Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Армин Шейдербауер

"Взгляд со стороны противника"

Издание- Москва, Эксмо-Яуза, 2007 год

(сокращённая редакция)

Вторая мировая война. Восточный фронт. Немецкие солдаты.

Передвижение через пустынную местность, только изредка пересеченную кустарниками и лесом, было не особенно приятным. Мы ехали стоя, сидя на корточках или на ящиках с боеприпасами. «Старики», которые принимали участие и в летнем наступлении, и в зимнем отходе на запад, говорили, что нас ожидает серьезное дело.

Мы, которые помоложе, «брошенные в это дерьмо», действительно чувствовали висящее над всеми напряжение. Это можно было заметить и по лицам офицеров. Но это было скорее любопытство, чем страх, с которы м мы ожидали, чем закончится задание, полученное нашей «пожарной командой».

Возле деревни Савенки, примерно в тридцати километрах к северо-западу от Медыни, нас выгрузили. Сразу же силами одного взвода было выставлено боевое охранение в сторону противника. Вместе со своим отделением я залег возле дороги, которая вела к противнику. Предполагалось, что где-то впереди еще должны были находиться немецкие войска.

Больше никто ничего не знал. Сзади к нам подъехал мотоцикл с коляской. Из нее выбрался незнакомый офицер. На мой доклад он отозвался с удивлением: «Бог ты мой, 7 -й пехотный, значит, он задействован!» Для меня это прозвучало так, словно он определил, что теперь ничего уже случиться не может и что русский прорыв будет обязательно ликвидирован.

Как только мы поспешно окопались, появился связной и передал приказ батальонного командира срочно прибыть к нему. Он приказал мне и моему отделению провести разведку лесистой местности, расположенной примерно в двух километрах перед нами.

Надо было выяснить, не занята ли она противником. Это был мой первый выход в разведку. Здесь было уже что-то настоящее, активное начало моей стажировки на фронте. От ее успешного завершения зависел результат устремлений всей моей жизни! Я проинструктировал людей, и мы отправились на задание.

Становились заметны первые признаки приближавшихся сумерек, когда мы дошли до леса. Мы шли шеренгой, на большом расстоянии друг от друга, но никаких следов присутствия противника не обнаружили. Потом пересекли участок леса. Все это время я, как меня научили во время подготовки в Лотарингии, сверял наш маршрут по компасу.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Наконец, мы описали длинный полукруг налево к дороге и повернули назад. На полпути мы встретились с нашим батальоном. За это время они получили приказ занять позиции на опушке леса фронтом к противнику. Тот выступ леса, который мы только что пересекли, был краем крупного лесного массива, который тянулся вправо. Это давало русским возможность беспрепятственно зайти нам в тыл.

Была предпринята попытка парировать эту опасность, разместив 7-ю роту на позициях вдоль линии, проходившей почти под прямым углом к выдвинутым вперед позициям 5-й и 6-й рот. К моему разочарованию, мое отделение держали в резерве. Нам пришлось окапываться снова, но на полностью открытой местности. К тому времени наступила ночь, и мне показалось, что на этой позиции мы будем оставаться недолго.

Я приказал своим людям копать неглубокие окопы, просто чтобы было достаточно для нескольких часов сна с достаточной защитой от снарядных осколков. Окоп, который я вырыл для себя,едва доходил до колен, так, чтобы только лежащее на прутьях кустарника тело не выступало над уровнем земли. Меня сразу же охватило неприятное ощущение, будто бы я лежал в каком-то гробу.

Ночь прошла, и наступило утро. Противник, как было сказано, готовился атаковать. Из своего «гроба» я с беспокойством наблюдал за тем, как правее участка 7-й роты, в 300-400 метрах от нас, отдельные коричневые фигуры перепрыгивали через маленький просвет в подлеске. Судя по направлению их движения, они явно старались пробраться в лесной выступ, который находился теперь в тылу батальона. Русские демонстрировали свою опробованную тактику «просачивания». Можно было догадаться, сколько времени понадобится для того, чтобы рота или еще более крупное подразделение собрались в лесу позади нас. Об этих передвижениях было доложено в батальон.

Затем пришел приказ, которого я ждал. Со своим отделением я должен был занять позицию в густом лесу на крайнем фланге 7-й роты, лицом на запад. Сектора обстрела практически не было. Местами он простирался только на пять- десять метров. Слева от меня располагалось отделение Краклера, нашего старого знакомого. Справа никаких соседей не было совсем.

Когда Краклер и я увидели друг друга, то никто из нас не подумал о нашем совместно проведенном времени, времени, когда из нас делали солдат. Мы просто обменялись РУКОпожатиями и сказали, как в один голос: «Да, паpeнь, попали мы в заваруху!» Еще раз началась старая история о рытьем окопов. Когда мы с этим покончили, начался дождь. Тонкие, непрерывные струйки воды лились с неба. Рано или поздно, мы должны были промокнуть насквозь. О противнике не было слышно ничего.

Мы могли только подозревать, что русские должны были находиться где-то перед нами в лесу и что их было много. Укрывшись ветками и брезентовыми накидками, мы пытались защититься от дождя, который пошел еще сильнее. Вскоре вода стала накапливаться в окопах. Шли часы. Дождь так и не кончился. Шум ветра и дождя и темнота надвигавшейся ночи почти заставили нас забыть, что мы находились на фронте и должны были остерегаться противника. После того, как я назначил дозор, я попытался, сидя в окопной луже на перевернутой каске, обрести хоть какую-то степень комфорта.

Их прохладной дремоты меня вытряхнул приказ взять двух солдат и отправиться в лес на разведку. Надо было найти, где находились русские. Мне это показалось бессмысленным. Дождь становился еще сильнее. Сплошная темнота. Была уже полночь. Я считал эту задачу почти невыполнимой.

Я бы или не нашел совсем ничего, или проскочил прямо через окопы, которые вырыли для себя русские. я мог заблудиться, несмотря на наличие ~омпаса, или даже случайно попасть в русский окоп. В любом из этих случаев разведка, которую мне приказали провести, не принесла бы удовлетворительных результатов. Я выбрал двух добровольцев, и мы пошли. Было так темно, что время от времени каждый из нас должен был хвататься за другого, чтобы не разделиться.

Снова и снова-мы останавливались и приседали, чтобы прислушаться. Темнота лесных зарослей и шум дождя не позволяли нам ничего слышать или видеть. С автоматом в руках я нащупывал путь и пробирался вперед, с пальцем на спусковом крючке, постоянно ожидая, что по мне внезапно откроют огонь из темноты, что я натолкнусь на русского или по крайней мере на дерево.

Потом в просвете, который мы скорее почувствовали, нежели увидели, раздался выпадавший из «симфонии» ливня звук. Мы сразу бросились на землю и увидели, как группа русских, шесть или восемь человек, пересекала поляну. Я видел их силуэты и очертания простых русских касок старого образца, выделявшихся на фоне неба. Они подошли довольно близко к нам, прошли ми.

мо И растворились в темноте. Двое моих людей, опытные обер-ефрейторы, и не думали выдавать себя. Но что касается меня, то мое сердце замерло. Я затаил дыхание и нажал на спусковой крючок. Затвор автомата рванулся вперед, но выстрела не последовало. Заклинило.

Несмотря на это злоключение, ничего не произошло. В шуме дождя и ветра русские ничего не услышали! Мы развернулись и с помощью компаса, отыскивая и нащупывая дорогу, вышли к нашим позициям. Я доложил о своих наблюдениях.

15 августа 1942 года, около половины второго ночи, после почти двух дней, появилась полевая кухня. Она доставила холодный фасолевый суп, который прокис. Несмотря на это, его проглотили с жадностью. В окопе, под капающим брезентом, я разобрал автомат при свете сальной свечи и вычистил его мокрыми пальцами. Заклинивание было вызвано попаданием в него песка и воды во время ведения разведки.

На открытой местности уже начало рассветать, но в лесу все еще было темно. Наступавший день- показал -себя только к трем часам ночи. В то же самое время со стороны противника послышались мужские голоса. Это означало, что противник продвигается вперед. Громкими криками русские подтверждали свое присутствие, чтобы держаться вместе. Они подходили все ближе и ближе. Нам надо было подпустить их к себе на 1О метров, потому что дальше мы бы их не увидели. Еще раз я обошел окопы и дал указания, особенно пулеметчику.

Как для него, так и для меня это должно было стать первым настоящим боем. Этот молодой уроженец Померании прибыл с пополнением несколько дней назад. Впервые с начала Русской кампании пополнение для силезского полка пришло не из Силезии. Русские голоса стали громче. Слышался хруст сучьев. Они, должно быть, подошли к нам на пятьдесят метров. А пока мы стояли в своих окопах и вглядывались в подлесок, из которого они должны были появиться.

Вот они - наконец! Лежащая перед нами местность буквально колыхалась коричневыми фигурами! Казалось, что лес их выплевывал. Судя по направлению их тел и глаз, они намеревались пройти наискось правее нас. Мы ударили по ним с фланга. Пулеметчик дал несколько очередей. Куда он стрелял? Казалось, что он никуда не попадал, потому что я не видел, чтобы русские падали. Но он должен был поражать их, ведь они были всего лишь не более чем в десяти шагах от нас!

На этот раз мой автомат не дал осечки. Но я поймал себя на том,что совсем не целился. Я просто направлял автомат и давил на спуск, но стрелял слишком высоко. Я опустил ствол пониже. Из груды коричневых фигур, в которую пулемет всаживал свои пули, вперед выдвинулся молодой русский СОлдат высокого роста и швырнул в пулеметчика гранату.

Тот еще пытался выбраться из окопа и сменить позицию, в то время как я прикрывал его огнем. Граната взорвалась, и бедный парень, наполовину высунувшись из укрытия, рухнул поперек своего пулемета. Люди моего отделения отошли назад. Контакт с ними был потерян. Я сrоял один, когда к моим ногам подкатилась граната. Бросаясь из стороны в сторону, я рванулся назад. Ничего большего я сделать не смог. Пришлось оставить убитого пулеметчика и его оружие там, где они лежали.

Прошло довольно много времени, после чего из батальона поступил приказ моему отделению вернуться назад. Я прибыл к командиру роты, который был рад, что мы смогли отступить. Он оставил отделение в резерве на своем командном пункте. Мы заняли свои «гробовые» окопы, оставшиеся после предыдущей ночи, и тут же начали их углублять. Спокойствие продолжалось недолго. Давление противника на 5-ю и 6-ю роты стало даже сильнее. Уже была отбита еще одна атака.

Через несколько часов было объявлено, что мы получим подцержку с воздуха, и был отдан приказ разложить опознавательные полотнища. Сухопутные войска всегда носили с собой эти полотнища, чтобы указывать свое местоположение для немецкой авиации. Они представляли собой куски ткани оранжевого цвета площадью около одного квадратного метра или флаги со свастикой. Их надо было расстилать на земле, на зданиях или на транспортных средствах.

Громкий гул авиамоторов объявил о появлении самолетов. Приближавшиеся бомбардировщики дали нам надежду. Несмотря на исключительно сложную обстановку, меня охватило чувстео силы. Русской авиации мы еще не видели ни разу. Сначала прилетело звено пикирующих бомбардировщиков Ju-87. С ревущими моторами они почти вертикально устремились к земле. Последовали взрывы бомб. Затем атаку провела эскадрилья Ju- 88, и наконец бомбардировщики Не-111. К несчастью, перед участком 5-й роты они сбросили бомбы слишком близко от наших позиций. Были убитые и раненые. Среди них оказался и великолепный командир роты оберлейтенант Эскен.

Прошло немного времени, и после этой короткой паузы внезапно послышались крики: «Танки, танки!»,и в первый раз в жизни я услышал характерНый мрачный рокот, незабываемый, изматывающий душу, звук двигателей тяжелых танков. Первым, слева, появился разведывательный бронеавтомобиль, который прошел прямо через наши позиции, вышел на дорогу и беспечно загрохотал дальше.

Он добрался даже до батальонного командного пункта, где с ним было покончено одним выстрелом из 50 мм противотанковой пушки. Находясь в бездействии в резерве, я мог наблюдать за тем, как артиллеристы дали ему приблизиться, а потом с расстояния 30 метров подбили его. Из машины выбрался испачканный кровью и машинным маслом босоногий русский с поднятыми руками.

Через несколько дней наш ротный командир рассказал нам, что, по словам этого пленного, русские использовали целые семьи в качестве танковых экипажей. «Муж был механиком-водителем, жена наводила орудие и стреляла из него, а сын-подросток был заряжающим». Этому вполне можно было поверить. Вскоре после того, как был подбит броневик, со стороны леса, из того места, где раньше находилась 7 -я рота и мое отделение, с громкими криками выбежал один русский.

То ли этот пожилой человек хотел перебежать к нам, то ли хотел, чтобы мы перешли к русским, но он размахивал поднятой вверх рукой и хриплым голосом кричал: «Камрад, камрад!» Неожиданно он вытащил из кармана гранату, вынул чеку и поднял гранату вверх. Она разорвалась и искалечила ему руку. После этого он с громкими воплями бросился обратно в лес. Чего он хотел, осталось для нас загадкой.

Русские снова пошли в атаку на основную оборонительную линию. Танки стреляли из пушек и пулеметов, в то время как мы находились под мощным минометным огнем. Впереди пехота кричала «Ура!», и уже намечался прорыв. Под сильным огневым прикрытием прибыл связной и сообщил то, что нам было ясно и без его слов. Удерживать позиции уже не было возможности. Оберлейтенант Байер, не дожидаясь приказа из батальона, решил отступить на несколько сот метров.

По его приказу вся рота перебежала через короткий отрезок ровной местности. Когда они оказались на одной линии с командным пунктом роты, он побежал тоже, а с ним и я. Обер-лейтенант в выгоревшем добела летнем кителе с желто-коричневым ремнем знал, что представлял собой хорошую мишень для противника. Он бежал как спринтер в спортивном забеге и моментально обогнал роту. За нами грохотали танки, стреляя из всего, что у них было, в то время какнаши люди бежали впереди них. Где же были наши противотанковые орудия? На краю небольшой впадины, в которой рота должна была теперь занять позицию, стоял командир батальона Кельхауэр, прямой, неподвижный и без укрытия.

Только его влажные глаза показывали, насколько все это задело его и потом эти слова: «Байер, друг, нельзя же так бежать вместе с ребятами!».Было видно его потрясение от того, что немецкие пехотинцы уступили давлению противника и оставили позицию без приказа свыше. Тот факт, что это произошло в форме упорядоченного отхода и что сразу после этого люди снова заняли оборону, не изменяло ничего в этом невообразимом случае. Прежде таких событий в истории полка никогда не бывало.

В декабре, под Москвой, им пришлось отступить. Но это было по приказу. Но все равно, по обмороженным ще. кам полковника Боеге текли слезы, как с благоговением рассказывали те, кто был там тогда. Пока я бежал по ровной местности, был прострелен правый карман моего кителя. Это открытие заставило меня оцепенеть, потому что в этом кармане у меня были две маленькие ручные гранаты, которые мы называли «яйцами». Осколок снаряда танковой пушки разодрал бриджи командира роты. У одного фельдфебеля пуля пробила гранату, которую он держал в руке. К счастью, она не попала во взрыватель.

Огонь становился сильнее. Он заставил поспешно окапываться даже тех, кто уже устал. Впадина, на краю которой мы оказались, притягивала к себе минометный огонь противника как магнит. Попадания были точные. Для нас они были опасными. Я все еще стоял на открытом месте.

Примерно в 15 метрах от меня мина попала в окоп. Взрывом оттуда был выброшен ефрейтор с белокурыми волосами и меловым лицом. Он упал в 5 или 6 метрах от окопа. Мины падали и взрывались повсюду. Послышались крики, от которых буквально застывала кровь. Смертельно раненный человек звал свою мать.

Раньше я думал, что все это придумали писатели. Через какое-то время, по всей видимости, в невыносимой агонии, он посмотрел на Байера и крикнул: «Господин обер-лейтенант, застрелите меня!" Байер, который обычно всегда знал, что ответить, беспомощно пожал плечами и отошел в сторону, не сказав ни слова.

«Боже милостивый, пусть скорее наступит вечер", - думал я. В неуверенности, под стрессом от всех этих событий, и под укрытием этой впадины я не видел противника. На непосредственной линии обороны, в 50 метрах впереди от меня, я бы мог обозревать местность. Я бы видел, как русские атакуют и прорываются вперед. Я бы сам мог целиться и стрелять. Но там, на ротном командном пункте, я был обречен на ожидание под изнурительным огнем и не мог ничего делать.

Наконец, началась решающая атака. Два танка КВ-1 и один КВ-2 (весом 56 тонн и вооруженный 152-мм гаубицей) поднялись на дорогу и прошли через позиции батальона. Зенитные орудия исчезли, противотанковая часть бы.nа потеряна уже давно. Впереди загремело «Ура!".

Наши люди выбирались из окопов и отступали. Ихуже нельзя было остановить. Танки переехали через полевой перевязочный пункт, где какое-то количество раненых ожидало транспортировки. Затем танки построились треугольником в 200 метрах позади рассеянных остатков батальона. На открытой возвышенности они таким образом прикрывали друг друга.

Рядом с подбитым броневиком я заметил убитого взводного командира 7-й роты. Один из наших забрал его расчетную книжку и сорвал медальон с личным номером. Никаких внешних повреждений на убитом я не увидел. Наверное, жизнь ему оборвал какой-нибудь крохотный осколок, попавший или в голову, или в сердце. В то время как я стоял рядом с убитым, до меня вдруг дошло, что я не вижу никого из своих подчиненных.

Воздух вновь наполнился криками «Ура», свистом снарядов и грохотом взрывов. Не видно было даже командира pоты. Так что я поспешил за какими-то солдатами, которые пытались через небольшую выемку добраться до леса, очевидно, с намерением обогнуть танки. Я догнал их, и мы побежали вместе вдоль лесной опушки, чтобы пробраться мимо стреляющих монстров. После того как нам удалось их обогнуть, мы добрались до реки, которая вышла из берегов. Откуда-то до воды долетали пули.

"я пошел вброд и начал погружаться все глубже и глубже. Одной рукой я держал автомат над головой. В самых глубоких местах пришлось немного проплыть. Скоро я почувствовал под ногами дно. Время от времени, вероятно, из танка, по нам стрелял пулемет. Должно быть, русский парень нас видел. Что было делать? Будучи еще неопытным, я считал себя единственным уцелевшим из всей роты. Находившиеся со мной люди принадлежали к другому подразделению. Мы решили искать свои тыловые части, которые должны были располагаться в соседних деревнях.

К тому времени, когда мы их нашли, уже наступила Ночь. Меня встретил каптенармус. Не было ни одного Слова упрека. Он знал, что произошло. Я рассказал ему все, что случилось со мной. Я рассказывал, а мне было,стыдно, что я прибежал в тыл, в эту деревню, вместо того, чтобы искать своих товарищей впереди.

Старшина не стал терять времени. Он лично вручил мне свежее сухoe белье и приказал спать. На следующий день в полдень я должен был отправиться на передовую с полевой кухней. Он привел меня в комнату в русском доме, где уже спали девять человек из различных подразделений. Я лег вместе с ними на жесткий деревянный пол, положив под голову свой ранец.

Утром 16 августа 1942 года я пробудился от свинцового сна с ощущением, что только что заснул. Умывание, бритье, свежее белье без вшей - какая радость! Затем я проверил содержимое своих карманов. Письма были размыты,фотографии склеились и пришли в негодность. Но что еще хуже, записи в моей расчетной книжке тоже стали неразборчивыми. Некоторые из моих документов, включая водительское удостоверение, пропали.

Я положил их в противогазную коробку вместе с противогазом, а потом забыл о них, когда командир отдал приказ отступать. В предыдущие дни я даже не осмеливался думать о приближавшемся конце своего срока фронтовой стажировки. Но тот факт, что именно в это утро пришел приказ о моем возвращении в полк, был явной удачей. Теперь мне надо было только добраться до передовой и доложить о своем прибытии. С этой облегчающей душу определенностью я сел на подводу.

Русские сделали передышку. Рота даже не обстреливалась. Командный пункт располагался в доме, а не в земляном окопе. Командир был рад меня видеть и немедленно выдал удостоверение об убытии. Байер выглядел уставшим и давно не брился. По его словам, ему «необъяснимо повезло". Когда он стоял, прижавшись к скирде сена, снаряд танковой пушки прошел через несколько метров сена, после чего его скорость снизилась настолько, что наружу выступила только головная часть, которая уткнулась в пряжку поясного ремня.

Это его сильно испугало, но все обошлось. Снаряд не взорвался! Он пожелал мне счастливого пути домой и передал привет своим товарищам в полку. Потом я уехал. Но какими бы тяжелыми ни были события последних нескольких дней и как бы я ни стремился попасть в военное училище, покидать роту мне было нелегко. Мне казалось незаслуженным, что вся эта мерзость заканчивалась именно для меня.

Среди многих других был убит и наш старый друг Краклер. Батальон, насчитывавший более 500 человек, сократился до одной пятой прежней численности. В «шестой» оставалось только двадцать шесть человек. С такими мыслями я забрался в грузовик, который направлялся в дивизию. Когда мы выезжали из деревни, то в дорожную трясину позади нас падали снаряды. Дорога просматривалась противником.

Протяженность траншей на участке роты составляла один километр. Правый фланг состоял из отрезка «почтового тракта», проходившего через деревню Иваново. ОТ находившихся в ней когда-то домов остались только обугленные бревна и части стен. Два взвода роты находились в траншеях в главной полосе обороны. Третий был выдвинут вперед в качестве сторожевого охранения. Расстояние до противника от нашего участка составляло 1800 метров. Сторожевые посты располагались в 800 метрах перед нами. Именно на такую дистанцию были установлены наши винтовочные прицелы. Время от времени русские выпускали одиночные снаряды из миномета или из «рашбума». «Рашбум» было названием, которое мы дали русскому полевому орудию, противотанковой пушке, которая била по цели прямой наводкой так, что звуки выстрела и разрыва снаряда почти сливались в один. Такой звук передавался словом «рашбум». Настроение у люде

й было замечательным. Зима прошла, и они пережили отступление. Осознание своего превосходства над противником стало укореняться снова. «В такой войне мы можем держаться годами», считали они. В боях под Гжатском участвовал только второй батальон, но не третий, в котором я теперь находился. По опрометчивости я взял с собой на фронт свои золотые карманные часы.

Я носил их в алюминиевом футляре, в котором с одной стороны было окошко из целлофана, через которое можно было видеть циферблат. Но было трудно каждый раз доставать его из кармашка, вшитого в нательный пояс. Так как я мог получить положенные мне водонепроницаемые наручные часы со светящимися цифрами на черном фоне, я рискнул послать карманные часы домой. Они дошли. Хотя уверенности в этом не было, поскольку, несмотря на самые суровые наказания, случаев воровства было много.

От воров не была застрахована даже полевая почта. Это были часы, которые я получил от Рудольфа Ленера в качестве подарка на конфирмацию. До этого они в течение многих лет лежали на его письменном столе. Как-то раз позиции объезжал командир дивизии генерал- лейтенант Мельцер.

Он был удовлетворен их состоянием, но сделал мне замечание за то, что я не носил подворотничок. На самом деле, у меня его и не было, и вместо него я носил красивый пурпурный шарф из шелка. Однако, чтобы не нарваться на неприятности, я засунул его под китель. Носить такие шейные платки в гарнизонах было бы немыслимо, но здесь, на фронте, начальство смотрело на это сквозь пальцы. Тот факт, что генерал меня «подловил", еще долго не давал мне покоя.

Однако этот день выдался тихим, ярко светило солнце, и я решил позагорать на травянистом склоне позади блиндажа. Но вскоре я почувствовал, что могу уснуть, и испугался. Это было небезопасно. Рядом со мной мог упасть снаряд, а я лежал на открытом месте. В другой раз русские, вместо того чтобы беспокоить нас снарядами, без всяких видимых причин в течение четверти часа, как одержимые, вели огонь из всех видов стрелкового оружия. Обстрел не мог нам повредить ни в блиндаже, ни в траншеях.

Но было беспрерывное чириканье, жужжание и свист, а поскольку не было никаких взрывов, то звук был по-своему уникальным. Когда начался обстрел, ординарец ротного командира находился на открытом месте и получил ранение в ступню как раз в тот момент, когда он мочился. В относительно спокойных условиях позиционной войны командирам подразделений приходилось выполнять обязанности «ответственного за несение службы ». Когда наступала моя очередь, я должен был в ночное время проверять весь участок роты и передовые посты.

Приходилось проверять также и стыки между нашей ротой и соседними подразделениями. Такие выходы за пределы основной полосы обороны были волнующими и небезопасными. В любой момент можно было натолкнуться на русский разведывательный дозор. В темные ночи, как говорили, случалось так, что иваны захватывали наших солдат, набрасывая на них одеяло. Надо было продвигаться как можно тише, останавливаться и прислушиваться.

Кроме того, мне было поручено выполнять еще одно задание. Я должен был проводить беседы с солдатами батальона с целью оказания им «моральной поддержки » на основе предоставленных мне материалов. В таких случаях надо было ходить по блиндажам. Темы были такие: 1. Солдат и его политическая миссия на Востоке. 2. Солдат и женщина другой расы. 3. Полевая почта как оружие.

Учитывая тот факт, что в других батальонах нашего полка такую задачу выполнял офицер в звании капитана, в то время как я был всего лишь лейтенантом, я этим очень гордился. Появились указания на то, что русские планировали наступление. Они вели пристрелочный огонь по нашим позициям, используя снаряды с дистанционными взрывателями. Такие снаряды взрывались еще в воздухе. Таким образом, можно было оценить точность огня. С нашей стороны, над фронтом противника действовал двухфюзеляжный самолет Фокке-8ульф. Он проводил ближнюю разведку посредством аэрофотосъемки. Этот самолет летал среди бела дня, и огонь противника редко его беспокоил. В это время суток русские спали.

В ночь на Духов день я вместе со своим взводом приступил к несению дозорной службы на передовых постах. Для солдат это означало нахождение в полусогнутом состоянии в одном и том же маленьком окопе в течение десяти суток.

С передовых позиций простиравшаяся в сторону противника местность выглядела как ровный, туго натянутый брезент. Поднять голову над бруствером было бы самоубийством. Позиция была отлично замаскирована, считалось, что противник ее не обнаружит вплоть до последней минуты. Отдельные окопы и пулеметные гнезда соединялись траншеями глубиной, едва доходившей до колена. Передвижение человека в дневное время, даже если он нагибался, замаскировать было нельзя.

Добраться до такого окопа можно было только ползком. В течение суток у нас было только от четырех до пяти часов достаточно темного времени, чтобы вытянуть ноги и немного размяться. В эти часы нам доставляли еду и почту. Для умывания воды не было. Бритье и умывание исключались. Зубы мы чистили кофейной гущей.

В яме площадью два метра на два и высотой в человеческий рост размещался командный пункт. Он был накрыт слоем бревен. Над входом был прикреплен конец проволоки, с помощью которой можно было привести в действие противотанковую мину, установленную в 20 метрах по направлению к противнику.

В ночь на Духов день случилось так, словно Святой Дух действительно явился к нам. Ровно в полночь мощные залпы артиллерийских орудий накрыли позиции 1-го и 2-го батальонов, которые располагались прямо за нами и справа от нас. К ним присоединились многоствольные реактивные минометы. Это было фантастическое зрелище, каждый раз, когда 24 или 42 снаряда падали на землю, заливая все вокруг ярким пламенем. Стало понятно, что скоро последует атака на передовые позиции. Будет ли это мой пост или пост 3-го батальона, было еще неясно.

На следующую ночь мы узнали, что при отражении атаки бедный Поповски получил пулевое ранение в легкое, но его вынесли с передовой, и он чувствовал себя удовлетворительно. Говорили, что русские атаковали целым батальоном. Его взвод держался отважно, но понес потери, а один раненый был взят в плен. Когда русские захватили его, они отошли вместе с танками.

Прошло почти четыре недели моего пребывания на фронте, и я наконец получил почту из дома. Но от находившегося тогда во Франции отца не было ничего. Руди ожидал призыва. Его брали в танковый корпус Герман Геринг, и он очень этим гордился. В забавном стиле он описывал царивший в школе хаос. Никто в его классе не хотел больше учиться, ребята прогуливали уроки и готовились К службе в армии. Описал он мне и то, о чем раньше не рассказывал. В феврале через Штокерау проследовало несколько поездов с остатками 6-й армии, И там у них была остановка. «Но это было нечто особенное: привезенное целиком поле сражения, если можно так выразиться. Обломки, разбитые танки, пушки, лошади и солдаты, и посреди них повсюду солома, что придавало всему этому еще более тягостное чувство обреченности».

Однажды ночью создававшая хоть какой-то уют бензиновая лампа в моем блиндаже чуть было не стала причиной бедствия. Взводный связной по неосторожности задел и опрокинул ее. Пролившийся бензин загорелся, и пламя охватило маленький столик. Пришлось вытаскивать наружу ящики с боеприпасами, включая тот, который служил мне подушкой, и одновременно гасить пожар.

К сожалению, жертвой огня стала авторучка, один из моих подарков на конфирмацию. В ночь с 23 на 24 июня наш батальон неожиданно заменили батальоном из 461-го полка и перебросили на участок возле деревни Нестеры. Вся дивизия была сдвинута вправо на один батальон, и таким образом мы стали самым крайним батальоном на правом фланге, на стыке с другим соединением. Марш протяженностью всего лишь 1О километров пошел всем на пользу.

Само по себе движение, несмотря на то, что пришлось нести ранец и большое количество боеприпасов, было для нас освежающей переменой. Новый сектор обороны был оборудован великолепно. Блиндажи были хорошо заглублены и накрыты толстыми бревнами. Все огневые точки расположены грамотно.

Траншеи были вырыты в человеческий рост. Незавершенными оставались проволочные заграждения. Заросшая травой дорога к деревне Нестеры проходила через главную полосу обороны посередине участка нашей роты. Участок моего взвода включал в себя лесополосу шириной 50 метров, по переднему краю которой проходила траншея. Высокие ели в сочетании с низким кустарником и полянами делали пейзаж похожим больше на английский парк, чем на то, что ожидаешь увидеть в сердце России.

Недостатком позиции было прямоугольное поле шириной 50 метров, которое начиналось перед траншеей и простиралось на 200 метров в сторону противника. В дальнем правом углу этого поля раньше располагались посты боевого охранения, но их оттуда вывели, так как по ночам они подвергались слишком большому риску.

Через заросли могли бы проскользнуть целые роты. По этой причине каждую ночь для разведки местности должны были высылаться дозоры. В одну из ночей, в очередной раз обойдя вокруг поля, я заметил, что русские расположились в окопах, которые раньше занимали наши передовые посты. Когда на обратном пути мы приблизились К своей колючке, русские открыли пулеметный огонь по проходу в минном и проволочном заграждении. Очевидно, они наблюдали за тем, как мы пробирались через проволоку, потому что станковые пулеметы, которые они, должно быть, навели на цель еще днем, били с поразительной точностью. Мы не могли прижаться к земле как следует, и пришлось ждать, пока обстрел не закончится.

Когда все успокоилось и мы спрыгнули в свою траншею, связной Гриммиг сказал, что было самое время поднять руку и получить «выстрел на родину». Он опять упустил свой шанс! Триммиг был таким человеком, который имел суровое выражение лица, но отличался наивным остроумием, добротой и мужеством. Насмешливые разговоры о «выстреле на родину» были проявлением так называемого свинского состояния души. Таков был характер простого немецкого солдата.

Во время наших ночных работ по установке проволочных заграждений мы понесли большие потери от минометного огня. Было приказано как можно скорее завершить эти работы ввиду ожидавшегося летнего наступления противника. Нам также приходилось принимать повышенные меры предосторожности против нападений и захватов наших солдат в плен. Говорили, что в последнее время специально подготовленные русские группы прокрадывались в расположение наших войск для захвата пленных. В одно и то же время на одном месте должно было работать не менее десяти человек. Иначе противник захватил бы одного или двух солдат в то время, когда они натягивали колючую проволоку.

Крыша моего блиндажа, с тремя накатами бревен общей толщиной 1,2 метра, предоставляла достаточную защиту для спокойного сна. Круглая металлическая печка, сколоченный гвоздями маленький столик и два стула из березы завершали обстановку моей «дневной комнаты».

За натянутым куском тонкой мешковины располагались койки. Тогдашнее состояние траншейной технологии выражалось и в сооружении деревянных коек. В добавление к обычным доскам, которые имели то преимущество, что давали возможность лежать ровно, была еще и постель из проволоки, имевшая сходство с гамаком. Особенно хороша была моя постель из стволов молодых березок, которая проминалась под весом тела и ощущалась как перина. Иногда, когда приходилось засыпать на рассвете, я позволял себя роскошь снять сапоги, чтобы насладиться своей «периной» еще больше.

Траншейная культура проявлялась и другими способами. На столе перед «окошком», то есть перед световым проемом в половину квадратного метра, проделанным в задней стенке блиндажа на глубине полутора метров, красовался портрет Мади. Один умелец раскрасил его от руки, установил в березовую рамку и покрыл целлофаном вместо стекла. Никель, взводный санитар, смастерил для меня «устройство» для подвешивания часов. Оно состояло из опиленной до дна гильзы от осветительного снаряда. Дно это было зазубрено, и зубчики огибали фотографию.

Но время от времени спокойная жизнь в блиндаже прерывалась. Однажды русские, должно быть, увидели дым. Они выпустили по блиндажу ровно 75 снарядов из «рашбума». Два из них попали прямо в укрытие, но, к счастью, мы не пострадали. Позиция у деревни Нестеры имела то преимущество, что можно было незамеченным пробраться из тыла до передовой. Благодаря этому можно было вовремя доставлять горячий обед. Но русские наверное приметили время раздачи пищи. Два дня подряд они с точностью подавали сигнал к обеду стрельбой из миномета.

Обеденное время перенесли с 12.30 на 13.30. Но как только начали разливать по котелкам суп, начали падать мины. Для людей, которые принесли пищу и поели сами, эта помеха оказалась неприятной вдвойне, потому что с полными бачками в руках им было труднее укрыться. А если бы они пролили суп, то им бы досталось от своих товарищей.

Таким образом, стало ясно, что русские подслушивали наши телефонные переговоры путем подключения к наземным линиям связи, представлявшим собой всего лишь отрезки проволоки, крепившиеся к земле с помощью металлических стержней. Несмотря на то, что кодовые позывные постоянно менялись, например, в первую неделю июля я был «рюкзаком», русские тем не менее могли догадываться о многом. Нельзя было скрыть тон обращения командиров с подчиненными и наоборот. Действительно, в разговорах по телефону полагалось пропускать воинские звания и должности, но привычка и выучка часто приводила в смущение, когда вместо «так точно, господин майор», надо было отвечать «да» или «нет». Если слышимость была хорошей и подслушивающий владел немецким в достаточной степени, то он мог делать выводы из послушного тона одного участника переговоров и командного тона другого.

В 1943 г. уже много говорилось о новом оружии, которое должно было решить исход войны. Но пока мы его почти не видели. Пулемет MG 42, который русские называли «электрическим» И которых у нас в роте имелось несколько штук, был только скромным предвкушением будущего. Конечно, по сравнению с MG 34 это было значительное улучшение. Он был намного лучше. Он обладал более высокой скорострельностью, и при стрельбе из него почти не чувствовалась отдача. Так что, когда мы в это время получили «митральезу», французский пулемет периода Первой мир6вой войны, то саркастическим замечаниям и озорным шуткам не было конца.

Это чудовище было в несколько раз тяжелее, а также намного сложнее в обращении, чем наш пулемет. Единственное, что было в нем «хорошего», так это сверкающая золотом латунная рукоятка. Это оружие имело кассеты на 20 патронов каждая. Когда ее вставляли в пулемет и нажимали на спуск, он начинал равномерно стучать, и посылал пули россыпью, куда-то вдаль.

По воскресеньям еда была получше и выдавалась небольшая порция шнапса. Это было простое, напоминавшее самогон, питье, зачастую подслащенное искусственным медом. Когда командир выпивал, то днем он приказывал мне прибыть к нему в блиндаж. Частью снаряжения роты являлся полевой радиоприемник, обычно переносившийся на спине. По воскресеньям можно было ~лушать популярную передачу «Народный концерт». Это был концерт по заявкам с фронта. Поскольку я сильно скучал по музыке, то во время посещений ротного командного пункта я чувствовал себя на более высоком культурном уровне. Обер-лейтенант Хентшель наслаждался воскресеньем, как только мог, приказывая доставить к себе свою лошадь, которую приводили вместе с повозкой с едой для роты. Потом он ехал верхом в тыловую зону, посещал баню и таким образом «хорошо проводил день».

Ночью я проснулся, разбуженный оглушительным грохотом. Ровно в 3.40 начался обстрел наших позиций из 500 орудийных стволов. Огонь вели гаубицы, пушки, легкие и тяжелые минометы и реактивные установки. Казалось, что какой-то сверхъестественный барабанщик бьет в свой барабан как одержимый.

В том месте, где я находился, в двух километрах от основной оборонительной линии, было такое впечатление, что наши траншеи просто перепахивались. Командный пункт нашего полка располагался на опушке леса, во впадине позади огневых позиций артиллерии, и все это тоже попало под огонь орудий крупного калибра. Когда поблизости взрывались 122-мм или 152-мм снаряды, то содрогалась земля и огромные ели, среди которых были разбросаны наши блиндажи. В воздухе со свистом пролетали крупные осколки, которые ударялись в деревья и оставляли в земле страшные борозды.

В 6.20 стало тихо. Оставалось посмотреть, насколько эффективной оказалась продолжавшаяся два с половиной часа артподготовка, уцелели ли находившиеся в траншеях люди, и способны ли они еще оказать сопротивление противнику. Может быть, русские пройдут через лес беспрепятственно. Но уже через несколько секунд после окончания артиллерийского обстрела можно быrю услышать стрельбу из различных видов стрелкового оружия.

Сквозь четкие звуки стрельбы русских автоматов доносился треск пулеметов наших парней. В полковом бункере было много работы. Все телефонные провода, ведущие к батальонам и от батальонов к ротам, оказались оборванными. Первые донесения можно было получить только по радио. Для восстановления телефонных проводов были посланы связисты. Мы узнали, что основная оборонительная линия держалась с исключительной стойкостью.

В 10-й роте только недавно ставший капитаном «Жорж» Хентшель отбил русских успешной контратакой. Им удалось войти только в то, что оставалось от деревни Иваново, где тяжело раненный обер-лейтенант Мальвиц был окружен с небольшой группой солдат 6-й роты. За командным пунктом 2-го батальона противник был остановлен. Определенный успех принесла контратака 1-го батальона.

Из нашего блиндажа я видел, как вперед пошлилодразделения батальона, который до этого находился в резерве. С ними был командир 3-й роты обер-лейтенант Клаус Николаи и кандидат на офицерское звание унтерОфицер Эберхард Керн. Керн прихрамывал, потому что после зимы 1941 года у него не было большого пальца на правой ноге. Но он предпочел быть там, на фронте, вместо того чтобы оставаться дома. К полудню, отослав в тыл большое количество раненых, пришел лейтенант дстс простреленным плечом. «Сволочи поганые», - ругался он. Он сказал, что, действительно, русские ворвались в его траншею, как и за день до этого, но были выброшены снова им и его людьми.

Было сказано, что 6 августа в течение двух с половиной часов мощной артподготовки русские выпустили 50 тысяч снарядов по участку нашей дивизии. Затем они атаковали силами девяти стрелковых дивизий и двух танковых бригад. Перед позициями нашего полка и в тех местах, где они прорвались, было насчитано 3000 русских трупов. Полковник фон Эйзенхарт гордился достижениями своего полка. Каждый день он выезжал на передовую, стоя в своем Кубельвагене. Мою просьбу взять меня с собой хотя бы один раз он отклонил, сказав, что я туда попаду «достаточно скоро».

Тем временем лейтенант Франке уехал, и я остался в полку последним из резерва фюрера. Меня вновь ожидало разочарование. Я получил приказ отправиться верхом в деревню, располагавшуюся в 1О километрах позади командного пункта полка. Моя задача заключалась в том, чтобы проводить тыловые колонны через сильно загруженный перекресток дорог. Их надо было отводить еще дальше в тыл.

Это была деревня, в которой до русской атаки размещались противотанковый дивизион и саперная рота нашей дивизии. Итак, в раздраженном настроении я сразу же выехал в тыл в сопровождении одного парня из полкового кавалерийского взвода. Когда мы добралисьдо шоссе, над нами уже тарахтел маленький советский самолет. Ожидая, что он начнет бомбить, я держал лошадь на очень коротком поводе, и мне удавалось ее сдерживать.

Но потом очень близко от нас упала бомба, и эта кляча, напуганная грохотом и яркой вспышкой от взрыва, рванул ась вперед вместе со мной. С большим трудом, но все же мне удалось с ней справиться. После того как я в соответствии с приказом провел обозы через перекресток дорог, я встретился с командиром батареи самоходных орудий. Успехом своих подчиненных он гордился по праву. Из почти сотни танков, уничтоженных в полосе обороны нашей дивизии,большое количество пришлось на их долю. Однако тот факт, что тыловые подразделения уже начали отводиться назад, был явным признаком того, что линия фронта скоро сместится на запад.

Окрестности деревни Ляды можно было бы назвать, при иных обстоятельствах, просто чудесными. Лес, кустарники, небольшое болотце, луг и маленькая речка в глубоком овраге представляли собой постоянно менявшуюся картину. С военной точки зрения, «местность » имела недостатки, а в ряде случаев была просто никуда не годной.

Чтобы обеспечить необходимый сектор обстрела, надо было выкорчевать несколько сот квадратных метров поросли. В другом месте проблему представляла неизбежная необходимость перемещения личного состава с верхней части склона на позицию, расположенную значительно ниже. Здесь надо было выставлять боевое охранение. Положение тех, кто должен был там находиться, было бы незавидным, так как в этом месте имелись участки, где без ближнего боя обойтись было нельзя.

Во время обхода местности, пробираясь через высокие камыши, мы натолкнулись на части человеческого скелета. Обглоданные кости, выбеленные солнцем, были растасканы птицами. Наверное, это был скелет солдата, убитого в 1941 г. в сражении за Ельнинский выступ.

Это был русский. Чуть дальше мы увидели череп, все еще покрытый русской каской и с ремешком под подбородком. Но у нас не было времени размышлять о мифическом образе солдатской смерти. Оглядевшись вокруг, я заметил два наполовину заросших травой и мхом фанерных ящика, напоминавших по своей форме сигарные коробки. Это были русские противотанковые мины. Мы попали на минное поле! Обратную дорогу мы нащупывали буквально на цыпочках, используя открытые места как шахматную доску.

Эти мины должны были сделать проведение работ значительно более трудным. Следовало ожидать потерь среди личного состава рабочих подразделений. При отсутствии точной карты опасность таилась повсюду. Кроме того, мы не смогли бы даже гарантировать войскам, которые должны были занять новые позиции, что район с тыла от них не будет заминирован. Если бы это были только противотанковые мины, требовавшие определенного минимального веса для подрыва, то опасность была бы меньшей. Но предполагать, что это было именно так, у нас не было оснований.

Словно для того, чтобы подтвердить наши опасения по поводу наличия противопехотных мин в этом районе, на следующий день после обнаружения минного поля конная повозка наехала на установленную на дороге мину и была разорвана на части. В другом месте местный русский житель наступил на противопехотную мину. После этого бедняга пролежал всю ночь в полном одиночестве с оторванной ступней, встретив, таким образом, свою смерть. Обследование того места, где подорвалась конная повозка, показало, что следы шин нашего Кубельвагена находились всего лишь в 1О сантиметрах от дорожной колеи. Должно быть, рука какого-то ангела простиралась над Моравицем. После этого я приказал ему ездить только по хорошо накатанной колее. Через несколько дней я был гостем капитана Кригля, командира «прославленного» строительного батальона.

Он жил один в маленьком домике. У него не было ординарца, и его обслуживала местная женщина. Вера была приятной и интеллигентной чертежницей из Белостока. Она не скрывала овоих большевистских убеждений и свою веру в победу Советского Союза. Но это не мешало ей жить с Криглем, которому было за сорок, как жене с мужем. У нее было пухлое лицо, красные щеки, большая грудь, и она всегда была в хорошем настроении.

Даже если она и притворялась, то все равно в ее положении у нее были все причины радоваться, поскольку единственная работа, которая от нее требовалась, заключалась в уходе за капитаном Криглем. Не только я, но и находившийся вместе со мной местный командир, мы оба были поражены бессовестной откровенностью, с которой Кригль пренебрегал понятиями чистой жизни И супружеской верности.

Более того, то же самое происходило и с его подчиненными. Гражданские лица, исключительно женщины и подростки, не содержались под охраной. За ними просто присматривали музыканты полкового оркестра. Я слышал, что у каждого из этих фельдфебелей и унтер-офицеров, военных музыкантов на действительной службе, была своя «жена" из женщин-работниц. Отрезвляющим фактом стало для меня то, что даже у нас имелась роскошь в тылу и что эти «этапные свиньи", оставившие такой глубокий след в литературе о Первой мировой войне, еще не были изничтожены духом новой Германии.

Тем не менее мне тоже довелось попользоваться удобствами тыловой жизни, когда Кригль приказал приготовить говяжью печенку и подать жареного гуся сотрудникам строительного штаба. За столом Кригль рассказал об одном человеке из его роты, которой он командовал в начале Русской кампании. Этот человек, у которого был насквозь, через оба виска, прострелен череп, не только выжил, но и был возвращен на службу!

Около 10 сентября сооружение системы траншей на промежуточном. рубеже обороны было практически завершено, и пришел приказ перевести наш штаб еще дальше в тыл. Капитан Мюллер должен был отправиться на фронт, чтобы принять командование батальоном 461-го полка. Вместе с ним ушел и его ординарец Петцольд, выглядевший как чиновник средних лет. Когда мы вместе с Мюллером выезжали в поле для разметки позиций, Петцольд делал их точное описание четким почерком, как секретарь строительной компании. Делая это, он всегда говорил и писал «мы". Петцольддаже писал письма своего шефа к «замужней девушке", как Мюллер называл свою молодую жену. Мюллер подписывал эти письма, предварительно добавив от себя короткое примечание.

Молодой жене вскоре пришлось оплакивать своего мужа, так как в ноябре того же года Мюллер пал в бою под Невелем. Говорили, что у него была прострелена шея, и он истек кровью. На несколько дней руководство штабом взял на себя обер-лейтенант Грабш. Он был крайне амбициозным, безликим и недружелюбным человеком в возрасте чуть более 30 лет. По профессии он был оптиком. Когда он уехал, то командование штабом принял я.

В то время по железнодорожной ветке возле совхоза периодически передвигался бронепоезд. Он был взят у русских в качестве трофея во время нашего наступления в 1941 года. Я не понимал, как его приспособили для движения по европейской колее. Он был оснащен немецкими противотанковыми и зенитными пушками, и осмотреть его было интересно. Но для пехотинца это было не то место. В таком стальном гробу мы чувствовали се.бя неважно. Мы предпочитали траншею в чреве матери-земли.

Фронт снова пришел в движение. Дороги в нашем секторе начали наполняться тыловыми колоннами. Тыловым частям полагалось перевозить на своих транспортных средствах только такие грузы, которые имели важное значение для ведения войны, например, боеприпасы, продовольствие и фураж. Но я видел и множество других вещей, которые все же забирались тыловиками с собой. Встречались и автомашины, нагруженные предметами мягкой мебели с сидящими на них женщинами. Их «сиятельства» действительно могли расположиться с комфортом в месте своей следующей дислокации. Они имели все, что было им нужно, «что пожелает мужчина», как поется в одной песне.

В течение длительного времени наблюдалась активность авиации. Навстречу вражеским бомбардировщикам, истребителям и самолетам-разведчикам в воздух поднимались немногочисленные самолеты Люфтваффе.

Говорили, что в этом районе действует летчикистребитель Новотны, мой земляк из Вены. Если это был он, то значит, я видел, как он сбил три самолета в тот день, когда мы покидали наш дом в деревне Ляды. В глазах у Жени и у ее матери, простой, доброй женщины, стояли слезы, когда мы прощались с ними. Отступление привело к тому, что мой строительный штаб отодвинулся еще дальше в тыл. В деревнях началась борьба за места расквартирования.

Иногда у меня возникали трудности с требованием помещения для моей штабной работы. Я не мог найти иного способа, кроме как разбрасывать топографические карты по всему полу, чтобы подчеркнуть отличие нашей работы от работы других тыловых подразделений. Один раз я уступил, и то только тогда, когда столкнулся с необходимостью выделить помещение для перевязочного пункта. Но с людьми из других тыловых частей я не церемонился.

Пекари, механики и т. п. могли спать на улице в хорошую погоду ранней осени, а если шел дождь, то поставить палатки. Но я не мог готовить свои схемы расположения траншей под дождем. Линия за линией, траншея за траншеей, постепенно я размечал их на местности. Наши рабочие должны были почти что удвоить свою дневную выработку. Одного за другим офицеров забирали из строительного штаба и возвращали на фронт. Я стал специалистом по определению мест размещения наблюдательных пунктов и огневых позиций артиллерии. Зачастую у меня хватало времени только на то, чтобы, стоя в машине, наметить линию траншей следами колес. После этого траншея копалась по моим следам. Примеряясь к местности, я так натренировал свой «глаз», что даже после такой разметки «слепых углов» никогда не было.

Дороги, по которым я передвигался, были дорогами отступления, со всеми сопутствующими отступлению приз.н аками. Их устилали брошенные машины, повозки со сломанными осями, уничтоженное снаряжение, воронки от бомб, осколки и множество павших лошадей. Конские трупы с раздутыми животами, остекленевшими глазами и с нестерпимым запахом, исходившим от них. 2,7 миллиона лошадей использовала немецкая армия в России. Из них 1,7 миллиона стали жертвами войны.

Они тоже считались нашими товарищами. У многих из нас разрывалось сердце, когда лошадь была ранена, а потом, охваченная предсмертным ужасом, ждала пулю, которая должна была освободить ее от страданий. С того времени я каждый день ожидал приказа о расформировании строительного штаба. Некоторым образом в тыл текло все. Казалось, что в движении находились и земля, и люди. Поток уносил фронт, коммуникации и часть русского гражданского населения. Некоторые русские шли на восток. Очевидно, они хотели перейти через линию фронта или укрыться и подождать, пока немецкое отступление не пройдет мимо них.

Когда две женщины из строительного батальона захотели уйти, музыкант-фельдфебель выстрелил пару раз в воздух, после чего «маньки» вернулись и попросили у него прощения.

20 сентября пришел наконец приказ о расформировании строительного штаба. Остававшиеся в нем люди были возвращены в свои части, а строительный батальон пошел на запад. На своем пути к фронту, в полку и в дивизии, я услышал последние новости. Потери были тяжелыми. Полк находился под командованием недавно прибывшего подполковника Дорна, уроженца Рейнской области. Капитан Краузе, ранее командовавший 11-й ротой, заменил подполковника Новака на должности командира З-го батальона. Новак стал командиром полка на другом участке. Новак называл Краузе и капитана Хентшеля, которые были награждены Германскими Золотыми Крестами, «корсетными стяжками» батальона.

Я принял командование 10-й ротой, в которой летом был взводным командиром. Но с того времени в подразделении оставалось только двое. Капитан Хентшель пал в бою. Обер-фельдфебель Палиге и суровый обер-ефрейтор Гриммиг были ранены. Нашему «огненному глазу» каriитану Мюллеру тоже было суждено в скором времени встретить геройскую смерть. Однако больше всего меня опечалила смерть Вальтера Хеншеля, который пал в бою 5 сентября.

Какже 8альтер гордился, когда летом 1942 года, после стажировки на фронте, он оказался единственным из нашей группы вернувшимся домой с Железным Крестом. Эта награда в значительной степени стала компенсацией за его недостатки и пережитую им несправедливость. Во время своего рекрутства ему пришлось много натерпеться, стискивая зубы и отделываясь шутками. Внешне он был некрасивым парнем, небольшого роста, и всегда держал одно плечо и голову немного опущенными. Лицо у него было круглое, скуластое и сплошь покрыто угрями. Но больше всего вызывали насмешки его большие, торчащие уши. "Вальтер, опусти уши» или "Хеншель, держите крылья своего планера под каской", потешались его товарищи и инструкторы. ОТ наигранной "заносчивости» речь его была быстрой и невнятноЙ. Иногда она сводилась к бормотанию, и это равлекало на него еще больше упреков.

С такими физическими характеристиками он просто обязан был производить негативное впечатление, что плохо для любого солдата. Так было и с Вальтером. Он навлекал на себя шутки товарищей и раздражал инструкторов. Но в то же время он был для нас самым лучшим громоотводом. Придирки, которые он переносит с внешним спокойствием, дошли до высшей точки в одно из воскресений. Так как его форма оказалась не в порядке, то начиная с утренней поверки и дальше он должен был каждые 15 минут являться к дежурному унтер-офицеру поочередно в маршевой экипировке, парадно- выходной и спортивной форме. Мы поддерживали его как могли, помогали ему переодеваться и отвлекали его, чтобы он не расплакался. Потом, после обеда, лейтенант смягчился и освободил его от наказания. Сам он не чувствовал, что к нему придираются, точно так же, как не чувствовали бы себя и остальные из нас, если бы,это произошло с нами. Он переносил тяготы службы, потому что они были частью его работы.

Любой, кто хотел стать прусским офицером, знал, что путь к этому не был устлан розами. Он знал, что, прежде чем настанет его очередь отдавать приказы, он должен научиться повиноваться и что его будут муштровать больше, чем других. Вальтер был сыном слесаря из Райхенбаха. Для него офицерская карьера предоставляла возможность подняться в этом мире. Ради вдохновляющей перспективы стать офицером с фельдмаршальским жезлом в своем ранце, он, чей отец служил механиком в одной из тыловых частей, принял бы на себя намного больше, чем такие тривиальные и скоротечные моменты. Для него это было истиной, когда он говорил: «У того, кто дал клятву на Прусском знамени, больше нет ничего, что бы он мог называть своим». Под новый, 1942 год он немного перебрал в офицерском клубе в Морхингене. Один товарищ, такой же пьяный, как и он сам, испачкал ему лицо сапожным кремом.

После подъема, через два часа, ему так и не удалось отмыться полностью. Получасовой марш «под ружьем» через город несколько отрезвил нас. После возвращения в казарму командир резервной части провел новогодний строевой смотр. Но поскольку «старик», скорее всего, сам был «под мухой», то он, К счастью для Вальтера, не заметил его испачканного гуталином лица.

Так что, по крайней мере, на этот раз Вальтер не привлек к себе внимания. Но тогда, в сентябре 1943 г., до меня дошло, что он больше никогда не протрет свои сонные глаза и, как он делал когда-то, радостный и счастливый, не выкрикнет со своей койки, подражая диктору радио: «Доброе утро, сегодня вторник, 6 сентября 1943 года ... » Командование 1О-й ротой я принял около 20 сентября. Численность личного состава роты уменьшилась до взвода. Я прибыл в нее во время отступления. В тот момент русские не оказывали давления, и отход можно было проводить в дневное время.

В бинокль можно было видеть, как их головные дозоры осторожно продвигались вперед. Поскольку местность позволяла, то мы отходили развернутым строем, точно так же, как мы когда- то шли в наступление. Колонна серого цвета, шириной около километра, шагала по похожей на степь местности. Люди держали свои винтовки, опустив стволы, как и лица, вниз. Время от времени офицеры останавливались, оборачивались назад и смотрели в бинокли. Как раскрытый веер, приводимый в движение невидимой рукой, мы оставляли за собой молчащую землю. Прощального чувства удержать было нельзя. Получив приказ, я должен был еще раз осмотреться, чтобы разведать одну деревню, которая находилась немного в стороне от маршрута. Когда я, вместе с двумя вызвавшимися пойти со мной солдатами, приблизился к деревне на 300 метров, по нам был открыт винтовочный огонь.

В мокрую траву полетели пули. Иваны поступили по-доброму, не дав нам подойти к краю деревню. Но благодаря этому наша задача оказалась выполненной очень быстро. Мы удостоверились, что деревня была занята противником, и смогли отойти, перебегая из стороны в сторону. Это было непросто, потому что местность не позволяла укрыться. Маршрут отхода дивизии пролегал южнее Смоленска. Теперь я не мог больше надеяться, что смогу увидеть город в четвертый раз. Я сожалел о своей лени, которая помешала мне осмотреть его как следует раньше.

Теперь уже мне никогда не доведется побродить возле Вознесенского собора и не посидеть под стенами укреплений времен Бориса Годунова. Это было то, что я намеревался сделать под влиянием мемуаров Коленкура. Тогда бы я посмотрел на горящий город со стен крепости, как его видел и описал майор вюртембергской артиллерии в 1812 года. Он зарисовал вид смоленской крепости с ее мощными башнями и изящными постройками.

Тот, кто держит в своих руках Смоленск, тот владеет Россией, говорили в то время. Тогда город попеременно был русским, литовским, польским и снова русским. Извлекать уроки из истории, это было не для моего возраста. То, что судьбы войны переменились, было чем-то таким, о чем я не мог судить. В ночь на 25 сентября мы проходили через Монастырщину.

То там, то здесь горел какой-нибудь дом, и при свете пожаров были видны бывшие церкви и чистые деревянные домики. На западной окраине этого маленького городка мы ненадолго остановились. Там я принял командование 3-й ротой. В ней тоже оставалось всего лишь 28 человек. 1-м батальоном, в состав которого входила рота, командовал капитан Байер, который был моим ротным командиром в 1942 году. Ба~ер решил предоставить измотанным людям возможность поспать. Неделями у них было в среднем дватри часа сна в сутки. Наша следующая остановка была на краю села Воропаева. Даже теперь мы могли рассчитывать самое большее на четыре часа отдыха.

Смертельно уставшие люди попадали на землю, а ротным командирам надо было еще собраться на совещание в батальоне. Было сказано, что отступление будет возобновлено утром. Совещание было прервано появлением одного фельдфебеля, который прошел дальше по деревне, чтобы «организовать что-нибудь».

Бог его знает, что он надеялся там найти. Во всяком случае, он доложил, что из темноты его поприветствовали окриком «Стой!», после чего он отошел. Это вызвало явное раздражение Байера, и своим резким берлинским тоном он заявил: «Да вы что, это были русские добровольцы, у которых взбрыкнули лошади, прекратить разговоры». Никто из присутствующих не стал возражать. Нарушать долгожданную тишину и спокойствие не хотелось. Я назначил часовых и лег на жесткий пол, засунув голову в каску.

В 3.30, как было приказано, батальон собрался на деревенской улице. Роты стояли шеренгами. Неожиданно вдоль улицы ударили выстрелы. Еще не пришедшие в себя после сна люди падали, послышались крики. Началась паника. Все побежали, и никто не слушал моих команд. Я подхватил лежавшую на земле пулеметную ленту, повесил ее, как шарф, себе на шею и побежал за остальными.

Пока мы бежали, я несколько раз обернулся назад и увидел несколько кавалеристов и пехоту, возможно, спешенных казаков. Казалось невероятным, чтобы горсть вражеских солдат обратила нас в бегство. Но никто не останавливался. Какая-та свинья бросила пулеметную ленту, которую я тащил теперь на шее. Еще один пулеметчик, которого я догнал, бросил ящик с патронами. "Паршивый мерзавец», - крикнул я и дал ему пинка под зад. Когда он подобрал ящик, я оставил его при себе, рассчитывая найти пулемет. Но никто так и не остановился.

Я увидел, как был застрелен батальонный медик, доктор Кольб, пытавшийся развернуть пулемет. Спокойный, совсем негероический человек сделал то, что должны были сделать мы, боевые офицеры. Все же мне удалось получить пулемет и двух пулеметчиков. Я обрушился на них: "Мы трое стоим здесь, хотя должны умереть на месте. Понятно?». "Так точно, господин лейтенант», - последовал ответ. Мы залегли за бугром. Несколько лопат земли, позиция была оборудована, и у нас получилось небольшое укрытие.

Оба пулеметчика, совершенно спокойно, отработанными приемами привели пулемет в боевое положение. Прежде чем продолжить преследование, русские приостановились. Пробежали последние отставшие от нашего батальона, и первый номер расчета дал несколько очередей. Иваны бросились на землю и исчезли за складками местности. Через пятнадцать минут порядок в батальоне был восстановлен. Капитан Байер определил линию обороны. Когда наконецлозади нас застучал первый пулемет, мы трое, прыжками и перебежками, смогли отойти к своим.

Один MG 42 и 15 человек, это все, что осталось от моей роты. Мы пересекли шоссе на Смоленск и располагавшиеся к западу от него противотанковые рвы. В следующей деревне мне вместе с ротой пришлось оставаться в качестве прикрытия до 14.00. По обеим сторонам деревни и дороги, по которой мы отступали, виднелось большое поле. Были ли еще какие-нибудь арьергарды и где они находились, было неизвестно. Перед двумя домами на краю деревни, справа и слева от деревенской улицы, я приказал начать рыть окопы. Товарищи не горели желанием копать и сказали, что два часа можно и переж,цать. Я уступил. В течение часа все было спокойно, и противник не показывался. Один человек наблюдал за обстановкой, а я с несколькими солдатами сидел на скамейке перед домом. Сияло солнце, синее осеннее небо было безоблачным.

Я вытянул перед собой ноги, засунул руки в карманы брюк и задремал. Не прошло и нескольких минут, как меня разбудили выстрелы. Подбежал дозорный и доложил, что из впадины с противотанковыми рвами появились кавалеристы. Когда он открыл огонь, они исчезли. Напряженное наблюдение и ожидание продолжалось около 15 минут, после чего кавалеристы появились снова. Они были одеты в русскую коричневую форму, но фуражки были квадратными. Сначала их было человек 10, потом 20, затем все больше и больше. Построившись в линию, все они галопом рванулись к нашей деревне.

Наверное, это был эскадрон численностью около сотни всадников, и они подходили все ближе и ближе. Анахроническая картина захватила и загипнотизировала меня. Но уже через несколько секунд я пришел в себя и приступил к отдаче приказов. Они уже приблизились к нам на 300 метров, когда справа от нас, по-видимому, из соседней деревни, открыли огонь скорострельные зенитные орудия неизвестной части.

В то время как поначалу на дыбы вставали только отдельные лошади и на землю упало всего лишь несколько кавалеристов, к этому добавился стрелковый огонь с нашей стороны. Остатки этой сотни в замешательстве продолжали идти на нас. Мы стояли во весь рост и стреляли в эту массу людей и лошадей. Атака провалилась, и лошади без всадников носились по полю. Нескольким кавалеристам удалось развернуться и добраться до впадины. Потерявшие лошадей раненые казаки тащились назад. На земле лежали, барахтались и громко ржали покалеченные лошади. Так как нам надо было беречь патроны, мы прекратили огонь и не стреляли вдогон кавалеристам. Основная заслуга в успешном отражении атаки принадлежала, конечно, нашей зенитной части. Она же спасла нас от неведомой судьбы. Но этот эпизод напомнил мне о тех казаках, которые своими внезапными налетами изматывали «Великую Армию» Наполеона во время ее отступления из Москвы.

Вскope после того, как было приказано, мы ушли из этой деревни, нам встретилось стадо коров. По ничего не подозревавшим, мирно пасущимся животным наш пулеметчик дал несколько очередей. Выполнялся приказ, согласно которому в руки противника не должно было попасть ничего, что могло бы ему при годиться в будущем. Все, что могло использоваться для размещения войск, должно было сжигаться. Продовольствие, транспортные средства, оружие и снаряжение должны были уничтожаться в рамках проведения тактики «выжженной земли». Это было следствием примера, который был подан врагом в 1941 году.

Я снова был со своей частью. После двух недель, в течение которых я не снимал сапог, мои ноги так распухли, что я уже не мог разуться. Я распорядился, чтобы ИЗ ближнего тыла с полевой кухней мне привезли пару резиновых сапог и портянки. Когда мне доставили то, о чем я просил, можно было приступать к операции. Я боялся, что сапоги надо будет разрезать, но все прошло нормально.

За меня взялись четыре человека, двое тянули по сапогу, а еще двое держали меня за руки и плечи.

Словно пытаясь разорвать меня на четыре части, они тянули меня в противоположные стороны. Но это сработало, и мои распухшие ноги оказались на свободе. Тем временем наступила осень. Приближался период так называемой распутицы. Если не было дождя, то дни были еще теплыми, но по ночам температура резко снижалась. Мы замерзали. Чтобы согреться, мы полагались на горящие деревни. Действовавшие в тылу подразделения следили за тем, чтобы покидаемые деревни сжигались дотла.

Ночи стали светлыми. По пламени горящих деревень мы могли теперь определять направление марша, даже если бы у нас и не было карт и компасов. Примечательно, что выжженной казалась сама земля на дороге, по которой мы отступали. Но это выглядело далеко не так, будто мы сжигали за собой мосты. Помню одну ночь в горящей деревне. Мы стояли перед огнем, сушили ноги и растирали руки, восстанавливая силы. Казалось, что мы перенеслись на столетия назад и что согревает нас и освещает эту сцену сторожевой костер армии принца Евгения Савойского.

На короткое время мы забыли о том, что противник находится совсем недалеко от нас. Нам казалось, что мы пребываем в покое и безопасности. Все, что оставалось от целого батальона, включая офицеров и солдат, стояло вокруг горящих бревен. Мы смотрели на пылающую стихию, курили, пили шнапс или чай из походных фляжек, разговаривали или размышляли о предстоявшем пути. Трещали дерево и солома, и тревожно фыркали лошади из других подразделений. В горячем воздухе пожара чувствовался прелый запах старой древесины и гнилой соломы.

В огне уцелела только каменная печь с высокой трубой. , Дождь был не затяжным, сутками напролет, а порывистым и продолжался по нескольку часов. Но этого оказалось достаточным, чтобы ручьи вышли из берегов. Там, где раньше вода доходила по щиколотку, теперь приходилось идти вброд по колено или по пояс. В сумерках я наблюдал за тем, как переправлялась артиллерийская батарея. Тропа вела к воде по крутому спуску, а потом так же круто поднималась вверх на другом берегу. Артиллеристам надо было выжать из своих лошадей все, на что они были способны.

Раздалась команда «Галоп!», и под возгласы «Карашо, карашо!», как мы тогда говорили, упряжка из шести лошадей рванулась по каменистой тропе. Артиллеристы в седлах ударили по лошадям, а те, кто сидел на передках, уцепились друг за друга. В то время как по воде разлившегося ручья разлетался брызгами дождь,бесстрашные кони протащили упряжку с гаубицей через него и дальше вверх по склону на противоположный берег. Это была картина движения и силы, которую мог бы отобразить художник на полотне.

В течение 48 часов в нашеЙ роте находился новый командир взвода. Лейтенанту Бертраму было около 40 лет, и он происходил из унтеров рейхсвера, что было видно по двум синим нашивкам. Его только недавно прихватила одна из комиссий, которые прочесывали дислоцированные в глубоком тылу войска и отыскивали лиц, пригодныхдля фронтовой службы. Он служил в роте генерала Мельцера, когда Мельцер был еще капитаном в стотысячной немецкой армии.

Однако толку от него было мало. Его принесенная с плаца заносчивость, ужасный саксонский говор и явная боязнь опасности немного нас позабавили. Он исчез так же внезапно, как и появился, без всяких видимых причин. В то время говорили, что продолжительность жизни лейтенанта пехоты, то есть время, которое он мог пробыть со своим подразделением на фронте и не оказаться Убитым или раненым, составляла в среднем 13 дней. У лейтенанта Бертрама этот срок оказался значитель, но короче.

Вечером 30 сентября мы переправлялись через реку Вихра. Я спустился к берегу. Хотелось пить. Я зачерпнул рукой и выпил немного воды с землистым привкусом. На крутом западном берегу мы обнаружили уже подготовленные позиции. Их недостатком было то, что траншеи доходили до точки на середине склона. Там предполагалось удерживать фронт. Траншеи прокладывались таким образом, чтобы избежать слепых углов в секторе огня перед позициями. Когда мы на следующий день получили приказ на отход, то недостаток этой позиции стал очевиден. Противник уже занял левый берег и подтянул туда несколько противотанковых орудий.

Из них он мог вести огонь по нашим траншеям прямой наводкой, что все равно заставило бы нас оставить их немедленно. Было тяжело и опасно пробираться по траншее наверх под огнем этого грозного оружия. После того, как мы выбрались на вершину склона, стала понятной и причина неожиданного приказа отступать. Слева от нас, в нашем тылу, появились русские, и мы увидели, как они продвигаются к мосту.

Этот мост был переброшен через небольшой приток Днепра, и нам надо было через него переправиться. Оценив обстановку, мы рванулись к мосту одновременно с противником. Если бы русские просто открыли огонь, то живыми до моста мы бы не добрались никогда. Но поскольку противник не стрелял, то я не стал удерживать своих людей. После пережитого в Воропаево я решил, что оборудовать оборонительную позицию на другой стороне моста и так будет непросто. Во всяком случае, мне, хотя и с трудом, но удалось добиться успеха. От выкрикивания команд и ругательств я сорвал голос.

Один тучный обер-ефрейтор заявил, что у него больное сердце и что ему надо вернуться. Я ответил, что бежать ему не надо, но что в любом случае ему лучше оставаться там, где он был, чем возвращаться на недавно покинутую позицию. Потом, уже на другой стороне моста, когда преследовавшие нас русские впервые попали под наш прицельный огонь, нас не беспокоили до вечера. Ночью мы отступили еще дальше. Рота погрузила свое имущество на конную повозку. На одну телегу, как И в предыдущие ночи, погрузили пулеметы, патроны, одеяла и двух человек с больными ногами.

Маленькое животное, само по себе выносливое и более эффективное, чем наши породистые армейские кони, находилось уже на пределе своих сил. По глубокой грязи, по ухабистым грунтовым дорогам оно тащило повозку, подгоняемое криками и палочными ударами. Потом наша лошадь остановилась, бока ее задрожали, и она упала на колени. Но наши солдаты, чью поклажу она должна была везти, не уступали.

В то время как один из них говорил ей ласковые немецкие и русские слова, другой уже готовился еще раз ударить ее палкой. С силой и мужеством отчаяния она тронулась вперед. С грохотом она рухнула, теперь уже навсегда. Люди стали ругаться, и прошло немало времени, прежде чем было выгружено оружие и снаряжение. Когда, через много лет, я читал книгу «Преступление И наказание», то, дойдя до того места, где говорится о сне Раскольникова, я не мог не вспомнить этот образ. Разъяренный Миколка размахивает оглоблей над своей лошадью и кричит: «Мое добро!»

Как и прежде, марши совершались по ночам, зачастую по 30 километров. Для связных это означало еще большее расстояние, поскольку вдобавок к маршам им Приходилось еще и разносить сообщения. В начале марша люди разговаривали, но затем постепенно замолкали и становились молчаливыми, как сама ночь.

В то время я гордился состоянием своих ног. Не было никаких признаков волдырей, ушибов или потертости. Ведь я был пехотинцем от макушки до подошв. Фактически подошвы были даже важнее макушки. К трудностям марша добавлялся голод. Однажды случилось так, что полевая кухня не выдвигалась вперед двое суток. Тылы ушли настолько далеко на запад, что в горячке повседневных забот и из-за больших расстояний еда испортилась. Хлеб и маргарин закончились. «Железный паек», маленькую банку очень жирных мясных консервов и небольшую упаковку сухих продуктов, трогать не разрешалось. В деревнях, если они еще не были сожжены дотла, найти было ничего нельзя. У бедных жителей просто ничего не осталось. Как-то утром один смышленый парень отыскал несколько пчелиных ульев. Наша рота, то есть все 20 человек, забирались руками в сладкую, липкую массу и лизали этот горький мед, который пустые желудки принимали не сразу.

Помню, как нашли висящие на кустах помидоры, которые еще не покраснели. Мы ели морковь и репу, почти не очищенные от земли, но при этом без всяких последствий для желудка. Однажды солдаты раздобыли для меня «вьючное животное». У этого животного, т. е. у лошади, вместо поводьев была веревка, но не было ни седла, ни уздечки. Сначала она позволила мне к ней подойти, и я вскочил на нее одним прыжком.

Батальон шел тогда ночным маршем. Сидеть на гладкой лошадиной спине и при этом передвигаться, было для меня почти что невероятным чувством. Но удовольствие продолжалось только до следующей деревни. Когда я проезжал мимо одного из горевших домов, упала горящая балка, и от нее взметнулись искры. Моя лошадь испугалась, взбрыкнула и рванулась вместе со мной. Я проскакал мимо пожаров и мимо шеренг батальона, медленно идущих одна за другой.Я не мог остановить свою клячу и, теряя равновесие, стал сваливаться с ее спины.

Сползая налево, я просто не мог отпустить веревку, которая служила мне поводьями. Лошадь неслась через деревню, а я держался под ее шеей, закинув правую ногу на круп. Потом она или просто успокоилась, или нагрузка на ее шею стала слишком большой. Она остановилась и как ни в не бывало позволила мне слезть. Однако комичность этой неожиданной и опасной ситуации имела ободряющий эффект, и добродушные насмешки не задели меня нисколько. 4 октября стало известно, что мы подходим к последнему рубежу обороны и что отступление закончи. лось.

Эта новость придала сил и нашим уставшим телам, и нашему духу. Командир батальона объявил, что новые позиции были хорошо оборудованы и что нас поджидают полевые кухни с огромным количеством еды. Должны были выдать фронтовые пайки, немного сладостей и свежее белье без вшей. И самое главное, было объявлено, что в нашу роту пришло пополнение. Численность роты снова доводилась до штатной.

За два километра до основной полосы обороны находилась небольшая деревня Пуплы. Так как она могла быть использована противником для размещения войск, а также помешать обзору и ведению огня с нашей стороны, то военная необходимость требовала ее уничтожения. Таким неблагородным делом наша рота еще не занималась. Но разве в той войне было место для благородства? Моей роте было приказано поджечь дома по правой стороне улицы. Там, поблизости от Смоленска и,«большака», т. е. шоссе, маленькие деревянные домики 'являли собой больше признаков цивилизации, чем мы видели до этого. Было заметно, что мы недалеко от, большого города, что было видно по никелированной кровати, которую я увидел в одном доме. Не считая нескольких стариков, жители покинули деревню.

По морщинистым лицам тех, кто остался, текли слезы. Совершенно древний старик, который узнал во мне офицера, поднял руки. Он стонал и просил меня пощадить дом, в котором он прожил всю свою жизнь и в ,котором хотел умереть. Старик меня тронул. Было странно, что интенсивная пропаганда и масса впечатлений от жестокости этой кампании не смогли подавить простые человеческие чувства полностью. Я боролся со своим чувством долга, и мне стало легче оттого, что мои подчиненные поняли меня, когда я приказал им пощадить дом этого старика. Рота пошла дальше и подожгла следующий дом.

Старик пытался целовать мне руки и желал долгих лет жизни. Отмахиваясь от его благодарностей, я постарался растолковать ему, чтобы он проследил за тем, чтобы пламя от соседнего дома не перекинулось на его жилище. Если бы среди моих солдат оказался какой-нибудь «фанатик», то из-за этого русского я бы. мог попасть под суд военного трибунала. Но таких среди нас не было.

Как только человек попадал на фронт, он заново открывал в себе свои истинные качества. Вечером мы заняли новые позиции. Участок роты был расположен удачно. Сама позиция, на низком склоне, имела удобный сектор обстрела и хороший обзор в сторону впадины, за которой местность приподнималась снова по направлению к дымящейся деревне.

Из-за дыма и все еще покрытых листвой деревьев я так и не увидел, остался ли целым дом того старика. В определенной мере траншеи были проложены достаточно хорошо, но во многих местах без брустверов. Не хватило времени для сооружения таких блиндажей, к которым мы привыкли за время позиционной войны. Тем не менее мы обнаружили несколько сравнительно больших ям глубиной полтора метра. Многие из них были покрыты тонким слоем деревянных балок. В одной такой яме я и разместил свой командный пункт. Несколько охапок сена позволили немного утеплить это место. Полевая кухня действительно появилась.

Были выданы огромные порции ливерной колбасы с размятой картошкой. Поскольку численность роты не соответствовала штатной, то порции убитых и раненых были выданы живым. В случае с ужином это не имело особого значения, поскольку человек все равно не может съесть ,за один раз больше, чем может.

Однако в том, что касалось шнапса, табака и сухих фронтовых пайков, то оставшиеся в живых насладились как следует. Многие отцы семейств даже выслали излишек продовольствия домой. Я тоже отправил посылку своей девятилетней сестре Лизль. Особую радость доставила раздача почты. Во время отступления она до нас не доходила. За три дня я получил 25 писем. 8 октября я смог ответить на пять писем от матери. В своем письме я сообщал о том, что физическое перенапряжение должно было скоро подойти к концу. Но мы все еще продолжали жить без каких-либо дополнительных удобств. Проблемы с умыванием и бритьем оставались прежними. Прибыло подкрепление. К моему удивлению, среди вновь прибывших были люди из Лотарингии и Люксембурга. Их родина являлась частью Рейха, и они подлежали призыву на военную службу. Особого энтузиазма среди них не наблюдалось.

Большинство из них испытывало тревогу и было плохо подготовлено. Отрадное впечатление произвел высокий белокурый человек из Дуделинга, который сразу же встал на ноги и хорошо освоился с обстановкой. С другой стороны, ночью исчез один унтер-офицер. Никто не видел, как он уходил.

Качмарек, уроженец Верхней Силезии, которому было . около 40 лет, хорошо говорил по-польски И по-русски, И пробыл на фронте только несколько недель. До этого он всегда находился в обозе. Мне было больно сознавать, что скорее всего он перебежал к врагу. Ранним утром 5 октября я был разбужен треском наших MG 42 и четким звуком стрельбы русских автома, тов. С двумя связными я бросился к главной траншее. " Ко мне подбежал курсант-стажер и встретил меня сло; вами: «Здесь иваны!" Я схватил его за грудь, сказал, что он должен следовать за мной, и поспешил дальше. В траншее лежал убитый русский.

С автоматом на изготовку Я начал осматривать траншею. Один из моих связных крикнул: «Вот они!» Мы немного опоздали. Наш надежный фельдфебель Гейслер уже успел отбить атаку штурмовой группы противника. Последние два ивана рухнули на нейтральной полосе под нашим огнем. Двое сдались в плен. Трое лежали в траншее мертвыми, среди них командир, младший лейтенант. Мы просмотрели его документы.

Новички, которые еще ни разу не видели убитых русских, подошли к трупам с опаской и любопытством. Их поразила примитивность русского снаряжения. Мы, «старики», удивлялись непомерно большим погонам младшего лейтенанта. В предыдущем году этих традиционно русских знаков различия не было. Они появились после заявления Сталина о «Великой Отечественной войне», когда «земля рабочих и крестьян» снова стала «матушкой Россией», которая оказалась в опасности и призвала своих сыновей.

Вечером на наш участок прибыл командир полка подполковник Дорн, который принял доклад об утреннем визите противника. Правда, он не называл меня «малышом», как это делал летом Новак, но, как и Новак, действительно относился ко мне с отеческой заботой. На ремне у Дорна висела фляжка, из которой он предложил нам выпить. Это был хороший, согревающий коньяк.

Надежды на период отдыха на этом участке оказались несостоятельными. В ночь на 12 октября нас сменили и отвели в тыловую зону, в деревню, расположенную в 1 О километрах от линии фронта. До полудня нам удалось поспать без помех со стороны противника. Переброска на грузовиках к северу планировалась на вторую половину дня. В это время там шли бои, которые вошли в историю войны в России как «сражение за Смоленское шоссе». Обстановка сложилась критическая.

Русские продолжали атаковать и в нескольких местах "прорвали нашу оборону. Ночь на 13 октября мы провели в поселке Ленино. Рота была пополнена до 70 человек, и я нашел для них две комнаты в русском доме. Теснота была ужасной. Спать было можно только на одном боку и всем повер: нувшись в одну сторону. Перевернуться было невозможно, потому что тогда должен был зашевелиться весь ряд. Отвратительный запах, теснота и вши не позволили нашему отдыху стать полноценным сном. Постоянно кто-нибудь вздрагивал, измученный вшами.

Вдобавок появилась еще и «сова», советский биплан, хорошо известный нам по опыту окопной войны. После своей поездки верхом возле Ельни я стал чувствительным к этому самолету, так что надежды заснуть у меня не было. «Сова» действительно сбросила несколько ос, колочных бомб. Одна из них попала в соломенную крышу нашего дома. К счастью, она не взорвалась, иначе последствия были бы для нас очень тяжелыми.

Днем мимо нас со своей батареей проследовал обер-лейтенант Рауприх, мой знакомый по строительному штабу. Я остановил его и расспросил об обстановке. Он сказал, что его артиллерийский полк получил приказ занять огневые позиции. Были и другие новости. Шел третий этап сражения за Смоленское шоссе. Недалеко от того места в бой была введена польская дивизия, а также советские женские подразделения. Рауприх сказал, что сам видел женщин-военнопленных.

Он не удивлялся, что русские имели возможность поддерживать темп наступления и в то же время вести оборонительные бои. Еще он рассказал о том, как из-за нехватки транспорта командование противника заставляло местных женщин, стариков и детей перекатывать по дорогам бочки с бензином.

С наступлением темноты я, как было приказано, выдвинулся со своей ротой вперед. Надо было создать еще один рубеж обороны перед участком прорыва. Мы вырыли себе окопы, и солдаты принесли сена и соломы, чтобы сделать их теплее и мягче. Солнце еще пригревало, но ночи становились все холоднее. Тем временем из ближнего тыла нам доставили шинели. Мы не могли снимать их днем, потому что их было некуда положить. Поэтому, при суточных перепадах температур до 20 градусов, мы должны были находиться в одной и той же одежде. До основной полосы обороны было около трех километров. С передовой доносились звуки стрельбы артиллерийских орудий и взрывов снарядов, а временами огня стрелкового оружия.

Вместе со своим связным, колено к колену, я сидел в нашем окопе на двоих. Мы мерзли и не могли уснуть. В 22.00 батальонный связной вызвал меня на командный пункт соседней части, где уже расположился наш штаб. Дрожа от холода и ругаясь, я последовал за ним. Капитан Байер был назначен командиром батальона в 461-й полк нашей дивизии. Поэтому я был принят новым командиром, майором Брауэром. Он только что прибыл из Норвегии. Брауэр принимал участие в Первой мировой войне, не имел никакого понятия о Восточном фронте и казался встревоженным и смущенным.

Фактически батальоном управлял адъютант, лейтенант Букш. Я получил приказ немедленно продвинуться впереддля участия в контратаке. Надо было срезать выступ в нашей обороне. Вбитый противником клин был размером 100 метров в глубину и 220 метров в ширину. В середине выступа находилось кладбище. Моя рота, при поддержке трех штурмовых орудий, должна была пойти в лобовую атаку. Слева и справа от меня, с основной линии обороны должны были подойти штурмовые группы 1-й и 2-й роты.

С 10.35 до 10.40 по участку прорыва должна была вести огонь артиллерия. После этого нам надо было продвигаться вперед. Лейтенанту той части, на участке которой произошел прорыв, я вручил записку с сообщением о своем выходе на исходный рубеж. Он пошел с нами, чтобы ввести меня в курс делЭ. Рядами с интервалами в пять шагов рота пошла вперед. Я хотел атаковать двумя клиньями. Один должен был вести я, а другой- фельдфебель ГеЙслер. Это было необходимо, потому что в темноте я бы не смог увидеть полосу атаки целиком и поэтому положился на Гейслера.

Время пришло, и позади нас послышался шум моторов штурмовых орудий. ОТ участка прорыва нас отделяло 300 метров. Лейтенант из соседней части указал направление в сторону кладбища, пожал мне еще раз руку и удалился. Я проинструктировал командиров отделений. nриглушенными голосами, словно противник был совсем близко, они передали приказы дальше.

Потом началась артпqдготовка. Залп за залпом наша артиллерия била по тому месту, где должен был находиться противник. Появились штурмовые орудия. За пять минут артобстрела мы подошли на расстояние 100 метров от намеченной цепи. Как только он прекратился, противник открыл огонь. Теперь мы оказались под градом артиллерийских снарядов и, самое главное, под минометным огнем. Одну за другой русские выпускали осветительные ракеты.

Местность, которая совсем недавно была под слабым лунным светом, была теперь залита свечением горящего магния. Солдаты сгрудились вокруг штурмовых орудий, полагая, что будут в безопасности от пуль и осколков. Но теперь укрытия надо было искать в воронках, продвигаясь вперед метр за метром. Казалось, что прошла целая вечность с того момента, когда остановились штурмовые орудия. Огонь со стороны противника продолжался, не ослабевая. Казалось, что он перепахивает землю. При свете ракет были видны кресты и могильные холмы. Среди них были похожие на призраки фигуры, которые стреляли в нас из автоматов. Они атаковали.

Сквозь грохот взрывов прорывался громкий «лай» их стрельбы. В этом аду надо было принимать решение. От кладбища нас отделяло примерно 50 метров. Наша атака продолжалась, и люди лока еще находились в движении. Я не знал, сколько их теперь было. Мне было приказано зачистить участок прорыва. От цели меня отделял только один, последний и решительный бросок. Надо ли, находясь так близко от цели, отдавать приказ отступить? Этот приказ мог обойтись в такое же количество жертв, как и атака. Я решил продолжать. Нужен был всего лишь один рывок вперед. Я вскочил и крикнул «Ура!». Продолжая кричать «Ура!» я мчался вперед, не зная, сколько моих товарищей последует моему призыву.

Жгучая боль в теле заставила меня свалиться в воронку. Я видел, как в 20 метрах передо мной вражеский солдат целился в меня из автомата. Если бы его выстрел меня не остановил, то я бы, конечно, продолжал бежать как сумасшедший. Потом этот русский бросил в меня гранату. Она взорвалась на краю воронки, в которой я корчился. Меня обсыпало землей. Надо было возвращаться назад, извиваясь и перекатываясь с боку на бок.

Потом, нагнувшись и прихрамывая, я побежал, залегая иногда в воронках. Просвистел осколок. Моя щека оказалась разорванной. Он чуть было не попал мне в правый глаз. Наша атака была отбита, и противник больше не выпускал осветительных ракет. В бледном лунном свете я пытался разглядеть остатки своей роты. Кроме убитых, я увидел нескольких раненых, свернувшихся в воронках или ползущих назад. Некоторые из солдат собрались в укрытиях по два или по три человека.

Я скатился в воронку. Стонущие голоса звали санитаров. Противник продолжал вести огонь. Времени проверить свою третью рану у меня не было. Я только почувствовал облегчение от того, что, скорее ,всего, она тоже не была слишком тяжелой. Когда я прижимался к краю воронки, совсем близко разорвалась мина.

В воронку свалился кричавший от боли человек. По его голосу я узнал в нем пожилого обер-ефрейтора, который окликал меня до этого. «Я потерял руку", - простонал он. Я увидел, как рука в перчатке болталась у него в рукаве. Продолжая стонать, он попросил расстегнуть ему ремень. Я стал ощупывать его тело, и когда добрался до пряжки, то меня охватил ужас. Я почувствовал теплую, нежную ткань его внутренностеЙ. Моя рука попала ему прямо в живот, который был разорван на всю ширину тела.

«Пойду И приведу санитара", - сказал я, зная, что ему уже ничего не поможет. Но я не мог просто уйти и оставить его умирать. В конце концов, он выполнял мой приказ. Прошло несколько минут. Казалось, что с начала атаки прошла целая вечность, хотя было только начало первого ночи. Тяжело раненный обер-ефрейтор затих, а его дыхание стало прерывистым.

Я увидел, как блестят его глаза, и почувствовал, как его здоровая рука тянется к моей. Потом послышался вздох умирающего человека. «А, господин лейтенант», - прошептал он, и его голова свалилась набок. Меня вновь потрясло чувство ужаса. Наконец, от воронки к воронке я двинулся дальше. На перевязочном пункте я обнаружил половину своей роты. Из 70 человек не ранено было только 15,20 были, скорее всего, убиты. Мне невероятно повезло. Первая пуля задела поверхность желудка в двух местах. Вторая прошла между двух ребер над селезенкой. Я мог Ходить почти без посторонней помощи, нагнув верхнюю часть тела.

Раненых отвезли на штурмовых орудиях. Меня подняли на броню вместе с фельдфебелем Глейсером, рука которого была изуродована взрывом осколочного снаряда. В полку нас перегрузили на санитарные машины и отвезли на станцию Горки. Там стоял наготове санитарный поезд. У меня нашлось время доложить командиру о провалившейся операции. Подполковник Дорн печально покачал головой по поводу этой плохо подготовленной и поспешной авантюры, в которой он не участвовал. Батальон был временно передан в распоряжение другой части.

До сих пор помню чувство неописуемого облегчения, которое я испытал, когда лежал в движущемся поезде. Поезд шел на Вильнюс, и мы ехали через Минск. В пути я смотрел через окошко переоборудованного товарного вагона. Картина была незабываемой. На западе сияло заходящее солнце. В его красноватом свете широко раскинулась земля, без домов, без деревьев и без кустов. На северной стороне горизонта стена грозовых облаков, черно-фиолетового цвета.

Перед ней, далекая и одинокая, белоснежная каменная церковь. Я написал домой о двух своих ранах в живот и о том, что не ожидал длительного лечения. Но через 10 дней рана на желудке воспалилась и потребовалась операция. Хирург был старшим офицером медицинской службы, среднего возраста, рыжеволосый, маленький и плотно сбитый. Когда я проснулся после наркоза, он посмеялся над моей офицерской «заносчивостью».

Все еще под воздействием эфира, я пустился в рассуждения о том, насколько хорошо из полного сознания перейти в бессознательное состояние. У меня была отобрана всякая ответственность, и отпали все мысли об обязанности и долге. Скептическое выражение лица хирурга показывало, что он не понимал, о чем я говорил. Вероятно, он не имел никакого понятия о бремени ответственности, возложенном на плечи 19-летнего командира роты. 1 Покидая операционный стол, я сказал, как посчитал уместным: «Благодарю вас, господин доктор». «Не стоит благодарности, мой мальчик», - было его ответом на мои слова, которые я произнес со всей серьезностью.

Военный госпиталь размещался в больнице женского, монастыря, в старом здании с толстыми стенами. у меня сохранились поверхностные воспоминания о Гaлине, польской студентке медицинского института, которая дежурила днем. Но до сих пор в моих глазах стоит образ ночной сиделки, с которой я подолгу беседовал каждый вечер. Это была 70-летняя монашка, «принадлежавшая дому Бога». Она была благовоспитанной дамой из польского дворянства и вдовствовала 44 года. На беглом немецком языке она рассказывала мне, заинтересованному слушателю, о своей давно ушедшей, короткой молодости. Она жила в Варшаве, подолгу останаливалась в Париже и Лондоне. Годами она дежурила только по ночам. Возможно, что таким образом она чувствовала себя ближе к «вечной ночи».

Русское наступление должно было начаться в самое ближайшее время. Этим известием нас и встретили. Таким 'Образом, для сколачивания переформированных подразделений и их подготовки оставались считаные дни, в лучшем случае недели. 15 июня отдельному фузилерному батальону майора фон Гарна, развернутому в главной полосе обороны, удалось сбить русский разведывательный самолет.

Среди его «пассажиров» оказались офицеры Генерального штаба, осматривавшие местность, по которой должны были наступать их войска. Наш батальон сколачивался наспех. Я отвечал за подготовку приказов, переписку и дела, относившиеся к личному составу. Я при мирился с тем, что не получил назначение в 7 -й гренадерский полк. Одно то, что я возглавлял батальонный штаб, имея в своем подчинении дежурного офицера, связистов и посыльных, было для меня делом совершенно новым.

Тот бой начался для меня с раскатов грома в моем черепе, ослабленном шнапсом и усталостью. К 5.00 батальон получил приказ отойти ко второй линии траншей, заранее подготовленных для этой цели. Это было хорошей новостью, поскольку, если противник уже атаковал по фронту, то вскоре следовало ожидать перенесения огня и на наш тыл. Тогда под обстрелом должны были оказаться наши огневые позиции, деревни и дороги, Т.е. цели, давно уже выявленные вражеской разведкой.

Мы начали отходить, артобстрел перед нами и рвущиеся снаряды позади. В итоге дивизия оказалась рассеченной на ДB~ части. Под ее непосредственным командованием находились 7 -й гренадерский полк, отдельный фузилерный батальон и наш 2-й батальон 472-го полка. Однако наша 5-я рота, которая была развернута на левом фланге, 1-й батальон, наш полковой штаб, а также весь 461-й полк были отброшены на северо- запад. О судьбе 5-й роты не было никаких известий даже на следующий день. Тем временем вторая оборонительная линия стала основной. Кроме того, требовалось срочно ликвидировать разрыв на нашем левом фланге.

Проходя вдоль основного рубежа обороны, мы с капитаном Мюллером наткнулись на 88-мм противотанковое орудие, занимавшее позицию вблизи леса и державшее под прицелом дорогу на Левшу, по которой русские подтягивали танки. По дороге шел Т-34 - один выстрел, и он загорелся. Второй следовал прямо за ним. В него попал следующий снаряд. Он остановился, и из башни выползла перепачканная маслом фигура. Показался третий танк, который начал медленно проезжать мимо своих товарищей. Наводчик нашего противотанкового орудия напряженно наблюдал за ним, а потом нажал на спуск.

В очередной раз было достигнуто прямое попадание, и вся башня целиком взлетела в воздух. Столбом взметнулось пламя. После короткого одночасового отдыха в ночь на 22-е, и полного отсутствия сна на следующую ночь, я так и не сомкнул глаз в ночь с 23 на 24 июня. Наш командный 'ПУНlo;т располагался в укрытии, которое, вероятно, использовалось ранее распорядителем работ во время сооружения второй линии траншей.

Утром мы все еще держались. К полудню, как было приказано, мы отошли за линию железной дороги Витебск-Полоцк. Противник наседал на нас сзади, железнодорожные сооружения находились под огнем. Рядом со станцией, на кото, рой Я вышел из поезда всего лишь за 14 дней до этого, остатки батальона пересекали железную дорогу. На станции Шумилино стоял товарный состав, готовый к ,отправлению на Полоцк. Как магнит, он притягивал к себе наших солдат. Мюллер и я, надрываясь от крика, старались противодействовать этому проявлению разложения. С большим трудом, но нам все же удалось собрать остатки батальона. Однако некоторые, увидев возможность убежать, захотели ею воспользоваться. Они забрались на паровоз и стали упрашивать машиниста уезжать как можно скорее. Когда состав наконец тронулся, наш батальон находился уже в порядке и отступил за железную дорогу.

Поезд не прошел и 100 метров, как оказался под огнем противотанкового орудия противника. Прямое попадание в котел паровоза сразу же прекратило это путешествие. Пассажиры соскочили на землю и побежали по шпалам дальше. С наступлением сумерек я получил приказ провести контратаку. С людьми своего штаба мы выбили русских ИЗ домов деревни Вербалы. Так как их было немного и мы орали как сумасшедшие, операция оказалась для нac достаточно легкой.

Вечером на передовую был доставлен из дивизии агент нашей разведки. Это был армянин в русской военной форме. Ночью он должен был провести разведку в расположении вражеских войск, а потом вернуться обратно. Тем временем стало известно, что разрыв на левом фланге становился все шире и шире. На протяжении нескольких километров немецких войск не было совсем.

25 июня остатки дивизии должны были переправиться через Двину. Вокруг деревни Улла и находившегося возле нее моста был создан плацдарм, половину которого занимал наш потрепанный батальон. Русские осторожно продвигались вперед, не оказывая серьезного давления, но временами открывали интенсивный огонь. В 11.30 пришел приказ оставить плацдарм, поскольку мост через Двину должен был быть взорван в 12. 00. В это время наша артиллерия снималась с позиций и поэтому не могла поддержать нас огнем.

Оставалось три штурмовых орудия. Мы предпочли оставить их при себе вместо того, что дать им занять огневые позиции на противоположном берегу. Капитан Мюллер позволил другому подразделению уйти с плацдарма первым. Сам он хотел переправиться с последним штурмовым орудием.

Со своей стороны, я предлагал, чтобы те, кто не умел плавать, начали уходить немедленно. После этого остальные, вместо того чтобы собираться на находившемся под угрозой подрыва мосту и перед ним, могли бы переплыть через реку. Мюллер решил придерживаться своего замысла, но время шло, и к 12.00 и он стал заметно нервничать. Наконец, в 11.55 нам уже ничего уже не оставалось, кроме как забраться на штурмовое орудие и начать переправляться через мост. Вместе с 15 солдатами мы с Мюллером вскарабкались на боевую машину. Нам пришлось лезть на самый верх. Каждый хотел укрыться за другими товарищами. Русские стреляли со всех сторон, и по броне застучали пули. Но мы продолжали цепляться друг за друга. К счастью, только два человека были легко ранены. Ровно в 12. 00 мы проехали по широкому деревянному мосту. На другой стороне нас поджидал офицер-сапер, которому мы сказали, что были последними, кто покинул плацдарм.

Немного погодя, после того как мы слезли со штурмового орудия, сапер привел в действие детонатор. Уходя, мы оглянулись, И увидели, как мощный взрыв разнес мост на части. Обломки упали в воду и на берега реки. В пяти километрах вверх по течению Двины мы заняли позицию справа от фузилерного батальона. Нашим соседом справа была корпусная группа «О», вернее, ее остатки. В первую ночь русского наступления корпусная группа оставила деревню Лабейки, которая теперь тоже была справа от нас. При наличии достаточного количества сил эта позиция могла бы быть просто идеальной. Превосходно сооруженная траншея проходила вдоль запаДного берега Двины по крутому склону, высота которого местами доходила до 10 метров. Фронтальная атака через реку шириной 16 метров практически полностью исключалась.

На выделенном нам участке обороны я даже нашел время полюбоваться пейзажем. Он напоминал английский парк, с лугами и отдельно стоящими группами деревьев и кустарников. Под летним солнцем через реку открывался прекрасный вид. Никаких выстрелов пока не было. Я нашел мотоцикл гражданского образца, который, по-видимому, был брошен работавшими там людьми из строительной «организации Тодта».

По дорожке через луг я поехал черезучасток обороны, чтобы установить связь с нашими соседями. Вместо ключа зажигания я использовал деревянную щепку, и, как ни странно, маленький Durrkopp 125 заработал. Однако эта дорога просматривалась противником. Все шло хорошо, пока я не попал под прицел русской противотанковой пушки. Первый снаряд лег от меня далеко, но второй чуть не свалил меня, когда я попытался объехать воронку от первого взрыва. Я почувствовал, как меня обдало порывом воздуха от пролетевшего рядом третьего снаряда, и решил дальше не ехать.

Вечером Мюллер вернулся из располагавшегося позади нас командного пункта полка. Пока капитан Мюллер отсутствовал, то после пяти ночей и четырех дней без сна я поспал всего три часа. Бои и частая смена позиций, плюс суматошные действия Мюллера, а еще и принятая поначалу таблетка Первитина не давали мне отдохнуть на протяжении более 100 часов.

Я постоянно бодрствовал. Поэтому, расположившись на мягком зеленом мху, я спал теперь как убитый. После этого мне потребовалось еще полчаса, чтобы проснуться полностью. Мюллер принес приказ отбить у противника деревню ЛабеЙки. Мне он показался не в своем уме, говорил бессвязно и не стоял на ногах как следует.

Наверное, он выпил слишком много в полку или, что более вероятно, небольшой дозы оказалось для него достаточно, поскольку он был измотан точно так же, как и я. Но, возможно, у него было предчувствие, что его смерть была уже рядом. «Нам конец, Шейдербауер», это было первое, что он сказал. Затем он изложил детали.

В атаке должен был принять участие весь штаб батальона. Лабейки надо было атаковать с севера и юга, вдоль Двины, и обязательно взять. Мы должны были сделать это без артиллерии, без штурмовых орудий, вообще без тяжелого вооружения и даже без достаточной информации о противнике, только «на ура» и при «моральной поддержке » ночной темноты. После захода солнца мы двинулись вперед. От ночи не было никакого толку. Как только русские заметили, что начинается атака, они выпустили осветительные ракеты и развернули противотанковые пушки и минометы, которые были уже переброшены через Двину. В небольшом сосновом лесу, недалеко от вражеских позиций, riродвижение застопорилось. Казалось, что преодолеть эту стену огня было невозможно. Противотанковые снаряды взрывались, ударяясь одеревья.

Между ними свистели, падали и взрывались осколочные и фугасные снаряды. Голоса людей тонули в этом грохоте. Темноту леса пронизывали трассирующие пули. Когда магниевое свечение ракет исчезло, темнота ночного леса охватила нас еще сильнее. Мне показалось, что Мюллер тронулся окончательно. Размахивая пистолетом, он кричал "ура», но атака не продвинулась ни на один шаг. Наконец, он послал меня на левый фланг, где я стал искать лейтенанта Кистнера, командира 7-й роты. Прячась за соснами, я постепенно продвигался вперед и вышел к траншеям на берегу Двины. Вместо лейтенанта Кистнера я обнаружил толпу беспомощных солдат, ожидавших приказа.

Русские продолжали стрелять из всего, что у них было. Неожиданно все стихло, и со стороны противника послышались крики "ура», которые становились все громче и громче. В какой-то момент мы подумали, что это была атака соседней части к востоку от нас. До этого о них не было никаких известий. Но атакующие приближались удивительно быстро, и по их гортанным голосам мы поняли, что это были русские.

Подражая нашему «ура», они, возможно, рассчитывали, что это напугает нас больше, чем русское «урреей ». Так как, судя по всему, они атаковали вдоль траншеи, я приказал солдатам вылезти оттуда и укрыться сбоку от нее. Таким образом мы могли позволить русским проскочить мимо нас в траншею, а потом забросать их гранатами. Солдаты выбрались направо от траншеи. В то время как пугающее «ура» сотрясало меня почти физически, я свернул налево от траншеи, быстро заполз в кусты, и тут у меня под ногами провалилась земля.

«Крутой берег!» - успел подумать я. Земли под ногами не было. Я соскальзывал и катился вниз. Потом полетел вниз головой, перевернулся, покатился дальше, пока не упал на мягкий песок берега Двины. Высота склона была не менее 20 метров. Я не догадался принять в расчет тот факт, что деревня Лабейки была расположена на возвышенности, и упустил из виду высоту речного берега. Я оказался совсем один. Мне показалось, что в почти полной тишине предра~светных сумерек летнего утра не оставалось ничего другого, как попытаться какимто образом вернуться к своим.

Я прошел вдоль крутого берега примерно 200 метров вниз по течению реки, пока не нашел место, где можно было подняться наверх. Все было спокойно, но я не знал, где я найду, и найду ли вообще капитана Мюллера и свой штаб. То, что они должны были отступить из соснового леса, у меня сомнений не вызывало. Кружны-м путем я вышел к командному пункту батальона, где собралось несколько раненых.

Потом я пошел дальше. По дороге я встретил одного из наших связных. Он сказал мне, что Мюллер убит. Вскоре его принесли. Противотанковый снаряд целиком прошел прямо через его грудь. Атака провалилась. Я приказал батальону вернуться на исходную позицию. Когда рассвело, я отправился на полковой командный пункт. С собой я взял мертвого капитана.

Мы положили его в коляску мотоцикла, я забрался на заднее сиденье, положил его голову себе на колено и закрыл ему глаза. На его обычно таком подвижном, знакомом лице застыло выражение отчужденности и непомерной усталости. Путь лежал наверх, по лесной дороге вдоль речки Улла к деревянному дому, где находился полковой командный пункт. Командование полком, илИ тем, что от него оставалось, принял майор Арнульф фон Гарн. До этого он был командиром отдельного фузилерного батальона. Пока я делал свой доклад, двое связных полкового штаба копали в саду могилу. В нее положили тело Мюллера. Майор фон Гарн и еще несколько человек стояли вокруг. Гарн стал читать «Отче наш», и все присоединились к нему. Потом мы бросили по горсти земли на брезент, в который было завернуто тело, и солдаты закопали могилу.

Наш батальон остался без командира. Его принял обер-лейтенант Мальвиц. В начале августа 1943 г. он командовал 6-й ротой и был тяжело ранен в бедро. Но деревню Иваново он тогда удержал. Я поехал вместе с ним на мотоцикле на наш командный пункт. Приказ был атаковать Лабейки еще раз. После пережитого предыдущей ночью надо было прибегнуть к какой-то уловке.

О ротах речи уже не было. Планировалось, что половина батальона пойдет вперед и обойдет сосновый лес справа. Другая половина, вместе с Мальвицем и со мной, должна была продвигаться по траншее на верху крутого берега. Я напомнил себе посмотреть на то место, с которого свалился накануне. После упорного сопротивления, оказанного противником ночью, у нас не было ни малейшей надежды на успех повторной атаки.

Когда мы на этот раз подошли к деревне Лабейки, то стояла полная тишина. Стрельбы не было совсем, хотя противник уже давно должен был заметить наше передвижение. Наконец, перед последним броском, мы закричали «ура», как было предписано уставом, и рванулись вперед. Вплоть до последнего момента мы все еще боялись, что противник подпустит нас поближе, а потом скосит нас всех огнем. Но сопротивления не было. С поднятыми руками красноармейцы выбирались из траншей и сдавались в плен. Было взято сорок пленных, три противотанковых орудия, минометы, пулеметы и одно немецкое штурмовое орудие. Кроме того, было освобождено шесть раненых немецких товарищей. Они были из тех подразделений, которые занимали этот укрепленный пункт еще раньше. Они получили тяжелые ранения, но их не прикончили, и русские медики сделали им перевязку.

Наша радость по поводу маленькой победы у деревни Лабейки оказалась недолгой. Стало известно, что на правом фланге дивизии противник сбил наши слабые заслоны и устремился вперед. Таким образом, надо было снова оттягивать линию фронта назад. Во второй половине дня, когда мы едва успели закрепиться в Лабейках, ситуация резко обострилась. Связь с соседом справа была опять прервана. Дорога от Уллы на Лепель, которая проходила в нашем тылу вдоль реки, была забита транспортом. Все, что могло двигаться, стремилось попасть в небольшой поселок Улла. Все хотели переправиться через находившийся там мост, чтобы получить возможность выйти на следующие дороги и отступать по ним дальше.

Тем временем мы с тревогой ожидали приказа на отход. Когда он наконец был передан по радио, то по всем признакам было видно, что приказ запоздал. Ко времени выхода разрозненных подразделений батальона к реке Улла на дороге уже разворачивались картины повального бегства. Я видел конные упряжки с несущимися вскачь лошадьми, моторные транспортные средства всех видов и среди них бегущих солдат. Судя по всему, позади них шли русские танки.

Вид этого бегства, приближавшиеся танки противника, стрелявшие из пушек и пулеметов, все это увлекло за собой поддавшиеся панике остатки батальона. Ни один командир не мог теперь удержать своих подчиненных. Внезапно исчез обер-лейтенант Мальвиц. Я приказал все еще находившимся вокруг меня людям своей небольшой штабной группы переправляться где-нибудь через Уллу и собираться на другом берегу. Было ясно, что до моста нам уже не добраться. Неожиданно для самого себя я оказался в придорожной канаве, снова в полном одиночестве, с двумя вражескими танками, катившимися мимо меня на полной скорости. Оба были нагружены ехавшими на них пехотицами. Эта фантастическая ситуация настолько поразила меня, что я даже и не подумал стрелять им вслед. Без всякого укрытия, я просто наблюдал за этой сценой. Потом я все-таки сообразил перебежать через дорогу, чтобы добрался до берега реки.

Успокоившись, я решил поискать что-нибудь деревянное, чтобы легче было переправляться. Удалось найти целое бревно. Потом ко мне присоединился санитар. Это был рыжеволосый Белеке из нашего батальона. Я знал его с прошлой осени по памятному для меня бою у кладбища под Ленино.

Белеке разделся до майки и трусов и сказал, что плавает плохо. Я подтащил бревно, размером примерно со шпалу, к воде. Потом сказал Белеке, чтобы он сел на него впереди меня и что оно выдержит нас обоих. Белеке за него ухватился. Стало лучше, когда я велел ему вытянуть руки в стороны по поверхности воды. Я сел на бревно пОзади Белеке во всей своей форме. Под нашим весом оно погрузилось примерно на полметра, и поэтому мы были в воде по грудь.

Ширина реки не достигала и 20 метров, и через нее можно было легко и быстро переправиться. Однако мой поспешно задуманный план предусматривал использование течения, чтобы спуститься по реке вниз. Я хотел переправиться на другой берег и в то же время соединиться с кем нибудь из своих. На правом берегу солдаты и офицеры самых разных званий бросали оружие, боеприпасы, снаряжение и снимали с себя одежду. Я крикнул им, чтобы они искали куски дерева.

Но люди были охвачены паникой и бросались в воду, несмотря на то, что некоторые из них не умели плавать. Тем временем я с помощью рук «управлял» своим бревном, следя за тем, чтобы не намочить свой автомат. Он был привязан ремнем к шее. Течение было очень быстрым. Неожиданно позади нас по воде ударила пулеметная очередь. Я попробовал оглянуться, чтобы посмотреть, была ли стрельба случайной, или за нами наблюдал противник. Сдвинулся с места, и наполненный водой резиновый сапог свалился с правой ноги. Вода просто стащила его. От досады я стряхнул с себя и левый сапог.

Примерно через километр этого незабываемого путешествия на левом берегу я обнаружил майора фон Гарна, который надевал сапоги. Он переплыл через реку в одиночку и, будучи предусмотрительным человеком, снял сапоги заранее. Мы подплыли к нему и выбрались на берег. На 205-й странице истории 252-й пехотной дивизии эти события описываются следующим образом: «26 июня противник в нескольких местах переправился через реку Улла и, продвигаясь по сходящимся направлениям, ворвался на слабо защищенные позиции дивизии с тыла. Измотанные войска, которые не выходили из боя с 22 июня, были лишены сна и испытывали нехватку продовольствия.

Израсходовав почти все свои боеприпасы, они попытались отойти с боем через стремительную Уллу. Под сильным огнем противника, не имея в своем распоряжении ни мостов, ни лодок, немногие уцелевшие старались добраться до противоположного берега. Люди, которые не умели плавать, гроздьями цеплялись за тех, кто умел, и увлекали их за собой в глубину. Умевшие плавать перетаскивали раненых через реку и делали это по несколько раз, до тех пор, пока их не покидали силы.

Смерть пожала богатый, ножестокий урожай. На утро следующего дня на дорогах стали появляться обнаженные люди, на которых не было ничего, кроме оружия. Было сделано все, что можно, чтобы одеть их заново и поставить в строй».

Вместе с майором фон Гарном мы пошли к дороге, которая шла от Уллы на юг, к дороге беспрецедентного отступления. Белеке покинул нас, чтобы постараться найти наши тылы и снова получить форму одежды. Он был не единственным. По дороге шли солдаты и офицеры всех званий. Все они спешили, многие без одежды или в одном белье, без оружия и без снаряжения. Фон Гарн сказал, что офицер полкового штаба, обер-лейтенант Крюгер, перебросил через реку телефонный провод, с помощью которого смогло переправиться 15 человек, не умевших плавать.

Среди них оказался обер, фельдфебель Миллер, единственный человек из нашего батальона, награжденный Рыцарским Крестом. Он рассказал, что переправлялся в майке и в фуражке, в которую спрятал свою ценную награду. Отход прикрывал сохранивший хладнокровие расчет противотанкового орудия, занимавший позицию у дороги. Отважные артиллеристы подбивали один за другим вырывавшиеся вперед танки противника.

Bсe еще босиком, я помогал майору собирать людей из наших подразделений. Среди них оказался такой же босой, как и я, лейтенант из противотанкового дивизиона. Жаркое полуденное солнце быстро высушило нашу одежду. Я сохранил свое оружие, патроны, планшет и форму, но факт, что я остался без сапог, меня очень расстраивал. Мне казалось постыдным отдавать приказы босиком. Мы быстро собрали остатки 7 -го полка, а то, что еще оставалось от моего батальона, вошло в полк.

Среди штабного имущества полка находились комплекты противохимической одежды. Основные запасы предметов вещевого снабжения находились в тылу на расстоянии 80 километров от нас. До тех пока гауптфельдфебель полкового штаба смог бы раздобыть для меня пару приличных сапог, может быть, даже забрать их у раненого, я должен был обходиться бахилами. Они были сделаны из жесткой подошвы и асбестовой ткани и завязывались под коленками сзади. Во Второй мировой войне по прямому назначению их не использовали. С такой вот временной экипировкой, которая не позволяла даже толком передвигаться, я приступил к исполнению обязанностей офицера связи в штабе 7 -го гренадерского полка.

29 июня майору фон Гарну удалось получить для полка несколько Железных Крестов. Почти без всяких церемоний они были распределены среди немногих опытных солдат и офицеров. Это было сделано перед палаткой, в которой находился полковой командный пункт. Гарн прикрепил Железный Крест 1-го класса на мою грудь сразу после того, как я вернулся из поездки на полугусеничном мотоцикле по подразделениям полка.

У меня уже был приказ отправиться туда снова. Поэтому времени для радости и гордости по поводу получения желанной награды у меня не было. Но все равно я был счастлив, так как в предыдущий день я получил из тыла новые резиновые сапоги. На следующий день произошел быстрый отход. Он продолжался до самого утра. Предполагалось, что полк должен был отойти на отдых в пункт, находившийся в 20 КИЛQметрах от месторасположения передовых дозоров, которых у нас не было и в помине.

Около пруда, в низине, мы нашли это место. Измученные люди положили оружие и снаряжение на землю, и большинство из них сразу же полезло в теплую болотистую воду. Несколько сот человек, весь полк, плавали, плескались в воде, умывались и брились. Многие покончили с этим быстро, а потом улеглись в тени деревьев, чтобы немного поспать. Фон Гарн и я, прежде чем расслабиться, были в первую очередь озабочены обеспечением сторожевого охранения и установлением контакта со штабом дивизии. Отдых не продлился и получаса, как послышался шум моторов. Мы подумали, что это были наши штурмовые орудия, Koтopые были выставлены впереди нас. Но было непонятно, почему они уже двигались назад, хотя была еще только середина дня. Наше недоумение быстро развеялось. Из-за желтевшей хлебами гряды, загораживавшей низину с севера и запада, появился танк Т-34. За ним последовали еще два.

Танки медленно поползли наверх, длинные стволы их пушек смотрели в небо. Появление танков сильно напугало купавшихся и отдыхавших людей. В очередной раз началась паника. Но после нескольких сот метров отчаянного бегства офицерам удалось остановить людей и вернуть их назад. Обер-лейтенант Мальвиц, который незадолго до этого явился к майору Гарну, приказал мне немедленно следовать за ним, чтобы «разобраться» с танками. Мимо кустов, через густую рожь мы подползли к танкам.

Что был намерен делать Мальвиц, было неясно. Ни у кого из нас не было никакого оружия, кроме бесполезных пистолетов. Мы ничего не могли сделать до тех пор, пока кто-нибудь из русских танкистов не высунется из люка. Первый танк стоял возле кустов, на расстоянии 1О метров от нас. Для того чтобы смелость приводила к успеху, необходимо иметь соответствующее оружие в нужное время.

Такого преимущества, в виде фаустпатрона, кумулятивного магнитного заряда или противотанковой мины, у нас не было. Наоборот, экипаж первого танка нас заметил. Танкисты обстреляли нас из автоматов, и Мальвиц получил ранение в ногу. Теперь даже до него дошло, что надо уходить. К нашему удивлению, танки повернули назад. Возможно, они что-то заподозрили. Наспех оборудованная позиция продержал ась до вечера благодаря появлению у нас противотанковой пушки. Ее поставили в кустах и хорошо замаскировали. Мы вместе с Гарном находились рядом с артиллеристами, когда началась танковая атака. С дистанции в 30 метров они добились прямого попадания в верхнюю часть башни самого первого из трех танков. Машина загорелась и из нее выбрались две закопченные фигуры с высоко подняrыми руками.

Направив на них автомат, командир отделения пехотинцев забрал их в плен. Фон Гарн распорядился отправить их на полковой конной повозке в тыл. В 22.00 полк отступил. Арьергард должен был оставаться до полуночи. Только после этого ушли и мы с Гарном. Ночью полку удалось немного оторваться от противника. Днем марш был продолжен. У меня была возможность передвигаться транспортом. К западу от Кубличи широкая песчаная дорога на многие километры проходила через лес. В этом районе на протяжении длительного времени скрывались партизаны. Однако в июне командующий нашей 3-й танковой армией генерал-полковник Рейнгардт, в расчете на возможное отступление, бросил имевшиеся у него в наличии силы на борьбу с партизанами.Но времени для захоронения трупов не было. Поэтому на некоторых отрезках нашего пути все вокруг было пропитано отвратительным зловонием. Говорили, что в лесах лежали сотни трупов. Июльская жара усилила этот запах разложения. Надо было зажимать нос и дышать ртом. Некоторые даже надели противогазы.

За 132 года до нас по этой дороге шла на Москву «Великая Армия». Недалеко от этого места начинает свое течение Березина с ее множеством притоков. В наступлении 1941 года наш полк переправлялся через эту реку возле того места, где в 1812 года произошло историческое сражение. Во время окопных работ в 1941 года был найден наполеоновский орел с древка французского знамени. Эта реликвия была немедленно отправлена в Ставку фюрера. Параллели с отступлением французов действовали на нас угнетающим образом. На пути к Глубокое, городку на старой польской границе, со двора деревенского дома выбежала свинья. Она оказалась прямо перед армейским вездеходом. Бедная тварь бросилась бежать. Ее догнали, переехали колесами и с переломанными ногами погрузили в машину. Вечером полевая кухня выдавала на ужин свинину, что дало повод майору фон Гарну заметить: "в следующий раз перед машиной должен быть теленок, а не свинья!»

4 июля мы достигли села Дуловичи, откуда я должен был выехать в Новопаево и направить 3-й батальон на определенные для него позиции. Я едва успел спрыгнуть с мотоцикла, когда раздался знакомый вой «сталинских органов». Мой водитель загнал мотоцикл в кусты, и мы легли пластом на мягкой песчаной дороге. Звук от пролетавших над нами реактивных снарядов напоминал свист гигантской косы, рассекающей воздух. Все они упали на дома, сады и улицы. В общей сложности разорвалось 42 снаряда крупного калибра. К счастью, никто не пострадал. На нас, «стариков», это оружие уже не оказывало сильного психологического воздействия. «Благословение» закончилось, мы встали, стряхнули с себя песок и поехали искать батальон.

В этот вечер я в очередной раз был у полкового врача. Он уже сделал мне несколько уколов в задницу, так что я еле ходил. Вводился препарат под названием «Цебион», т. е. витамин с. В то время начальнику медицинской службы полка доктору Хельвегу делать было особо нечего. Своего перевязочного пункта в полку не имелось, а из-за быстроты отступления потери были небольшими. Раненых немедленно отправляли в тыл прямо из батальонов. Иногда казалось, что доктор играл роль начальника штаба полка.

Каждый раз, когда выдавались новые карты, которых всегда не хватало, мне приходилось за них с ним бороться. Наконец до меня дошло, что, как штабной офицер, я все же имел больше прав на эти карты. 4 июля мы проходили через Поставы. Этот город горел после артобстрела противника и был весь в огне. За день до этого, во время предыдущей поездки в войска, я проезжал через него, и он был еще целым. От ветра пожар усилился еще больше. От множества объятых пламенем деревянных домов исходил такой жар, что после двух попыток пробраться через город в открытом автомобиле нам пришлось его объезжать.

Весь автотранспорт был вынужден съехать с дороги. Чтобы не подвергать опасности свой оснащенный радиостанцией драгоценный Кубельваген, мы проехали два километра по открытой местности, прямо перед вырвавшимися вперед русскими танками. Потом мы выбрались на дорогу, которая вела на запад. На обочине валялось много катушек с дорогостоящим телефонным кабелем. Скорее всего, они должны были попасть в руки противника, как это уже случилось с армейским складом снабжения, располагавшимся к востоку от города. Несмотря на угрозы военно-полевым судом, отвечавший за этот кабель человек отказывался раздать его запасы вплоть до того момента, когда уже начали рваться первые снаряды русских танков. ~ то время у нас в ходу было выражение «мы драпа. ем». Сам темп отступления не давал нам спать. Приходилось выкраивать каждую свободную четверть часа, чтобы хоть немного вздремнуть.

В один из дней я улегся на отделанном кожей заднем сиденье нашего автомобиля. Когда водитель Август Ворц, тиролец из Воргля, подошел к машине, он не заметил, что моя правая нога свисала наружу. Сдавая машину задним ходом во дворе дома, он так близко подъехал к стене, что нога оказалась зажатой. Я проснулся с воплями и проклятиями.

Поздним вечером произошло то же самое. Вместе с Гарном мы находились в составе арьергарда и возвращались в полк на штурмовом орудии. Я задремал. В темноте нам пришлось объезжать колонну бежавших на запад этнических немцев, которых сопровождали полицейские. В полусне я не заметил, как моя нога свесилась с края боевой машины и попала между ней и конной повозкой, которую мы обгоняли. Однако, все опять закончилось хорошо, и я был рад, что не оказался в госпитале. Нам было жаль этих беженцев, и мы сомневались, что им удастся выдержать такой темп. Чем дальше мы продвигались на запад, тем сильнее становилось движение на дорогах. Часто говорилось о том, что в тыловых частях имели место бурные сцены.

Высокопоставленные офицеры тыла постоянно использовали свое звание и требовали безоговорочного повиновения. Они не давали младшим командирам провести свои подразделения в первую очередь и заявляли о своем праве преимущества. Также имелись сведения о людях, которые направляли движение по неправильному пути. Еще летом 1943 года нас предупреждали о появлении незнакомых офицеров в расположении наших войск. Русские расставляли людей из организации «Свободная Германия», в офицерской или полицейской форме, на перекрестках дорог. Говорили, что они направляли отступавшие войска к котлам окружения. Со своей стороны, я был убежден, что с нами это не произойдет. Добросовестность и выдержка майора фон Гарна гарантировали, что мы не заблудимся и не пойдем по неправильному пути.

Время от времени, когда я не находился в арьергарде вместе с Гарном, мне приходилось выполнять роль ночного проводника полковой колонны. Я ехал на полугусеничном мотоцикле впереди и зеленым светом своего фонаря указывал дорогу водителям машин. Мы не заблудились ни разу. Как-то ночью капитан Каупке, командир артиллерийского дивизиона, объявил по полевому громкоговорителю, что русские открыли огонь. Через громкоговоритель мы слышали стрельбу из винтовок и пулеметов. Это означало, что русские заняли деревню, находившуюся справа от нас. Каупке был там со своими орудиями. Одновременно противник занял и дорогу, по которой мы отступали. Русские неоднократно пытались своими передовыми подразделениями обогнать нас и перерезать пути нашего отхода. После трудных поисков нам все же удалось вывести по лесным дорогам полковую колонну из окружения. На следующий день, 10 июля, майор Гарн и оберлейтенант Крюгер отсутствовали. Я оставался в штабе полка вместе с капитаном Грабшем, который пришел на должность полкового адъютанта вместо раненого оберлейтенанта Штольца.

Внезапно пришло неподтвержденное донесение о том, что русские прорвались очень близко от нас. Порывистый Грабш приказал провести контратаку, в которой должен был принять участие весь личный состав штаба. Мы прошли примерно километр на восток, но не обнаружили никаких русских и не попали под огонь. Кончилось тем, что Грабш закричал «ура» и, размахивая планшетом над головой, бросился вперед.

В итоге, как говорится, «много шума из ничего». 11 июля мы прошли через Лабзарас. В мирное время это, наверное, была идиллическая деревня среди литовских озер. В своих поездках по подразделениям полка я никогда не забывал о том, как мне повезло; что я не должен был идти пешком. Даже командиры батальонов преодолели сотни километров пути на ногах. По ночам, когда я объезжал колонну изнуренных людей, я чувствовал себя виноватым опого, что мне было так хорошо. Кто уж точно не завидовал моим «колесам», так зто капитан Хусенет, который командовал 2-м батальоном после гибели капитана Мюллера.

Его лицо мальчика с пушистыми белокурыми волосами всегда, даже в самых трудных ситуациях, было приветливым. Он оставался таким же и тогда, когда робко просил меня «выделить» ему штурмовое орудие, и когда просил передать майору Гарну, что может еще продержаться час или два. Дружба связала меня с Хусенетом как только мы встретились. Он всегда с нетерпением ожидал новостей об обстановке у нас и у наших соседей. Разрыв слева становился все шире и шире. С 17 километров в начале июля он увеличился до 70. Находившийся справа от нас корпус сражался без приданных ему частей. Это было похоже на блуждающий «котел", и находившимся в нем войскам приходилось вести бои, чтобы держать опрытыми пути отхода на запад. Отступление захватило меня целиком. Я как сумасшедший носился туда и сюда на мотоцикле по нашим подразделениям. Батальонам, расчетам штурмовых и противотанковых орудий, саперам я передавал приказы, которые находились только в моей голове, так как никаких письменных документов не было.

Я должен был отыскивать их с помощью карты и зачастую полагаясь лишь на собственную интуицию. Часто меня подстерегала опасность заснуть в пути. Потом, когда водитель резко тормозил перед воронкой или каким-либо другим препятствием, возникала опасность быть выброшенным из коляски мотоцикла. Иногда из облаков внезапно выныривал русский истребитель, или полученный Советами из Америки двухмоторный бомбардировщик бомбил дорогу, по которой мы отступали.

В таких случаях мы спрыгивали почти на ходу и прятались, где могли. Однажды вечером я вернулся в штаб полка и увидел лежавшего перед деревенским домом тяжело раненного солдата русской гвардии. На его груди было несколько орденов. Он сопровождал двух полковников, которые сбились с пути В своем джипе, тоже американского производства. Залегший в кювете пулеметчик изрешетил машину в упор. Оба офицера были убиты.

В то время я думал, как было бы хорошо провести отпуск в этой стране. Пожить в одном из этих маленьких, покрытых камышом домиков, побродить босиком по горячему песку сельских дорог и искупаться в теплой воде темных озер. Такое удовольствие можно было бы действительно назвать неземным.

Когда у нас было время и предоставлял ась возможность, мы с майором Гарном останавливались, снимали с себя форму и бросались в одно из многочисленных озер литовской низменности. Однако даже такие удовольствия иногда заканчивались жертвами. В один из таких дней у начальника штаба корпуса, подполковника Гинц-Рековски, пожилого господина, случился инфаркт. 12 июля, в Аланте, время моей службы в полковом штабе подошло к концу. Надо было возвращаться на передовую принимать командование ротой. За ночь мы прошли 25 километров. Удивительно, но я почти не устал.

В деревне Аланта надо было занять круговую оборону. После того как рота выкопала себе траншеи и были определены позиции для пулеметов, мне пришла в голову мысль забраться на островерхую деревянную колокольню кирпичной церкви, где уже расположился артиллерийский наблюдатель. Из окошка колокольни я смотрел через бинокль все дальше и дальше на восток и в свете утреннего солнца видел поля, луга, дороги, леса, озера и маленькую речку. Тишина и покой продолжались недолго. Вскоре меня и наблюдателя согнал с колокольни огонь вражеского противотанкового орудия.

Русские несомненно должны были догадаться, что колокольню будут использовать для наблюдения, и поскольку число попаданий возрастало, мы оба спустились вниз. То, что я снова оказался на передовой, вызвало во мне прежнее чувство уверенности. Теперь я знал, что кто бы ни появлялся спереди, мог быть только противником.

Опасность там была величайшая и никогда не прекращалась. Физическое напряжение всегда граничило с пределами наших возможностей. Однако все это уравновешивалось отсутствием страха перед внезапным нападением противника. На своем мотоцикле, в качестве штабного офицера, я ездил на большие расстояния по лесам, в удалении от передовой, в нашем тылу. Однажды из леса вышли двое русских. Это произошло настолько внезапно, что поначалу я просто растерялся. Но когда противник шел на нас в атаку, захватывал позиции, или его штурмовая группа прорывалась к нам в ночное время, это были такие события, к которым я был готов постоянно.

Отступление и связанная с ним сумятица подтверждали это правило, например, в тех случаях, когда на запад прорывались и выходили к нам остатки наших разгромленных частей.

13 июля мы занимали оборону на позиции, которую пересекала линия железной дороги. Фельдфебель и три солдата добрались до нас по насыпи. Выяснилось, что они входили в состав подразделения, обеспечивавшего охрану армейской базы снабжения, и что начальник базы разрешил им отступить без приказа. Сама база, конечно, не была эвакуирована, за что эти счастливо уцелевшие люди выслушали немало резких слов от моих солдат. Во время следующего ночного марша было две остановки. Причиной первой из них была канава, в которую съехал 15-тонный артиллерийский тягач. Однако огромная машина смогла выбраться из грязи, так как она была оборудована лебедкой и рядом оказалось достаточно прочное дерево, на котором можно было закрепить стальной трос. Вторая остановка была ближе к утру.

На марше один гренадер остановился, лег на спину и заявил, что он не в силах идти дальше. Поскольку никакого транспорта у нас не было, пришлось решать, что с ним делать. После пятиминутной передышки мы разделили его снаряжение, включая винтовку и каску, Между собой. С увещеваниями, вроде «подумай О своей старухе, друг», два солдата подхватили его под руки и поставили на ноги. Опираясь на них, он продолжил марш. Через какое-то время он смог снова идти самостоятельно. Когда мы дошли до места назначения, этот солдат благодарил нас за то, что мы его не бросили. Вот такая она, пехота! Не успел я как следует снова войти, вернее сказать, «вбежать», в курс дела на должности командира роты, как меня вернули в полк. Мне повезло. В эти три дня противник не оказывал на нас слишком сильного давления, и осложнений не было. Но в качестве пополнения в "часть прибыли новые офицеры. Майор фон Гарн хотел, чтобы офицером связи в полковом штабе был человек, которого он хорошо знал, а не лейтенант-новичок. Сразу после моего прибытия в штаб полка началась вражеская атака. Одним из первых, вынесенных с передовой людей, был господин Хусенет.

Я намеренно говорю «господин", чтобы подчеркнуть тот факт, что в немецкой армии было установлено правило, согласно которому офицеры были между собой на «вы», а обращаясь друг к другу, говорили "господин" с прибавлением фамилии. При обращении к старшим вместо фамилии упоминалось воинское звание. Во внеслужебной обстановке, например на вокзале, если офицер был незнакомым, то полагалось говорить «уважаемый товарищ».

Господин Хусенет был ранен в легкие. Этот добрый молодой человек был всего на два года старше меня. Его всегда свежее лицо было теперь бледно-желтым. Но он довольно быстро поправился и вскоре вернулся в полк. В октябре он получил Рыцарский Крест, и кроме того, в списке его наград имелись «Золотой знак за ранение" и «Золотой знак за ближний бой". В 1945 году он пал в бою.

Вечером мы разместились в старинном загородном доме. Штурмовые орудия остались возле полкового командного пункта. Их экипажи, которые не привыкли ночевать вблизи передовой, вырыли для себя окопы, а над ними поставили свои боевые машины. Таким образом, они обеспечили себя двойной защитой. На следующий день мы остановились на все еще хорошо сохранившихся немецких позициях времен Первой мировой войны. На них мы обнаружили даже бетонированные бункеры, хотя они и сильно заросли кустарником.

«Восточный вал" представлял собой великолепно построенную и глубоко эшелонированную полосу обороны, которая должна была сдержать наступление противника. Но, как и большинство слухов, это оказалось неправдоЙ. Нас постоянно преследовала мысль о том, что в той кампании на Востоке наши отцы одержали победу, после которой был заключен мир. В Первой мировой войне они углубились во вражескую территорию только на несколько сотен километров, в то время как мы дошли почти до самой Москвы, а о мире даже не было и речи.

Мы должны были продолжать отступление. Поскольку мы откатывались назад, то те немногие пути, которые существовали между востоком и западом, часто оказывались забитыми транспортом. Это иногда приводило к длительным остановкам и ожесточенным спорам по поводу очередности прохождения колонн.

Это пока касалось только боевых подразделений и небольших тыловых частей, командиры и начальники которых доказывали друг другу свои преимущества в звании и должности. Kрупныe тыловые учреждения уже за несколько дней до этого прибыли в Мариямполь, рядом с границей Рейха. Чтобы ослабить давление преследовавшего нас противника, 15 июля была задействована наша авиация. Несмотря на то, что мы разложили опознавательные полотнища оранжевого цвета и флаги со свастикой, наши походные колонны понесли потери. Среди раненых оказался водитель штабного Фольксвагена. Поэтому его водил теперь обер-лейтенант Крюгер, которого фон Гарн отправил руководить крупной тыловой частью. Для штабного офицера это было не слишком «достойным» занятием, но иметь на этой должности энергичного человека было полезно. Гарн сказал, что ему будет достаточно меня одного.

21 июля мы получили приказ отбить у противника деревню Пагиряй, которая была занята русскими за день до этого. К нам прибыл сам командир полка, чтобы лично возглавить атаку. В ней приняли участие и наши боевые товарищи, три машины из 232-й бригады штурмовых орудий. Я присоединился к майору Гарну и отправился вместе с ним проводить подготовку к атаке. Потом подъехали штурмовые орудия, и батальон вышел из леса по расходящимся направлениям.

Я вместе с Гарном передвигался на первом штурмовом орудии до тех пор, пока огонь из танковых пушек и стрелкового оружия противника не заставил нас ,спуститься на землю. Деревня была взята с ходу. Было видно, что русская пехота утратила тот порыв и решительность, который она проявляла в наступлении. Русские просто бежали. На въезде в деревню, через мост провалился тяжелый танк «Сталин». Экипаж выбрался из него и скрылся, прихватив с собой поспешно снятые оптические приборы. Вытащить из ручья огромную машину было невозможно, поскольку у нас не имелось для этого необходимых средств. Поэтому, чтобы вывести танк из строя, наши люди заложили подрывные заряды в пушку и рядом с мотором.

Для командного пункта батальона я использовал погреб под домом на краю деревни. Солдаты принесли туда соломы. Ситуация указывала на возможность немного поспать ночью в этой постели. В итоге случилось чудо. Я смог проспать 5 часов подряд. В 5.00 из дивизии позвонил 2-й офицер Генерального штаба. Он спрашивал, где были те два солдата, которые должны были прибыть к нему в 5. 00, чтобы потом отправиться в Кенигсберг за каким-то гусеничным трактором. Не понимая, о чем он говорил, я в свою очередь спросил его, каких солдат он имел в виду и что им надо было делать. Офицер Генерального штаба, тоже пофамилии Биндер, но Георг по имени, взорвался. «Вы что, С ума сошли, лейтенант, я разговаривал с вами ночью и отдал вам приказание!" В очень почтительной форме я заметил ему, что он все же ошибается. Мне удалось поспать, и я ни с кем не разговаривал. Я добавил, что, скорее всего, он разговаривал по телефону с командиром батальона. Рассердившись окончательно, он бросил трубку.

Вечером 22 июля было объявлено о попытке покушения на фюрера. Это вызвало у нас скорее удивление, чем негодование. Для высказываний по поводу этого события просто не было времени. Про себя я подумал, что, несомненно, это была измена. Но с другой стороны, продолжал я думать дальше, было бы невероятно, чтобы люди с такими фамилиями, как Штауфенберг, Бек, Вицлебен и Мольтке, могли изменить Германии. Я думал, что, может быть, они все-таки действовали ради Германии, а не против нее.

На следующий день батальон получил задачу удерживать полосу обороны шириной восемь километров. Недостаток сил позволял нам оборонять только три находившиеся на нашем участке деревни в качестве опорных пунктов. На позиции должен был выйти весь личный состав батальонного штаба. Мы обосновались в опорном пункте Дравискай. К сожалению, путь отступления вел на юг. Поэтому я держал моторизованный транспорт на дороге, проходившей в западном направлении.

Я поступил так, потому что именно мне пришлось как оценивать обстановку, так и заниматься расстановкой сил. Мне казалось, что капитан Шнейдер был неспособен командовать батальоном. Он явно не соответствовал этой должности. Не имея понятия, как командовать отдельным усиленным батальоном, он просто говорил на своем раскатистом восточнопрусском диалекте: «Давайте, Шейдербауер, действуйте».

Деревня Дравискай лежала на небольшой возвышенности. Ухоженные сады и пшеничные поля окружали аккуратные бревенчатые дома с соломенными крышами. Сидеть за деревянным столом с чистой тарелкой само по себе было удовольствием. Мой ординарец Вальтер Ханель занялся приготовлением яичницы с местным беконом и бутербродов с консервированным фаршем. После того как была восстановлена телефонная связь и обеспечен контакт с соседом справа, мы уселись за стол в сельском доме, где разместился наш командный пункт. Очевидно, русские пока только прощупывали нашу оборону.

Мы надеялись, что останемся в целости до вечера, когда мы должны были оставить эту позицию. Наша надежда оказалась необоснованной. Со стороны сторожевого охранения послышались выстрелы. Поэтому я отослал мотоциклы в тыл, ближе к пути отхода, который был еще свободным.

Рисковать ими и потерять их означало бы положить конец выполнению нашей задачи по прикрытию фланга, где особенно требовалась подвижность. Стрельба лишь только началась, но наш новый командир уже «исчез». Я давно заметил, что он всегда так поступал в критических ситуациях. Тогда ему не надо было принимать решений, и его нельзя было подозвать к телефону. Вероятно, он наблюдал в бинокль за наступавшими русскими из укрытия.

Огонь продолжался, и было слышно, что он становился ближе. Надо было вызывать поддержку. Пока я сидел у телефона, я заметил, как мимо меня в тыл брели раненые. Чуть позже стали появляться и вполне здоровые солдаты. Это означало, что они бежали. Все это время командир отсутствовал, а я был при вязан к телефону. Из всего участка мне было не видно ничего, кроме пшеничного поля.

В полку и в артиллерии хотели знать, как складывалась обстановка. В течение 15 минут мне удавалось управлять артиллерийским огнем с помощью карты. Потом я увидел, как большое количество наших солдат устремилось в тыл. Вальтер занял позицию возле окна и взвел свой автомат, в то время как я сидел у другого окна и говорил по телефону с капитаном Бундтом, адъютантом артиллерийского полка нашей дивизии. Как только я начал говорить, что, судя по ситуации, мы сможем оставаться там всего лишь несколько минут, я увидел русских пехотинцев, которые пробирались к дому через пшеничное поле. Вальтер начал стрелять. «Уходим», - приказал я, а в телефон крикнул: «Огонь по укрепленному пункту, иваны около дома».

Я оторвал телефон от проводов, метнулся за Вальтером и выбежал через заднюю дверь как раз в тот момент, когда двое солдат Красной Армии входили в дом спереди. Так как я был последним из бежавших, то мне пришлось поднапрячься, чтобы догнать своих товарищей. Наконец, примерно через полкилометра я их догнал и смог приступить К оборудованию новой позиции к югу от деpeвни.

Когда я был еще около дома, то видел лежавшего там ран"еного солдата, который умоляющим голосом крикнул: «Возьмите меня с собой". Но ведь я уходил последним, как я мог сделать это? Через несколько часов, после полудня, деревня Дравискай была отбита при поддержке штурмовых орудий и четырехствольных зенитных установок. Я вошел в деревенский дом и даже обнаружил два своих бутерброда на тарелке.

Самым отважным офицером нашего батальона был 20-летний лейтенант Блашке. Начиная с июня он какоето время занимал должность офицера связи, но после переформирования батальона стал командиром б-й роты. Его рота выполняла задачу по прикрытию нашего левого фланга. Блашке должен был удерживать деревню к югу от Паневежиса.

В случае вынужденного отхода под огнем или после атаки противника нам бы пришлось подниматься вверх, что привело бы к напрасным потерям. Капитан Шнейдер побоялся взять на себя ответственность за нарушение приказа, когда я рассказал ему о своих намерениях. Он пожал плечами, но к определенному решению так и не пришел. Тогда я на свой страх и риск приказал приступить к оборудованию оборонительных позиций на холме в 50 метрах от опушки леса. В случае необходимости это дало бы нам возможность укрыться в лесу. Когда через несколько часов генерал позвонил снова,

Шнейдер отказался от ответственности и к полевому телефону пришлось подойти мне. В надежде, что он не узнал от соседней с нами части, где именно прошел рубеж обороны, я стал врать смело и прямо. Я описал оборонительную линию, так как я ее себе представлял, если бы следовал требованиям приказа. После моего доклада выяснилось, что П8хота противника уже начала небольшими группами пробираться к нашим позициям, а вскоре мы оказались под артиллерийским огнем.

Мы видели, как по двум дорогам вражеские Т-34 беспрепятственно продвигались вперед. Их удалось остановить только на окраине города, где они натолкнулись на противотанковый заслон. Примерно в полдень мы вошли в город Расейней. Его старейшей постройкой был огромный женский монастырь многовековой давности. Мне, конечно, очень хотелось заглянуть вовнутрь обители, увидеть настоятельницу, в общем, познакомиться, так сказать, с жизнью монахинь. Вместо этого я подошел к раздаточной стойке столовой и вежливо попросил яичницу.

Немного погодя молодая женщина, не монахиня, сунула мне в окошко тарелку, на которой лежало одно крохотное яйцо. Она отнеслась ко мне так, словно я выпрашивал у нее ежедневную порцию супа для бедных. На ее глазах и на глазах монахини, которая заведовала кухней, я велел Вальтеру съесть это яйцо и сказал женщинам, что им следует приберечь свои запасы для русских, потому что они наверняка смогут оказать надлежащее уважение к их святости.

С прибывшим пополнением вернулся выздоровевший после ранения полковник Дорн, который вступил В командование 7-м гренадерским полком. Майор фон Гарн принял командование 461-м гренадерским полком. 472-м гренадерским полком командовал майор Герцог. Таким образом, соединение было сформировано заново. Путем изъятия транспортных средств из тыловых частей и учреждений, а также из-за уменьшения протяженности коммуникаций и сокращения нагрузки на транспорт в целом соединение стало более подвижным».

5 августа, введя в действие значительные силы пехоты и танков, русские овладели половиной города, включая заметный'издалека холм «Восточный» С находившейся на нем больницей и женский монастырь. Противник также занял примыкавшую к городу с юга низину и расположенную за ней возвышенность. Со своего командного пункта мне довелось увидеть атаку вражеских танков, которые пересекали эту низину. Танки быстро приближались к огневым позициям нашей артиллерии.

Хорошо замаскированные гаубицы расположились в кустарнике. Из окна дома я видел, как артиллеристы уничтожили семь танков. Они вели огонь прямой наводкой снарядами с взрывателями ударного действия. Последний танк подошел к ним на 50 метров. Штабу моего батальона, и мне в том числе, опять повезло.

Сначала батальон находился в резерве. Позднее из его состава начали выводить одну роту за другой и передавать в распоряжение других частей. Своего боевого участка у нас не было, и поэтому моя деятельность свелась к возможно более скорой передаче приказов о передаче подразделений в другие батальоны и контролю за их исполнением. Тем временем город находился под сильным огнем. Об отражении танковой атаки в низине я немедленно доложил майору фон Гарну. Его командный пункт находился в городском доме, откуда это место не просматривалось.

В свою очередь, мы располагались на западной окраине города в одноэтажном доме на территории деревообрабатывающего завода. Заводские ворота были закрыты, жители и рабочие исчезли. Вдомебыла устроена коптильня, в которой рядами висели крупные куски бекона. Отцы семейств не упустили такой возможности и поспешили собрать посылки для отправки домой. Мой друг Гельмут Кристен вместе со своими артиллеристами расположился на небольшой ферме в ста метрах к югу от нас. Днем я зашел к нему. В тени орешника мы распили бутылку бургонского с армейского склада. Его маленький песик повесил голову.

Он был явно болен. Через несколько дней он умер от чумки. Нежная забота и даже консультация ветеринара артиллерийского полка не смогли ему помочь. Наш командный пункт на территории завода был далеко небезопасным. Рядом с ним постоянно взрывались снаряды. После того как восемь бронебойных снарядов танковых орудий прошили две стены у меня над головой, мы перенесли командный пункт на 300 метров к западу, в маленький придорожный домик. В это время мы получили около ста человек пополнения.

Это были совсем молодые ребята. Когда их распределяли по подразделениям батальона, русские выпустили несколько снарядов по дорог.е перед домом. Эти ребята настолько испугались, что многие из них даже не укрылись. Трое были убиты на месте. Еще двое получили осколочные ранения. Остальные еще долго не, могли прийти в себя от пережитого потрясения. Но~ью русские сбросили над нашими позициями листовки, очевидно с тихоходных бипланов. Одну из таких листовок я подобрал по дороге на командный пункт полка. В ней гарантировался безопасный переход на сторону противника и говорилось о событиях 20 июля.

«Гитлер призвал палача Гиммлера и приказал ему безжалостно расправиться с немецкими генералами и офицерами, которые выступили против него. Гитлер отстраняет от командования опытных генералов и ставит на их место бездарных мошенников и авантюристов из се. Бросайте фронт, возвращайтесь в Германию и включайтесь в борьбу с Гитлером и его кровожадной кликой".

Но ситуация была не такой простой, какее разъясняла листовка. Никто из нас не считал, что дело заключалось только лишь в спасении «гитлеровской клики». 14 августа началась контратака, в которой принял участие 7 -й гренадерский полк при поддержке батальона танков «Тигр" и «Пантера", двух полков реактивных минометов и двух артиллерийских частей армейского подчинения.Полковник Дорн снова стал командиром. Его адъютантом был капитан Николаи, мой товарищ, с которым мы вместе ожидали весной отправки на фронт. Фон Гарн, получивший звание подполковника, стал командиром гренадерского полка танковой дивизии, которая в то время наносила контрудар под Шауляем.

Мне было жаль, что он не смог возглавить атаку на Расейняй. Это было бы достойным завершением его карьеры в должности командира 7 -го гренадерского полка. В ночь перед атакой части поддержки были подтянуты к передовой. "Тигры" и "Пантеры" сосредотачивались за домами и развалинами за основной оборонительной линией.

Надо сказать, что моя уверенность в боевых качествах этих замечательных танков заметно пошатнулась, когда я увидел, что их экипажи состояли из очень молодых людей. Маленькие худые парни с детcкими лицами, среди всего этого они выглядели растерянными. Они еще не срослись между собой, не срослись со своими машинами и пушками. Таким было впечатление наших старых товарищей из 232-й бригады штурмовой артиллерии. Атака началась по плану и завершилась успехом. Русские были выброшены из города с тяжелыми потерями.

Наши потери оказались умеренными. однако монастырь взять не удалось. 23-летний капитан Алерс из фузилерного батальона вместе с несколькимилюдьми сумел пробиться в монастырскую церковь, но попал под сильный огонь со стороны алтаря и были вынуждены отойти. Несколько танков Т -34 стояло на монастырском дворе под защитой толстых стен. Но все равно они были окружены и отрезаны.

Личный состав батальона нес потери. Офицеры и солдаты, которых я видел на командном пункте этой части, представляли собой прекрасные образцы человеческого рода, типичную элиту, которая находилась в СС. Про себя я подумал, что, наверное, так должны были выглядеть вандалы Гейзериха или остготы короля Теодориха, когда они стояли у Везувия. Мы со Шнейдером собрались уже уходить, но тут появился полковник Дорн, который тепло поздоровался со мной, как с единственным знакомым ему человеком.

На нем белый летний китель, а сам он выглядел спокойным и отдохнувшим. Было заметно, что он только что вернулся из отпуска после ранения. Его приветствие было прервано офицером медслужбы. Таких офицеров в батальонах СС было два, в отличие от одного медика в армейских частях. Врач доложил своему командиру, что один унтершарфюрер по неосторожности отстрелил себе руку фаустпатроном. Струя раскаленных газов, сказал он, моментально закупорила кровеносные сосуды. Человек остался на ногах и в полном рассудке.

Он самостоятельно дошел до перевязочного пункта, прижав к себе оторванную конечность здоровой рукой! Использование батальона СС совместно с нашей частью наглядно продемонстрировало бессмысленность создания такой «преторианской гвардии». Каждый из этих прекрасных солдат СС являлся унтер-офицером, потерянным для армии. Еще более глупым оказалось формирование полевых дивизий Люфтваффе. Эти бездумно брошенные в огонь наземных сражений десятки тысяч солдат ВВС могли бы быть использованы для пополнения дивизий и полков сухопутных войск. Русские все еще занимали территорию женского монастыря. Чтобы покончить с этим, была затребована 280-мм мортира, которую доставили на огневую позицию ночью. В полдень 20 августа из нее было выпущено по монастырю 24 снаряда. Почти все из них были оснащены взрывателями замедленного действия. Цель была превращена в груду развалин. Четверо уцелевших русских, полностью ошалевших от страха, были взяты в плен.

Все остальные, точно не знаю сколько, были убиты. Куда делись монахини, я так и не выяснил. Пленные объяснили причину упорной обороны монастыря. Оказалось, что там находился какой-то русский генерал, который рискнул продвинуться вперед вместе со своим штабом, явно рассчитывая на успех наступления.

Однако в ночь перед обстрелом монастыря снарядами большого калибра он исчез. Видимо, ему все же удалось пробраться через наши позиции. После того как вилла современной постройки была занята моим штабом, получивший пополнение батальон был снова введен в бой. Он действовал как целая часть, совместно с батальоном СС. Но вечером 21 августа мы получили приказ занять участок к северу от города.

Левофланговая рота вышла к реке Дубисса и установила связь с "народно-гренадерской" дивизией. Такое наименование получали дивизии последней волны, Сформированные после того, как тыловые части и учреждения были прочесаны до последнего человека. Людей, попадавших в такие соединения, можно было только пожалеть. Я считал, что мне повезло остаться, пусть и не со своей старой «толпой", но хотя бы в 252-й пехотной дивизии. 22 июня остатки 472-го полка были отброшены в полосу обороны группы армий «Север". Они вернулись из Даугавпилса вместе со штабом и командиром полка майором Герцогом. В июне он встретил меня не очень любезно, но обстановка тогда была напряженная. Однако и теперь он не нашел ни одного доброго слова за то, что я все-таки вывел нескольких уцелевших из 2-го батальона по долгой дороге отступления.

Из одного сделанного им замечания я догадался, что причиной был этот лицемер, лейтенант Гегель. Безусловно, он не мог забыть, что иногда ему приходилось выполнять мои приказы. Впоследствии выяснилось, что майор Герцог собирал остатки полка, сидя в Даугавпилсе. Начальник штаба отступал вместе с тыловыми частями. Кроме того, оставшаяся в целости полковая батарея полевых орудий также находилась в тылу. С помощью майора фон Гарна я привел несколько орудий и две машины, рискуя потерять их, но успех доказал мою правоту. Как же они отличались между собой, эта несправедливая и неприятная личность и майор фон Гарн с его достижениями.

Лейтенант Блашке доложил о русской противотанковой пушке, которая причиняла немалое беспокойство на участке его роты. Я поговорил об этом с Гельмутом Кристеном, который пообещал помочь. В результате произошло следующее. После нескольких часов интенсивн. ого наблюдения Гельмут обнаружил хорошо замаскированное орудие, которое находилось возле отдельно стоявшего дома в 300 метрах позади переднего края противника. Ночью он поставил две 50-мм противотанковые пушки на огневые позиции. Неподалеку от них, в укрытии стояли наготове автомашины. На рассвете артиллеристы изготовились к стрельбе, и как только увидели вражескую пушку, в течение минуты выпустили по цели серию снарядов.

Мы наблюдали за этим в бинокли. В небо взметнулось пламя, взорвались боеприпасы, и с тех пор эту пушку больше не слышали. Гельмут и его люди прицепили свои орудия к машинам и помчались в тыл, словно за ними гнался сам черт. Надо было бежать от «благословения», которым нас должны были «осенить» с русской стороны, что, собственно, и произошло.

К концу августа стало наконец спокойнее. В это время генерал Мельцер получил Дубовые листья к Рыцарскому Кресту за заслуги в руководстве войсками во время отступления. В один из этих дней он посетил наш участок и выразил свое удовлетворение состоянием оборонительных позиций. Потом он вместе с офицером своего штаба, обер-лейтенантом Храбровски, сидел под навесом из зеленых веток, который соорудили солдаты нашего батальона.

Мельцер был в хорошем настроении и разговаривал с нами по-дружески. В целом его замечания относились ко мне, и я расценивал это как признак особого отличия. Пришлось отвлекаться и на канцелярскую работу. Накапливались самые разнообразные вопросы, требовавшие решения. Из 5-й роты пришел гауптфельдфебель Бирлейн с письмом от соседа, в котором сообщалось, что жена Бирлейна ему изменяла. Бирлейну был предоставлен недельный отпуск, чтобы съездить домой и разобраться с этим.

Или еще один случай. 5-й ротой короткое время командовал обер-лейтенант Меркле, который пал в бою во время первой русской атаки на Расейняй. Теперь его родители просили выслать им личные вещи сына. Тело убитого, которого я сам видел лежавшим на земле, вынести сразу оказалось невозможным. Оно пролежало неделю под палящим солнцем, но его обнаружили только после того, как город был взят снова. Русские раздели его догола. Пришлось написать, что он был похоронен, но без упоминания о его вещах.

Как это уже было в предыдущем году под Ельней, пришел приказ, предупреждавший об опасных «игрушках». В нем говорилось, что русские разбросали авторучки и зажигалки, которые взрывались в руках при их первом использовании. Это было дальнейшим развитием применявшихся в Первую мировую войну разрывных пуль. Они были запрещены Женевской конвенцией. Но что значил этот договор в войне идеологий и в войне против большевизма? Во всяком случае, мы даже не знали, был ли такой договор подписан Советским Союзом вообще. В качестве начальника штаба батальона мне пришлось еще заняться вопросом, связанным с военно-полевым судом дивизии. Он должен был наказать одного связного нашего штаба, который заразился венерической болезнью и таким образом ослабил вооруженные силы. Этот обер-ефрейтор, как он мне рассказал, был за три недели до этого выписан из госпиталя в Тильзите.

Был уже вечер, и поездов в сторону фронта не было. Ночи на соломе в сарае прифронтового КПП он предпочел мягкую постель доступной женщины. Результатом стала гонорея. Ему пришлось вернуться в госпиталь. Так как он был толковым и надежным связным, я постарался уладить это дело без суда, потому что, судя по ситуации в целом, все должно было разрешиться само собой. В противном случае этот парень попал бы в штрафную роту. В это время, под руководством саперов, она занималось установкой минных заграждений перед основной полосой обороны.

Штрафная рота была подразделением армейского подчинения. «Мелкие грешники» направлялись туда на несколько дней для выполнения строительных работ. Но главным образом штрафные части состояли из военнослужащих Люфтваффе и Военно- морского флота, осужденных за совершение более серьезных преступлениЙ.

Приговор смягчался тем людям, которые проявляли себя хорошими солдатами на фронте. В этой роте находились в основном осужденные за совершение преступлений в оккупированных районах на Западе. Должность у ее командира была незавидной. Из корпуса пришел приказ подготовить штурмовую группу для проведения атаки на участке нашего соседа слева, занимавшего оборону на реке Дубисса. Атака должна была проводиться силами нашего батальона, поскольку у командования корпуса не было уверенности в том, что находившаяся там «народно-гренадерская » дивизия добьется успеха. Отобранный для этого офицер, лейтенант Блашке, пришел в ярость, заявив, что теперь он должен был таскать для чужих каштаны из огня. Мы выехали к нашим соседям, чтобы осмотреть их позиции.

24 сентября было объявлено, что наша дивизия отводится со своих позиций и на ее место прибывает 95-я пехотная дивизия. Началась переброска частей соединения по железной дороге через Тильзит (Советск) и Инстербург (Черняховск) в Зихенау (Цеханув). Таким образом, дивизия выводилась из состава 9-го армейского корпуса 3-й танковой армии и передавалась 20-му армейскому корпусу (генерал артиллерии фон Роман) 2-й армии (генерал-полковник Вейс). Части нашей дивизии размещались в районе к югу от Зихенау.

В конце месяца войска начали сосредоточение в районе к юго-востоку от Насельска. В полосе обороны 2-й армии противник в нескольких местах форсировал Нарев, и перед дивизией была поставлена задача ликвидировать советский плацдарм на правом берегу реки, в районе между Сероком и Пултуском. Вместе с капитаном Шнейдером я узнал об этом на командном пункте полка. Стало ясно, что мы снова оказались в горячей точке.

Вечером, в качестве адъютанта батальона, я выехал в тыл с тем, чтобы к утру прибыть на станцию Видукле. Поскольку дивизия должна была закончить разгрузку в течение двух дней, то, несмотря на угрозу воздушных налетов, надо было также использовать и светлое время суток. Требовалось не только спешить, но и ознакомиться с местностью. Я прибыл в тыловую зону, и мне удалось даже поспать в отдельной комнате на хорошей армейской койке с соломенным матрасом. Батальон выгрузился в Зихенау 26 сентября. Судя по карте, было видно, что мы находились перед южным плацдармом на Нареве. Всего их было два. Короткий переезд через территорию Восточной Пруссии наглядно продемонстрировал, насколько близко подошла война к границам Германии. Часть пути мы проехали в вагонах, которые прицеплялись к обычным пассажирским поездам. К нам заходили гражданские лица, даже один партийный функционер в своей коричневой форме. Говорил только он один. Незамысловатая идея его уверенного выступления заключалась в том, что «фюрер скоро все уладит".

На узловой станции Дойч-Эйлау, откуда шла железнодорожная линия в глубь бывшей польской территории, у нас была продолжительная стоянка. В упорядоченной обстановке этой чистой немецкой станции эшелоны с нашей «толпой" представляли собой странную картину. Роты были погружены повзводно в вагоны для перевозки скота. В других вагонах везли лошадей и старые повозки тыловых подразделений.

Повсюду было много соломы, тылового имущества и даже живых коров и свиней. Были также и русские женщины в своих традиционных платках. Они работали прачками и выполняли другие хозяйственные работы. Были там и мы, в своей истрепанной форме. Я носил желто-коричневые литовские бриджи, которые вместе с сапогами раздобыл для меня Вальтер. Сапоги пришлись впору, так что резиновую обувь я приберег на будущее. Однако из брюк надо было сначала удалить вшей.

Общая атмосфера отличалась дисциплиной, но стала более свободной. Отношения со штабными связными, телефонистами и радистами сложились у меня хорошие, и я обращался к ним на ты. Казалось, что в начале шестого года войны в наших фронтовых частях все человеческие взаимоотношения свелись к какой-то глубинной сущности. После выгрузки капитан Шнейдер и лейтенант Дегеринг остались в Зихенау. Они захотели найти какое-нибудь кафе, чтобы, как выразился Шнейдер, «получить возможность вновь поговорить с немецкими женщинами». Тем временем батальон пошел маршем по направлению к деревне, которая была ему выделена для размещения. Когда мы шли через эту деревню, колонной по три в ряд, мы пели от всей души, так как нам давно уже не приходилось петь. Последней была веселая песня с простым содержанием, где говорилось о том, как солдат настойчиво преследует девушку, которая дает ему отпор, отвечая: «Я замужем, и то, что вы, молодой человек, умеете делать, то же самое умеет делать и мой муж».

В ночь на 3 октября батальон был выдвинут на участок в четырех километрах от передовой. Нас разместили в домах, которые все еще стояли там. По причине ведения противником воздушной разведки был отдан приказ, запрещавший любое передвижение в дневное время. Атака должна была стать совершенно неожиданной для противника. Выходить из домов, сараев и т.д. можно было только по естественной надобности. Ближе к вечеру из полка пришел приказ на следующий день. Дивизия получила задачу во взаимодействии с З-й и 25-й танковыми дивизиями ликвидировать вражеский плаuдарм возле. После получасовой артиллерийской полготовки наша дивизия должна была пойти в атаку между двумя танковыми соединениями.

Ночь на 4 октября мы провели на соломе в какой-то хибаре, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то спал, кто-то просто дремал. В соломе я нашел маленькое распятие и оставил его себе, так как оно не принадлежало никому из тех, кто там находился. Должно быть, его оставил кто-нибудь из тех, кто спал там раньше, или потерял обитатель этого дома. Правда, позднее я потерял его, когда находился в плену. Но тогда я расценил эту находку как ободряющий признак и был уверен, что операция завершится успехом. В 5 часов утра началась артподготовка. Мы начали медленно продвигаться вперед среди ревущих минометов и грохочущих орудий. Никогда раньше нам не приходилось видеть такой концентрации нашего тяжелого вооружения.

Значит, у нас еще были боеприпасы, мы еще могли стрелять ими, мы еще могли атаковать, и можно было надеяться, что мы еще сможем одержать победу. Уже к 10.30 7-й гренадерский полк выполнил поставленную перед ним на этот день задачу. Атака прошла гладко, и противник был обращен в бегство. Пленных было немного, но трофеи оказались значительными. Капитан Хусенет и его рота захватили вражескую минометную батарею.

Через полчаса после начала атаки мы пересекли тран.ше и противника. С изумлением мы рассматривали американское снаряжение и технику, начиная с мясных консервов до мотоциклов Харлей и грузовиков Студебеккер. В некоторых русских траншеях стоял запах парфюмерии. Судя по этому и по брошенным предметам одежды, было видно, что там находились женщины, в.о зможно, женщины-солдаты .

Русские не строили блиндажей, они просто выкапывали землянки, на несколько человек каждая, на которые укладывались бревна. Это было примером поразительной способности русских к сочетанию импровизации с практичностью. Поскольку вход в такие укрытия был теперь обращен к противнику, то я предпочел провести ночь в простом окопе без крыши. Я помнил, что майор Брауер и лейтенант Букш встретили свою смерть под Невелем в такой землянке, вход в которую располагался по направлению к противнику.

К 14.30 5 октября, на второй день контрудара, 7 -й гренадерский полк вновь добился успеха и вышел к Нареву. Мы, в своем 472-м полку, шли за ними в качестве резерва и в то же время как зрители. Возвышенность перед рекой была обстреляна нашей артиллерией, а затем атакована. Я наблюдал за этим в бинокль. По дороге я увидел человеческий торс, разорванный страшной силой. Он лежал рядом с выгоревшим бронетранспортером СС напоминанием о тяжелых боях в то время, когда создавался плаuдарм. Даже самые закаленные из нас отвернулись от этого зрелища.

После того как южная половина плаuдарма вновь оказалась в наших руках, 8 октября должна была последовать вторая атака. 6 октября мы прошли 1О километров к северу и остановились в деревне, которая на карте смотрелась как сделанная из дорог звезда. В центре был перекресток, от которого лучами расходилось семь улиц. Единственной проблемой было то, что не было ни одной дороги, ведущей на юго-запад. Сам по себе этот перекресток представлял собой идеальную цель и постоянно обстреливался противником.

Несмотря на это, подвалы всех выходивших на него домов были приспособлены под командные пункты всевозможных подразделений. До передовой, к востоку, было не больше километра. Как говорилось в приказе, в общих словах, мы должны были принимать командные пункты у сменяемых подразделений. Капитан Шнейдер настоял на том, чтобы занять помещение в подвале возле перекрестка.

На мое предложение перейти куда-нибудь подальше он не отозвался, хотя толлщина крыши подвала едва достигала 1О сантиметров. Постоянное воздействие артиллерийского огня было страшным еще до начала атаки, не говоря уже о том, что серьезной опасности подвергались наши связные и все те, кому надо было добраться до нас.

После того как был ранен командир отделения связи и два солдата, я по своей собственной инициативе отправился искать подходящее место для командного пункта батальона. Я нашел его в значительно бол глубоком и лучшем подвале дома, находившегося примерно в 300 метрах от нас вдоль дороги, ведущей на запад. Не дожидаясь одобрения Шнейдера, я запросил в полку разрешения на перемещение командного пункта. Разрешение было получено. После этого капитан Шнейдер сам радовался, что мы оказались вдали от основного места падения русских снарядов.

Было заметно, что вторая часть наступательной операции уже не будет проходить так же успешно, как это было в ее начале. Дождь, туман и раскисший грунт сильно усложнили задачу. За это время русские выставили много мин, на которых подорвалось большое количество наших танков. Вдобавок артиллерийская подготовка была слабее, чем 4 октября, и нам не удалось уничтожить переброшенные через Нарев подводные сети. Русские, как они делали это и раньше, натянули под водой сети, по ~OTOPЫM вручную переносились боеприпасы и, самое главное, противотанковые мины.

Пришлось окапываться там, где мы остановились. Батальонный командный пункт располагался на открытом месте за небольшим подъемом на дороге. Окопы выстилались соломой. Ночи были уже холодными, и мы сильно замерзали. С 3 октября никто не умывался. Вдобавок начался сильный дождь, и брезент уже не спасал от него.

Русские начали готовиться к контратаке. Ежечасно над нашими позициями пролетали самолеты и с малых высот обстреливали дороги, к счастью, в основном позади нас. Безошибочным признаком готовившейся атаки были рвавшиеся в воздухе снаряды, с помощью которых вражеская артиллерия вела пристрелку целей. 14 октября началась ожидавшаяся контратака противника. Удивительно, но артиллерийской подготовки почти не было. Вместо этого широко применялась авиация. Истребители и штурмовики Ил-2 обстреливали из пушек и пулеметов и забрасывали осколочными бомбами все, что они считали немецкими позициями.

Около 20 самолетов кружилось в пределах нашей видимости. То ли потери стали слишком большими, или люди были уже изнурены воздушными налетами, но так или иначе они вылезали из своих окопов и отходили назад. Они пытались пробраться через широкое поле, а я стоял возле командного пункта батальона и выкрикивал одни и те же слова:в укрытие, в укрытие, в укрытие!» Однако мои крики оказались напрасными. Люди, кто шагом, кто бегом, продолжали уходить с позиций.

Неожиданно я обнаружил, что стою один перед коричневой волной русских пехотинцев. Оставаться так долго на месте было с моей стороны полным идиотством, но я был просто ошеломлен этим отходом. Русские продвигались медленно, и когда они оказались примерно в 40 метрах от меня, я повернулся и побежал, бросаясь из стороны в сторону. По моему планшету русские могли легко признать во мне офицера.

Думаю, что меня спасло только то, что они не останавливались и не стреляли. Пробежав метров 200, я догнал своих. Мы вышли к позиции артиллерийской батареи, которая готовилась открыть огонь прямой наводкой по русским. Мне удалось собрать несколько солдат, что позволило обеспечить хоть какое-то прикрытие для артиллеристов. Атака вражеской пехоты была сорвана артиллерийским огнем,мы оставались незащищенными от последующих ударов с воздуха. 80 время одного из таких воздушных налетов был ранен мой ординарец Вальтер. Он мог ходить и явился ко мне со слезами на глазах. 8альтер попросил написать ему и забрать его обратно после выздоровления.

Сильные воздушные налеты продолжались в течение всего дня. Тем не менее основная линия обороны устояла, и я смог отправиться в подразделения батальона и на доклад к командиру полка. На пути в 5-ю роту мне пришлось спрыгнуть в траншею, чтобы укрыться от атаки самолета, который сбросил осколочную бомбу. Маленький кусочек металла задел мне левую руку. Когда я упомянул об этом случае в ходе разговора в полковом блиндаже, то «Старик» сделал ехидное замечание. Оно прозвучало просто глупо и оскорбительно. Командир полка становился мне все более и более отвратительным. На участке 461-го полка произошел следующий случай, о котором вскоре стало известно во всей дивизии. Русский сержант проехал на нагруженной продовольствием автомашине по дороге, которая пересекала линию фронта на участке под названием «Ближний угол» возле деревни Буды-Обрески.

Оказавшись в нашем тылу, грузовик беспрепятственно прошел около двух километров, пока водитель не заподозрил неладное и не пов.ернул назад. Когда он уже почти добрался до нашего переднего края, его остановили и взяли в плен. Продовольствие, и в особенности водку, которые он вез для русских солдат, раздали подразделениям полка. 18 октября противник провел еще одну атаку.

В воздушном налете был тяжело ранен командир моих связных обер-фельдфебель ШеЙдиг. Отверстие в его спине, размером в большую монету, указывало на серьезные повреждения внутренних органов. Шейдиг, испытанный и надежный солдат, раньше был командиром взвода 6-й роты, и я забрал его в штаб батальона, чтобы ему стало полегче.

Но теперь дела его были совсем плохи. Шейдиг скончался на пути в перевязочный пункт. Тем временем атаки с воздуха не прекращались. Нередко нам удавалось сбивать вражеские самолеты, и тогда спускавшиеся на парашютах русские летчики становились ужасными мишенями для наших обозленных солдат. Рядом с нашим командным пунктом рухнул двухмоторный бомбардировщик американского производства, который почему-то не взорвался.

Как-то ближе к полудню мы решили осмотреть огневые позиции противотанковых пушек лейтенанта Кристена. По-видимому, нас заметил расчет русского противотанкового орудия. Они держали нас под прицелом, но, к счастью, мы находились в поле, где проложенные в нем борозды давали нам возможность хоть как-то укрываться.

Тем не менее русский наводчик выстрелил настолько точно, что я почувствовал воздушную волну от снаряда, пролетевшего в нескольких сантиметрах надо мной. С абсолютной ясностью я ощутил, как у меня зашевелились волосы. После очень долгих двух или трех минут, в течение которых вражеский наводчик выпустил по нам около 1О снарядов, мне удалось перепрыгнуть в другую борозду. Она была поглубже.

Чуть позже в ней лежал и Шнейдер. Выпустив около 50 снарядов, русские наконец успокоились. Тем не менее мы еще какоето время продолжали лежать, чтобы противник подумал, что мы были убиты. Потом мы вскочили и побежали к находившимся от нас в 50 метрах кустам, где и спрятались. Когда мы добрались туда, то от пережитого страха с наших лиц катился пот. "Вот это да», как говаривали солдаты.

На следующую ночь мы заняли новую позицию, которая оказалась исключительно неудачноЙ. Главная линия обороны проходила под прямым углом, одна полоса шла в западном направлении, а другая на юг. Русские могли атаковать с двух направлений, а место пересечения полос могло обстреливаться ими с трех сторон.Нашим соседом справа была 2-я рота, слева располагался отдельный фузилерный батальон. Было выкопано всего около ста метров траншеи, глубина которой едвадостигала колена. Таким образом, в дневное время передвигаться можно было только ползком.

По причине такого расположения оборонительной позиции солдаты роты считали себя, в случае крупномасштабного русского наступления, «списанными людьми». Любому было ясно, что путей отхода практически не было.

Огонь с трех сторон, атаки с двух, а в тылу за второй оборонительной линией наши минные поля с узкими проходами. Уцелевшие после артподготовки должны были столкнуться с вражеской атакой, после которой остаться в живых было уже почти невозможно. Такие мысли я должен был держать при себе, и в особенности мысль о том, что в самом худшем случае у меня был при себе только пистолет, чтобы избежать русского плена, на перспективу которого я взирал с таким страхом и ужасом. В эти дни, а вернее, ночи я постоянно передвигался по траншее, от поста к посту и от блиндажа к блиндажу, чтобы узнать каждого из тех людей, которые находились под моим командованием. Многие знали меня в лицо, многие по фамилии. Бои под Гжатском, Ельней, Расейняем и многое другое крепко связали нас. Кроме того, я говорил на языке силезцев, которые все еще составляли большинство в личном составе полка.

Я мог беседовать с ними на их местном диалекте, так что никто не чувствовал, что я был для них чужим. Старшиной моей роты был молодой берлинец, унтер- офицер Ульрих Лампрехт. Он был студентом протестантского богословия и носил Железный Крест 1-го класса. Каждый день он читал сборник притчеЙ. В дни, которые оставались у нас перед русским наступлением, мы читали их вместе с соответствующими ссылками из Нового Завета. Среди связных выделялся Вальтер Бук.

Это был деловой человек из Гамбурга, 35 лет. Он вполне соответствовал типу интеллигентного солдата, который уже давно прошел через нормальный военный возраст и был лишен амбиций молодости. Он был надежным солдатом и исполнял свои обязанности хорошо, так же как и другой связной, Рейнальтер, фермер из Швабии. Как всегда, у траншеи имелось несколько ответвлений, которые вели к отдельно расположенному «громовому ящику". На фронте это было единственным местом, где можно было побыть в одиночестве.

В этом укромном уголке была возможность, если позволял противник, провести самые спокойные минуты дня или ночи. И зимой, и летом там стоял запах хлорной извести. Кроме того, в ледяную стужу в яме, как в сталактитовой пещере, стояли замерзшие намертво нагромождения причудливой формы. Именно тогда я решил, что если мне будет суждено вернуться домой и у меня будет такая возможность, то я воздам хвалу отхожим местам, что я сейчас и делаю!

Ротный командный пункт находился на слегка возвышенной местности. В дневное время ведущий от него к основной траншее ход сообщения просматривался противником. Поэтому, если это было возможно, мы должны были оставаться в блиндаже. Таким образом, в эти долгие дни до 14 января я научился играть в скат.

К картам у меня никогда не было интереса. Много раз товарищи или начальники спрашивали, умею ли я играть в скат. Когда я отвечал «нет", то это обычно вызывало удивление и изумленный вопрос: «Слушай, парень, а как же ты тогда стал Офицером?" 6 января я несказанно удивился, встретив школьного товарища из Штокерау, лейтенанта резерва Отто Хольцера. Осенью он прошел курс обучения в военном училище и прибыл в роту тяжелого оружия в качестве командира взвода. Для меня это было огромным удовольствием, несмотря на то, что время, проведенное вместе с ним по вечерам, оказалось коротким. После того, как в феврале Отто был ранен, мы больше не виделись.

В это же время у нас появилась «траншейная собака». Это было не наименованием образца нового оружия или машины, а самой настоящей собакой, которая должна была предупреждать нас о появлении «вражеских элементов» на позициях. Небольшая, похожая на волчонка дворняжка. Но несмотря на свою любовь к собакам, я не испытывал доверия к ее боевой ценности как оборонительного оружия против русских разведгрупп, активность которых становилась все более заметной.

9 января я получил приказ подготовить штурмовое подразделение с целью захвата пленных. Поскольку я был наиболее опытным ротным командиром, то возглавить это подразделение поручалось мне. Этот приказ и, самое главное, мое назначение командиром штурмовой группы явились для меня неприятной неожиданностью.

Я еще не освоился с местностью в достаточной степени, чтобы принимать на себя ответственность за исход операции, а кроме того были и другие, у которых еще не было возможности отличиться и получить награду. Об этом я открыто сказал Лехнеру, и он полностью со мной согласился. Однако этот приказ был отменен 12 января, после того, как было объявлено о начале крупного русского наступления с плацдармов на Висле.

В этом наступлении противник задействовал около 3000 танков. Такими были зловещие предзнаменования накануне моего дня рождения. Поэтому я отмечал его вечером 12 января, в ожидании того, что в полночь, когда мне исполнится 21 год, У меня появится чувство некого «посвящения» и «зрелости», подобающего полноправному члену общества. 13 января началось русское наступление в Восточной Пруссии. у нас пока было спокойно.

Со стороны противника наблюдался беспокоящий огонь, и время от времени из его траншей доносились обрывки песен. С полевой кухней ко мне -пришли «наилучшие пожелания» И обычные в этих случаях подарки в виде бутылок со спиртным. Поздравления прислали офицеры штаба дивизии, командир артиллерийского полка, полковник Дорн и командир нашего батальона. Такое уважение с их стороны меня очень тронуло, а перед лицом надвигавшихся на нас событий эти пожелания отличались особой теплотой и искренностью. К сожалению, все эти поздравления, которые я сразу же отослал домой, были потеряны на почте.

В 18.00 командиры рот получили приказы в штабе батальона. Я отправился туда вместе со своим связным Вальтером Буком и собакой. На батальонном командном пункте мы узнали некоторые подробности о критической ситуации на висленских плаuдармах и в Восточной Пруссии. Сомнений в ожидавшей нас судьбе больше не было.

На обратном пути мы зашли в полностью разрушенную деревенскую церковь. Это была очень простая деревянная постройка, о религиозном предназначении которой напоминал только лежавшиLit на земле большой крест. «Да исполнится воля твоя!» Никакой другой молитвы у меня не было. Вернувшись в роту, я еще раз обошел все блиндажи и посты, чтобы хоть как-то приободрить людей.

Утром 14 января мы ожидали начала артиллерийской подготовки. Как это было с недавних пор заведено у русских, начало артобстрела следовало ожидать во время, кратное часам, т. е. в 6.00, 7.00 или 8.00. После того как мы были избавлены от неизбежной участи 12 и 13 января, это должно было начаться сегодня. На это указывали уже давно наблюдавшиеся нами приготовления противника. После разрушительного огня им надо было продвинуться как можно дальше, используя светлое время суток. Поэтому и артподготовка должна была начаться как можно раньше.

Вместе со своими людьми я находился в блиндаже. Мы лежали или сидели на нарах, с оружием и касками под рукой. Всех нас охватила нервозность, которую, однако, никто не проявлял открыто. Меня обдавало холодом, давно знакомой дрожью в животе, которую я испытывал в школе перед экзаменами. В 7.00 огня не было, и я подумал, что, может быть, русские пощадят нас снова. Это чувство надежды усилилось, когда мои часы показали 8.00 и ничего не произошло.

Но как раз в то время, когда я собирался сказать то, о чем думал, раздался ужасающий вой, знакомый звук стр~льбы советских реактивных минометов. В грохоте рвущихся реактивных снарядов стали различаться отрывистые звуки выстрелов русских пушек, гаубиц и минометов. Земля буквально содрогалась, и было слышно, как в воздухе свистел ветер. На немецкие позиции обрушились раскаты грома. Очевидно, противник намеревался разрушить наши минные поля, сровнять с землей наши траншеи и разбить блиндажи.

Непосредственную опасность для нас представляли падающие поблизости снаряды, а их было немало. Свист и грохот рвавшихся вокруг снарядов притуплял чувства. Но нам повезло: на всей полосе обороны нашей роты было отмечено всего лишь несколько прямых попаданий в траншею и ни одного в блиндажи. Остались невредимыми даже располагавшиеся рядом с моим командным пунктом передовые артиллерийские наблюдатели и рота тяжелого оружия.

Ровно через два часа артиллерийский огонь внезапно прекратился. Над линией фронта опустилась парализующая тишина. Это означало, что русские готовились перенести огонь вперед, чтобы не подвергать опасности свою атакующую пехоту. «На выход», - приказал я, и мы бросились В свои траншеи. Вся моя нервозность отступила. Тревожное ожидание в блиндаже закончилось, теперь мы могли видеть врага и защищаться от него. Снаружи стоял туман, но оказалось, что это не туман, а дым от огромного количества разорвавшихся на наших позициях снарядов.

Я не поверил своим глазам, когда увидел, что вторая рота уже отступила на большое расстояние. Потом я увидел, как солдаты противника численностью около батальона быстро продвигались ко второй линии наших траншей. Русские обошли мою роту и отрезали нас. Но слева на командный пункт роты надвигалась еще одна волна беспорядочной коричневой толпы.

Однако самым удручающим в этой картине было то, что перед наступавшими войсками Красной Армии бежали разрозненные группы немецких солдат. Без оружия и без снаряжения, они были явно на пределе своих сил и шатались от изнеможения. Но нам надо было стрелять, даже несмотря на то, что наши товарищи могли подумать, что мы вели огонь по ним. Поэтому я тщательно целился в бегущих за ними русских. К тому времени они были уже в 100 метрах от нас.

В отчаянии от того, что нам уже нельзя было уйти с этой проклятой позиции и оставалось только или быть убитыми, или взяты в плен, я вдруг ощутил какое-то зловещее спокойствие. Как меня научили еще в 1942 году, во время тяжелой муштры, я прицеливался и стрелял, прятался за бруствером, мгновенно смещался в сторону, снова высовывался и брал следующего русского на мушку своего штурмового автомата.

Мне удавалось выбивать вражеских офицеров и пулеметчиков. Узнать их было легко, особенно офицеров," которые размахивали руками, отдавая свои, уже слышимые приказы. Так что, по мере того как они падали, сраженные моими пулями, меня охватывала торжествующая злобная радость и надежда спастись еще раз. За одним из застреленных мною людей я наблюдал. Он упрямо шел вперед, наклонив голову. Потом в него попала моя пуля. Медленным движением он схватился рукой за грудь и рухнул лицом вниз на землю. Пока я жив, эта картина никогда не уйдет из моей памяти.

Случилось чудо. Прицельный огонь моего автомата и огонь ротных связных остановили атаку противника. Красноармейцы залегли. Затем, под нашими пулями, они отошли назад на соединение со своими. Мы потеряли связь с соседями как справа, так и слева, так как русские уже продвинулись далеко вперед.

Тем временем мои взводы покинули свои позиции и собрались в ведущей к моему командному пункту вспомогательной траншее. Я приказал им немедленно вернуться. Непосредственной опасности пока не было по той простой причине, что противника мы совершенно не интересовали. Однако долгосрочная перспектива выглядела безнадежной. Рано или поздно, но мы должны были обязательно попасть в руки врага. Я все еще размышлял о том, как выбраться из этой отчаянной ситуации, когда справа, с участка З-го батальона послышался стрелковый огонь. Это означало, что он удержал свои позиции и появилась возможность установить с ним связь через брошенный участок 2-й роты. С нашим батальоном связи по радио не было. Даже передовые наблюдатели сумели уйти вовремя. Мне надо было принимать решение - оставаться на позиции или идти на соединение с З-м батальоном справа.

Я решил выбрать второй вариант действий, потому что удержать позицию представлялось невероятным. Также можно было предполагать, что ночью будет отдан приказ на оставление основной линии обороны, в той степени, в которой она еще занималась нашими войсками. В этом случае было неважно, с какой точки рота должна была начинать свой отход. Поскольку волны противника прокатились мимо нас справа и слева, я приказал продвигаться вдоль основной траншеи направо, в ту сторону, где располагался 3-й батальон. Впереди пошел курсант-стажер, а я остался позади, покидая участок своей роты последним, как капитан тонущего корабля.

Наш отход заметила резервная рота противника, которая изменила направление своего движения и изготовилась к атаке. Одна особенно напористая группа солдат рванулась в нашу сторону. Вместе с двумя связными я был замыкающим, и у меня был с собой пулемет. Тщательно прицелившись, я выбрал самых ближних и свалил их несколькими очередями. Почувствовав наше сопротивление, русские остановились. Несомненно, у них была другая задача.

Оставалось преодолеть короткий отрезок траншеи, в которой находились русские. Мы справились с этим несколькими выстрелами и коротким «ура». Это было легко, потому что по большей части они были ранены и у них не было командира. Мы даже взяли в плен нескольких легко раненных солдат, а остальных отогнали. Тех, кто был ранен тяжело, мы оставили лежать на месте. Вскоре мы соединились с 3-м батальоном. Люди остались отдыхать, а я пошел на батальонный командный пункт. Командир, капитан Долански, встретил меня словами признательности за наши достижения и тут же доложил в полк о нашем прибытии.

Телефонная связь со штабом полка пока еще действовала. Остатки сил покинули меня, и я едва не заснул на месте. Пришлось как следует «подтянуться», чтобы не поддаться изнеможению. Ближе к вечеру в блиндаж был доставлен пленный русский капитан. Офицер на действительной службе, в возрасте около 25 лет, он никогда раньше не был в бою. Всего лишь за несколько дней до этого он прибыл на фронт с целой дивизией из Сибири. Судя по этому, а также из других источников мы получали представление о неисчерпаемых резервах противника. Третья линия траншей, на которую мы должны были отойти ночью, проходила по обратной стороне склона. Перед нами был покрытый лесом участок местности. Примерно в 600 метрах справа от него располагалась ферма, окруженная фруктовыми деревьями. Мы видели, что русские уже дошли до опушки леса. Наша траншея была сплошной, хорошо оборудованной и отлично замаскированной снегом. Мы сами, когда подходили к ней из леса, заметили ее только тогда, когда до нее оставалось несколько метров.

Не прошло и часа после того, как мы заняли эту траншею, как из леса вышли двое русских. Быстрым шагом и без всяких мер предосторожности они шли бок о бок по направлению к нашим позициям. На шеях у них висели автоматы. Они подошли к нам на 200 метров, потом на 100, потом еще ближе, не замечая нашей траншеи. Тихим голосом я приказал подпустить их поближе и взять в плен. В пятидесяти метрах от нас они замедлили шаги. Двадцать немецких глоток выкрикнули в один голос: «Стой!» После этого они развернулись и побежали назад, бросаясь из стороны в сторону. Под градом пуль они рухнули на землю. Я этого не предвидел. Пули буквально изрешетили их. Через какое-то время после такого проявления жестокости и озлобленности на ферме было замечено движение. Результатом этого явился огонь артиллерии противника.

На нас посыпались снаряды. Я внимательно разглядел ферму в бинокль и обнаружил передовых артиллерийских наблюдателей. Там было два человека с радиостанцией, и их головы, плечи и снаряжение были видны за низким забором. Я попросил принести мне винтовку с оптическим прицелом.

Один из связных должен был вести наблюдение в бинокль. Затем я прижался как следует к брустверу траншеи и тщательно прицелился. Отдача была мягкой. Голова одного наблюдателя повисла, а голова второго исчезла. Мой связной видел в бинокль, как оттащили убитого. Через час пришел приказ оставить эту позицию. Тем временем другоЙ русский наблюдатель занялся корректировкой огня, который, к сожалению, оказался настолько точным, что у нас были потери.

Проспав несколько часов в полном изнеможении, я проснулся и на рассвете выбрался из блиндажа. Расположенные в 50 метрах перед нашей позицией здания вызывали у меня тревогу. Когда стало светло, то стало заметно передвижение русских солдат. Выяснилось, что они уже заняли эти дома, и к ним подтягивались подкрепления. По одному и по двое русские перебегали по мосту через ручей на другой стороне хутора. Я приказал обстрелять мост из пулемета, после чего было замечено передвижение противника слева, вдоль ручья.

Через какое-то время послышалась стрельба на соседнем участке слева от нас. Звуки выстрелов смещались все дальше по касательной в наш тыл по направлению к пути отхода. В то время как огонь постепенно затихал, противник начал продвигаться справа, примерно в километре от нас. Мы оказались под угрозой окружения. Наши соседи с обеих сторон дрогнули. Они оставили свои траншеи и отступили, находясь на значительном расстоянии друг от друга.

Командир батальона капитан Вильд, который пришел на смену раненому капитану Фитцу, не решался оставить эту великолепную позицию без приказа. Связи с нашим полком не было. Ввиду угрозы окружения казалось сумасшествием оставаться на оборонительной линии, за которой на несколько километров простиралась открытая равнина. Отступление по такой местности в дневное время повлекло бы за собой тяжелые потери. Не было никаких связных из штаба полка, которые могли бы доставить ожидавшийся нами приказ на отход.

Пасмурный день немного посветлел, и стрелковый огонь позади нас стал более сосредоточенным. Капитан Вильд ждал и размышлял. Сдать позицию без боя означало решение с далеко идущими последстВиями. Даже не считая вероятного разбирательства такого поступка в военно-полевом суде, приказ на отход означал оставление траншей и блиндажей невиданного нами ранее качества. На совещании ротных командиров я настаивал на отдаче приказа об отступлении, отметив, что в случае промедления батальон из примерно 150 человек будет потерян.

Капитан Вильд принял решение. Мы выбрались из траншей и тронулись в путь по широкому заснеженному полю. Во время отхода по нашему левому флангу внезапно ударили пулеметные и автоматные очереди. Во вспомогательных траншеях в 30 метрах от меня находились русские. Рядом падали наши солдаты, сраженные вражеским огнем. Один крикнул, чтобы мы забрали его с собой. Но кто бы мог сделать это? Все бежали, и вместе с ними бежал я. Неожиданно меня ударило по голове. Меня завертело, и я упал. Потом собрался с силами, встал и побежал снова. В голове шумело, но я чувствовал, что не был ранен. Спотыкаясь, я продолжал бежать зигзагом по полю, где не было никакого укрытия. Примерно через 100 метров командиры смогли взять свои подразделения под контроль и перейти от бегства к планомерному отходу.

На краю поля находился следующий населенный пункт. Оттуда застучал автомат и раздался истошный голос. И оружие, и голос принадлежали полковнику Дорну, который стрелял в воздух поверх наших голов, чтобы остановить отступавшие войска и вернуть их на прежние позиции.

«Вы, свиньи, остановитесь же, наконец!» - кричал он, хотя в этом уже не было необходимости. Я никогда не видел полковника, этого спокойного и доброго человека, таким возбужденным. Конечно, он не видел и не знал ничего ни об отступлении наших соседей, ни о пулеметном огне, ударившем по нам с фланга во время отхода. Но полковник был достаточно справедлив и опытен, чтобы сразу же оценить обстановку и не возлагать на нас ответственность за случившееся. Он знал, что на шестом году войны войска были уже слишком измотаны, чтобы справиться с такой ситуацией.

Отступления деморализуют любые войска, как это было видно летом 1944 года. На русском фронте к этому добавлялся мощный импульс, который отсутствовал на других фронтах, за исключением, пожалуй, Балкан. Это был страх перед угрозой плена, страх попасть в руки бесчеловечного врага.

Пропаганда Геббельса имела эффект бумеранга. Ожесточенность, с которой велась война против большевистской России, выделила ее как борьбу между личными смертельными врагами. Игнорирование Красного Креста, сообщения о зверствах, совершавшихся наступавшими войсками Красной Армии, все это уже давно погасило дух рыцарства, присущий прежним войнам. Однако, казалось, что он все еще был жив на других фронтах, на Западе и на Юге. На Востоке столкнулисьдве идеологии. Противники знали, что конфликт мог закончиться только уничтожением одного или другого. Война на Востоке никогда не отличалась порядочностью. Примечательно, что вечером 17 января 1945 года, вразрез со своей беспечной привычкой, вместо полевой фуражки я надел каску. Какое-то неопределенное, но непреодолимое чувство заставило меня сделать это.

Когда я наконец смог снять каску, то я увидел причину этого. Оглушительный удар по голове, который сбил меня с ног, был причинен винтовочной пулей. Она аккуратно пробила каску, но вставка из стальных пластин и кожаный подшлемник не дали ей пройти дальше. С начала крупномасштабного наступления 14 января и до 20 января мы отошли с боями почти на 70 километров. Перед небольшим городом Бельск мы должны были занять оборону. Поскольку карта имелась только у командира батальона, то процесс направления нас на Позиции стал очень долгим и нудным делом. Кроме того, выделение участков обороны было не совсем правильным. Капитан Вильд долго ездил по оборонительному участку, чтобы найти нужное место. Нам пришлось сдвинуться в сторону. Он отправил половину батальона, потом поехал его искать и не вернулся.

Как единственные офицеры, мы вместе с адъютантом, обер-лейтенантом Кюлленбергом, остались с другой половиной. Это был зимний солнечный день, с хорошей видимостью. Мы стояли на гребне пологой возвышенности, параллельно которому, примерно в 700 метрах к югу, т. е. слева от нас, проходила дорога на Бельск. Еще одна дорога, до которой было около 2 километров, была правее нас и шла на Бельск под прямым углом к первой.

Между ними находились два небольших участка лесистой местности. Со стороны второй дороги, которая просматривалась с трудом, доносился шум моторов танков противника. Но слева от нас, по направлению к Бельску, до которого было 4 километра, один за другим катились коричневые грузовики с пехотой и противотанковыми орудиями на прицепе.

Мы с Кюлленбергом обсудили ситуацию. Как выяснилось позднее, посланный капитаном Вильдом батальонный связной до нас не добрался. Время подошло к 15.00. Мимо нас прошло уже около 30 грузовых автомашин, а справа, если судить по шуму, по крайней мере, столько же танков. Так что все, что нам оставалось делать, это отступить, залечь в лесу и дожидаться наступления темноты. Через два часа должно было стемнеть. До леса было около километра, и перед ним находилась деревня. Мы шли через нее походной колонной, в то время как немногие жители, в основном старики, смотрели на нас с равнодушными лицами.

Может быть, они радовались нашему отступлению, но одновременно испытывали и сомнения относительно того, что будет дальше. Сразу за деревней мы укрылись в лесу. Повидимому, продвигавшиеся по дороге на Бельск русские следовали в конкретный пункт назначения.

Должно быть, они заметили нас, но решили пока не трогать. Возможно, они думали, что все равно мы никуда от них не денемся. Это навело меня на мысль. Когда мы вошли в лесную рощу, были выставлены часовые, а потом мы начали снимать с себя белые маскировочные халаты и выворачивать их наизнанку. Изнутри они были окрашены в зеленовато-коричневый цвет и издалека не отличались от коричневой русской формы. Таким образом, у нас появилось больше шансов, что нас примут за русских и не распознают. До наступления темноты нас не беспокоили.

Затем началась напряженная операция. Мы шагали по снегу, и каждый держался вблизи своего соседа. Мы не могли заходить в деревни и хутора. Надо было пробираться через расположение передовых частей противника по широкой дуге в обход Бельска и попытаться выйти к своим. Самым опасным должно было стать пересечение дороги, по которой продвигались танки.

Время от времени с той стороны все еще доносился шум моторов. Перед тем как тронуться в путь, мы с Кюлленбергом посмотрели друг на друга. Вопрос, кто сможет продержаться, остался невысказанным. Увязая в снегу, мы через час выбрались к дороге. Было видно, как во дворах деревенских домов горели костры. Там уже были русские. Люди залегли во впадинах, а мы с Кюлленбергом подкрались к заснеженной дороге, на которой широкие гусеницы вражеских Т -34 оставили глубокие следы. Движения на дороге не было.

Обстановка была благоприятной, мы собрали людей, и наш переход через дорогу завершился успехом. После этого мы опять пробирались между фермами. К одной из них мы подошли на 50 метров. Русские отдыхали у костра, готовили на нем еду, шумели и чувствовали себя в полной безопасности. Мы воздерживались от любых действий, чтобы не выдать себя и поскорее добраться до своих.

Два часа спустя мы оказались в точке, расположенной к юго-западу от города. Еще через какое-то время мы увидели деревню. Судя по расстоянию и по шуму дневного боя, русские дошли только до этого места. Мы остановились еще раз, а Кулленберг и я осторожно вошли в деревню. Мы спрятались в придорожной канаве и стали ожидать появления людей, своих или чужих. Внезапно на дороге показались два человека, в меховых шапках, бушлатах и с телефонными проводами на шеях. Судя по всему, это были русские.

Так как они должны были пройти совсем близко от нас, и в любом случае мы были бы ими замечены, то нам оставалось только одно, а именно - подпустить их на несколько метров, а потом разделаться с ними. Они приближались к нам неспешным шагом, ничего не подозревая и ни о чем не заботясь. Когда они оказались рядом с нами, мы выскочили из канавы и крикнули: «Руки вверх».

Эти двое оказались застигнутыми врасплох полностью и тут же подняли руки. Потом один из них, оправившись от шока, сказал: «Боже мой, господин лейтенант, как вы меня напугали!» Эти двое были связистами нашего артиллерийского полка. Они должны были проверить телефонную линию к посту передового наблюдателя, который предположительно должен был находиться где-то впереди, то есть там, откуда пришли мы. Это означало, что, сами того не подозревая, мы вместе с нашими восьмьюдесятью солдатами успешно пересекли линию фронта.

В тот день обе стороны) очевидно благодаря темноте, считали, что, заняв дома и фермы, они добились успеха. Вскоре обнаружился и капитан Вильд с другой половиной батальона. Той ночью удалось отдохнуть несколько часов в немецком поместье. Вместе с несколькими людьми я сидел в библиотеке, в которой нашел книгу Стефана Цвейга «Звездные часы человечества». Сидя в кресле, я немного почитал, пока глаза не закрылись, а голова не откинулась назад.

Чтобы уменьшить нагрузку на войска в тяжелом зимнем отступлении, вышестоящим командованием был отдан приказ реквизировать конные повозки. Приказ затронул польских крестьян, которые остались на своих местах, в то время как немцы, со своими тяжело нагруженными подводами, уже бежали на запад.

Крестьянин, у которого я забрал двух лошадей вместе с легкими повозками, очень сильно жаловался. В соответствии с положениями Гаагской конвенции о правилах ведения войны на суше, командир части должен был выдавать расписку за реквизированное имущество. Но для бедного поляка от нее не было никакого толку.

Нисколько не помогли ему и слова переводчика, который сказал, что когда русские оккупируют Польшу, то вся страна будет страстно желать быть с немцами снова. Однако теперь мы могли погрузить пулеметы и ящики с патронами на подводы и время от времени кто-нибудь из нас мог немного отдохнуть.

23 января обер-лейтенант Кюлленберг получил пулевое ранение в живот. Не считая командира, я был последним офицером в батальоне. Днем, при переходе через замерзший ручей, я провалился под лед. Вода пропитала фетровую подкладку сапог. Я продолжал идти дальше, а во время остановок приходилось постоянно двигаться, иначе ноги промерзли бы насквозь. Следующей ночью мне довелось пережить самый идиотский случай за все время этого зимнего отступления.

Я получил приказ принять командование арьергардом. Впрочем, кто бы еще мог сделать это, если там не было никаких других офицеров. Наклонившись над картой командира, единственной в батальоне, негнувшимися пальцами я вынул из планшета карандаш и полоску бумаги. Я читал для себя вслух непроизносимые польские наименования и записывал их на бумаге. Несколько линий, показывающая на север стрелка, и рисунок был готов. После этого я произнес несколько слов, прозвучавших в некоторой степени не по-военному: «До свидания, господин капитан. Лейтенант Шейдербауер докладывает о своем уходе». На это Вильд ответил: «Иди С Богом, мой мальчик, иди».

Рота, в составе всего лишь 14 человек, расположилась в жарко натопленной комнате деревенского дома, согреваясь перед 20-километровым маршем, или лучше сказать, походом. 14 парней уселись на телеги, так что ноги можно было пока поберечь. Подобным образом, с помощью 1О таких «боевых машин», был «моторизован» весь батальон. Голова колонны тронулась в путь, а я с двумя повозками остался позади в качестве арьергарда. Это была темная, почти теплая ночь, и мы не очень мерзли. Неудивительно, что люди дремали и засыпали. По-видимому, с лошадями происходило то же самое.

Неожиданно предпоследняя повозка заехала в канаву и упала на бок. Проснувшиеся от толчка люди едва успели с нее соскочить. «Придурок», ругали они ездового, «кляча несчастная», обзывали они лошадь. Конечно, солдаты вытащили из канавы телегу, погрузили на нее упавшие ящики с патронами, натянули свои капюшоны и уселись на повозку снова. Они были раздосадованы потерей примерно 10 минут и тем, что отстали от батальона.

Мы продолжали ехать, а люди продолжали дремать. Но я не спал, освещал свой рисунок огоньком горящей сигареты, сверялся по компасу и ждал появления развилки, откуда шла дорога на запад. Но она не показывалась. Мы проехали мимо ярко освещенного дома, перед которым стояла грузовая машина. «Значит, мы не последние», - сказал один из солдат. Постепенно обстановка стала выглядеть для меня подозрительной, так как мы проехали уже слишком далеко на север. Но тут мы услышали перед собой стук тележных колес и решили, что впереди движется наш батальон.

Из темноты выступили очертания домов. Несомненно, это была деревня, в которой батальон дожидался подхода своего арьергарда. Расстояние сокращалось, и силуэты домов, деревьев и повозок становились все более отчетливыми. Должно быть, туда пришли и другие части. Мы обогнали несколько подвод, пока какое-то препятствие не вынудило нас остановиться. Я соскочил с телеги, чтобы вместе с санитаром Францем поискать капитана Вильда. Мы проходили мимо одетых в белое фигур, и неожиданно нас спросили по-русски: «Кто такие?» Я предположил, что задавший вопрос человек был русским добровольцем, многие из которых служили в наших тыловых частях, и не обратил на него внимания. Но потом этот парень сделал подозрительное движение рукой, и в ней оказалось оружие.

Франц сразу же врезал ему в подбородок. С громкими воплями, падая на спину, он закричал: «Германцы, германцы!» Захлопали выстрелы, и послышались крики. В русском обозе, в который мы въехали, было полное замешательство. В темноте никто никого не мог распознать. Я крикнул: «Уходим! В поле». С этой деревенской улицы и от русских повозок надо было убираться подальше. Единственным вариантом для нас было поле слева от дороги, потому что справа она была заблокирована. Франц держался рядом со мной. Других людей поглотили ночь И снег. После часа усердных поисков и приглушенных криков из четырнадцати своих солдат мы нашли только семерых. После этого мы пошли дальше, без повозок и без пулеметов. Медлить было уже нельзя, так как с рассветом нас мог обнаружить противник. Это был единственный раз в моей солдатской жизни, когда я заблудился в ночное время.

Небо было покрыто облаками, Полярной звезды не было видно, а чувство направления подвело меня. Я был уверен, что запад находился на востоке, но компас показывал обратное. Я не мог решить, чему доверять, своему инстинкту, который еще меня ни разу не подводил, или показаниям компаса. Все же рассудок и выучка оказались сильнее, и доверие к компасу спасло нас. Мы шагали по направлению, которое компас определял как западное. Временами нам приходилось пробираться по колено в снегу.

Через некоторое время показался какой-то хутор. Там мы должны были спросить дорогу. К счастью, у меня были записаны наименования населенных пунктов на пути нашего отступления. Я не мог посылать туда людей, все еще находившихся в состоянии потрясения от пережитого, и поэтому снова пошел вместе с Францем. Пока солдаты из нашей маленькой группы остались ждать нас возле дерева, которое мы надеялись потом отыскать, Франц и я, с оружием, снятым с предохранителя, подкрались поближе к дому.

Залаяла собака, но в доме не было света, и ничего не было слышно. Мы стучали и в дверь, и в окно до тех пор, пока не вышел встревоженный крестьянин. Франц, уроженец Верхней Силезии, спросил его по-русски, не появлялись ли там русские, на что поляк ответил: «Нет, вы первые». Улыбаясь про серя, мы заставили его рассказать, как пройти кдороге и как назывались следующие деревни . . Вскоре мы нашли дорогу, и как только стало рассветать, обнаружили в третьей деревне свой батальон. С помощью карты капитана Вильда я установил, что мы пропустили дорожную развилку, проехав лишние пять километров. Как в полку, так и в дивизии командование было встревожено, узнав из моегодонесения, ЧТО тыловые части противника уже находились в той деревне, где мы натолкнулись на русских.

25 января мы подошли к месту, расположенному в 1О километрах от Вислы к югу от города Грауденц (Грудзёндз). С полуночи У нас был двухчасовой привал. После этого надо было идти дальше. Поскольку противник нас не преследовал, то нам пришлось принять только обычные меры предосторожности. Хватило времени и на то, чтобы приготовить для солдат приличное блюдо из тушеного мяса.

Фермерский дом, в котором мы остановились, был покинут жителями. Они бежали на запад, но припасы остались. Два солдата, которые умели это делать, быстро забили свинью. Были нарезаны необходимые. порции, все прочее было оставлено. Я подумал, что теперь иваны тоже смогут приготовить из этого мяса хорошее блюдо, если оно только не испортится ко времени их прихода.

В огромной сковороде, которую жена фермера, наверное, использовала по праздникам и во время уборки урожая, куски мяса издавали такой запах, что у нас просто текли слюни. Снаружи все было тихо, и нам повезло, что мы успели поесть как следует. После трех часов медленного ночного марша мы перешли через замерзшую Вислу.

Саперы укрепили переправу, построив «ледяной мост», И теперь на запад могли перебираться танки и тяжелая артиллерия. В 5.00 в районе Дойч-Вестфаллен моя нога ступила на западный берег Вислы. Оборонительный рубеж проходил вдоль защитной дамбы, за которой тянулась полоса заливных лугов шириной от одного до трех километров, заканчивавшаяся у крутого холма. Примерно в 1О километрах к северо-западу от нас находился город Грауденц с хорошо различимым силуэтом крепости «Курбьер». Названная так по имени прусского генерала, она возвышалась над Вислой.

Защитная дамба на левом берегу Вислы была занята подразделениями, наспех сколоченными на ближайшем фронтовом КПП. Благодаря их присутствию мы получили возможность отдохнуть в последний раз. Еще не все немецкие жители бежали из этого процветавшего когда-то города. Они надеялись, что враг будет остановлен на Висле. Несмотря на обильный ужин, мы продолжали есть до поздней ночи. Еды было много. Пока солдаты готовили кур, я поглощал яичницу из десяти яиц, которые Вальтер раздобыл для меня в обмен на другие продукты. Утром прибыла полевая кухня, и люди получили по полному котелку фасоли с беконом. Шутник Франц сказал, что, по его мнению, фюрер мог бы уже и отказаться от карточной системы. После этого мы стали укладываться спать. Кто-то нашел патефон привел его в рабочее состояние. Из двух имевшихся пластинок была выбрана только одна. Запись речи Адольфа Гитлера под названием «Дайте мне четыре года» слушать не стали. Вместо этого мы слушали старую песню, мелодию которой я помню до сих пор. Из издававшего жестяной звук патефона понеслись слова: «Так любит мужчина в Лиссабоне, Токио и Риме; язык любви одинаков повсюду».

Во второй половине дня 27 января мы заняли оборону на берегу Вислы. Участком моей роты была деревня Югензанд. На заснеженном берегу реки росли ивы. Рядом находилась защитная дамба высотой около пяти метров и с откосами в обе стороны. К востоку от дамбы проходила деревенская улица. С другого края стояли небольшие чистые домики, обсаженные фруктовыми деревьями. Поскольку траншей не было, то мы выкопали себе окопы на дамбе.

В доме, который я выбрал в качестве своего командного пункта, я встретил одного лейтенанта с несколькими солдатами, которые были отпускниками из различных частей. Их высадили на станции Дойч-Коне и собрали в одно подразделение. «Уважаемый товарищ» отправил своих людей спать в сарай, а сам провел ночь с матерью и дочерью в спальной комнате фермера. С наглой улыбкой на лице он предложил мне сделать то же самое. Не сказав ни слова, я посмотрел на него с презрением. Поскольку противник явно нуждался в передышке, как, впрочем, и мы, нам было предоставлено два дня отдыха.

Предоставленная нам противником передышка подходила к концу. Русские снова начали вести пристрелочный огонь. Дамба, улицы и дома находились под несильным, но постоянным огнем из всех видов тяжелого оружия. Когда я стоял на улице возле дома, в дверной косяк попал снаряд противотанкового орудия. Не считая попавшей мне в губу маленькой щепки, все обошлось благополучно.

Однако было непонятно, откуда прилетел этот снаряд. Дом стоял за дамбой и поэтому не мог быть поражен прямой наводкой. Значит, выстрел был произведен с противоположного берега, но с места, расположенного или выше, или ниже по течению. Это указывало на то, что русские замышляли какую-то операцию в нашей полосе обороны. На самом деле, в ночь на 29 января противник переправился через Вислу на участке соседнего батальона в Дойч-Вестфаллене и силами не менее роты занял деревню.

Резервов, с помощью которых их можно было бы выбить оттуда, конечно, не оказалось. Командование дивизии приняло решение отвести наш батальон с занимаемых позиций. Тогда на следующий день можно было бы провести атаку местного значения, с целью отбросить противника на правый берег Вислы. Совещание и отдача приказов проходили на полковом командном пункте в расположенном в деревне Швентен доме лесника. Как и подобало этому случаю, присутствовало много начальников. «Папаша» Дорн обрисовал ситуацию, которую он назвал «дерьмовой».

Этого И следовало ожидать, судя по условиям местности. Поскольку в равнине ледникового происхождения, по которой протекает Висла, укрыться было совершенно невозможно, то рассматривался вариант атаки одновременно с севера и юга, вдоль улицы, от дома к дому. Два штурмовых орудия должны были пробиваться через кустарниковые заросли прямо по берегу, вдоль дальней стороны дамбы, то есть вдоль стороны, обращенной к противнику.

Мне было приказано взять на себя командование группой, которая должна была наступать с юга. Когда мы расходились, мне показалось, что взгляды и рукопожатия были не такими, как обычно. Я чувствовал, что никто из них не хотел оказаться на моем месте, и они радовались, что этот жребий достался не им. Уважение со стороны артиллерийского командира, заметная почтительность офицера противотанковой батареи и отеческая доброта полковника Дорна доставили мне подлинное удовольствие.

Еще я радовался за своего друга Хусинета, сменившего к тому времени капитана Николаи на должности полкового адъютанта. В возрасте 22 лет он был старше меня всего на один год. Он носил Рыцарский Крест и золотой знак «3а ближний бой", был аккуратным, скромным и бодрым. Своим мягким голосом, искренне и по-братски, он сказал: «Береги себя!».

Командование придавало этой операции большое значение, о чем говорил тот факт, что батальону было позволено провести ночь во дворце Сартовиц, находившемся в пяти километрах от передовой. Это типичное для восточной части Германии поместье было расположено над долиной Вислы, откуда открывался изумительный вид на покрытую льдом реку. На переднем плане были маленькие деревни, а дальше к горизонту виднелся город Грауденц с возвышавшейся над ним крепостью.

Но поскольку это величественное здание могло просматриваться противником и были случаи попадания в него снарядов, то мы предпочли прикрытый деревьями парка флигель. Перед тем как заснуть, я дал указания унтер-офицерам. После этого мне пришлось рассказать солдатам о том, что их ожидало на следующий день. В то же время надо было вселить в них уверенность. Это было тяжелее всего.

Я не мог скрыть от них того факта, что шансов уцелеть у нас было немного, но сказал, что они должны были помнить о том, что все мы находились в руках Божьих. Бог был с нами каждый день, как всегда, будет и завтра. Так было написано на пряжках наших ремней. В 3.00, после того как я проспал четыре часа глубоким сном, меня разбудили. Это был батальонный связной. Все еще в полусне, я споткнулся о свои сапоги.

Нам представилась возможность позволить себе роскошь спать без обуви. Я спросил капитана Вильда, что случилось. Он посмотрел на меня и тихо сказал: «Не волнуйся, все отменили, мы продолжаем отступать». Противник расширил свой плаuдaрм, и деревня Швентен была оставлена. Нашему батальону надо было взять ее снова.

Первой целью атаки была ферма, на которой стояло несколько домов. Ферма располагалась на окруженном лесом холме к юго-западу от деревни. Атаку должны были п.оддержать два штурмовых орудия. Со своей ротой, в которой было теперь только 20 человек, я должен был наступать под прямым углом к позициям другой роты, вместе с которой находились штурмовьiе орудия.

Я должен был продвигаться вперед и отвлекать на себя внимание противника, после чего в атаку должно было пойти другое подразделение и штурмовые орудия. Противник заметил наше передвижение, связанное с подготовкой к атаке, и объявил об этом огнем противотанковой пушки. Снаряды попадали в деревья и разрывались над нами. Но дубы и березы оказались крепкими, и это нас спасало. Атака началась после нескольких залпов нашей артиллерии и минометов.

Мы вышли из леса и сразу же попали под огонь противотанковых орудий. Мы залегли, но тут послышался гул моторов штурмовых орудий. Я вскочил и закричал «ура». Дальнейших приказов не потребовалось. Люди пошли за мной. Меня обогнал Вальтер. Русские, их было около взвода, бросились бежать. Мы преследовали их до самой фермы. Противника там уже не было. Остались только противотанковая пушка, зарядный ящик и две печальные русские лошадки. В зарядном ящике мои солдаты обнаружили то, что было русской добычей, а именно целую груду 250-граммовых упаковок немецкого сливочного масла. Выходя из ворот фермы, я увидел нашу наступавшую пехоту и два штурмовых орудия, помахал им рукой и повернулся в сторону противника. Некоторые из нас уже вошли в придорожную деревню Швентен.

Вдоль деревенской улицы в замешательстве бежало не менее двух русских рот. Они, конечно, почувствовали, что находились под угрозой с фланга. Я закричал: "Вперед, в атаку!», и мои люди ответили громким "ура». Значительно превосходивший нас в численности противник бежал. В доме лесника, в котором за несколько дней до этого располагался полковник Дорн и где отдавались приказы на проведение отмененной впоследствии контратаки, я разместил свой командный пункт. Правда, мы были в подвале, в то время как полковник находился тогда на первом этаже. Я осмотрел комнату, в которой проходило совещание. В стене зияла дыра размером около метра. Полковник получил ранение в голову.

В подвале успел поработать русский штаб. На полу и на столах лежали телефонные аппараты и наполовину пустые банки с американскими мясными консервами. На банках были этикетки с русскими буквами. И потом, помещение было пропитано почти не поддающимся описанию запахом простого русского солдата, который я могу ощущать даже сейчас, но думаю, что не смогу его правильно определить. Это могла быть какая-то смесь запахов мокрой кожи и конского навоза, но, возможно, также и запаха немытых тел.

В течение двух или трех дней главный оборонительный рубеж дивизии проходил перед Швентеном. На смену генералу Мельцеру пришел генерал-лейтенант Дрекман. В полдень он посетил мой командный пункт. Среди белого дня, на виду у противника, в шинели с яркими красными отворотами, он проехал на машине вдоль дороги к дому лесника. С трудом мы уговорили его спуститься в подвал. Судя по такому величественному приезду генерала, я сначала подумал, что он был перевозбужден. Но вскоре причина его поведения прояснилась. Было видно, что он выпил слишком много коньяка. Его первоначальная строгость сменилась веселым настроением. Потом он стал говорить о сложившейся обстановке и принял покровительственный и ободряющий тон.

Когда представилась возможность, я упомянул о том, что являлся «последней лошадью в конюшне» полка, имея в виду, что оставался последним ротным командиром, уцелевшим после 14 января. Это не произвело на него никакого впечатления, и он вскоре уехал. Вслед ему Вальтер громко выкрикнул пожелание попасть под снаряд русской пушки. Это научило бы его понимать, что такое страх. Но, к нашему счастью, этого не произошло. В этот же день такое бездумное отношение к безопасности закончилось тем, что маленькому капитану Хайну повезло меньше.

В 1943 году полковник фон Эйзенхарт дал ему прозвище «дружок» Хайн. Стало известно, что командир дивизии проводил офицерское совещание в школе соседней деревни. Должно быть, русские заметили это и радировали своим артиллеристам. Результатом было несколько убитых и раненых, включая капитана Хайна. Однако беспечный генерал не пострадал.

7 февраля русские выбили нас из деревни. Я оставил свой командный пункт в доме лесника и отошел на 500 метров по дороге к поместью Майерхоф. В этом месте один солдат из противотанковой батареи подбил танк-"Сталин" выстрелом из гранатомета "Панцершрек". Теперь линия обороны проходила перед построенным из красного кирпича домом для сельскохозяйственных рабочих. Я расположился на кухне, а вход в это запу, щенное здание находился сзади. Чтобы попасть в дом, надо было подняться к двери по деревянному настилу, высотой около метра. Именно благодаря этому настилу я и остался тогда в живых.

Чтобы немного подышать, я вышел на настил, оставив дверь открытой. Время от времени поблизости разрывались мины. Однако настил был расположен за домом, и казалось, что он прикрывает от минных осколков, разлетавшихся горизонтально. Неожиданно рядом со мной разорвалась мина. Ударом в грудь меня швырнуло через дверь обратно в дом. Вокруг меня собрались солдаты и спросили, не ранен ли я. Поначалу я не знал. Потом увидел и почувствовал, что конечности были целы. Я мог двигать ими, и крови нигде не было.

Что же произошло? Осколок мины, размером всего лишь с ноготь, пробил мою зимнюю куртку. После этого он прошел через 32 страницы топографической карты, которая была сложена в 16 раз, и застрял между полевым кителем и зимним бельем. Сама мина, прежде чем взорваться, пролетела в 20 сантиметрах от меня и наклонной плоскости настила. Все летевшие в мою сторону осколки, кроме одного, попали в настил.

Однако мое намерение послать вытащенный из одежды осколок домой В качестве «сувенира» оказалось неосуществимым. В то время полевая почта почти уже не работала. На следующую ночь мне было приказано провести атаку, чтобы отодвинуть линию обороны немного вперед. Никто не знал, где находился противник.

Русский пулемет «Максим» вел по нам огонь с небольшого возвышения к востоку от дома лесника. Однако с нашей стороны не было никакой артиллерийской подготовки. Мы должны были доложить о готовности к атаке и отбросить противника криком «ура». Было хорошо известно, что русские избегают вступать в бой в ночное время. Но наше командование, очевидно, забыло, что мы уже не были героями первых лет войны. Тем не менее, несмотря ни на что, мы двинулись вперед.

Стояла кромешная тьма. Вскоре от нас потребовались все силы, чтобы не упустить из виду идущего впереди человека. Мы были тенями и силуэтами, кравшимися по заснеженной местности по направлению к стучавшему пулемету. Несомненно, каждый солдат чувствовал, как и я, биение своего сердца. Через какое-то время вражеский пулемет прекратил огонь.

Мы дошли до дома лесника, но он оказался покинутым. Судя по всему, противник отошел по собственной инициативе. Затем мы добрались до южного края вересковой пустоши. После этого начались тяжелые бои, в ходе которых противник с различной степенью интенсивности старался выбить нас из лесистой местности. К 11 февраля мы провели трое суток в лесу и в снегу, без крыши над головой и без сна. В первый день русские попытались войти в лес, но потом от этого отказались.

В течение продолжительного времени я почти не слышал треска и грохота выстрелов стрелкового оружия. Иногда в каком- нибудь лесном углу раздавался похожий на пение свист срикошетивших пуль.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

В романтической тоске мне вспомнилась строчка из детского стихотворения: «Маленькие пташки в лесу, они поют так расчудесно и весело ». Но мне было совсем не до романтики, когда одна из таких «поющих» пуль пробила штанину моих зимних брюк. Лежа в снежных выемках, мы пытались урвать четверть часа или полчаса сна.

Спать дольше не удавалось, потому что со временем мороз, 1О градусов ниже нуля, начинал пробираться через нашу оборванную форму. У меня к этому добавлялась еще одна беда. Мои ноги не мерзли на ходу, но теперь появилась опасность, что они промерзнут насквозь, до самых подошв моих сапог, которые уже превратились в лед. Вечером 12 февраля мы пробрались к дому лесника по фамилии Мишке. Это был единственный дом на многие километры вокруг.

К ночи он оказался набитым солдатами из различных частей. Следуя приказу капитана Вильда, я попытался собрать всех своих людей в одной комнате. Попытка провалилась. Мне пришлось ходить по всему дому, чтобы освободить, по крайней мере, несколько углов. Это было важно, поскольку дом лесника находился в нашей полосе обороны. В любой момент могла атаковать вражеская штурмовая группа. Чтобы иметь возможность ее отбить, командир подразделения должен был обеспечить постоянную готовность своих людей вступить в бой.

Однако этого нельзя было добиться, когда большое число солдат из разных частей лежало по комнатам вперемешку. В первой же комнате я натолкнулся на сопротивление со стороны одного фельдфебеля. Находившиеся вокруг него солдаты, очевидно, его товарищи, освободили место с готовностью, но он, напротив, остался лежать на полу. Я заговорил с ним резким тоном и приказал «как офицер» немедленно встать и вместе со своими людьми покинуть помещение.

На него это не подействовало. После этого я заговорил по-другому: «Даю две минуты. Если приказ не будет выполнен, то буду стрелять». Я не стал дожидаться выполнения своего приказа и пошел к капитану Вильду, чтобы доложить ему об этом инциденте. Вильд сидел при свете моей сальной свечи и холодным тоном, не поднимая глаз, сказал: «Делайте, что хотите». «Господин капитан, я не могу просто так застрелить человека», - воскликнул я. Но капитан Вильд, отважный человек, бывший пастор и старший товарищ, находился на пределе своих сил. Он не выразил своего мнения и не принял никакого участия в том, что меня так возмутило. Он переложил на мои плечи ответственность за принятие решения и за последующие действия и еще раз ответил, безучастно и невыразительно: «Делайте, что хотите».

В нерешительности и в сомнениях я пошел обратно, опасаясь, что тот парень будет все еще лежать в своем углу. Так оно и было. Больше сдерживаться я уже не мог. В состоянии крайнего возбуждения я закричал: «Немедленно встать и покинуть помещение, или застрелю на месте!» Меня сотрясала дрожь. Хотелось знать, выполнит он мой приказ или нет. Когда мои трясущиеся пальцы уже потянулись к кобуре, другой фельдфебель, один из его товарищей, вмешался, чтобы успокоить и утихомирить меня.

Даже его слова о том, что человек, отказавшийся выполнять мой приказ, был испытанным и отличным солдатом, я обернул против него, сказав, что в таком случае ему тем более следовало знать, что он должен был выполнить приказ, как это сделали другие. Но когда я все это говорил, то чувствовал, что мои слова были бесполезными. Этот человек был изнурен до предела, и у него просто иссякли силы.

Что бы произошло, если бы я его застрелил? Ничего бы не произошло. Как и в предыдущих отступлениях и в кризисных ситуациях, долгом старших начальников стало использование оружия в случаях отказа от выполнения приказа. Они могли застрелить нарушителя на месте, без судебного разбирательства. Таким образом, с формальной точки зрения, я имел на это полное право. Относившиеся к этому случаю факты неопровержимо свидетельствовали об отказе выполнить приказ.

Более того, мой командир недвусмысленным образом предоставил мне свободу действий. Фактически приказ был обоснованным. И что эти люди делали на нашем участке? Являлись ли они солдатами, отставшими от своих частей, или они были дезертирами? Для того чтобы установить это, я был слишком возбужден и у меня не было времени. Времени у меня хватало только на выстрел, который должен был восстановить дисциплину и порядок.

-Но я не выстрелил. Этот человек был почти так же изнурен, как и я. Вероятно, подобно мне, он тоже не спал в течение нескольких суток. Скорее всего, он был подавлен физическим, психическим и духовным перен~ пряжением, что привело его к потере контроля над своими действиями. То же самое было бы и со мной, если бы я не был офицером, если бы мне не надо было быть руководителем и если бы меня не охватило сильнейшее возбуждение от непостижимости такого отказа выполнить приказ.

Остатки здравого смысла восстановили во мне чувство соразмерности. Я в достаточной степени восстановил контроль над собой, чтобы задуматься, стоила ли незначительность этого инцидента его смерти. Был ли я прав, настаивая на выполнении своего приказа? Таким образом, я пришел к заключению~ что мне не следовало позволять себе стать виновником его смерти, даже если обстоятельства полностью оправдывали меня и даже если это являлось моим долгом.

Я вышел в темноту февральской ночи. Меня раздирали противоречивые чувства. Формалистический cклaд моего характера страдал от ощущения поражения, и в то же время я радовался победе над самим собой. На какое-то страшное мгновение я держал в своих руках жизнь этого человека и едва не убил его. Ко мне подошел фельдфебель, товарищ бунтаря, и сказал, что я был «прекрасным человеком».

По-видимому, он сразу же проникся ко мне доверием, так как догадался, что я родом из Австрии. Потом, со всей серьезностью, он предложил мне отправиться вместе с ним в Вену. Он сказал, что у него был мотоцикл с коляской, его часть была разгромлена и что с него «уже достаточно». Со мной, как с офицером, сказал он, будет легче прорваться через посты полевой жандармерии. Я онемел. Должен ли я был 2 сделать так, чтобы этого человека арестовали, увели и расстреляли? Я с недоумением покачал головой, не сказав ни слова. Он исчез.

16 февраля мы маршировали в северном направлении к Дубельно. Облачка шрапнельных разрывов указывали на то, что наступление противника будет продолжаться. Так было всегда. Пара часов, возможно, ночь, а может быть, и два дня без даВ,ления со стороны противника. Затем русские атаковали снова, оттесняя и отбрасывая нас назад. К тому времени нас загнали на вересковую пустошь. В течение четырех недель у нас не было «постоянного места жительства». Примерно в полдень осколок мины попал мне в правое предплечье. Он залетел через открытое окно деревенского дома, в котором мы отдыхали. Конечно, это была слишком незначительная рана, чтобы попасть в госпиталь. Но, несмотря на это, охватывавшее меня с утра нервное напряжение спало. Потом я узнал почему.

В небе над другой стороной Вислы был виден привязной аэростат. Немецких истребителей не было. Наша авиация уже давно испарилась. Только на следующее утро один немецкий истребитель попытался приблизиться к аэростату, но был отогнан сотнями русских зениток и другими видами оружия. Тем временем резко похолодало. 17 февраля мы лежали в только что вырытых траншеях в лесистой местности перед железнодорожной линией Грауденц-Кёниц. Русские продвигались через лес. К северу и к югу от нас они 'Вышли к железной дороге. До этого мы держались стойко. Но потом на нас обрушились залпы захваченных русскими немецких реактивных минометов. Мощные взрывы их крупнокалиберных снарядов заставляли трястись неподвижную, промерзшую землю.

Прижавшись к стенкам траншей, мы ожидали окончания обстрела, лишь бы только прекратилась эта адская музыка. Однако, несмотря на огонь реактивных минометов, который оказывал на наши войска сильное деморализующее воздействие, противник наступал нерешительно. Держать его на расстоянии прицельным огнем стрелкового оружия оказалось легко. В очередной раз мой штурмовой автомат с диоптрическим прицелом доказал свою боевую ценность. На следующий день отрезок железнодорожной линии, проходивший через наш участок, был оставлен. мы отступали по мосту, который был приготовлен к подрыву. Он был переброшен через искусственную выемку. Никто не знал, кто должен был взорвать мост и когда и откуда это будет делаться. Так что надо было спускаться на 25 метров в эту выемку, а потом выкарабкиваться из нее на другой стороне. Я не стал себя утруждать и, чувствуя себя невероятно смелым, перебежал по мосту. Конечно, оказавшись на другой стороне, я осознал свое безрассудство.

В следующей деревне был короткий привал. Наглым образом наш отдых был прерван в тот момент, когда из стога сена простучала автоматная очередь и двое наших людей упали, сраженные пулями. Снебольшого расстояния я видел, как один унтер-офицер открыл огонь из своего штурмового автомата, после чего из стога выполз русский. Очевидно, он попытался бежать. Унтер-офицер начал стрелять снова, и вероломный поступок был отомщен.

Через несколько дней капитан Вильд перевел меня в свой штаб, если его еще можно было так называть. Но он, безусловно, хотел для меня перемены в лучшую сторону или немного поберечь, потому что я действительно был последним офицером, остававшимся там после 14 января. Во всяком случае, это не имело для меня большого значения, я просто носился на ногах с места на место.

Командовал ли я десятью солдатами своей роты, или помогал капитану командовать батальоном из 50 человек, в этом не было существенной разницы. Мы отошли еще дальше. На узкой проселочной дороге, которая проходила по полю в середине леса, мы находились в 20 километрах к югу от Прейсиш-Штаргард и в 60 километрах от побережья Балтики в Данциге. 24 февраля капитан Вильд отмечал свой тридцать пятый день рождения.

Унтер-офицер полевой кухни не забыл его. Он принес торт в дом лесника, в котором мы отдыхали. Во время отступления торт был испечен только наполовину, но он доста:л его только после того, как накормил нас жареной свининой, и уже никто не хотел есть. Сидя в брошенном доме, на обитом бархатом дедовском стуле, принадлежавшем леснику, я положил ноги на стоявшее напротив меня кожаное кресло. Меня охватило чувство сильной усталости. Через какое-то время я был разбужен взрывом противопехотной мины. Было два часа ночи. Должно быть, на нее наступил вражеский разведчик. «Какого черта, - подумал я, - противник никогда не атакует ночью». Больше меня ничего не беспокоило. Я хотел спать. «Пошли вы все ... !» Такими были мои полусонные мысли.

На равнине, сразу за лесом, батальон занял широкую полосу обороны. Мы могли держаться только в ключевых пунктах. Утром 26 февраля мы отбили атаку русского подразделения, проводившего разведку боем. После этого противник остановился. Было заметно, что русские нуждались в передышке. Они остались в лесу, готовясь к очередной атаке.

Благодаря этому у нас появилась надежда на несколько дней отдыха. Неожиданно исчез снег. Его поглотило теплое мартовское солнце, и над потемневшими полями подул мягкий ветерок. На лугах стали появляться первые ростки зелени. Моим воображением завладела иллюзия пробуждавшейся жизни. Свое зимнее обмундирование мы сдали в тыл. Опорным пунктом обороны нашего батальона была железнодорожная станция Гросс-Волленталь.

Она находилась на левом фланге и была занята остатками моей 1-й роты. В ней было 15 человек, а командиром был недавно прибывший лейтенант. Они расположились в станционном здании, и у них был хороший сектор обстрела. За прочными кирпичными стенами они чувствовали себя защищенными. Это была типичная для небольшого городка кирпичная станция, каких в северной Германии было великое множество. Незадолго до этого она еще действовала. В здании еще стоял присущий всем вокзалам запах. Маленький домик, в котором располагался командный пункт, имел тонкие стены. Единственная комната находилась на обращенной к противнику южной стороне.

Мы были очень измотаны, нами овладела апатия, и тяга к комфорту взяла верх над уставными требованиями безопасности. Вместо того чтобы разместиться в конюшне, мы заняли комнату, выходившую окнами к противнику. В ней было две кровати, в которых солдаты и офицеры спали по очереди, конечно же, не снимая с себя сапоги и одежду. Такого покоя не было уже давно. Я мог сосчитать на пальцах те дни и ночи, когда я мог спать без сапог.

В тех боях это продолжал ось все время. Во сне я услышал стук и это отвратительное шипение взрывателя ручной гранаты, которая должна была разорваться. Мне снилось, что вражеская штурмовая группа выбивает нас из дома и в комнату брошена граната. Все еще в полусне я выпрыгнул из постели, и смех моих товарищей разбудил меня полностью.

Однако в этом сне была и доля истины. Снаряд полевого орудия пробил стену над моей головой, спинку деревянной кровати и застрял в противоположной стене, с которой еще сыпалась штукатурка. 4 марта 1945 года передовой наблюдательдоложил о передвижении крупных сил противника из Гросс- Волленталя на север.При одновременной поддержке с воздуха, противник начал артиллерийскую подготовку, отличавшуюся особой интенсивностью в полосе обороны 7-го гренадерского полка. За этим последовала массированная танковая атака по направлению к линии железной дороги со стороны Гросс-Воленталя и Нойбухена.

Так описывает история полка начало этого дня. Как я вспоминаю, под сильный огонь попал соседний участок слева. Находившаяся позади и левее нас господствующая высота к северу от Гросс-Волленталя оказалась в руках противника. Рота, то есть 15 наших солдат, получила приказ отбить эту высоту. Сначала нам надо было немного отойти назад. Потом мы подтянулись К нашим артиллерийским позициям, чтобы получить возможность охватить потерянную высоту полукругом. Все это время противник подвергал прилегающую местность сильному обстрелу из тяжелого оружия, в особенности отдельно стоявшие дома фермеров. Русские догадались, что там находились наши огневые позиции. У подножия высоты, рядом с последней фермой под деревьями стояли полевые гаубицы, которые вели огонь. Наше передвижение к открытой возвышенности было замечено.

Со стороны противника был открыт сильный минометный огонь. Вокруг нас повсюду было слышно, как свистят и разрываются мины. С самого утра у меня было мрачное предчувствие, и когда то, чего я так боялся, произошло на самом деле, я почти что успокоился. Сначала я бросился на землю, но вскочил слишком рано, чтобы продвинуться к дому, полагая, что там будет легче укрыться. По-видимому, из-за грохота взрывов я не услышал минометных выстрелов.

Острая боль от серьезной раны в левой ягодице заставила меня залечь. Я пополз кдому. Вдобавок я чувствовал, что мне не хватало воздуха, и это меня тревожило. Стало понятно, что у меня пробиты легкие. Один из моих связных втащил меня в дом, где меня уложили на охапку соломы. Санитар артиллерийской части сделал мне перевязку. Дыхание у меня было поверхностным, и я задыхался.

Добраться до тылового перевязочного пункта было лучше всего с полевой кухней артиллеристов, которая только что прибыла на огневые позиции. Меня должны были взять на конную повозку. Но прошло еще четверть часа, показавшиеся мне вечностью, прежде чем она была готова тронуться в путь. Затем меня подняли в маленький фургон. Места для лежания не было, и поэтому я должен был сесть рядом с ездовым.

Но я скорее висел, чем сидел на его сиденье, уцепившись одновременно за ездового и за железный поручень. Началась сумасшедшая гонка. Над нами пролетали вражеские самолеты. Ездовой не стал рисковать, съехал с дороги и погнал обезумевшую от страха лошадь по лугам и полям.

Повозка тряслась и подпрыгивала на кочках, бороздах и траншеях. Это было настоящей пыткой. Меня выгрузили в штабе какой-то части, где доктор сделал мне укол против столбняка. Потом меня погрузили на санитарную машину. После бесконечно долгого переезда меня доставили в отделение полевого госпиталя при штабе нашего соседа, 35-й пехотной дивизии.

Там, в здании маленькой сельской школы, раненых укладывали на солому. Офицер медслужбы сортировал нас не по воинскому званию, а в соответствии с неотложностью оказания помощи. Все были равны перед Богом и ножом хирурга. Из двух классных комнат одна служила операционной, а в другой готовили людей к операции. Меня раздели и с помощью уколов немного успокоили. Закончив работу с одним человеком, хирург сразу же занялся мной. Частью на животе, частью на правом боку, я лежал на операционном столе.

Операция проводилась под местным наркозом. Врач задавал мне вопросы и заставлял на них отвечать. В это время я слышал, как из входного отверстия в груди с бульканьем выходит наружу воздух, и чувствовал, как обрабатывают рану. Сколько это продолжалось, я не имею понятия. Судя по тому, что они говорили, мне зашивали кожу. К тому времени, когда действие наркоза стало уже подходить к концу, был извлечен крупный осколок из задницы и еще один, застрявший рядом с позвоночником. Старший офицер медицинской службы, доктор Брюн спросил, не хочу ли я оставить их на память.

Я ответил: «Пропади они пропадом!» Для напоминания о войне было достаточно и шрамов. Но осколок в легком мне суждено носить до конца жизни. После операции меня перенесли в маленькую комнату.

На одной из двух стоявших там коек лежал человек, раненный в живот. Посмотрев на него, я узнал в нем командира разведывательного батальона 35-й пехотной дивизии. Он был майором и имел Рыцарский Крест. Иногда мы с ним разговаривали. Но почти с самого начала у меня появилось странное чувство, что его состояние было безнадежным.

Однако мой случай тоже считался серьезным. За нами ухаживал очень толковый обер-ефрейтор медицинской службы. На его кителе был приколот Крест за военные заслуги 1-класса, что свидетельствовало о его квалификации. Каждые полчаса, как мне показалось, он приходил в нашу комнату и делал мне уколы в верхнюю часть бедра. За два проведенных там дня я получил не менее 80 уколов. Это привело к тому, что у меня на несколько лет онемели ноги выше колена.

На следующую ночь жизнь майора подошла к концу. ОН задыхался все больше. Наверное, у него был сердечный приступ. Вместе с доктором Брюном пришли санитары, которые принесли кислородный прибор. Однако помочь несчастному они уже не могли. Я остался один. Смерть моего товарища затронула меня не очень глубоко, поскольку я и сам был слишком слаб. На следующий день медик сказал мне, что ночью прорвались танки противника. Они были уже очень близко от нас, и врачи опасались, что им придется оставить нас русским. По слухам, в руки противника попали два капеллана дивизии, протестантский и католический.

8 марта, через четыре дня, меня увезли. Санитарная машина доставила меня и других раненых на станцию. Кажется, это была станция Прейсиш-Штаргард, где нас поместили в вагоны для перевозки скота и положили на солому. Во время погрузки какой-то мерзавец санитар украл мой пистолет. Это привело меня в состояние беспомощной ярости. Хорошо хоть, что сразу пОСле ранения я отдал свои часы связному Францу.

В Данциге нас перевезли на машинах в Политехнический институт, который был переоборудован под госпиталь. Сначала вместе с примерно 50-ю другими тяжелоранеными я лежал в большом зале. Состояние мое было тяжелым, я задыхался. После короткого врачебного осмотра санитары немедленно отнесли меня в операционную. Санитарами были французские военнопленные, которые послушно выполняли все, что от них требовалось. Из своего планшета, который не был украден, я вынул остававшиеся у меня сигареты и с благодарностью отдал их французам.

Операционная напоминала огромную человеческую бойню. Помещение было наполнено испарениями от крови, гноя, пота и грязи, от повязок и дезинфицирующих средств. Один доктор только что закончил делать круговой надрез руки, потом начал ампутацию предплечья у другого раненого.

Я все это видел, хотя и находился в полубессознательном состоянии. В качестве операционных медсестер работали голландские студентки. Безусловно, они были «подневольной рабочей силой" и приобретали там ужасный практический опыт. Я обхватил рукой шею одной из этих добрых и заботливых сестер, и началась операция по удалению жидкости из легких. Недостаток воздуха и невыносимый запах настолько меня ослабили, что я почти не ощутил резкой боли, когда врач сделал мне прокол. В ходе этой,процедуры из легких было откачано 700 кубических сантиметров жидкости. Неудивительно, что я боялся умереть от удушья. После этого я смог снова дышать в течение двух недель. В следующий раз было удалено пол-литра жидкости, а затем только 20 кубических сантиметров. В конечном счете необходимость дальнейших процедур отпала.

К тому времени понадобились дополнительные помещения. Раненых отсортировали и освободили несколько коек. В госпиталь прибыла целая делегация во главе с генералом медицинской службы. В его окружении находился один дородный медик, похожий на директора фабрики. Несомненно, он совсем недавно был прихвачен призывной комиссией и спрятался в какой-то медицинской части. Когда толпа врачей проходила мимо моей койки, я попросил этого «медика» подать мне надувную подушку, которая лежала у моих ног.

Он ответил, что мне следовало попросить кого-нибудь другого, так как это не входило в его обязанности. Я не поверил своим ушам, потерял самообладание и вышел из себя. С тяжелым ранением, бледный, небритый, с впавшими щеками и свалявшимися волосами, я лежал на деревянной койке. На стуле рядом с ней лежал мой полевой китель со всеми наградами, включая серебряный знак за ранение.

А передо мной стоял этот жирный, процветающий человек. Разодетый, с прилизанными волосами, он имел наглость заявить, что не должен оказывать одну небольшую услугу, состоявшую в подаче одной маленькой вещи. В течение всей своей офицерской службы я никогда так не терял контроль над собой перед подчиненными и так не кричал, как в этом случае. Собравшись с остатками сил и дыхания в своем жалком теле, я обрушил всю ярость бойца с передовой против «проклятых тыловиков».

«Там, на фронте, нас расстреливают на куски, а эта свинья, которая никогда в своей жизни не слышала свиста пуль, не хочет подать подушку раненому". Я просто обезумел. Меня душили слезы. Некоторые господа из состава делегации были поражены и пришли в негодование. Чтобы меня успокоить, пришли люди из персонала госпиталя, а эта карикатура на доброго самаритянина поспешила покинуть помещение. Ночью в этой комнате было еще страшнее. Каждый вечер мне давали морфий, но его притупляющее воздействие продолжалось только несколько часов.

К часу ночи я просыпался в запачканной постели и терпеливо ожидал прихода сестры, которая раздражалась от того, что ей надо было прибираться за мной. Никогда я не видел, чтобы в одном месте было собрано так много страдания, как в этой комнате. На соседней койке солдат, совсем еще мальчик, постоянно просил воды. Получивший ранение в живот, он был недавно прооперирован, и ему не разрешалось пить.

Все старались заставить его понять это, но не смогли. В какой-то момент, когда за ним не наблюдали, он открыл свою грелку. Я был слишком слаб, чтобы суметь отговорить его, и он с жадностью проглотил содержимое. На следующее утро он был уже мертв. Напротив меня у другого человека были раздроблены ноги. Спокойно и отрешенно он лежал на своей койке. Так он и умер.

С другой стороны, эти впечатления, какими бы угнетающими они ни были, придавали мне мужество, и я старался собраться с силами. Намерения умирать у меня не было. Во мне зарождалась надежда выбраться оттуда. Конечно, город был окружен, а я был непригоден для транспортировки. Несколько дней у меня держалась высокая температура, но это должно было пройти, и тогда, думал я, на самолете или на корабле, но я обязательно смогу спастись. С огромным трудом мне удалось нацарапать несколько строчек матери и Гизеле.

Гизела их получила, а мать нет. Потом меня перенесли в комнату на втором этаже здания. В ней стояло шесть деревянных коек. Мои новые товарищи, все офицеры, были, как и я, тяжело ранены, но, судя по всему, их жизнь была уже вне опасности. Моим соседом справа был Франц Манхарт, лейтенант-зенитчик из Графенберга в Нижней Австрии. У него была раздроблена левая рука, но он мог ходить.

Напротив, с ампутированной левой рукой, лежал обер-лейтенант противотанковой артиллерии Наберт из Швейдница. Когда Наберту делали перевязку, то от обрубка его руки исходила такая вонь, что всех нас постоянно тошнило. Слева от меня лежал капитан-танкист, у которого было раздроблено правое бедро. Он все время пытался пошевелить пальцами на ноги. Потом его забрали на операцию, и он вернулся без правой ноги.

Проснувшись после наркоза, он обеими руками нащупывал то место, где у него раньше было колено. Он все еще чувствовал его. Осознание того, что он перенес ампутацию, оказало на него сокрушительное воздействие. Задыхаясь, он втягивал в себя воздух сквозь сжатые зубы, а потом, не издавая ни единого звука, в ужасе обхватывал голову обеими руками.

Вечером 25 марта он был увезен людьми из его части. Предполагалось, что ночью в порт зайдет эсминец, который возьмет его на борт. Как я узнал после войны от господина фон Гарна, наша дивизия тоже послала группу людей, чтобы забрать из госпиталя раненых. Очевидно, они не смогли выполнить приказ должным образом, потому что меня не нашли. Вне всякого сомнения, они были только на первом этаже. Сейчас бесполезно размышлять о том, как сложилась бы моя судьба, если бы я добрался до Дании на корабле вместе с остатками своего полка.

Фронт приближался. Котел окружения сократился до размеров осажденного города, который был объявлен «крепостью». Из комнаты в комнату ходил старый офицер-резервист, инвалид Первой мировой войны и учитель по профессии. В качестве офицера по «национал- социалистическому руководству» он пытался вселить в нас уверенность в конечной победе. Всерьез его больше никто не воспринимал. Но я еще надеялся, что меня смогут вывезти.

Спустя три недели после ранения, за одну ночь высокая температура снизилась до нормальной. Кризис миновал. Меня охватила эйфория выздоровления. Доктор объявил, что я был пригоден для транспортировки. Но было уже поздно. Бухта была блокирована. Рассказывали, что за два дня до этого из порта вышло последнее госпитальное судно. Однако оно было торпедировано и затонуло с сотнями раненых на борту. Кроме того, на нем было большое количество беженцев. Это означало, что я пытался идти наперекор своей судьбе. В очередной раз мне пришлось смириться и подчиниться неизбежному.

На койку капитана поместили пожилого лейтенанта службы снабжения. Он был очень пьян и, судя по всему, в этом состоянии и был искалечен осколком бомбы. Вскоре он умер, все еще находясь в состоянии опьянения, в котором, несомненно, пребывал последние дни и часы своей жизни. Когда его забирали, я попросил отдать мне его пистолет. Я все еще предполагал воспользоваться им.

- Тем временем русские и английские самолеты бомбили город. Бомбы сыпались днем и ночью. Падали снаряды тяжелой артиллерии. В парке Политехнического института заняла позиции зенитная артиллерия. Грохот близких разрывов перемежался резкими ударами наших пушек. Мы лежали на полу, на самом верхнем этаже здания. Во время очередного обхода мы спросили дежурного офицера медицинской службы, нельзя ли разместить нас в подвале. Он ответил такими словами: «Надеюсь, вы не очень испугались, господа?» Говоря это, он улыбался, но в то же время оставался под прикрытием дверного косяка.

Очевидно, он считал некоторых из нас виновниками этой войны. Возможно, он считал, что мы должны понести справедливое наказание в виде бомбы. Наверное, так оно и было, иначе бы он распорядился перенести нас в подвал.

Теперь даже дежурный санитар нечасто набирался мужества, чтобы подняться из подвала наверх. Когда это было совершенно необходимо, он приносил еду. В то время как на продовольственном складе имелось сливочное масло и другие продукты, нам выдавали только жидкий морковный суп. Иногда было несколько ломтиков хлеба с плавленым сыром и мармеладом. Однако прямо на наших глазах этот санитар ел шоколад и бессовестно заявлял, что раненым он не положен.

Все эти симптомы указывали на неминуемый конец. Это была катастрофа, которая происходил а вокруг и внутри нас. Разве мы заслужили такую судьбу? Надо ли было оставлять нас издыхать как жалких бездомных собак? Или оставить на милость большевиков? Горечь и разочарование охватили меня и моих товарищей. В комнате царило молчание. Никто не говорил. В поворотный момент жизни каждый из лежавших в таком ужасном состоянии на полу находился в одиночестве.

27 марта 1945 года, во вторник перед Пасхой, день начался ярким весенним утром. Ни доктор, ни санитар не появились. Огонь вражеской артиллерии становился все более интенсивным. От прямого попадания снаряда в стену здания оконные рамы с треском рухнули внутрь нашей комнаты. Затем послышалась винтовочная стрельба. Итак, стало ясно, что больше никому не удастся уйти.

Мы были предоставлены судьбе. Но тут я подумал, почему это я должен считать, что ход моей жизни должен всегда быть только хорошим и гладким? Кто я такой, чтобы считать свою жизнь такой важной? До меня дошло, что я был всего лишь крохотной запасной частью огромной военной машины Германии. Но к тому времени она явно застопорилась. Моя рука еще раз потянулась к пистолету. Я взял его, но потом положил на место. Мысль о самоубийстве отпала.

Неожиданно я понял, что важная часть моей жизни, безусловно, подходила к концу. Однако жизнь, хотя и при совершенно других обстоятельствах, будет продолжаться. Все еще стоило продолжать жить, но не поддаваться самому себе. Меня охватило восхитительное чувство ясности. С молитвой я ощутил уверенность в том, что Бог не оставит меня в беде и что Он будет с нами, со мной. Потом я долго размышлял о матери. Погруженный во все эти мысли, я все больше и больше отделял себя от окружавшей меня обстановки.

Появился другой санитар. Он объявил, что госпиталь сдан русским и ему приказано собрать пистолеты и награды. По его словам, два доктора и десять санитаров остались с тяжелоранеными, которых было около 800 человек. «Уже поднят белый флаг», - сказал он.

Прошел еще час. Франц Манхарт стоял у окна и сообщал нам об обстановке. Он видел, как отступала наша пехота и как все ближе и ближе подходили русские. Тем временем периодически возникали моменты тревожного спокойствия. Наконец, послышались голоса. Они приближались. Помню, что несколько раз раздался громкий возглас: «Андреев!» Это были те же самые невнятные, гортанные звуки, которые я в первый раз услышал за три года до этого под Гжатском. Эти голоса оказали на меня точно такое же воздействие, как и тогда. Обе створки двери распахнулись, и вошел первый русский.