомбы. Воцарился полнейший порядок. Раненые были похоронены. Бензина в деревне было достаточно для возвращения на прежние позиции. Мы вернулись на дорогу. Раненых оставили на немецком посту. На следующий день их заберут санитары. Еще шестеро погибли. Они навсегда останутся в земле Украины. Мы бросили последний взгляд на лица крестьян, исчезающие в облаках дыма, поднятых грузовиками. На смену радости пришло мрачное настроение. Впереди маячил только борт грузовика и нелепый окровавленный труп свиньи, усыпанный мухами.

Мы хотели, чтобы война закончилась и настал бы мир. Напоминали тяжелобольных, в которых вселяет новые надежды наступление весны. Но война не прекращалась. Мир был лишь призрачным, и всегда находился кто-то, кто поджигал костер войны. Возможно, у них были на то причины, и очень веские. Один из партизан, пока мы взбирались вверх по холму, перебежал дорогу и, заприметив нас, за десять минут успел приготовить ловушку. Мину он спрятал в рытвину, которых на дороге было множество. А затем, наверное, укрылся в отдалении и смотрел, что будет.

Вероятно, он видел ярко-желтую вспышку. Видел, как разлетелся на куски вездеход, шедший впереди. Дым колечками поднимался к небу, в котором улыбалось солнце. Солдаты вытащили раненых из изувеченного вездехода. Остальные приготовились к обороне. Мы уложили Весрейдау и еще пятерых на земляной холм. Двое уже погибли. Еще у одного осколками оторвало ногу. Весрейдау был весь изранен, его тело было переломано. Мы сделали для него все, что было в наших силах. Ведь рота считала его другом. Нам удалось привести его в сознание. Мы видели много смертей, но эта была не похожа на остальные. Лицо Весрейдау не искажала боль. Ему даже удалось улыбнуться. Мы подумали, что он выживет. Слабым голосом он обратился к нам. Он снова призвал нас сохранять единство, единство перед лицом всего, что предстоит нам вынести. Он показал на карман.

Фельдфебель Шперловский извлек из него конверт, несомненно письмо родным. После этого прошла еще минута. Мы смотрели, как умирает наш командир. По лицам трудно было определить, что мы испытываем. Но молчание стало тягостным. Жизнь еще двоих, ехавших в вездеходе, удалось спасти. Мы осторожно погрузили их на оставшиеся машины. Лейтенант Воллере взял командование на себя. Ему удалось достойно организовать похороны нашего командира. Мы один за другим прошли у его могилы и отдали честь. У всех было такое чувство, будто мы потеряли человека, от которого зависит существование всей роты. Нас словно бросили. Тем же вечером мы вернулись в одинокую деревню, где нас уже ждали товарищи. Весть о смерти командира всех потрясла. Нам всем угрожала смерть, но, что умрет Весрейдау, казалось нам таким же невероятным, каким маленьким детям может показаться смерть родителей. К любой другой смерти мы были готовы. Но никто не мог смириться с тем, что нашего командира ждет подобная участь.

Караульные в ту ночь чувствовали себя особенно беспокойно. Три наши роты сейчас казались, как никогда, уязвимы. Мы ждали помощи и поддержки, но командир наш умолк навсегда. Кого же назначат новым командиром? От кого будет зависеть наша участь? С первыми лучами солнца нам удалось передать сообщения в штаб. Прилетел «ДО-217». Нам приказали немедленно направляться на линию фронта, проходящую севернее. Базу было приказано уничтожить вместе с деревней. Нельзя оставлять врагу ни малейшей возможности найти укрытие. Но горючего материала в нашем распоряжении не было. Пришлось поджечь соломенные крыши домов.

Затем наша моторизованная рота ушла — пешим ходом, погрузив боеприпасы на старые грузовики, оставшиеся в нашем распоряжении. Их защищали радисты и мотоциклисты. Через каждые десять—пятнадцать миль им приходилось останавливаться и ждать нашего подхода. На фронт мы прибудем или все сразу, или вообще не попадем. Приказы были совершенно идиотские. Офицер, издавший их, понятия не имел, в каком состоянии находятся подвижные части, якобы готовые к любой опасности. Мы сделали все, что в наших силах. Хуже всего было с продовольствием. Мы уже давно не получали провианта и лишь чудом добывали его себе: охотились, разоряли гнезда, пытались жевать растения, напоминающие салат. Иногда удавалось поймать брошенную лошадь. Но пяти сотням солдат пищи требуется немало. Так что каждый день мы сталкивались с одной и той же проблемой.

Просили помощи по радио и постоянно слышали в ответ: — Обоз уже выехал. Он должен добраться до вас. Военная почта тоже исчезла в бесконечности. Мы не получали ни писем, ни посылок — ни малейшей весточки. Солнце жарило вовсю. Положение наше стало отчаянным. Вчера вечером мы успели съесть убитую свинью. Исчезла и бочка кипяченой воды из-под мяса: мы назвали ее «мясным бульоном», хотя мясом там едва пахло. Мы отправляемся на фронт. Глаза у нас как у изголодавшихся волков. В животе пусто, пусто и в котелках. На горизонте не маячит надежда. Мы уже привыкли жить в полуголодном состоянии. Наши желудки перерабатывали пищу, которая за несколько дней сведет в могилу добропорядочного буржуа.

Теперь, когда наступил пост, наши чувства обострились до предела. Мы напоминали животных, которые ищут в пустыне, на кого бы напасть. Понадобится десять дней марша, чтобы из наших глаз исчез голодный блеск. Тогда, хоть в животе было пусто, мы все же надеялись, что найдем себе пищу. Россия же, в конце концов, не пустыня. Вокруг нас плодородные поля. Скоро наткнемся на какое-нибудь село и попируем на славу. Шперловский и Ленсен вглядывались в карту. В нашем районе полно деревень. Значит, опасность умереть от голода нам не грозит. Но к несчастью, на карте изображался район, превосходивший по размеру всю Францию. Между двумя деревнями пролегает несколько сот километров. А сойти с пути, чтобы добраться до ближайшей деревни, означает еще несколько дней марша.

— Не о чем беспокоиться. — Ленсен не любил признавать поражение. — В степи полно деревушек, не отмеченных на карте. Есть еще и колхозы. Мы получили приказ идти на север. Его нужно выполнять безотлагательно. Но там, где мы проходили, жрать было нечего. Мы прошли уже много километров, но вокруг виднелись лишь невозделанные поля. — На этих полях можно здорово подзаработать, если начать здесь что-нибудь выращивать, — заметил какой-то крестьянин из-под Ганновера.

Близ каждого села располагались огромные пшеничные поля. Но за ними простирались лишь лужайки, грязь и густой лес, пребывавшие в первозданном состоянии, — участки размером с французский департамент. Мы привыкли к большим расстояниям, воспринимая их как потенциальное поле боя. Тем, кто вернется с войны на родину, придется несладко: ведь там до горизонта рукой подать. И нам, привыкшим к простиравшимся до самого неба полям, придется сидеть на участке земли, которая непременно кому-то принадлежит. Если б не эта война! Нам нравились бесконечные просторы, и мы долго еще с тоской вспоминали их после войны.

Если б только найти что-нибудь поесть! После одиннадцатичасового привала мы возобновили марш. Словно таблетки, проглотили пшеничные колосья, приготовленные двумя днями ранее. Было у нас еще вареное просо, но уж на самый крайний случай. Оставалось хоть одно преимущество: от легкой пищи после обеда не клонило в сон. Мы попивали теплую водичку из фляжек. Ручьи находились далеко, а пить воду из пруда казалось опасно: вдруг подхватишь малярию, тиф или что-то в этом роде, холеру какую-нибудь. Чтобы поднять настроение, затянули песню. Слова и мелодия разносились по пустым пространствам теплым летним ветром. Но мы уже привыкли, что не слышим эха, как это было, когда мы пели в городах, где повсюду стены. Мы пьем и пьем вино...

Здесь его столько, Сколько и воды... Нам-то особенно выбирать не приходилось. Вина не было, а воду следовало пить с осторожностью. — Рота, шагом марш! И мы маршировали, не переставая петь для самих себя. Постепенно сгустились сумерки. Колонна остановилась. Наши лица скрыла темнота. Казалось, мы и не прошли ничего, но уже засыпали на ходу. С рассветом мы продолжили путь. Находившиеся на горизонте горы так и не приблизились к нам, хотя мы шли уже несколько часов по долине. Самые высокие холмы достигали человеческого роста.

Время от времени попадались островки деревьев, вызывавшие у меня ассоциацию с африканскими оазисами. Они были маленькие. Ветер разносил повсюду красную пыль, как будто мы идем по раскрошенному кирпичу. Мы уже давно плюнули на полагавшийся на марше порядок. Шли не тройками, а так, как было в обычае у партизан, разделились на компактные отряды, в которых один выходил вперед лишь до тех пор, пока с ним не поравняется следующий. Все валились с ног от усталости и замедлили шаг. Мы перестали петь и болтать. Сил и дыхания хватало лишь на то, чтобы переставлять одну ногу за другой. Но сколько нам еще идти?

Сапоги покрылись пылью, ветер покрывал грязью наши нечесаные волосы. Казалось, мы не сдвинулись ни на километр. Ритм шагов стал монотонным. Лишь время от времени у кого-нибудь в желудке бурчало от голодухи. Поход был прерван событием, которое произошло после одиннадцатичасового привала. В небе появились два самолета. Мы заприметили их еще раньше, но, к счастью, тогда они были далеко. Горизонт был огромный, и самолеты видны за версту. Теперь же оба они парили прямо над нами. Мы по привычке рассредоточились и приготовились к обороне. Вот и снова длячкого-то настало время умирать... Что это за самолеты? Либо легкие бомбардировщики, либо разведывательные. Но что русские — это уж наверняка.

Оба самолета пролетели на высоте четырехсот пятидесяти метров. Рокот двигателей отдавался в наших пустых желудках. Мы открыли огонь. Самолеты ничем не ответили. Они лишь кружили над нами. А мы встревоженно следили за их маневрами. Они точно обстреляют нас на второй раз. Но на второй заход лишь рой белых бабочек показался в небе. Листовки! Как только самолеты улетели, мы подобрали листовки. Ко мне с дюжиной бумажек подошел какой-то солдат. — Русские совсем обалдели.

Мы принялись читать коммунистические призывы. «Немецкие солдаты! Вас предали. Сдавайтесь, и мы пощадим вас. Войну вы все равно проиграли». Для поднятия боевого духа на листовках были паршивые фотографии. Из подписей следовало, что это развалины немецких городов после бомбардировки (как называются эти города, не сообщалось). А еще были фотографии улыбающихся немецких военнопленных. Под каждой была текстовка: «Товарищи! Наш плен и в помине не имеет ничего общего с той ложью, в которую нас заставили поверить. Нас приятно удивило обращение офицеров лагеря. Когда мы думаем, как вы, товарищи, прячетесь в окопах, лишь бы спасти капиталистический мир, мы можем дать вам лишь один совет: бросайте оружие».

И так далее в том же духе. Один солдат пришел в ярость: — Вот ублюдки! Я точно знаю, что пленных расстреливают. Он разорвал на клочки листовку и бросил ее в воздух. Мы возобновили путь. Но листовки продолжали ходить по рукам. В нашем сознании гулко отзывались слова: «война проиграна», «предательство», «города, пострадавшие от бомбежки». Коммунистическая пропаганда, вот что это такое. Достаточно поговорить с тем солдатом, что рвал листовки. Но каждый, кому удалось побывать в отпуске, своими глазами видал бомбежки. А наше позорное отступление? А жалкое существование, которое нам приходилось влачить: ни топлива, ни машин, ни еды, почти ничего! Может, война и вправду проиграна. Да нет, это невозможно!

Мы были как животные: каждый вел борьбу за выживание и на других было плевать. Никто не предупредил нас об опасности. Русские пилоты заметили нас и начали снижаться. Как бы мы ни выглядели, для русских пилотов немецкий солдат все равно был враг, а от врага следовало избавиться. Мы, повинуясь инстинкту, бросились на густую траву. Над головами просвистели пули. Мы, задыхаясь, вскочили и со всех ног бросились бежать. Но пулеметные очереди вновь приковали нас к земле. Самолеты прилетали еще дважды, посыпая пулями землю, но каждый раз промахивались. Тут мы чудом обнаружили канаву, свалились в нее и затаились там. Мы не видели отсюда самолетов, но звук их слышали прекрасно. На краях оврага образовались валы вывороченной земли. Самолеты сделали над нами еще один круг и удалились: пилоты твердо уверились, что положили конец нашим мучениям. Но мы остались живы и вновь побрели в облаках пыли.

На хуторе, оставленном жителями минут за пятнадцать до нашего появления, мы нашли кастрюлю с артишоками и, подкрепившись, продолжали идти. 376 Через два дня, после того как нам дважды пришлось силой отбирать у русских картофель, мы наткнулись на бесконечную ленту войск, отступавших по направлению к Румынии, и вошли в ее ряды. Так мы побывали в Румынии, познакомились с ее населением. Румыны были поражены тем, что произошло, отступлением нашей армии и распадом вермахта.

Гражданская жизнь была сопряжена с постоянной паникой. Повсюду действовали румынские партизаны, солдаты громили магазины, добывая провиант, а проститутки появлялись в войсках в таком количестве, что казалось, это все женское население страны. В день мы делали двадцать, двадцать пять и даже тридцать километров, несмотря на то что еле держались на ногах. Мы то снимали сапоги, то надевали их, а затем снова снимали. Но нарывы на ногах и не думали заживать. В животе бурчало от голода. Местность перед нами была вполне романтическая, но мы же стали волками и, кроме пищи, ни о чем не думали. В моей памяти всплывает-трагический эпизод — символ человеческого безумия.

Мы попали в горы. Только что миновали город Регин, в то время называвшийся Эрлау. Серые от грязи, потные, мы сумели избежать зачисления во вновь сформированные части из отставших солдат. Наша колонна разделилась на мелкие отряды. Солдаты толкали перед собой повозки со всем необходимым. Мы реквизировали повозки и машины любого назначения. Брали даже велосипеды без шин. В этой гористой местности вражеская авиация нас не беспокоила. Но горы служили и прекрасным убежищем для партизан. Между нами и ими не один раз вспыхивали бои не на жизнь, а на смерть.

Наряду с другими наш отряд отчаянно пытался добраться до родины. Все мы верили лишь в одно: если нам удастся выжить, родина примет нас с нежностью и поможет забыть все испытанное. Когда мы доберемся домой, война уже закончится, а в худшем случае армия будет реорганизована, и враг ни за что не вступит на землю самой Германии. Вчера мы были пехотинцами, солдатами элитных частей, гранатометчиками. Мы тысячу раз смотрели в лицо смерти. И ради чего? Мы стремились выжить ради надежды продолжать жить по-старому.

Ежедневно нам приходилось продолжать путь с боями, спасаясь от русских, преследовавших нас по пятам. В нашем отряде было двенадцать человек, среди них множество старых знакомых: Шлессер, Фрёш, лейтенант Воллере, Ленсен, Келлерман и мы с Гальсом, чувствовавшие себя братьями. Гальс совсем исхудал — кто бы мог подумать! Он часто шел рядом, и я чувствовал себя в безопасности, хотя и его силе тоже пришел конец. Он разделся по пояс, на груди его висел кожаный ремень и связка пулеметных патронов. Из кожаной патронной сумки свешивалась русская телогрейка, припасенная на случай холодов. Тяжелая каска словно приросла к голове, так что все вши в грязных волосах перемерли от нехватки света.

И снова в дорогу. Ночью мы ехали без света, опасаясь русских самолетов, занявших базы в Польше. Особенно активно они действовали днем. Мы прошли через Пруссию, Литву, Курляндию, в которой продолжали сражаться остатки нескольких немецких дивизий. В темноте и тумане видны были потоки людей, пробиравшихся пешком. Вначале мы приняли их за пехотинцев, но вскоре поняли, что перед нами мирные жители. Мы легко представили себе, в каком они состоянии. Пересекли границу с Пруссией. Попали на родину Ленсена и Смелленса. Ленсен привстал и высунулся через ограду вагона. Остальные не слишком интересовались пейзажем. Да он и не отличался от польского. Только прудов побольше, а так везде один лес. — Побывать бы вам здесь под Рождество, — вздохнул Ленсен и улыбнулся. — А сейчас невозможно оценить здешнюю красоту по-настоящему.

Но красоты не слишком заинтересовали нас. Ленсен снова заговорил. — Очнитесь, вы же в Германии! — воскликнул он. — Подумайте, сколько вы ждали этого момента! — В Восточной Германии, — заметил Винер. — Почти на фронте. Не знаю, понимаешь ли ты, куда мы движемся. У меня есть компас. Мы едем на северо-восток, и в этом мало хорошего.

От бешенства Ленсен даже покраснел. — Да вы просто сосунки! От таких пораженцев мы и страдаем. Подспудно вы уже проиграли войну. Просто вас заставляют сражаться, вот вы и воюете. — Помолчи, — раздалось пять или шесть голосов. — Хотят, чтоб мы выиграли им войну, пусть обращаются с нами как с нормальными солдатами. — Да вы только плакаться и способны. Ничего другого я и не вижу. Уже с Воронежа война для вас была проиграна.

— А что, разве нет? — спросил Гальс. — Все равно вам придется воевать, это я вам говорю. У вас нет выбора. Выхода нет. Ветеран поднялся. — Да, Ленсен. Мы пойдем в бой. Мы, как и ты, не вынесем поражения. У нас действительно нет выбора. У меня точно нет. Я стал частью этого механизма, и не могу иначе: слишком долго я сражался. Мы с удивлением смотрели на Винера. Мы-то думали, что он привык ко всему. А теперь он заявляет, что стоит жить только ради того, что и так дорого ему обошлось. Ленсен не унимался. А мы думали о будущем, которое изобразил нам ветеран. Для меня, француза, Пруссия казалась такой далекой, такой ненужной. Но Винер говорил и о том, ради чего сражался я. Несмотря на все, я чувствовал себя с ним солидарным. Бои становятся все более кровопролитными, и в таких обстоятельствах мы должны сплотиться.

Я был частью полка и без особой жалости думал о возможности своей гибели. Смерть покончит со страхами прошлого, настоящего и будущего, которые одолевают меня. В голове стоял какой-то туман, нет, не радость, а ощущение того, что я наконец пришел к пониманию своей судьбы. Интересно, так ли думают мои товарищи? Как знать. Но похоже, все испытывали что-то подобное. Несколько часов мы ехали с небольшой скоростью. Наконец поезд остановился. Стояло туманное серое утро. Мы пошли к деревянным строениям, вид которых напоминал о недавно утерянных полках. Нам был дан час отдыха, чашка горячей воды с зернами сои.

— Вы только подумайте. Ведь кто-то записался в армию добровольцем, надеясь, что его будут бесплатно кормить, — произнес какой-то солдат. — Сейчас добровольцев и не сыщешь, — сказал другой. — Теперь многие не мечтают даже о том, чтобы стать офицером. Знают, что даже погоны ефрейтора не успеют получить. Их раньше настигнет пуля. Впрочем, кого-то пуля не настигла. Перед нами выступил майор — наверное, начальник лагеря. — Солдаты дивизии «Великая Германия». Ваше прибытие на позиции переполняет нас радостью. Мы знаем, как отважно вы сражаетесь, и рассчитываем на вас. Те же чувства испытывают и ваши товарищи по оружию, которые бьются сейчас в польских лесах близ наших границ. Ваше прибытие вселяет в нас новые силы.

Перед нами встала сложнейшая задача — защита германской и европейской свободы от большевиков. Они хотят отнять ее у нас, и ради этого готовы использовать самые крайние средства. Сегодня, как никогда прежде, мы должны действовать как один человек. С вашей помощью нам удастся выстоять против русской орды. Считайте себя первопроходцами европейской революции. Гордитесь, что именно вас избрали для этой тяжелейшей задачи. Передаю вам поздравления фюрера и Верховного командования. Специально для вас были выделены транспорты и продовольствие. Знаю: пока жив хоть один германский солдат, ни одному большевику не удастся ступить на землю Германии. Хайль Гитлер! Мы молча разглядывали элегантного офицера. Вот, оказывается, что. В нас так нуждаются.

— Хайль Гитлер! — Фельдфебель понял, что мы не собираемся отвечать в установленном порядке, и повторил призыв. — Хайль Гитлер! — рявкнули наши глотки.

— Или я спятил, — сказал Келлерман себе под нос, — или он надеется, что мы поднимем его боевой дух. — Ш -ш-ш, — сказал Принц. — Нам предстоит выслушать еще одну речь. На этот раз выступал капитан. — Мне выпала честь, — произнес он, — взять под командование две трети вашего полка. Под моим начальством вы пойдете в бой.

Мы понимали, что нам предстоит, но промолчали. — Вся дивизия будет вести бои в северном районе. Он будет разделен на несколько участков с целью оказать повсеместное сопротивление русским, сосредоточившим в секторе крупные силы. Я ожидаю от вас высочайшего героизма. Без него не обойтись. Мы должны именно здесь остановить русских. Колебаться и пренебрегать обязанностями не будет позволено никому. Три офицера в любой момент могут образовать военный трибунал и вынести любое наказание... Бедняга Фрёш! Сколько офицеров приняло решение о твоей казни?

Я хочу отдать последнюю дань Ленсену, рассказать о его гибели, которая и сейчас встает передо мной. Что бы Ленсен ни говорил временами обо мне, я уверен: для всех нас, для своей родины он был настоящим солдатом, готовым без раздумий пожертвовать жизнью, чтобы любому его товарищу-солдату было легче. То, как он погиб, служит лишним подтверждением этих слов. Возможно, именно благодаря ему я сижу сейчас и пишу эти строки.

Ленсен никогда бы не выдержал тех поражений, которые достались войскам Восточного фронта. Их было невозможно избежать, как и отменить приказ, во имя которого он умер. Те, в голову которых засела лишь одна мысль, могут жить только ради нее. Кроме этого, у них нет ничего, одни воспоминания.

Наша попытка спасти Курляндский фронт закончилась провалом. Советские армии в нескольких местах достигли Балтийского моря. Северный фронт оказался расколот на две части: у Рижского залива и Лиепаи и западнее Лиепаи, в Пруссии и Литве. Дивизию разделили на несколько отрядов, целью которых было сломить противника, предприняв одновременное наступление в нескольких пунктах. По большей части оно закончилось неудачей. Из наступления мы были вынуждены перейти к обороне. В это время дивизия пыталась произвести перегруппировку с целью создать оборонительный фронт в шестидесяти километрах к северо-западу. Плохие дороги, нехватка топлива, грязь и дурные коммуникации замедляли операцию, на которую при других условиях у нас почти бы не ушло времени.

В довершение всего мы страдали от вражеской авиации. После каждого ночного налета в наших ослабевших рядах царил беспорядок. Получив приказ об отступлении, офицеры решили разделить нас на небольшие соединения, чтобы мы не представляли собой удобную мишень для самолетов. Однако, если такие крохотные отряды атаковал бронетанковый взвод противника, шансов выжить практически не оставалось. При описанных обстоятельствах и произошел случай, после которого нас всех чуть не списали как погибших.

Мы находились в какой-то деревушке, не представлявшей ничего особенного: всего несколько изб. — Я точно уже здесь был, — заявил Ленсен, потрясенный ужасным состоянием, в каком пребывала его родина. — Все так не похоже. Я не все узнаю, но что здесь есть знакомые мне деревни, это точно. Моя деревня километрах в ста отсюда. — Он указал на юго-запад. — Там у Кёнигсберга. Был там пару раз. А однажды ездил в Кранц. Шел такой ливень. Но нам-то было все нипочем! Он засмеялся.

Ни отступление, ни мороз не действовали на Ленсена. На родной земле он словно возродился из пепла. Но тревожное молчание, царившее в деревне, внушало ему страх. Жители убежали накануне. Нас было три сотни. От марша, начатого на рассвете, мы совсем вымотались, сидели и ожидали раздачи продовольствия. Лишь Ленсен стоял. Он мерил шагами длину конюшни, о которую спинами оперлись остальные.

Снаружи капал дождик. На фоне довольно сильных взрывов, слышавшихся с юго-востока, раздался его голос. Звуки боев больше не трогали нас. Они стали повседневным фоном нашей жизни, и мы не обращали на них внимания, если для нас не возникало непосредственной опасности. Мы стали похожи на тех людей, которые не могут расслабиться и наслаждаться жизнью, если не орет магнитофон. Видно, боятся настоящей тишины. К несчастью, выключить шум мы были не в состоянии, но сделали бы это с радостью. Если не считать страстных разглагольствований Ленсена, все было в порядке. Метрах в тридцати шестеро солдат готовили пищу. Остальные просто отдыхали, закрыв глаза или уставившись в пространство.

Осень подула нам в лицо влажной свежестью. Мы прошли через столько страданий, что уже не чувствовали ничего, что в обычных условиях нагнало бы на нас уныние. Мы находились почти в бессознательном состоянии. И не обращали внимания ни на стоны, ни на чужие страдания. Раненые кричали, умирали, но это не мешало нам при первой же возможности погрузиться в сон. Раздали пищу: сосиски с соевым пюре, запечатанные в целлофан, — одну на двоих. Ясно дело, холодные. Во время отступления те, кто занимался провиантом, проявили чудеса преданности делу: они собрали столько старых мятых картофелин, что хватило заполнить коляску мотоцикла. Теперь их раздавали солдатам. Неожиданно через загородку перепрыгнули четверо наших товарищей. Они неслись во весь дух и размахивали руками.

— Иван! — кричали они. Мы все как один приподнялись с места. Стало ясно, что в следующие мгновения нам грозит новое сражение. На лицах застыло выражение загнанных зверей. Те, кто уже успел получить свою порцию картофеля, мигом проглотили ее. К нам присоединился лейтенант Воллере. Его полевая рация, которую он всегда держал рядом, передавала сигнал тревоги. Но мы не знали, какова численность противника. В спешке выставили патрули, чтобы узнать, оказывать ли сопротивление или поскорее уносить ноги. Шестеро солдат, те, кто был рядом с Воллерсом, были посланы за пределы лагеря. Одним из них был я. В других направлениях направили еще две роты.

Как и всем, мне не повезло. Было такое чувство, будто нас лишили сна для выполнения какой-то неприятной обязанности. Мы зашли за конюшню, где находились еще несколько минут назад, и оказались на лужайке, где валялись старые бревна. Не следовало недооценивать опасность. От отчаяния мы одновременно и ненавидели смерть, и стремились к ней. Винтовка оттягивала мне руки как бесполезная штука: на нее нет смысла рассчитывать. А ведь было время, когда ее вес, приклад и штык придавали мне уверенности. Но сегодня, каким бы ты оружием ни располагал, организовать как следует оборону все равно невозможно. Пройдя по лужайке, мы дошли до нескольких зданий, разделились на тройки и продолжали передвигаться с такой осторожностью, будто несли динамит. Завернули за угол избы. Вдалеке показались деревья, а за ними дорога, по которой шли солдаты. А издалека подходили новые роты. — Их не меньше трех сотен, а то и все четыре, — шепнул находившийся рядом со мной солдат. — Ты только посмотри.

Позади избы стояли бочки с дегтем. Стараясь не производить шума, мы отошли за бочки. И тут же оказались лицом к лицу с четырьмя русскими разведчиками. Они также спрятались за бочки. Русские не отрывали от нас взгляда. Казалось, обе стороны охватила какая-то заторможенность. Никто не стрелял. Широко раскрыв глаза, мы смотрели друг на друга. Рассчитанными движениями и мы и русские отошли под прикрытие дома. — Ну, хватит, — пробурчал Винер. — Уходим.

Было такое чувство, будто мы видели сон. Через четверть часа мы уже рыли окопы на севере деревни. Согласно данным разведки, против нас выступил пехотный полк, состоящий из двухсот—трехсот человек. Нас было тоже триста, и приказа отступать не последовало.

Один за другим текли часы напряженного ожидания. Мы привыкли к тому, что русские запрягают медленно. Но прекрасно знали, какая яростная атака нам предстоит. К вечеру русские осторожно, пользуясь сумерками, приблизились к избам. Теперь их пехотинцы не стремились сломя голову бросаться в бой, как под Белгородом или на Днепре. Советское Верховное командование приказало отказаться от бессмысленного героизма. Несмотря на стремление отомстить и как можно скорее захватить немецкие города, русские понимали, что сопротивление будет отчаянным. Они возлагали большие надежды на танки и авиацию, считая, что те быстрее покончат с нашими маленькими, плохо вооруженными соединениями.

С немецкой стороны теперь тоже редко встречались солдаты, идущие в бессмысленные атаки под боевые кличи. Большевики также воевали «по-европейски», используя перенятые у нас приемы. Однако нам от этого было не легче. Наш взвод открыл стрельбу по приближавшемуся к нам русскому патрулю. Зенитки мы оставили на потом: снарядов не хватало. Это было первое столкновение. Тем, кто привык к огненным бурям, оно казалось малозначительным. Произойди что-либо подобное где-нибудь в Париже, обезлюдел бы целый район города, а в газетах появились бы умопомрачительные заголовки. У каждого времени свои законы... Русские под прикрытием темноты и тумана подбирались к нашим позициям. От мысли, что они вот-вот появятся перед нами, становилось тоскливо.

Вдруг этот вечер — последний в нашей жизни? Две тысячи пройденных километров, кровь и страх — все подойдет к завершающему концу. Возможно, сегодня — последняя ночь. Мы не знали, на что надеяться. Но ночь прошла спокойно. Время от времени вспыхивали огни. Русские не слишком торопились. Они наблюдали за нами, а мы следили за ними. Мне даже удалось соснуть, хотя мы должны были караулить непрерывно. Спали и многие другие. Лишь мороз помешал нам как следует отдохнуть.

Наступил рассвет. И тут содрогнулись небо и земля. Обычно дождь приглушал звуки, но теперь мы ясно различали передвижение множества танков. Русская пехота спокойно ждала нашей гибели. Мы знали, что против танков бессильны. Противотанковых орудий у нас нет, а гранаты не остановят такую массу танков. Волосы встали дыбом. Мы, как обычно, в спешке стали готовиться к отступлению.

Мотоциклисты передавали приказы командования. Орудия тащили на руках: мы не могли позволить, чтобы русские услыхали шум двигателей. Рота отошла в молчании, достойном быть запечатленным в голливудском фильме про индейцев. Остались лишь солдаты прикрытия: три взвода по десять человек в каждом. Солдатам роздали по две противотанковые мины. В моем взводе были два солдата: Смелленс и парнишка, специально обученные обращению с противотанковыми минами. Их прикрывали я, Линдберг и еще двое наших. Впервые я был назначен командиром: на меня возложили ответственность за жизнь пятерых товарищей.

Во втором взводе противотанковые мины должен был ставить Ленсен. В каждом взводе было по зенитному орудию — тяжелому, неповоротливому. На всех — всего восемнадцать снарядов. При наибольшей удаче мы могли бы остановить восемнадцать из шестидесяти—восьмидесяти танков, которые приближались к нам.

Поняв всю безвыходность своего положения, мы застыли от страха. Лейтенант Воллере обнадежил нас. Когда пять- шесть танков загорятся, сказал он, это деморализует русских, и через сутки мы вернемся в роту. Но никакие заверения не могли отвлечь нас от простейших арифметических подсчетов. Сегодня, в этот проклятый день, видно, настанет и наша очередь.

Наш взвод слушал последние указания начальства, а за нами молча следовала остальная рота. Урчание танков не прекращалось. Рядом с ветераном я приметил Гальса и пошел последний раз пожать им руку. Решив дать Гальсу что-нибудь на память, чтобы тот переслал это моей семье, я пошарил в карманах, но ничего не нашел. Пришлось ограничиться кривой ухмылкой. Воллере ушел. Отряды разделились. Я остался наедине со своим взводом и со взводом приятеля Линдберга. Правда, полагаться на такого друга было нельзя: он весь побелел от страха. Я сам тоже был слишком молод для возложенной на меня задачи. Бросил беглый взгляд на своих подчиненных. Они смотрели на юг, откуда доносился звук. Ленсен крикнул что-то и указал на группу из четырех-пяти строений — вероятно, хутор. Мы побежали за ним. Третий взвод принялся искать укрытие на дороге.

Ветер усиливался. Пошел снег. Русские начали обстрел только что оставленных нами позиций. Дома в расположенной в километре от нас деревне взлетели на воздух. Я в спешке послал двух бойцов на позицию близ корней выкорчеванных деревьев. Они принялись рыть окоп, чтобы хоть как-то уберечь себя. Мы же искали убежища поблизости. Молодой солдат- взрывник действовал бесстрашно и решительно. Линдберг со своим напарником бросились в стоящий в ста метрах слева дом. Русские продолжали утюжить деревню. Нам повезло, что мы вовремя ушли.

Мы слушали, как медленно крадутся к нам танки. Так сложно ждать, когда же начнется бой! Прошлое с дьявольской скоростью проносилось в памяти. Мне вспомнилось детство, война и Паула — и все, что я обязан был сделать. На мне висел долг, но, чтобы выполнить его, оставалось слишком мало времени. Нас разрывало противоположное желание: бежать или броситься навстречу опасности. «Ни одному большевику не будет позволено ступить на землю Германии». Но вот же они, здесь. И их тысячи. А нас, призванных их остановить, всего восемнадцать — восемнадцать юнцов, ожидающих чуда, которое спасет их.

Но вот появились русские. Пока их было всего десять. Они шли по дороге, охраняемой нашим третьим взводом. Наши солдаты выполнили свой долг. А мы поддержали их, повинуясь возникшему велению сердца. Первый танк был остановлен в двадцати метрах от расположения третьего взвода. В него попал снаряд. Остальные машины начали медленные маневры. Я закричал: — Они приближаются! Танкисты решили взять наш противотанковый взвод на испуг. Они знали, какое ужасное впечатление производит один вид бронированных чудовищ. Часто только этого было достаточно, чтобы решить исход боя. Но второй танк постигла та же участь, что и первый. Третий отступил назад, добрался до немецких позиций и сломил сопротивление взвода. Со всех ног солдаты бросились прочь.

Пытались скрыться в лесу, начали взбираться по холму, но танк преследовал их буквально по пятам. В живых никого не осталось. По дороге, по которой час назад пошла пехота, теперь, урча, продвигались десять или двенадцать танков. Но они шли еще слишком далеко, и рассчитывать на то, что мы сможем их остановить, было бессмысленно. Появилось еще пять танков. Они шли прямо на хутор, впереди которого окопался взвод Ленсена. Ленсен и его второй номер открыли по танкам огонь. Те шли на расстоянии двадцати пяти метров. Им удалось поразить два танка. В долине громыхнули взрывы. Третий танк миновал обломки двух первых и двинулся прямо на нас. Ребята Ленсена сделали третий выстрел.

В танк они не попали, зато чуть не угробили нас. В домике, что был рядом, заполыхал костер. От взрыва нас едва не похоронило заживо. На минуту мы оглохли. Три танка продолжали двигаться к хутору, непрерывно обстреливая его. Наверное, экипаж решил, что именно там сосредоточена наша оборона. Хотя они были вне поля выстрела наших орудий, мы все равно открыли огонь. Смелленс выстрелил по танку, находившемуся в двухстах метрах, и едва не попал. Снаряд коснулся земли, подпрыгнул, но так и не взорвался. Мы хотели привлечь к себе внимание. И нам это удалось: прямо на нас, не прекращая стрельбы, пошел один танк. Я слышал, как закричали мои солдаты. Они с ужасом смотрели на огромную машину, подминавшую под себя обломки дома. Но танк неожиданно остановился, повернул и снова вышел на дорогу.

А чуть дальше продолжалась битва Давида и Голиафа. Отряд Ленсена сражался с четырьмя танками, которые стреляли из всех орудий. Мы услыхали, как зенитка Ленсена сделала последний выстрел. Ближайший к ним танк закрутился и протаранил впереди идущий танк. Среди дыма и огня слышались ужасные крики. Прямо над окопом, где укрылись Ленсен и его помощник, прошел танк, крутнулся и ушел. Так погиб Ленсен, как он того и хотел, на земле Пруссии. Для нас же кошмар продолжался. Хотя танки ушли, за ними пошла пехота. Я со своим товарищем укрылся в окопе, двое других — за корнями дерева. Что же произошло с Линдбергом и шестым солдатом? Очевидно, сделал я вывод, они погибли под развалинами здания, разрушенного танком. А где остатки взвода Ленсена? Может, они тоже лежат под развалинами хутора. В моей голове проносились разные мысли. Нас, скорее всего, заметят на серой почве, на которой резко выделяется любой силуэт.

Можно бежать в сосновый лес, он слева, метрах в трехстах, — но это значит остаться без всякого прикрытия. Русские заприметят меня, не успеешь и десяти метров проскочить. Дыма было много, но и за ним вряд ли спасешься. Я думал только о себе и понял, что попал в западню, из которой нет выхода. Я так в этом уверился, что приказал солдату, лежащему рядом, застрелить меня. Его будоражили те же мысли, и он в страхе уставился мне в лицо. — Ну уж нет, — произнес он. — Ни за что. Лучше ты убей меня. Умоляю. Ситуация была трагикомическая: мы с негодованием смотрели друг на друга и пытались переложить на другого ответственность.

— Мы все равно погибнем, ублюдок, — рявкнул я. — Застрели меня. Это приказ. — Нет. Нет, не могу! — прокричал он в слезах. — Что, боишься остаться один? — Да. А ты разве не боишься? — Неужели ты не понимаешь: другого выхода нет! С севера, уже позади, до нас донеслись звуки боя. — Русские, видно, нагнали нашу роту, — произнес я. Мы молча и неподвижно смотрели друг на друга. А что говорить? Все и так давно было сказано.

Затем появились двое солдат, укрывшихся за деревьями, а вскоре показался Линдберг. Он тащил с собой раненого. Среди развалин хутора мы заметили быстро перемещающиеся фигуры. Осторожными бросками они уходили в леса, расположенные в двухстах метрах от нас. — Бежим туда и мы, — взмолился Линдберг. — Русские рядом. — Легко сказать, — откликнулся я. — Ты только посмотри: ведь нам придется пройти без всякого прикрытия.

С этим было трудно поспорить. Все переводили взгляд с леса на краю деревни на меня. Если бы в эту минуту мне хватило решительности вселить в других мысль о возможном спасении! Но я был не в состоянии справиться ни с обстоятельствами, ни с солдатами, ожидавшими от меня решения. Сбылось пророчество Ленсена: командира из меня не получилось. И мое бессилие проявилось именно здесь, в сотне метров от места, где погиб Ленсен. Я пытался хоть что-то сообразить. Но положение было безвыходным.

Я знал, что товарищи примут за меня решение, которое предстояло сделать мне. Неужели я всего-навсего трус? Неужели я ничем не лучше Линдберга, который боялся в открытую, зная, как мы презираем его за это? Я проклинал свою жизнь, превратившуюся в череду кошмаров. В тот день в решающий момент я сдрейфил. Не оправдал надежд ни своих, ни других. Голова болталась, как у пьяного, когда на смену веселости приходит отчаяние. Я полностью сознавал, что происходит, но паника настолько парализовала меня, что я перестал соображать. И этого никогда себе не прощу.

Время шло, и его можно было использовать во благо всех нас. Страх загнал меня в пропасть в самый ответственный момент, посреди пяти солдат, находившихся на грани помешательства. Я уже не смотрел, откуда исходит опасность, я обратился внутрь себя, но и там обнаружил лишь отчаяние. До нас донесся грохот новой группы танков — скрежет колес, урчание моторов. Мы готовы были закричать от страха. Преодолев себя, Линдберг встал. Он хотел знать, что происходит. Он потерял винтовку, но и не думал о том, чтобы защититься. В его голове родилась безумная мысль. Он перегнулся через край окопа. В руках его были зажаты гранаты.

Снова раздался грохот крупнокалиберных орудий. И тут откуда-то появился грузовик и заговорили автоматы. Мы молча уставились друг на друга, не веря своим ушам: послышалась немецкая речь. В окоп кто-то взглянул. Это был немецкий офицер. Вероятно, он решил, что мы все погибли, и отошел. Но через пару минут нас вытащили два танкиста. Немецкие войска все же предприняли наступление. Его возглавили два бронетанковых полка СС, ударившие русским в тыл и причинившие им тяжелый урон. Мы даже взяли на пару дней деревню, перед тем как началось новое отступление.

Нас перебросили обратно на север для соединения с Курляндским фронтом2. Однако это оказалось невозможно. Тогда остатки дивизии перегруппировали. Попытки объединить фронт привели к ужасным потерям. В этот период, в ходе боев, происходивших несколько южнее, русские достигли Балтийского моря. Завязалась кровопролитная схватка. Повсюду маячили испуганные беженцы, затруднявшие оборону нашим войскам.

Все мирное население Пруссии бросилось к побережью. Перед нами стоял выбор. Мы могли повернуть на север и пробиться через передовые позиции советских войск. Или же пробиваться к фронту, созданному под Мемелем. Командование дивизии вскоре осознало, что путь к Кёнигсбергу или даже Эльбингу закрыт. Оба города находились под угрозой, причем ближайший из них на расстоянии более ста пятидесяти километров. Нам бы пришлось сражаться за каждый километр без надежды на успех. К тому же наверняка возникли бы затруднения с продовольственным обеспечением войск: все забрали беженцы.

Вот почему командование выбрало Мемель, который с осени оказался в окружении. Нам предстояло пробить путь себе и толпам беженцев. Они замедляли наше продвижение, а часто вообще и парализовали его.

Когда мы прибыли в Мемель, грузовики толкали люди, а танки без горючего застряли в длинной колонне. Наши возможности оказались на пределе. Те, в ком оставалась хоть капля жизни, пусть даже не вполне сознательной, пытались сделать все, чтобы избежать смерти. Раненые продолжали сопротивляться, пробивая себе путь среди тех, кто уже пал смертью храбрых. Мемель продолжал жить, несмотря на разрушения и пожары, дым и бесконечные налеты русских самолетов, грохот артиллерии и порывы метели.

Мне снова не хватает слов, чтобы описать увиденное. Теперь я понимаю: словами можно описать только нечто малозначительное. Но рассказать, как закончилась война в Пруссии, невозможно. Я был во Франции. Видел там и перевернутые машины, и взорванные дома. Как-то по нашей части даже открыли огонь из пулемета. Но мои воспоминания об этих событиях лишены чувства ужаса. Я скорее вспоминаю о происшедшем как о путешествии, предпринятом в чьем-то обществе. Во Франции к тому же стояла отличная погода. В Пруссии же валил снег. Все и вся погибало. Беженцы умирали тысячами, и все мы были не в силах им помочь. Даже те, у кого есть воображение, и то не сумеют представить, что пережил я.

Мы достигли Мемельского тупика, полукруга длиною километров тридцать, выходящего в Балтийское море. За густым туманом слышно было, как плещутся волны. В течение всей зимы нам удавалось каким-то чудом удерживать этот участок, несмотря на бомбардировки и атаки русских, сил у которых прибывало. Здесь же находились многие тысячи беженцев. То, что пришлось испытать им, описать невозможно. Они ожидали, что их эвакуируют по морю до того, как будут вывезены войска. В развалинах Мемеля не могли укрыться все прусские беженцы. Мы немногим могли помочь им. Но они сковывали наши движения и систему обороны, которая и без того оставляла желать лучшего.

От грохота разрывов не слышны были ни крики, ни стоны. Плечо к плечу с нами оборонялись бывшие элитные части, отряды «фольксштурма», солдаты с ампутированными конечностями, которых снова взяли на службу организаторы обороны, женщины, дети, подростки и инвалиды — все мы оказались распятыми под туманом, освещаемым лишь вспышками разрядов и снегом. Так заканчивалась война. Паек резко уменьшился. Порций, выдававшихся на пятерых, не хватило бы и школьнику. Постоянно звучали приказы сохранять спокойствие и порядок. Днем и ночью выходили из порта разные суда, нагруженные до предела. К причалам стекались беженцы, становившиеся удобной мишенью для русских пилотов. Бомбы разрывались в толпе, люди кричали, но оставались ждать прихода следующего корабля. Чиновники пытались повлиять на толпу, но любые слова потеряли здесь всякий смысл.

Многие кончали жизнь самоубийством, и их даже не пытались остановить. Если бы мы капитулировали, этот кошмар бы прекратился. Но одно слово «Россия» вызывало в нашем сознании панический ужас. О капитуляции не могло быть и речи. Мы должны выстоять, выстоять любой ценой. Когда-нибудь нас эвакуируют по морю. Возможно, у не402 мецкого командования были другие планы. Вероятно, генералы собирались превратить Мемель в плацдарм для контратаки против советских войск. У тех, кто находился в городе, эта мысль вызывала лишь смех. Но в Мемеле продолжали высаживаться солдаты, а гражданские тем временем покидали город. Мы могли предполагать лишь, что солдаты прибыли к нам на подмогу. Всякая мысль о контратаке казалась безумием. Наше упорное сопротивление вызвано было убеждением: эвакуируют последнего мирного жителя, заберут и нас. Мы должны выстоять, даже если у нас не останется никаких других чувств, кроме отчаяния.

В Мемеле все участвовали в обороне. Дети помогали раненым, разносили еду, несмотря на голод, подавляя страх, который в данных обстоятельствах был бы вполне оправдан. Они делали все, что указывали старшие, не возражая и не жалуясь. Те, кому удалось выжить, уже не смогут, как обычные люди, воспринимать простую жизнь с ее трудностями. Немцы испытали горе до конца. Я не могу не восхищаться их благородством.

На передовой царил беспорядок. Часто гражданские сражались плечом к плечу с солдатами. Среди них было много женщин. Фронт выстоял, но какой ценой! Да и что значит «выстоял»? Мы не сдались сразу везде, кое-где удавалось прорваться. Линия фронта постепенно сокращалась. Большую роль в обороне сыграли противотанковые траншеи, которые мы заранее вырыли. Русские рассчитывали в основном на авиацию и тяжелую артиллерию, мощь которой они постоянно усиливали.

Однако наступление дорого обошлось и им. Сокращение линии фронта позволило сконцентрировать оборону. На подходе к Мемелю образовались скопления подбитых русских танков. Противотанковая оборона приносила свои результаты. Добровольцы из гражданских развозили мины и закладывали их во время небольших контратак, предпринимавшихся только с целью этого маневра. Однако против авиации мы были бессильны. Почти непрерывно летали русские бомбардировщики. К северо-западу от нас за два дня русские восемь раз совершали налеты на сброшенные с рельс вагоны. Остатки нашей противовоздушной обороны сосредоточивались на причале, где наиболее велика была опасность. Русские пилоты оценили опасность ПВО и предпочитали атаковать там, где им не могли оказать сопротивления. Итак, Мемель держался. Держался, невзирая на мороз, пожары, голод, невзирая на гибель солдат, ежедневно вычеркиваемых из списков.

Как-то во второй половине дня части нашей знаменитой дивизии были сгруппированы в одной точке. Были розданы боеприпасы, яблочный сок, маргарин и еще кое-что. Призрак германских вооруженных сил продолжал обитать на развалинах места, которое некоторое время еще будет называться Мемелем. Хотя боеприпасов недоставало, перед атакой их все равно выдавали. Сейчас это может казаться невероятным, но перед немецкой армией в Мемеле была поставлена задача предпринять наступление на юг с целью соединиться с фронтом под Кёнигсбергом. Офицеры объявили об этом боевым ветеранам.

Нас с Гальсом словно выбросило из пустоты, к которой мы уже привыкли. Мы слышали самые невероятные приказы, но мысль о том, что нам придется пойти в атаку, почти не имея для этого средств, привела нас в отчаяние. Наше наступление проходило при поддержке нескольких уцелевших танков. Доставили боезапас с Курляндского фронта и даже из Германии. По дороге, шедшей параллельно побережью, мы проследовали к деревушке, расположенной в двадцати километрах к югу. Командир выбрал отвратительную погоду для начала операции. Шел дождь со снегом. Атмосферные условия привели к тому, что замолчала даже русская артиллерия. Наши командиры надеялись использовать эти обстоятельства.

Навстречу судьбе выступила дюжина серых от грязи танков. Под слоем грязи едва различимы были черные кресты — цвета наших страданий. По коротковолновым приемникам передавали «Валькирию» Вагнера. Лучшего сопровождения к крайнему самопожертвованию трудно было придумать. Вместо ящиков с боеприпасами и полноприводных грузовиков полевые орудия и крупнокалиберные гаубицы тащили грузовики. Пехотинцы, смешанные с остатками военно-воздушных и военно-морских сил, шли рядом. В моем взводе оказались и Гальс и Винер. В результате неожиданного нападения нам удалось взять русский лагерь, выстроившийся на снегу, как на параде. Русские бросили его, а мы подожгли и даже продолжали наступать, несмотря на порывы ветра, обжигавшего руки и щеки.

Однако вокруг Мемеля сосредоточилась масса русских войск. Как только они перейдут в контрнаступление, наша атака захлебнется. Мы уже слышали ответную реакцию русских. Скоро начнется безжалостный обстрел и появятся первые русские танки. Положение становилось безнадежным, но тут с моря раздался грохот артиллерии. Из-за погоды мы даже и не заметили подошедших к берегу кораблей. К нам на помощь подошли два-три эсминца. Видимость была равна нулю, но координаты, переданные танками, находившимися позади, позволили эсминцам нанести точные удары. Наступление русских было приостановлено. Возможно, они предположили, что в нашем распоряжении оказалось значительное количество артиллерийских орудий.

Однако и такое развитие событий не слишком облегчало наше положение. Преимущество все равно было на стороне русских. К концу дня на нас напали с тыла. Такого мы уже не выдержали. Половина танков загорелась. Как и предполагалось, операция закончилась неудачей. Мы получили приказ возвращаться в Мемель. Пройти назад десять километров было труднее, чем наступать.

Мы сошли с дороги, по которой пошли в последнюю атаку. Лишь моторизованные части поехали прежним путем, но и они старались соблюдать дистанцию, чтобы не попасть под обстрел русских. В темноте при свете вспышек солдаты, едва переводившие дух, перебегали от одного укрытия к другому. Был дорог каждый шаг: ведь с ним мы приближались к Мемелю. В довершение всего нам пришлось пересечь дорогу, которую мы же сами заминировали с утра.

Километра полтора мы протащились при свете вспышек. Дорога была узкой, но довольно гладкой: в ней виднелось лишь несколько воронок от снарядов. Первые грузовики проехали по ней на полной скорости. У русских не было времени перенацелиться, поэтому их снаряды не задевали нас. Однако со вторым залпом они добились больших успехов. Снаряды попали в два грузовика. Их разнесло на куски. Еще двум грузовикам, несмотря на ущерб, удалось добраться до более безопасного места. Однако разбитые машины загородили путь.

Нас послали расчистить завалы. Русские вели обстрел из гранатометов и пулеметов. Мы пытались отстреливаться. Укрыться в окопах не могли: ведь сами их заминировали, и теперь попали в ловушку, которую готовили для других. Два солдата взмахнули руками и упали бездыханные на землю, их неподвижные зрачки были обращены к небу. Мы цеплялись за последнюю возможность остаться в живых и укрылись от огня за останками двух пострадавших грузовиков. Вокруг взрывались гранаты. Русский пулемет поливал огнем бруствер окопа.

Так или иначе, нам нужно было расчистить дорогу. Но каждый, кто пытался встать, рисковал потерять жизнь. Решился Винер. Он прополз под пулями на коленях и бросил гранату в первое нагромождение металла. Его снесло с дороги. Та же участь постигла и второй завал. На останки трехтонного грузовика потребовалось четыре гранаты. Погибли и раненые, оставшиеся в грузовике. Но что делать, таковы законы войны. К полуночи три четверти наших войск вернулись в Ме- мель. Командование, узнав об отступлении, прикрыло нас огнем. Падая с ног от изнеможения, мы доплелись до лагеря. Переписали тех, кто не вернулся из боя.

Затем, под шум, доносившийся с линии фронта, мы попытались заснуть. Даже сон был в данных обстоятельствах героическим поступком. На следующий день, к одиннадцати утра, покончив с розданным накануне пайком, мы уже заняли оборону. Учитывая сложность положения, отдыхать мы не могли. Несмотря на риск, отплывали все новые суда с беженцами. А в море поднялись волны. Все вокруг покрылось льдом. Люди ожидали, когда их вывезут, и не думали жаловаться.

Наши войска продолжали удерживать город и подступы к нему. Отступать было некуда. Корабли подвозили продовольствие, припасы, лекарства. Показалось, что русские выдохлись и отступили. У нас улучшалось настроение. Но на деле они просто сконцентрировали силы южнее. Помимо пруссаков, спасались от большевиков литовцы; русские, противники коммунизма; поляки. Число эвакуированных по морю достигло нескольких тысяч.

Ветеран установил пулемет на развалинах дома, стены которого всего на метр поднимались из земли. Время от времени он смахивал с дула снег. Руки его посерели от мороза. Со времени нашей последней атаки к ветерану вернулось спокойствие. Нервное возбуждение, охватившее нас, его не коснулось. Он больше не участвовал в наших спорах, а страдания его не волновали. Его не трогали ни война, ни мороз, ни беженцы. Такое поведение казалось нам странным. Мы подумывали, не сошел ли он с ума. Однако тем утром его пулемет спас нас от русского патруля, который проявил к нашему взводу излишний интерес. Перед нами показался грузовик «фольксштурма». Русские обстреляли его, прикончив двух старых солдат, находившихся в кабине. Но и теперь эта колымага загораживала нам обзор.

Русские под ее прикрытием попытались подойти поближе и забросать нас гранатами. Но Винер открыл по ним огонь, и с ними было покончено. Решающим фактором становилась быстрота реакции, а с этим у ветерана все было в порядке. Теперь он молча сидел и протирал пулемет, будто ювелирное украшение. Я, Гальс, Линдберг и еще двое солдат застыли перед холодными станинами орудий. Мы понимали, что они не гарантируют нам безопасности. В моем распоряжении было три противотанковые гранаты и новый автомат, а также магнитная мина, которая давила мне на живот. В Мемеле на нас было навешано столько взрывчатки, что мы могли умереть мгновенно: с таким грузом далеко не убежишь.

Мы еще две недели удерживали позицию. Каждый второй день приходилось отбивать атаки. Наш тыл находился поблизости от фронта, что позволяло нам дежурить посменно. Рядом, на улице стоял знак, на котором указывалось, что до побережья осталось десять километров. Последние десять километров. Ветеран говаривал мне в шутку: — История повторяется. Твой прадед так же бежал с войсками Наполеона. Считай, что это семейное проклятие. Может, хоть это тебя утешит. Как-то вечером, вернувшись во влажный, покрытый льдом подвал, служивший нам вместо казарм, мы заметили, что мирное население Мемеля улетучилось. Пока мы вели бои, ушли последние корабли с беженцами. Проходя по улицам города, который стал больше напоминать кладбище, мы этому даже обрадовались.

Мои друзья молча бросились на постели, поглощая привезенный паек, даже не замечая, что едят. Им было все равно. Ведь они думали совсем о другом. Их глаза, привыкшие видеть бой, теперь обратились в самих себя. Они словно погрузились в сон и мечтали лишь о том, что вскоре прибудет пароход и увезет нас отсюда. Мы наконец покинем Мемель — город, где столько пришлось испытать. Я же перестал рисовать себе радужные картины: слишком часто впоследствии они превращались в кошмары. Отказался от всего, что имел: от чувств, страданий, страстей, страха.

Я позабыл Паулу, позабыл, что еще молод. Мне нездоровилось, но чего еще можно ожидать в подобных условиях. Ведь даже от тех, у кого в животе зияли огромные дыры, требовали мужества. Кровь стекала у солдат на снег, но они продолжали стрелять, пока их глаза не стекленели. Мне же повезло. Несмотря на приступы кашля, во мне еще теплилась жизнь. Я смотрел на друзей, пребывавших в полудреме. Они тоже знали, как опасно спать в таком месте. Мемель забирал все — мечты, надежды. Те, кто продолжал надеяться, еще могли сражаться. Но мы уже устали от боев.

Во сне некоторые начинали кричать. Кричали непроизвольно, не в силах остановить стоны. Были и те, кто молился. Но даже если Бог и услышит их молитвы, он постесняется проявить себя. Ведь он отрекся от милосердия. Так произошло со Смелленсом, который покончил с собой этим утром. До того как он получил весть о смерти маленького брата, которого он видел лишь дважды, Смелленс хотел жить. Мы все с волнением смотрели на дорогу, по которой доставляли почту. Смелленс продолжал жить, пока хватало сил. Но в Мемеле даже Всемогущий не был в состоянии остановить его.

Утром следующего дня началась эвакуация военных. Первыми отправляли тяжелораненых. Лишь тех, кто был совсем безнадежен, оставляли умирать в Мемеле. Радость раненых, которые еще могли ходить, помогала им забыть о боли. Те, у кого развилась гангрена, не думали о предстоящей ампутации. Жизнь возвращалась в нормальное русло. Лишь авиация противника досаждала нам. Особой благодарности заслуживает военно-морской флот: что бы мы без него делали? Баржа, набитая людьми, попала под бомбежку. Нам пришлось прекратить отдых и заняться делом. Я выпущу подробности.

Я еще слишком хорошо все помню. Баржа наполнилась кровью. Мы выкидывали за борт куски человеческого мяса, и на него тут же набрасывались рыбы. Вначале вода казалась теплой. Но затем наши движения стали все более вялыми, а сердце пронизывала боль. Но останавливаться было нельзя. Дйа парохода увезли еще сотню солдат. Скоро настанет и наша очередь. К полудню облака рассеялись. В небе засветило бледненькое солнце. Но теперь мы уже не радовались ему. Скоро появятся русские самолеты. Они прилетели, когда мы еще не успели закончить расчистку. И никто не удивился: при хорошей погоде этого следовало ожидать. Мы бросились в укрытие. В настоящих цементных бомбоубежищах расположились раненые. Эти убежища использовались как госпитали.

Нам же пришлось укрываться в развалинах или в воронках от снарядов и бомб. Забравшись куда попало, мы не оставляли надежды на спасение. Со всех сторон слышался грохот противовоздушных орудий. Возможно, им удастся не допустить бомбардировщики до порта... И тут раздался свист бомб. Все вокруг затряслось. Растирая замерзшие пальцы, мы смотрели, как самолеты пролетают над разрушенным городом, над двумя пароходами, которые, чтобы избежать повреждений, отдали швартовы. Пять бомб одновременно были сброшены пятью бомбардировщиками, появившимися над причалом. Две упали в воду и взорвались, окатив всех волнами брызг. Еще одна попала в развалины набережной. А последние две — в ожидающих погрузки. Вверх полетели трупы. Оставшиеся в живых отчаянно закричали, стонали раненые.

Над нами зависло уже не менее сорока самолетов. А из-за холмов на севере появлялись все новые. Один из них резко пошел вниз: его поразил зенитный снаряд. Но теперь мы уже не кричали «Ура!». Все молчали. Пароходы отошли от причала. Ожидавшие посадки оставались на месте, не желая упустить возможности эвакуироваться. Самолеты выискивали новые жертвы. Мы дрожали от холода и отчаяния. Но не осуждали тех, кто вместо того, чтобы укрыться, продолжал стоять под открытым небом. При тех обстоятельствах оставалась одна надежда — на эвакуацию. Все остальное казалось не важным. Снова пронеслись самолеты. Я закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. В конце концов, я всего-навсего человек, а не Бог. Это не я умер на кресте. Я не хотел этого видеть. Шли дни. Мемель прекратил свое существование. Лишь на картах осталось обозначение города. Фронт сокращался.

Многие были эвакуированы. И тем не менее еще тысячи ожидали своей очереди. Они метались между позициями, которые надо было удерживать, и укрытиями, напоминавшими гробницы, где они спали. Сколько мы там пробыли? Сказать невозможно. Никто об этом не узнает. Мне кажется, что я родился, чтобы пережить это испытание. Мемель стал пиком моего существования, за которым шла пропасть. После Мемеля в нас не осталось ничего человеческого. Мемель — гробница моей жизни. Нам, живым мертвецам, даже не хотелось думать о том, что еще предстоит испытать. Сегодня это кажется глупым, но тогда мы считали, что наши страдания впоследствии будут оценены. И эта мысль доставляла нам удовлетворение. Теперь же я и не думаю об этом. Увиденное в Мемеле нельзя охарактеризовать одним словом.

Из подвала мы прошли в долговременное огневое сооружение, орудие которого было разбито. На то место, где оно стояло, я бросил свои пожитки. Так же поступили Гальс, Шлессер и еще один солдат. Винер, Линдберг, Пфергам и еще семеро-восьмеро друзей устроились на останках самого орудия. Здесь было лучше, чем в подвале.

Фронт обороны еще более сузился: русские снова стали проявлять к нам интерес. Немецкие войска, продолжавшие удерживать Мемель, должны были отражать мощные атаки, которые могли оказаться последними. Теперь нам приходилось с большой осторожностью подходить к позициям. Отчаявшиеся солдаты сдавались. Русские разведчики переодевались в их форму и проникали в наши окопы. Многие попадались в такую ловушку: просто не замечали, что к ним бежит русский. А он занимал нашу позицию. Винер и еще два солдата чуть было не очутились в этой западне, но ветеран вовремя понял, в чем дело, и разразился бранью.

— Он нас спас, — сказал один из солдат. — Он бросил им прямо в лицо все гранаты. Оба солдата, казалось, знали, что жить им осталось не долго. Винер молчал. Он успокоился и улегся, облокотившись на стену бункера, на которой поблескивал лед. А мы смотрели на него. Мы привыкли, что нас спасает Винер. Тем вечером один из солдат пошел покурить сигарету, которую нашел у мертвого русского. Он зажег сигарету и пошел поразмяться. Но у русских хорошее зрение. Они увидели горящий кончик сигареты. Пуля ударила о цемент и отлетела в спину нашего товарища. Он умер, не успев испустить крик.

— Русские все ближе, — буркнул Пфергам. Назавтра, дрожа от холода, мы отправились на самую дальнюю позицию, попавшую некоторое время назад в руки русских. По пути миновали последний оставшийся в районе боев танк — старый «М-2». Он уже раз горел, а на корпусе виднелись многочисленные отметины от снарядов. Собственная пушка танка была уничтожена. Ее заменили на другую, не предназначенную для этой модели. Он каждый день подходил к траншее, прорытой вдоль развалин улицы, и поддерживал огнем позиции солдат. Расположенные по соседству пехотинцы неоднократно спасали танк, защищая его в схватках. У танка вышел из строя двигатель. Над ним склонилась целая бригада механиков. Мы остановились на минутку посмотреть. Один механик сломал отвертку и в раздражении швырнул ее на землю. Мы слышали их разговоры. Танк невозможно починить. Они не знали, что с ним делать.

Над развалинами показались два самолета. Танкисты укрылись за танком и уставились на них. Как ни странно, это были два разведывательных немецких самолета. Откуда они взялись? Увидав танк, пилоты снизились. Но ведь на танке нет опознавательных знаков. Не примут ли пилоты нас за русских? Мы замахали руками. Самолеты отвернули в сторону. Мы даже различили лица пилотов. Один из них махнул нам. Наверное, они прилетели с германской базы. А может, из самой Германии? Все возможно. Мы следили за самолетами, пока те не скрылись вдали. А в мыслях летели с ними обратно в Германию.

Но что делать с танком, так и не решили. Появление двух самолетов вселило в нас новые силы. Все столпились вокруг машины. Кто-то предложил взять ее на буксир. Идея была безумная, но мы принялись толкать танк, несмотря на то что металл заледенел и резал пальцы. Тридцать солдат изо всех сил упирались сапогами в сугробы, но танк не сдвинулся с места. Видно, мы совсем обессилели. Быстро обсудив положение, двое наших рванули в тыл. Мы собирались последовать за ними, но тут донесся звук мотора. В Мемеле, оказывается, оставался еще и грузовик. Урча и выплевывая выхлопы, он появился перед нами. Пока грузовик ехал к танку, солдаты прикрыли радиатор досками, чтобы удар о броню не оказался слишком сильным. Совершилось настоящее чудо. Танк удалось сдвинуть с места, и он пошел в степь. Возможно, пройдет немного времени — и не станет этого танка, а может, и меня и Гальса. Но пока смерть еще не наступила, он будет, урча, двигаться по склону. Огромный танк казался мне родным. В Мемеле все, что двигалось, было живо. И я был еще жив...

На позицию мы возвращались дважды. Пойдем и снова, если переживем ночь. Но ночью Иванам не спалось. Русские поливали смертоносным огнем развалины города. Земля дрожала. В небе без конца сверкали вспышки. Под ударами русских затряслось и наше укрытие. Наш командир, Воллере, выскочил наружу. Но мы нагнали его и, схватив за ремень, потянули обратно. Во время этой операции снаряд настиг одного из спасателей. Русские танки достигли расположенных южнее лагеря холмов. Немецкие солдаты, преграждавшие им путь, сделали все, что было в их силах, и лишь потом погибли. По танкам ударили морские орудия. Несколько машин загорелось. Русские были вынуждены отступить, но продолжали отстреливаться.

В тумане продолжалась пальба. А с наступлением рассвета мы увидели наших защитников. В бухте стояли два боевых корабля, один из них назывался «Князь Евгений». Второй был того же размера. Мы уже отчаялись получить поддержку, но вот прибыла помощь. Танки отступили. Под утро мне удалось заснуть, но и сон имел свои особенности. Мы спали с открытыми глазами, не переставая следить за происходящим. Трудно было отличить нас от мертвецов. Проснувшись, я не знал, смогу ли подняться. Тело напоминало колоду, а на руки я и взглянуть боялся. В груди все болело. Внутри, как и снаружи, тоже шел бой. Но пришлось сделать над собой усилие и кое-как подняться. Остальные выглядели не лучше. Наши лица были серее, чем у мертвых. Можно было сказать, что мы умерли. Или что в Мемеле не осталось ничего живого. Возможно, вскоре так и произойдет. Мы отправились на позиции. Русские стреляли не целясь, будто развлекались.

Но и над русскими окопами эился дымок. Видно, военно- морские пехотинцы несколько раз попали в цель. По пути мы встретили солдат, замерзавших у орудий. Они глядели на нас так, будто мы во всем виноваты. Мы прошли мимо, не проронив ни слова. Вежливость потеряла всякий смысл. Гораздо важнее было присутствие духа. До окопа оставалось идти полтораста метров. Везде валялись пустые ящики из-под снарядов. Вот окоп уже совсем близко. Здесь мы бесконечно долго будем мерзнуть, а может, и умрем. Какая разница, где мы? В нашем блиндаже не теплее... Плевать на все. Но что это с Винером? Он остановился. Зачем, хотелось бы знать? Да какое мне дело. Я так устал. Но что это, он стреляет? Да, он установил пулемет на землю и прямо так, с руки, принялся обстреливать окоп. Рядом со мною был Гальс. Но я не мог взглянуть на него, он слишком быстро состарился. Казалось, ему не меньше пятидесяти.

— Что это с ним? — спросил я. — Скоро поймем, — проскрипел Гальс сквозь зубы. Ветеран кинул гранату. Она упала рядом с нашей бывшей позицией. Что за человек этот Винер! А если бы в окопе находились наши солдаты?

Винер все угадал. В окопе сидели русские; они сразу же открыли огонь. — Твари! — орал Винер. — Ублюдки! Надо было сделать Винера генералом. Или даже фюрером. Мы верили ему больше, чем кому бы то ни было. Он палил прямо по этим мужикам. Никто не отваживался пошевелиться. В довершение всего послышался звук приближающихся танков. Мы знали, что это русские. Теперь они двинутся на нас.

Винер явно пришел к тому же выводу. Он постепенно отступал. — Пора уносить ноги! — крикнул Гальс. Но возвращаться было так же опасно, как и идти вперед. О ком подумать, чтобы воодушевиться? О матери? А была ли у меня мать? О Пауле? Но какое значение имеет теперь моя любовь? О собственной шкуре? Но я выгляжу не лучше, чем Гальс, — почти как мертвец. Глупо воодушевляться просто так...

Остается Винер. Наш вожак. Умереть за Винера — он этого достоин. Пришлось бросить на произвол судьбы нашего солдата Гальса. Ему попало в бедро. Под обстрелом русских мы были бессильны. Мы распрощались с ним. Он знал, как жить в Мемеле. Значит, знает, как умереть. Об этом можно не волноваться.

Наш взвод послали на северный конец города, на берег, изрезанный холмами. В блиндажах, расположенных амбразурами к морю, мы по-прежнему удерживали вершины холмов. Но и русским удалось прорваться сюда. Они посылали снайперов, контролировавших гористый берег, на котором оборонялись мы.

Немецкие позиции представляли собой укрепленные островки. Одному Богу известно, как они держались. О дивизиях, будь то «Великая Германия» или еще какая-нибудь, вопрос не стоял. Те, кто двигался, те, кто были еще живы, должны были воевать. На позицию нас привел офицер. Он опасался, что русские ударят в тыл. Хотя здесь было не слаще, чем на передовой линии, она считалась менее опасной. Сюда не могли пробраться танки, которых удерживали высоты. Их-то мы из последних сил и обороняли. Для прикрытия использовали окопы, вырытые беженцами, ожидавшими эвакуации. Мы постоянно сталкивались с русскими. Они шли вдоль берега, стремясь выманить нас с высот. Иногда русские использовали зенитки. Но, попадая в песок, снаряды не наносили слишком большого ущерба. Враг вел с нами игру, но передышки не давал.

Несмотря на мороз, спустился туман — сама природа помогала нам. Русские проникали на наши позиции. Иногда мы подкарауливали их и стреляли в спину. Они тоже боялись и надеялись, что танки и артиллерия покончат наконец с этим кладбищем, где им сопротивляются даже мертвые. Пробирались они с осторожностью, а добравшись поближе, начинали выкрикивать оскорбления. Иногда пели. Мы с Гальсом слушали, взведя курок. Русские кричали: — Слушайте, фрицы. Вы сейчас умрете. Считаем: раз, два, три...

Затем они давали несколько залпов. Мы молчали. Ночью прибыли еще два судна. Невзирая на риск, солдаты бросились на набережную. Мы находились слишком далеко и все равно бы не успели. Было такое чувство, что нас покинули. С каждым пароходом, уходившим из порта, ослабевала наша оборона. Ничто не остановит русских. Начнется наступление, и мы утонем, как крысы. Гальс приставил к виску пистолет, но я взглянул на него с такой горечью, что он остановился, снова перевернулся на живот и зарылся головой в землю.

И на следующий день стоял туман. На фронте было тихо. Но мы ждали новых сюрпризов от противника. Гальс со Шлессером пробрались к воде. В волнах у берега стоял разбитый автомобиль. Я со всею осторожностью присоединился к ним. Гальс заговорил полушепотом: — Помоги, Сайер. Надо снять колеса и достать камеры. Три из них еще можно использовать. — Мы что, поплывем? — Да. Построим, плот. Но осторожнее. Инструментов нет, придется действовать штыками. Смотри, как делаю я. Только аккуратно!

В моей голове будто наступило просветление. Плот. Плыть придется долго, но как знать: вероятно, это наш последний шанс. Однако придется разбирать покрышки, не снимая колеса: инструмента-то у нас нет. Мы принялись за дело. В камерах должно быть полно воздуха, иначе какой в них толк. Пришел Пфергам. Начал помогать. — Совсем спятили, — сказал он. — Ну, достанете вы камеры. А как их накачаете? Что мы давно уже свихнулись, это точно. Но нужно было во что бы то ни стало спастись. На возражения Пфергама мы лишь криво улыбнулись.

— Так что же, все колесо снимать? — спросил Гальс. — Все равно ничего не получится. — Замолчи! — проревел Гальс. — Ты молись Боженьке, вдруг поможет? А я больше верю в шины.

Пфергам умолк. Он тоже принялся выковыривать покрышки. На это ушло часа два, не меньше. Правое колесо пришлось откапывать, так как машина лежала на боку. Из Мемеля доносились звуки зениток. Под нами тряслась земля. По-видимому, русские вышли на окраины города. Но мы уже не думали, что там происходит. Все наше внимание было поглощено плотом. Мы дважды были вынуждены бросить работу и возвращаться в окоп. Повсюду, пользуясь туманом, пробирались русские. Раз семь- восемь мы вслепую открывали стрельбу по этим азиатам.

К вечеру город стал напоминать вулкан. Сталинские вояки стреляли куда ни попадя. Но мы перестали реагировать. Все вокруг освещалось ракетами. Мы, все семеро, скрепляли ремнями и досками три шины, которые, черт их знает, поплывут или нет. Их удалось вытащить, не спустив воздух. А через несколько минут одни из нас пристрелят других: в любом случае, плот всех не выдержит. Наконец плот готов. Шлессер и Пфергам толкают его к воде. Мы идем за ними, будто волки, опасающиеся, что у них из-под носа уведут добычу. — Погодите. Дайте-ка я попробую, — сказал Пфергам.

Мы сделали шаг вперед. Пфергам посмотрел на нас. Он знал: заплыви он далеко, и мы его пристрелим. Мы неотрывно следили за плотом, колыхавшимся на волнах. Пфергам пытался сохранять равновесие. Но законы физики были против него. Может, он молился своему Богу- садисту, который смотрел, как он тонет. Он не спрыгнул, пока вода не стала ему по пояс. Наша надежда погрузилась под воду. Медленно проходила ночь. Темноту освещали пожарища. Берег осветило сначала розовое, а потом оранжевое сияние. С совсем молодым парнишкой из «фольксштурма» стало совсем плохо. У него остановилось сердце, и он лежал среди мертвых, а мы Даже и не заметили. Еще один вдруг встал и пошел по направлению к городу, как загипнотизированный. Мы смотрели, как он исчез в темноте.

Русские могли взять нас без боя. С рассветом пожарища, полыхавшие на развалинах города, приобрели желтоватобелый оттенок. Никаких приказов не поступало. Ближе к полудню наш командир, Воллере, сказал, что отправится в Мемель. Он не сказал, чтобы мы следовали за ним. Но мы все равно пошли. На полпути упали, лишившись последних сил.

А неподалеку, на востоке продолжались бои. Неужели кто-то из немецких солдат остался жив? Все вокруг было покрыто черным облаком с красным контуром внизу. Мы оставались на месте, ничего не понимая, ни о чем не думая, ни о чем не говоря. Один час сменял другой. Проходили наши жизни. В глазах застыло странное выражение. Никому и в голову не пришло открыть консервы.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Нас снова окутала тьма; туман спустился на Мемель. В десяти метрах прошел еще один отряд. Может быть, нам показалось. Кто это: немцы, еще оставшиеся в живых, или русские? Не знаю, сколько прошло времени. Может, еще день и ночь. Трудно быть точным, когда описываешь кошмар. Или то, что не имеет значения. Мне до сих пор до конца не верится, что Мемель был в действительности, что это не плод моего воспаленного воображения. Я рассказываю, и начинаю дрожать от страха. На меня накатывают те же чувства. Я не говорю о человечности и не призываю к отмщению. Я вообще стараюсь молчать. Я утратил способность соображать. Я узнал, пребывая в одиночестве, что нет ничего столь неизбежного, как прощение.

Вдруг до нас с моря донеслись какие-то звуки. Мы встали и прислушались. Казалось, это рокот мотора. Неожиданно до нас долетели голоса. Вначале ничего нельзя было расслышать. Мы бросились в воду и в шуме мотора различили слова: — «Виндава» здесь! Самого судна было не видно из-за тумана. Но голос, доносившийся с корабля «Виндава», продолжал выкрикивать: — «Виндава»!

Мы из последних сил тоже закричали: — «Виндава»! И, обезумев, бросились в воду. Мы продолжали кричать, хотя вода была уже по горло. Кто-то падал, но снова поднимался. Мы хотели сбросить одежду и поплыть. Но тут в тумане показались очертания судна. Корабль прошелестел по песку и остановился. Мы бросились навстречу спасителям, мы плыли, уходили под воду, начинали тонуть и снова выплывали на поверхность. Вот и борт судна. Едва различимы силуэты моряков. Они кидали нам канаты и сети, задавали вопросы, но мы не в состоянии были отвечать. Мы хватались за все, что возможно.

От холода я начал терять сознание. Из кармана выпала пустая пачка сигарет. Она плыла по воде, а я пытался сосредоточить на ней взгляд, чтобы не потерять сознание. Боль исчезла. Я уже не ощущал, как меня втаскивают на борт и кладут на палубу рядом с товарищами. Находясь в полусознательном состоянии, я понял, что нам дают выпить горячего чаю. Я проглотил его. Чай обжигал внутренности. Я смотрел на берег Пруссии. Там по-прежнему бушевали пожары. Что было дальше, я не помню. Не понимаю, как мы не умерли от холода прямо на палубе. Возможно, моряки растирали нас чем-то. Помню только одно: грохот войны, идущий с материка, заглушал плеск волн, речи моряков и все остальные звуки.

Судно прибыло в Пиллау. Мы сошли. На дрожащих ногах, окруженные беженцами, добрались до пункта первой помощи. Здесь нас осмотрели врачи. На открытых носилках лежали сотни раненых. В порту царило возбуждение. Бои еще не пришли сюда, но русские были уже близко. С северо- запада доносился рокот.

В Пиллау мы пробыли недели три. Нас признали негодными к воинской службе: все мы получили ранения и находились в полубессознательном состоянии, с трудом улавливая происходящее. Мы не понимали приказы. Однако никто не собирался отчислить нас из армии. В Пиллау был большой наплыв беженцев, так что те, у кого оставалась пара рук и ног, не сидели без дела.

Отряды первой помощи призвали нас в свои ряды. Туда попали и те, кто получил гораздо более тяжелые ранения. Проблем было столько, что рабочих рук не хватало. Было много раненых солдат, доставленных из-под Кёнигсберга и Кранца. Они лежали повсюду, зачастую прямо во дворе. Стояла январская стужа, которая порой и без медицинской помощи могла положить конец их страданиям. В Пиллау направлялись суда. Обратно они уходили битком набитые людьми: большую их часть составляли беженцы, а оставшиеся места занимали раненые.

Их делили на две части. В первую попадали те, кто был ранен настолько тяжело, что везти их куда-то было бесполезно. Их не брали на борт. Для них наступал конец. Те же, кто был еще не совсем безнадежен, попадали в корабли. Если повезет, они доберутся до Германии, а там, как мы считали, уж царит полный покой. На каждую тысячу эвакуированных приходилось три тысячи вновь прибывших с Восточного фронта. Они пополняли ряды тех, кто нуждался в помощи. Если бы линия фронта дошла до Пиллау, повторилось бы происшедшее в Мемеле, только в худшем варианте. Здесь людей было намного больше. Они добирались сюда из Гейлигенбейля, Померендорфа, Эльбинга и даже из прусской Голландии. Ходили слухи, что в Пиллау их возьмут на пароход.

Мы беседовали с ранеными и беженцами. Каждый из них потерял по дороге кого-нибудь из близких. Дрожащими голосами они рассказывали нам о том, что мы уже видели в Мемеле. От них мы узнали, что ужасы Мемеля повторяются почти во всех прибрежных городах Пруссии. Мы едва держались на ногах и с завистью смотрели на толпы людей, которые постепенно уплывут в обещанную им безопасную зону. Несмотря на все усилия, было ясно, что они не получат и десятой доли того, на что рассчитывают.

Если бы Бог услышал их молитвы, разверзлись бы небеса и помогли им в горе. Но Бог оставался глух к их страданиям, и лишь заплаканный ребенок, забывшись сном, мог забыть о том, что ему пришлось пережить. К концу зимы неожиданно наступило похолодание. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля. Страдания беженцев усилились, а смертей стало еще больше.

У большого здания, набитого людьми, расположилась целая толпа. Из дома исходил запах пищи, приготовляемой в походных условиях. Те, кто стоял снаружи, притопывали ногами, чтобы не замерзнуть. Топот ног напоминал приглушенный бой барабанов. Больше всего досталось детям: кто-то потерялся, а устав звать маму, рыдал, и никто не мог его остановить. Это были самые маленькие: они не понимали, что происходит. Их лица с застывшими на морозе слезами навсегда запечатлелись в моей памяти. Мы пытались собрать их под крышей, у котлов, чтобы они согрелись. Забрасывали их вопросами, а потом по громкоговорителю начинали поиск. Несколько поодаль на возвышении, покрытый льдом, стоял большой металлический крест. Он напоминал огромный меч, воткнутый в землю.

Крест стал как бы символом горя. У него собирались те, кто верил в Бога. Они молились вместе со священником. Мороз крепчал. Залив замерз, и теперь суда в Пиллау уже не могли пробиться. Но у этой ситуации была обратная сторона: тысячи и тысячи беженцев пробирались по льду на узкую полоску земли и шли в направлении на Данциг. Советские бомбардировщики бомбили лед, чтобы затруднить передвижение. Под льдинами исчезали грузовики и повозки.

Но ничто не могло остановить беженцев. Они были готовы на все. На этом участке русские добивались все больших успехов. Похоже было, что Кёнигсберг сдался. Постепенно работы становилось меньше. Мы стали планировать эвакуацию всех, в ком не было особой необходимости. От Кёнигсберга Пиллау отделяли двенадцать миль. Сокращалась и линия фронта в районе Кранца. Можно было предположить, что вскоре и здесь закипят бои. Теперь мы стали частью того крохотного резерва, который сформировался из остатков уничтоженных и распущенных частей.

И все-таки мы должны были воевать по правилам. Никто не знал, где находятся остальные части «Великой Германии», но на наших изорванных гимнастерках по-прежнему виднелись нашивки с названием дивизии, а рядом со мною оставалось немало старых знакомых: лейтенант Воллере, на правой руке у которого красовалась грязная повязка (он лишился двух пальцев); Пфергам, разочаровавшийся пастор; Шлессер; Линдберг, который смог преодолеть страх, и наш повар, Грандск, давно уже сменивший кастрюли на пулемет. Был здесь и мой друг Гальс, которого я никогда не забуду, а также и еще восемь человек, кого я не знал по именам. Все вместе мы составляли остатки дивизии «Великая Германия». Не могли нас списать? Вроде нет. Нас поприветствовал офицер. Мы встали по стойке «смирно» и принялись изучать серое лицо капитана, который по-прежнему требовал строгой дисциплины.

Раньше нас раздражали мелочные придирки, необходимость соблюдать дисциплину во всем. Теперь же мы находили в ней даже какую-то радость. Ведь дисциплины требовали только от тех, кто еще был в состоянии воевать. В дальнейший анализ мы не вдавались. И этого нам было достаточно: мы давно привыкли жить сегодняшним днем. Капитан говорил с нами, но, несмотря на официальный тон, мы понимали, что и он несет тот же груз, что и все мы: офицеры, солдаты, мужчины, женщины, дети. Время, когда офицеры покрикивали на нас, осталось в далеком прошлом. Теперь обстоятельства не допускали излишней грубости. Капитан говорил с нами, как говорит мужчина с мужчиной. Но на нем была форма.

А это обязывало его даже в таком тяжелом положении, как наше, сохранять порядок. Он, как и все мы, знал, что наше дело проиграно, но хватался за последнюю соломинку. Капитан сказал, что нам предстоит отступление. Придется пройти по льду до Данцига, в котором остаются подразделения нашей дивизии. Тоном, который вовсе не был безапелляционным, он сообщил, что нам, когда мы доберемся до места назначения, еще предстоит повоевать. Впрочем, отдавая приказы, он не стремился утаить от нас худшее: ведь скрыться от него было невозможно.

Сообщив нам дальнейшие планы, капитан отошел к следующему взводу, уже по пути взяв под козырек. Итак, мы отправились в путь. Порывы ветра поднимали с зеркальной поверхности льда хлопья снега. Вдали плескалось море, а позади слышался шум войны.

Вечером мы добрались до Фрише-Нерунг и до первых бомбоубежищ, которых было почти не видно под сугробами. В довершение всего я поскользнулся и вывихнул ногу. Предстояло идти еще километров шестьдесят. А что делать? Я уже давно знал, что судьба ополчилась против меня. Но здесь страдало и умерло столько людей, что мои переживания были не в счет. Мы продвигались медленно. Укрывались где попало, даже в перевернутой вверх днищем лодке. Мысль об этом пришла в голову не одним нам: здесь уже было несколько беженцев, которые дрожали от холода. Пытаясь заснуть, они стонали.

К середине следующего дня мы доковыляли до Кальберга. В городке было некуда повернуться от беженцев. Они не находили здесь пищи. Порошковое молоко доставалось детям. Солдатам также приходилось выстаивать длинные очереди. Они получали две пригоршни муки на человека и чашку кипятка, разведенного крохотной порцией чая.

Мы продолжали утомительное путешествие, повсюду встречая беженцев. Дважды нас начинали бомбить советские самолеты. Я больше всего боялся за детей, которые не могли понять, что происходит. Они не знали, что над ними вьются самолеты противника, не понимали, какую опасность представляет для них голод и холод. На каждом шагу их поджидала ловушка. Им угрожали с воздуха, но и на земле было не легче. У детей болели руки и ноги, при каждом шаге они закусывали губы и погружались в состояние непрерывного страха.

Через три дня мы добрались до Данцига. В городе было спокойно, несмотря на то что там находилось несколько тысяч беженцев. Фронт находился южнее, и мы даже не слышали грохота орудий, хотя авианалеты по центру города были нередки. Данциг стал перевалочным пунктом на пути беженцев. Хотя огромные толпы проводили дни и ночи без крыши над головой, делалось все возможное, чтобы облегчить их участь. На запад можно было попасть по железной дороге, а из порта уходили пароходы.

Мы остались ждать на пристани, среди плотной толпы этих бродяг поневоле. Воллере направился в центр перераспределения, чтобы узнать, где находится наше подразделение. Он прождал под стеклянной крышей несколько часов. Я же не слишком торопился уходить: сапоги, застывшие на холоде, врезались мне в распухшие лодыжки. В гавань вошел большой пароход. Толпа бросилась к причалу. Судно еще не отдало швартовы, так что пришлось прождать еще несколько часов, но трата времени не имела в Данциге никакого значения. Люди хватались за любую соломинку и готовы были вытерпеть что угодно. Мы уже два дня ожидали новостей и указаний под стеклянным навесом станции. Бушевал ветер. Его порывы крушили остатки остекления.

Внутри было не теплее, чем снаружи. Чтобы не замерзнуть, приходилось ходить без остановки и махать руками. Поскольку я почти не мог ходить, товарищи выделили мне уголок в помещении вокзала, а сами ходили по развалинам в порту. Наконец, до нас дошли новости, правда не совсем такие, каких мы ждали. В Данциге нет подразделений дивизии «Великая Германия». Возможно, их перевели в Готтенгафен, расположенный несколькими километрами севернее, в заливе. Идти недалеко, только выдержат ли мои ноги? Опираясь и на палку и на Гальса, я с трудом прошел полгорода. Но само Провидение помогало нам. Местные жители вышли нам навстречу и провели в дом. Там было тепло. Нам показалось, что пред нами растворились врата рая. Хотя в доме и без нас расположилась куча народа, хозяева предложили нам вымыться. Воллере знал, что у солдат нет права на удобства, положенное беженцам. Но его форма превратилась в лохмотья. Он так устал, что не стал отказываться. Даже я вымыл затекшую лодыжку в тазу с горячей водой. Хозяева настояли, чтобы мы остались на ночлег, а вечером даже накормили нас.

Ночь мы провели в теплом подвале. К несчастью, мы так отвыкли от тепла, что не смогли даже его вдоволь оценить. Несколько раз нас охватывала дрожь, будто внутри срабатывал какой-то сигнал тревоги. Оказавшись неожиданно для себя на отдыхе, мы до конца осознали, что едва живы от изнеможения. Линдберга время от времени охватывала лихорадка. Гальс совсем пал духом. Он не захотел спать лежа и провел ночь прислонившись к стене, постоянно всхлипывая. Я же растянулся во весь рост, но с каждым вздохом меня пронизывала боль. Неужели мы уже никогда не сможем чувствовать себя как нормальные люди? Вполне возможно. Впрочем, не все было так уж плохо. Я почувствовал, что после горячей ванны моим ногам стало намного легче. Мы совсем не следили за собой, и стоило только соблюсти простейшие нормы гигиены, как наступало чудодейственное излечение. Даже тяжелораненый обретал жизнь после глотка шнапса и доброго слова.

Ныне здорового мужчину выбивает из седла обыкновенная простуда. Конечно, мы не были суперменами. Но мужчинами в полном смысле этого слова. Утром мы попрощались с нашими благодетелями. Те сказали, что их силы тоже на исходе и они собираются, пока еще не поздно, уехать из Данцига на запад. Начался авианалет. Под взрывы и рев двигателей мы возобновили путь в Готтенгафен; Вместе с нами шли толпы беженцев, стремившиеся на запад: Данциг перестал быть безопасным городом. Часть беженцев шла на север, направляясь в Гелу, порт, расположенный напротив Готгенгафена, в котором людей скопилось не меньше, чем в Данциге.

За месяц до уничтожения Готгенгафен был сборным пунктом раненых, которых затем направляли в деревни, расположенные в глубине страны. Следующим остановочным пунктом была Гела, находившаяся в пятидесяти километрах от Готтенгафена.

Встреченных по дороге солдат мы забрасывали вопросами. Но никто не знал, где наше подразделение. На сборном пункте тоже ничем не смогли помочь. У чиновников опустились руки. Распространилась страшная весть: в результате подводной атаки несколько дней назад затонул большой пароход, битком набитый беженцами. Я без труда представил себе взрыв парохода в темноте, среди льдов. Официально это сообщение не разглашалось, но толпа как-то узнала о происшедшем: ведь для каждого из беженцев последней надеждой оставалось море. Говорили, что затонувший пароход назывался «Вильгельм Густлоф». Мы так и не смогли ничего разузнать о своем подразделении. В конце концов нас записали в батальон и отправили вместе с местными жителями сооружать оборонительную линию.

Мы прошли вглубь около двадцати километров. Я, конечно, не знал, где находится враг, но мне показалось, что оборону мы готовили не в ту сторону. Противотанковые и зенитные орудия были нацелены на запад и юго-запад — единственные направления отступления. Я не мог ничего понять! Но какое, в конце концов, мне дело! Не в первый раз я оказывался в недоумении. Ну и что? За нас думают другие. Хотя и здесь, в деревне, было полным-полно беженцев, жизнь была полегче. Прусские крестьяне, хоть и с испуганными лицами, продолжали работать с прежним усердием. Будущее было окутано для них мраком. Может, им и повезло раньше, но вряд ли повезет теперь. Хотя власти отдали приказ избегать паники и продолжать обычную жизнь, крестьяне тайком уничтожали запасы, чтобы они не достались врагу. Был забит скот. Будущее показало, что крестьяне не ошиблись. Прошло немного времени, и оставшиеся в живых животные сотнями полегли на промерзшей земле.

Несмотря на тяжелую работу и необходимость нести караул, питание было хорошим, и мы хоть немного собрались с силами. Больше всего нам помогало мясо. Война поглощала всех и вся. А мы мясо.

Грандск вернулся к своим прежним обязанностям. При помощи добровольцев из гражданских он устроил под навесом кухню. Между Цоппотом, Готтенгафеном и Данцигом курсировали два грузовика. Отсюда отправляли продовольствие на передовую, перевозя его небольшими партиями. За исключением нескольких налетов, жизнь текла удивительно спокойно, что шло вразрез с обстановкой, ведь на дворе было начало 1945 года. Даже мороз поутих. Мы боялись взглянуть на небеса, осыпавшие нас несказанными милостями. Приходилось много работать, удовлетворяя повседневные нужды, но этот труд казался нам не столь утомительным. Но тут, где-то в конце февраля, нас призвали в Готтен- гафен. Мы думали, что дивизия «Великая Германия» прекратила свое существование. Но не тут-то было. Начальство сформировало несколько частей, чтобы отправить их на запад.

Казалось, все идет к лучшему. Мы расстались с батальоном, к которому нас приписали, распрощались с новыми товарищами. Грандск с болью покидал кухню, в создание которой было вложено столько сил. Но оказалось, что уход отсюда спас нам жизнь.

С запада двигались русские танки. Над построенными нами заградительными позициями засвистели снаряды. Наш батальон выдержал первый удар, но вскоре его оттеснили. Русские также понесли тяжелые потери, но, как нам уже было известно, они стремились к победе любой ценой. В завязавшихся затем кровопролитных боях батальон был полностью уничтожен. Небеса, которые мы так ругали, на этот раз решили нас пощадить. В Готтенгафене, где мы ожидали дальнейших приказов, был слышен шум разгоревшегося боя. Русским удалось прорваться на расстояние десяти километров от города. Завязались тяжелые бои. Под разрывами снарядов пробирались к городу окопавшиеся в окрестностях беженцы. Передовые позиции советских войск подвергались обстрелу с немецких боевых кораблей. Тряслась земля, вылетали последние стекла. Мы пытались образумить беженцев, которые во что бы то ни стало стремились отплыть в Гелу. В город прибывали отступающие войска.

Стало ясно, что заградительные позиции противнику не помеха. В Готтенгафене возникла паника. В порт устремились беженцы. Они окончательно подорвали организованность, которую и до этого удавалось сохранять с большим трудом. Хотя у всех у нас были документы об эвакуации, нас снова перебросили — на этот раз закрыть брешь под Цоппотом. Мы в отчаянии покинули Готтенгафен. Во рту пересохло, а сердце выпрыгивало из груди. Погрузившись в гражданские автобусы, отправились на новую Голгофу. Через закрытые окна мы смотрели в небо, в котором, будто осы, летали бомбардировщики. В Брёсселе мы вышли из машин и пошли среди развалин. Повсюду грохотали разрывы. Русские стреляли ракетами и бомбами по любой движущейся мишени. Их самолеты летали так низко, что мы могли разглядеть лица пилотов. Мы снова погрузились в автобусы и отправились в путь, пробираясь сквозь пыль. Дорога была совершенно разрушена.

Несколько раз пришлось расчищать путь, засыпая огромные воронки от снарядов: иначе мы бы полностью в них завязли. В конце концов автобусы остановились на краю какой-то деревушки. В пятнадцати километрах к югу от нас раздавался грохот орудий.

Мы подбежали к изгороди, рядом с которой стоял мотоцикл, в надежде получить указания. Но пассажиры мотоцикла были застрелены. Голова водителя упала на руль, а его спина превратилась в кровавую массу. Второй военный, казалось, заснул. Разрывы снарядов раздавались все ближе. Нам и в голову не приходило, что русские рядом. Где же наши войска? Наконец, мы увидели их. Перелезли через изгородь и оказались на ровной лужайке. Ее обстреливали крупнокалиберные орудия, оставляя после каждого выстрела клубы дыма. Мы должны были добраться до холма несмотря ни на что: у всех в карманах лежали предписания. Несколькими короткими бросками, которым нас никто никогда не учил, мы добрались до позиций.

Стволы пулеметов полугусеничных немецких машин, собранных из разных отрядов, были направлены на двадцать советских танков, стоявших неподвижно на земле. Солдаты, все в грязи, укрылись в спешно вырытых окопах. Не успели мы спрыгнуть вниз, как раздался выстрел, потом послышался взрыв, и все окутал густой дым, стелившийся по земле. Пулеметы с машин, находившиеся в укрытии, также открыли огонь.

Русские танки по-прежнему оставались на месте, но и они начали стрелять. Нам удалось поразить несколько танков: из их бойниц вырывалось пламя. Затем раздался бесчеловечный приказ: поскольку танки противника не шли на нас, мы должны выступить им навстречу. Несколькими бросками мы преодолели пару метров. Стрельба не утихала, шедший рядом со мной солдат упал. Мы потеряли остатки самоконтроля и постепенно подходили все ближе. После каждого броска падали на землю. Танки оказались без сопровождения и поэтому не могли взять точный прицел. Один танк, находившийся метрах в шестидесяти от нашего окопа, загорелся. К нам двинулись три машины. Если они пройдут над валом, который нас защищал, война уже через минуту для нас завершится.

Я и сейчас вижу эти танки, металлическую бляху и прицел пулемета, свои пальцы, лежащие на спусковом крючке. С каждой секундой, по мере приближения танков, земля, на которой я лежал, передавала мне вибрацию их хода, а нервы, которые были напряжены до предела, казалось, стали издавать протяжный стон. Я снова понял, что можно прожить свою жизнь за несколько секунд. Увидел желтые фары танка, а затем все исчезло. Я спустил курок, и огонь опалил мне лицо.

Мой мозг был парализован. Он словно был сделан из того же материала, что и каска. Вспышки стрелявших рядом пулеметов ослепили меня, я по инерции широко раскрыл глаза, хотя ничего не было видно из-за дыма. И тут вспыхнул огонь у второго танка. Его сразили три снаряда. Мы лихорадочно схватились за дуло орудия, уткнувшееся в небо слева от горящего танка. До нас донеслось урчание: третий танк пересекал холмик, расположенный за нашей позицией. Он увеличил скорость, и теперь уже был метрах в тридцати от нас. Я схватил последнюю гранату. Один из моих товарищей выстрелил. На несколько мгновений я ослеп. Затем я увидел, как к нам приближается покрытый грязью танк. Тут раздался взрыв такой силы, будто началось извержение вулкана. Танк подбросило вверх. Все вокруг окутал густой дым. Танков больше не было. Мы выбрались из убежища. Русские не выдержали нашего дьявольского упорства и отвели свои танки. Мы бросились на заледеневшую землю: она показалась нам такой мягкой.

Танки ушли, но они появятся снова, в этом можно не сомневаться, появятся с подкреплениями, сопровождаемые самолетами и артиллерией. И нынешнее наше упорство окажется бесполезным. Мы продолжали воевать. Несмотря на превосходство противника, с которым ничего не могли поделать. И сражались не зря. По крайней мере, смогли спастись массы беженцев. Ночью, проведенной без сна, к нам присоединились другие. Мы восстановили позиции, устроили минное поле, что стало возможно благодаря прибытию боеприпасов из Данцига. Мины стали бесценным подспорьем в обороне, но взрывались они лишь однажды. Было ясно, что, прежде чем вступить на землю, русские проведут обстрел из крупнокалиберных орудий. В течение трех дней русские неоднократно предпринимали мощное наступление в заливе с целью отрезать Данциг от Готтенгафена. Пфергам получил тяжелое ранение. Мы снова отступили, но при поддержке морской артиллерии. Не окажись русские в таком количестве и со столькими орудиями, пришлось бы отступить им.

Остатки немецких войск расположились на небольшом участке. Не прекращались авиационные налеты. Глядя на горизонт, мы не видели ничего живого. Еще полгода назад здесь текла мирная жизнь, а теперь на этой земле наступил апокалипсис. Днем нельзя было выходить на улицу. В небе постоянно летали самолеты. Несмотря на нашу противовоздушную оборону, вылетов становилось все больше. Наши же позиции оказались ослабленными. Началась эвакуация войск. Мы были в рядах первых, кто вернулся в Готтенгафен. В некоторых районах города уже кипел бой. Его облик полностью переменился. Повсюду виднелись развалины. В воздухе пахло пожарищами. Широкие улицы, которые вели к докам, теперь оказались тупиками. Окаймлявшие их здания загораживали проход.

Нам пришлось расчищать развалины, чтобы смогли добраться до гавани грузовики с беженцами. Каждые пять— десять минут появлялись самолеты противника, и приходилось прекращать работу. Несколько раз в день на улице возникал пожар. Лишь воспоминания о Белгороде и Мемеле помешали нам покончить с собой. Мы перестали считать убитых и раненых. Тех, кто не получил ранения, не было. Лошади везли повозки с убитыми, завернутыми в лохмотья или просто в бумагу. Их надо было захоронить, но пулеметы «Илов» не позволяли этого сделать.

Посреди развалин стояли люди. Они были прекрасной мишенью для русских летчиков. Горизонт на западе и юго- западе стал бордовым от многочисленных пожарищ. На окраинах города начались уличные бои; тысячи беженцев все еще ждали на пристани. Время от времени до нее долетали и разрывались русские снаряды.

Мы передохнули в подвале, где принимал роды доктор. Подвал был покрыт сводом. Единственное освещение составляли керосиновые лампы. Обычно рождение ребенка — радостное событие. Теперь же оцо стало лишь частью большой трагедии. На крики матери никто не обращал внимания: слишком много было похожих криков повсюду. А ребенок уже жалел, что появился на свет. Снова заструилась кровь — она струилась по земле, которая принесла нам так много страданий. Я снова переоценил человеческую жизнь: теперь я стал считать ее смесью крови и бесконечных мучений.

Спустя некоторое время, взглянув на новорожденного, крики которого были слышны на войне не больше, чем в мирное время звон хрусталя, мы вернулись на улицу, где по- прежнему бушевали пожары. Ради блага ребенка мы надеялись, что смерть настигнет его до того, как ему исполнится двадцать. Двадцать лет — неблагодарный возраст. Трудно уходить из жизни в самом ее расцвете. Мы помогли старикам, которых молодые бросили на произвол судьбы. Наступила темнота, но ее озарял свет пожаров. Довели стариков до порта, где их ожидал пароход. Проведя стариков через толпу, мы посадили их на траулер. Чтобы избежать воздушной атаки, судну приходилось выписывать зигзаги по акватории порта.