Великая Победа. Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

Публицистика войны

1944 год

Леонид Соболев

"Севастополь"

Над всем широким полукольцом фронта от Северной стороны до Балаклавы воздух гремит, раскалывается, гудит, перекатывая грохот залпов: идет артиллерийская подготовка штурма Севастополя. Снаряды тяжело шелестят над головой, беспрерывно и нескончаемо,— и временами кажется, что мы находимся под сплошным металлическим сводом, перекинутым от наших огневых позиций к переднему краю немцев.

На гребне знакомой высоты, длинным горбом выгнувшейся перед наблюдательным пунктом, вдруг прорастает высокий и частый лес : у правого края гребня одно за другим быстро встают в ряд фантастические деревья из земли и дыма. Стена гибели еще стоит над дотами и траншеями, покачивая свою пышную черную листву, а рядом с ней, продолжая ее, уже прорастает на гребне новый лес, и не успевает он слиться в сплошную пелену, когда еще левей вновь взвиваются в небо тесным и точным рядом черные дымы.

Это «катюши» дали по высоте 282,0 три последовательных залпа. На минуту-полторы общий гул стрельбы заглушается плотным рокотом их разрывов — как будто рядом простучала длинная очередь пулеметов, тысячекратно усиленного в звуке и в разрушительной силе.

К исходу первого часа весь горизонт перед нами уже неразличимо затянут дымкой и пылью разрывов. Темные облака все выше встают над горами, отделяющими нас от Севастополя. Гроза разразилась над фашистскими захватчиками — гроза гнева, расплаты, возмездия.

В начале войны Севастополь дал родине драгоценные восемь месяцев задержки немецкого наступления. Оттягивая на себя войска, предназначенные для удара через Керченский пролив на Кавказ, продолжая оставаться во вражеском тылу опаснейшим плацдармом и угрозой,— Севастополь выигрывал в войне время, так нужное родине для подготовки встречного удара.

Моряки и красноармейцы держали Севастополь, а далеко от них, в глубине огромной нашей родины — на Урале, в Сибири, в Средней Азии — разворачивалась военная промышленность, ковалось оружие победы.

И вот во всей великолепной мощи оно пришло сюда — оружие, созданное родиной за два года разлуки с Севастополем. Оно пришло освободить героический город, чья самозабвенная борьба помогла рождению этого оружия. Густой бас тяжелых орудий и оглушающие хлопки штурмовой артиллерии, яростная скороговорка крупнокалиберных «катюш», ураганный вой стремительных «илов» и высокое гудение бомбардировщиков, прерываемое тяж елы ми плотными ударами бомб...

Если б люди, которые великим своим трудом бойцов глубокого тыла создали это оружие, могли увидеть его вот так — все разом, в общем согласном действии, в могучей силе одновременного удара! С какой гордостью и удовлетворением слушали бы они этот голос победы, подготовленной их собственными руками!

Позже, на скатах Сапун-горы, мы увидели следы этой прошумевшей грозы. Все три километра склона были и зры ты, все было в свежих огромных ямах. Земля здесь вся перевернута травою вниз. Сперва нас поразило малое количество трупов,— мы знали, что вся гора была занята немцами.

Но, бродя по склону и натыкаясь на торчащие из земли руки и ноги, на стволы орудий, заваленные к ам нями, на прутья арматуры дотов, которые выглядывали из желтой ямы причудливыми букетами засохших, перепутавшихся ветвей,— мы поняли, что видимых следов здесь ожидать не следует: между двумя соседними воронками было едва три-четыре шага не тронутой металлом земли.

Только так и можно было прорвать сильнейшую оборону немцев на Сапун-горе, как, впрочем, и в других узлах сопротивления. Если бы не удалось добиться такой плотности, силы и меткости огня, то при первой же нашей атаке исправно отработали бы все минные поля, и все фашистские доты, дзоты, щели, огневые точки встретили бы атакующих ливнем свинца.

За Сапун-горой мы зашли в оставленный бежавшими солдатами бетонный дот. Он живо напомнил мне доты линии Маннергейма: такие же толстые стены, броневые укрытия, узкие амбразуры, таблицы пристрелянных до метра рубежей, солиднейшее убежище в нижнем этаже...

Сила такой крепости, на которую немцы потратили два года труда, могла быть раздавлена только прямым попаданием. Однако это не значит, что после такой блестящей артиллерийской подготовки нашей пехоте оставалось лишь пройти триумфальным маршем: высота Безымянная, расположенная возле Сапун-горы, встретила батальон Дебальцевского полка жестким огнем. И там, спасая от него товарищей, ринулся на амбразуру дота красноармеец Н. Афанасьев. Он был убит, но тело героя закрыло амбразуру — и рота прорвалась...

Словно какая-то сила восторга, торжества и жажды окончательной победы несла людей на траншеи, доты, на орудия и пулеметный огонь отчаянно сопротивлявшегося врага, несла вперед, к Севастополю. Последние километры до него наши передовые части прошли одним рывком, за несколько часов — штабы не поспевали отмечать продвижение частей. К середине дня 9 мая войска ворвались в город. Начались уличные бои. Они закончились к ночи, а рано утром мы пробирались к Севастополю, лавируя на машине по шоссе между войсками, орудиями, танками.

Все это стремилось к Херсонесу для последнего расчета: там, на мысу, вдающемся в море, у гитлеровцев был подготовлен последний рубеж для прикрытия посадки на плавучие средства. Обогнать эту лавину было невозможно. Мы оставили машину и пошли пешком.

С жадностью я всматривался в медленно раскрывающуюся передо мной картину великого города. Раннее солнце сияло на небе, по-утреннему бесцветном, и вода бухты, не отражая еще яркой синевы, блестела светлой гладью. Справа, на скалах, лепились крохотные домики Корабельной стороны, зияющие темными пятнами сгоревших кварталов, лишь изредка радовали глаз целые крыши и садики. Слева, на зеленой высоте Исторического бульвара, виднелось здание панорамы Севастопольской обороны. Издали оно казалось целым, но обугленный каркас купола чернел на небе острыми прутьями, торчащими, как иглы тернового венца — знака страдания и мук.

У выхода в море бессмертным видением флотской славы вставал из воды Константиновский форт. Черный дым покачивался над центром города высоким столбом. Гудели в небе штурмовики, идущие на Херсонес, грохотала за Рудольфовой горой артиллерия, добивая там фашистов.

На высоких развалинах алели флаги, поставленные ворвавшимися ночью в город первыми нашими бойцами. Все это навсегда запомнилось на медленном шаге. Торжественное раздумье волновало сердце. Каждый камень передо мной был дважды полит русской кровью его защитников.

Если бы я поддался чувству, я стал бы на колени и земным русским поклоном поклонился бы великому городу двух оборон, мученику двух осад, огромной могиле тысяч героев, братьев моих по морю, по чести, по оружию. оссе спускалось в Лабораторную балку, и первые севастопольские дома, лепясь по горе, встретили нас. Тут, неподалеку от вокзала, в кювете шоссе, мы увидели первый труп фашистского вояки, убитого в уличном бою.

Он лежал в пыли и ничтожестве, навзничь, в зеленом своем лягушачьем одеянии. В левой его руке был зажат автомат, в правой — курица. Хозяйка домика, увидев, что мы с удивлением рассматриваем эту карикатуру, неожиданно воплотившуюся в действительность, пояснила: — Это, как к вечеру стрельба пошла, он заметался, схватился бежать, заскочил к соседке на двор, ухватил курицу и вниз. Тут его наши и подстрелили...

Мы пошли дальше, дивясь на это свидетельство неистребимой тяги к грабежу, пересиливающей даже страх. Вокзал открылся перед нами грудой камней, дыбом вставшими рельсами, длинными рядами вагонов с фашистским гербом: холодильники, пассажирские, товарные, платформы... Десятки их были сброш

ены в море, но эти остались. В бухте за вокзалом, накренившись, стоял взорванный плавучий кран, а за ним по всему берегу торчали из воды мачты и трубы, мостики и надстройки немецких кораблей, потопленных бомбами наших летчиков. Черными обломками стен виднелся по берегу разрушенный порт, и группа наших бойцов уже тушила пожар большого склада.

Знакомой дорогой над бухтой мы поднялись от вокзал а к улице Ленина. Совинформбюро два года назад сообщало: «За восемь месяцев обороны Севастополя враг потерял до 300 ООО своих солдат убитыми и ранеными. В боях за Севастополь немецкие войска понесли огромные потери, приобрели же — руины».

Да, это так. Одни руины. Город разрушен десятками тысяч бомб, сброшенных на него за время осады. Мы прошли все главные улицы города — и не видели ни одного целого дома. Только два — водная станция «Динамо» и санаторий возле нее — похожи на дома. Все остальные разрушены. Дом Красного флота, библиотека, театр, Исторический музей, кинотеатр, гостиницы «Интурист», «Франция», «Приморская», штаб флота, чудесный дворец на горе — филиал Дома Красного флота, огромный Дом подводников, Сеченовский институт, Дом специалистов на улице Карла Маркса — все это или торчащие стены, или просто высокие груды камней.

С волнением подходили мы к Приморскому бульвару. Я искал глазами вздымающуюся из воды белую колонну, с которой орел осеняет широкими крылами бухту,— п амятник погибшим кораблям, затопленным черноморцами в первой Севастопольской обороне. За деревьями бульвара вздымался тот огромный столб дыма, который был виден еще издали,— у берега горел танкер, подорванный нашей авиацией и прибившийся к бульвару. Памятника не было видно, и горькое чувство кольнуло меня.

Но внезапный порыв ветра сильно качнул облако дыма — и на мрачном его фоне великолепно и празднично просияла стройная белая колонна. Она прорезала зловещий черный дым светлым видением несокрушимой, неуничтожаемой силы. И на миг мне показалось, будто я вижу, как из руин и дымов, из развалин и пожарищ вновь встал над бухтой прекрасный город — целый, великолепный, в зелени и в цветах, живой и счастливый город-герой, воспитавший два поколения верных сынов отчизны — севастопольцев.

Так будет. Кончится война — и родина восстановит Севастополь, колыбель мужества, верности и славы, во всей его величавой красоте, и памятники героям второй обороны встанут на высоких скалах над Черным морем, и здание панорамы второй Севастопольской обороны зай мет другую высокую гору, перекликаясь с первой, и венец двойной слав осенит Севастополь.

Но сегодня... Сердце сжимается при взгляде на город. Отвратительные следы фашистского сапога оскорбляют великие могилы. Против Сеченовского института физических методов лечения — изуродованного, разрушенного, взывающего к мести печальным видением обезглавленных снарядами статуй — стоит аппарат дымовой завесы, баллон, манометр. Рядом надпись по-немецки: «Не приближаться, ядовито!» Это же предупреждение повторено на румынском языке. Русского перевода нет: не беда, если русский человек и отравится просачивающимся из баллона газом.

Для русских — другие надписи. У Владимирского собора, стена которого развалена снарядом, стоит на углу разрушенной улицы плакат-окрик: «Кто пойдет дальше, будет застрелен. Портовый комендант». Здесь начиналась запретная зона — Карантинная бухта, Рудольфова гора: там было несколько уцелевших зданий, в которых размещались воинские части. Возле этого плаката мы встретили двух седых женщин, и от них мы впервые услышали то, что после подтверждали все встреченные нами редкие жители Севастополя.

Начиная с 25 апреля по кварталам Зеленой горки, Воронцовой горы, Корабельной слободки, где в уцелевших маленьких хатках только и жили севастопольские семьи, начали ходить с облавой гитлеровцы. Заходили в дома с короткой командой «Вег! Вег!», забирали всех подряд: стариков, женщин, детей.

Их отвели в Стрелецкую бухту и начали грузить на баржи и транспорты — на палубу. В трюмы же пошли немцы. Русским объясняли: «Когда летчик будет бомбить — машите платками, показывайте детей, плачьте, кричите!..» Так, терпя от нашей авиации и торпедных катеров большие потери в караванах, гитлеровские изуверы прибегали к чудовищному способу маскировки. Мы знаем, когда они гнали перед собой в атаку русских женщин и детей, прикрываясь ими от нашего огня. Но такая «маскировка » не имеет себе равной по подлости. И это преступление надо записать на кровавый счет Гитлера.

Из разговоров с севастопольцами мы узнали, что в городе все время выходила подпольная газета «За Родину». Ее издавали неведомые нашим собеседникам люди. Но о газете слышали все: те, кто сами не читали ее, получали новости из уст других. Каждое событие войны — победа под Сталинградом, наше зимнее наступление, прорыв в Крым — все было известно севастопольцам.

Мы встретили женщину, которая через машинистку Управления водоканалом доставала бумагу и передавала ее для газеты знакомому, а тот уже отдавал «неизвестно кому». В строгой тайне выходило несколько экземпляров газеты. В том потоке клеветы и лжи, которым фашисты пытались отравить сознание советских людей, правдивое слово о войне, даже само напоминание о родине было делом огромной значимости. Оно стоит подвига на фронте.

И делу этому лучшие люди Севастополя отдали свои жизни: 10 апреля были расстреляны восемь подполыциков-коммунистов... Вечером 10 мая в Севастополе был салют. Это был изумительный салют победителей: город и армия ликовали.

В небо взвивались ракеты одна за другой целый час подряд. По небу чертили огненные трассы. Где-то бухали орудия. На гребне холма, против домика, где мы расположились ночевать, мы увидели даже черные разрывы, вздымающиеся на бело-красно-зеленом фоне ракет: кто-то, за неимением ракет, рванул на радостях с обрыва парочку-другую трофейных гранат... В ту ночь немцы еще держались на Херсонесском мысу, пытаясь грузиться на последние транспорты и баржи. Оттуда доносился другой салют: их бомбила наша авиация, обстреливала артиллерия. И я подумал: с каким чувством отчаяния и безнадежности смотрят они из своих дотов, из траншей, с пристани на сияющий огнями город победы.

Мы выгнали их из Севастополя, мы добили их остатки на мысу. Черное будущее приоткрыло перед ними завесу. Настанет день — и они так же будут цепляться за тот последний клочок земли, который будет еще в их руках, а мрачная бездна гибели будет ожидать их так же неотвратимо, как ждало их в тот вечер глубокое Черное море за последней линией траншей.

Свидание мое с Севастополем было кратко. Мы должны были покинуть его. Утром перед отъездом я поднялся на холм в центре города — к собору, на разрушенных стенах которого уцелели мраморные доски с именами черноморских адмиралов и защитников Севастополя в первой осаде: Нахимов, Истомин, Лазарев, Корнилов... Я был здесь один на один с великим городом. Бухта синела внизу. Море уходило в бесконечную даль.

Севастополь сбегал к нему ступенями лестниц, развалинами домов, садами, бульварами. Всюду, куда хватал глаз, виднелись одни руины — рассыпавшиеся дома, неподвижные трупы кварталов. Зелень травы пробивалась в мостовых, одичавшая сирень лиловела в камнях, красные маки ал е ли пятнами бессмертной крови героев.

В благородном молчании доблестной воинской смерти лежал передо мной великий город Черноморского флота, уничтоженный мрачной силой гитлеровского фашизма, но не сдавшийся. Я смотрел на его руины и думал о том, что дивная слава Севастополя будет вечно жить в сердцах людей.

Город на скалах — он сам стоял в двух оборонах, как скала. Город у моря — он сам несет в себе душу моря, бессмертную, гордую и отважную. Город южного солнца — он сам сияет в веках ослепительным блеском военной доблести.

И вот что осталось нынче от него: скалы, море да солнце. Да бессмертная слава, которая возродит эти груды камней. Торжественная могучая тишина истории плывет над развалинами — истории, созданной моими прадедами и творимой моими современниками. Дыхание веков проносится над городом, унося в будущее двойную славу Севастополя, славу двух оборон.

И в отблеске этой славы я вдруг ощутил собственное бессмертие. Оно лежало на моей груди круглой пластинкой бронзы на светло-зеленой ленте. Здесь, на горе, я был один: я снял с груди свое бессмертие и поцеловал его — севастопольскую медаль, которой родина приобщила меня к бессмертной славе бессмертного города.

Никогда с такой силой не ощущал я счастья и гордости принадлежать к великому народу, жить в великой эпохе и быть свидетелем великих дел. На высоком холме разрушенного Севастополя в час его освобождения, в день возрождения его к жизни я с необычайной ясностью понял это.

Из-за одного такого мгновения стоит жить. Сладостен миг победы. К ней, к победе, друзья! Все силы для нее, все мысли, все чувства.

Источник: "Публицистика Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет". Издание- Москва. "Советская Россия", 1985 год

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"