Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов

Александр Васильевич Ткаченко

"Взвод, приготовиться к атаке!"

Издание- Москва, ЗАО "Издательство Центрполиграф"

Автор сборника- Михеенков С.Е., 2010 год

(сокращённая редакция)

1944 год.

- Уже весна стояла. Снег сошел, пригревало,но пехоты это время самое паршивое. Везде вода. В землянках, в окопах. В землянках, если они даже и не залиты, сыро так, что по стенам течет. Стенки окопов обваливаются. Одежда всегда мокрая, хоть выжимай. Солдат начинает валить малярия.

Однажды, когда мы стояли где-то за Оршей или дальше, к границе, к нам в батальон прибыл заместитель начальника оперативного отдела штаба армии. Готовилось наступление.

Мы, на передовой, тоже это чувствовали. А штабные операторы частенько объезжали и обходили передовую, намечали места прорыва, наносили на карты огневые точки и районы скопления противника. И из штаба полка, и из штаба дивизии. Словом, выполняли свою штабную работу. Я в тот день зачем-то прибыл на батальонный НП. Смотрю, там вместе с комбатом незнакомый майор. Я хотел выйти, но комбат меня остановил: - Заходи.

Зашел я в землянку, руку к пилотке. Доложил. Комбат выслушал мой бодрый доклад и говорит, обращаясь к майору: - Вот, товарищ майор, лейтенант такой-то, командир взвода второй роты. Взвод занимает оборону по урезу реки на том самом участке, который вас интересует. Майор подал мне руку и говорит: - Не могли бы вы, товарищ лейтенант, проводить меня в расположение своего взвода и на месте ознакомить с обстановкой, ответить на кое-какие вопросы?

Я украдкой на комбата взглянул. Он, смотрю, тоже губы сжимает. «Не могли бы вы ... »

Ну я И повел его к своей траншее. Когда выходили из землянки комбата, я попросил знакомого связиста, чтобы тот дал мне на время солдатскую плащ-палатку и котелок. Того лейтенанта из роты связи я знал давно, еще с вяземских боев. Котелка у него своего не оказалось, и он начал спрашивать своих подчиненных. Те по цепочке закричали: - Котелок! Котелок!

Комбат услышал и погрозил мне кулаком. Взял я котелок, сунул в сидор. Туда же плащ-палатку. Своя у меня на плечах висела. Идем. Вскоре вышли к передовой. Комбат у нас не любил далеко в тыл забираться от своих передовых траншей. Связь надежнее, быстрее команды доходят, оперативнее реагирование на те или иные изменения ситуации. Словом, был не трус.

Прошли НП командира роты. Того на месте не оказалось, где-то ходил по передовой, во взводах. И тут, от НП ротного, нам надо было какое-то расстояние пройти под углом к фронту, почти параллельно траншеям. Вначале шли по ходу сообщения. Была там у нас прорыта основательная, глубокая траншея, отсечная, ход сообщения в тыл. Ею пользовался не только наш взвод, но и пулеметчики, и минометчики, и артиллеристы. Прямо за нашими спинами стояла на прямой наводке дивизионная пушка. Расчет частенько посылал кого-нибудь в тыл.

Вскоре идти по траншее стало невозможно. Началась грязь. Но мы идем. Майор, слыу, кряхтит, чертыхается. Сапоги у него хорошие, не просто комсоставские, а, скорее всего, индпошив. Жалко таких сапог. А он уже на них порядочные оковалки намотал. Дальше - хуже. Вода пошла. С каждым шагом - все глубже. И вот уже бредем, едва не зачерпывая за голенища.

А рядом, по грядке бруствера, прямо перед нашими глазами, бежит хорошо натоптанная тропинка. Местностьтам была песчаная. Песочек на бруствере уже просох. Но внизу, на дне траншеи, - глина.

Смотрю, майор косится на эту стежку. Погодя говорит: - А что это у вас тут? Стежка, что ли? - Бойцы ходят, - говорю.

- Ночью, что ли? Ходят ... - Нет, - говорю, - днем. Но когда надо, и ночью.

- А может, - говорит, - и нам пойти по стежке, а не по этой чертовой грязи? - Стреляют, - говорю. И правда, время от времени то там, то там слышались выстрелы. В весеннем лесу эхо гулкое, звуки доносит издалека и далеко уносит. - Но бойцы же как-то ходят? И вы, как я понимаю, на НП батальона не по траншее лезли ...

- Да, товарищ майор, - говорю, - вы правы. Немцы в солдат не стреляют. И если накинуть плащ-палатки, то они нас, конечно, заметят, но примут за простых солдат. И тогда мы, пожалуй, пройдем благополучно. И он сразу понял, зачем я у связистов взял еще одну плащ -палатку.

- Ладно, - говорит, - давайте ваш камуфляж. Накинул он плащ-палатку. Вылезли мы из траншеи. Я ему в руки еще и котелок сую.

- А это еще зачем? - Надо так. Здесь же рядом река. Бойцы ходят воду набирать. Если пойти без котелков, могут что-то заподозрить... Поворчал оператор, но котелок взял. И прошли мы благополучно. Хотя пули изредка посвистывали. Но прицельно в нас никто не стрелял. Иначе мы бы не прошли. До немецкой траншеи метров двести пятьдесят, а то и меньше. А их боевые охранения еще ближе находились.

Стали мы обходить позиции взвода. Вначале ему все вроде бы нравилось. А у нас правда оборудовано все было хорошо. Правильно. Земли перелопатили много. А когда пришли в третье отделение, где траншеи проходили по самому обрезу берега, он вдруг увидел, как с той стороны к реке спускается немец со связкой котелков.

А мы этого немца уже знали. Идет этот наш немец, котелками своими болтает, насвистывает что-то. Котелки гремят. Майор до этого внимательно осматривал в бинокль немецкую траншею левее. Она у них там тоже проходила по обрыву берега.

И когда немец котелками загремел, повернул бинокль и некоторое время смотрел на него не отрываясь. Вначале на губах майора мелькнуло подобие улыбки, но потом, смотрю, лицо его каменеет. А тут немец возьми и рукой в нашу сторону помаши.

Видать, кого-то увидел.

Наши тоже открыто ходили, не прятались особо. Мы уже зиму там простояли, привыкли друг к другу. Когда мы шли в третье отделение, проходили мимо позиции снайпера. У меня во взводе бьшо два снайпера. Сержант Блохин и я. Блохин в тот день дежурил в ячейке на одной из своих позиций. Он их время от времени менял. Расхлябанности-то у меня во взводе не бьшо. Ни пьянок, ни сонного царства. Но оборона есть оборона. Особенно когда долго друг против друга стоим. Попустуто что друг в друга пулять? И вот майор мне и говорит: - Вот что, лейтенант, немедленно прикажите снайперу снять этого немца!

Что ты будешь делать?! - Иначе, - говорит, - если вы сейчас же не прекратите это непонятное братание с немецкими фашистами, я буду вынужден доложить о вас в штабе армии. А там вами займутся компетентные органы. Штрафные батальоны, как вам известно, в обороне не стоят ... Про штрафные батальоны я уже кое-что слышал. Однажды с нами рядом наступал офицерский штрафбат.

Разведка боем. Пошли вперед около шестисот человек, а вернулись человек двести, не больше. Мигом позвал Блохина. Сержант, смотрю, даже в лице переменился. Я ему тогда про штрафную роту напомнил. Подействовало мгновенно. Вскинул винтовку, выстрелил. Немец с котелками полетел под обрыв. И что тут началось.

Немцы открыли такую стрельбу, что некоторые мои бойцы схватились за саперные лопаты. Хотя окопы у нас были отрыты по нормативам. А майор, вместо того чтобы вести наблюдение и помечать на схеме их огневые tочки, калибр минометов и орудий, а также характер огня, пролежал весь артналет в пулеметном окопе.

Назад я его волок по траншее, почти до краев залитой водой. Шел как миленький. И о сапогах своих забыл. Что ему сапоги? Это я, взводный лейтенант, о своих кирзовых, солдатских, выданных старшиной, горевал горькой горестью. Потому как знал: до начала боев новых не получу. А ему, может, завтра же другие сошьют.

Я думал, что он из штаба дивизии. А он из штаба армии! У тех под рукой всякие мастера и умельцы были. Прикажет - и за одну ночь обнова будет готова. И можешь в другой взвод идти/

Уже вечерело. Он весь продрог. Немцы стреляли из пулеметов, так и простригали стежку трассирующими очередями. Когда расставались в конце траншеи, даже не попрощался. И в штабе армии обо мне все же доложил. Приходил потом особняк, интересовался подробностями. Записывать, правда, ничего не стал. Расспросил бойцов, сержантов. Походил по траншее, понаблюдал и ушел. А уходил так: накинул плащ-палатку, попросил котелок и пошел по бровке траншеи. Я ему: - Смотрите, товарищ лейтенант госбезопасности, мы еще после того случая не ходим. А он махнул рукой и пошел. Никто из немцев не выстрелил.

Первый бой. Это произошло 17 февраля 1944 года. Наш 2-й стрелковый батальон с рассветом начал марш в направлении на Кривой Рог. Внезапно подул резкий ветер и пошел снег с дождем. Артиллерия поддержки увязла на раскисших дорогах, отстала. Бойцы и офицеры, побывавшие в боях, смотрели на завязшие по ступицу орудия и снарядные передки с мрачной тоской. Они-то хорошо знали, что значит вступать в бой без артиллерии.

Вся нагрузка ложится на матушку-пехоту. К вечеру и вовсе похолодало, снег повалил хлопьями. Дождь прекратился. Мокрые шинели на наших спинах набухли, покрылись ледяной коркой. Смерзшиеся, негнущиеся, они стали еще тяжелее. Сказывалась усталость. Шли все утро, весь день и весь вечер и ни разу не становились на привал.

Уже к ночи вышли в поле. Ветер пробирал до костей. Правда, смерзшиеся шинели более или менее спасали от ледяных порывов. Так что нет худа без добра. Я остановил свой взвод у скирды соломы. Увидели в темноте стог и, как голодные кони, побрели к нему.

Стоим, ждем приказа, куда выдвигаться дальше. Об усталости на какое-то время позабыли. Чувствовалось, что подошли к передовой. Хотя вокруг стояла тишина. Выстрелов не слышно. И нам приказано соблюдать тишину, не курить, кашлять только в шапки. Весь наш переход проходил в некой секретно-таинственной атмосфере. Командиры и замполиты тоже молчат. Я сбегал к ротному, спросил его, что делать? Он выслушал меня и тихо и коротко сказал: - Идите к своему взводу.

Бывалые солдаты уже надергали из скирды соломы, вязали небольшие снопы, которые можно бьшо унести под мышкой. Не раз потом я буду убеждаться в том, что солдат все наперед чувствует и понимает. Снег продолжал лепить и лепить. Ветер стал вроде утихать. Послышались, наконец, хлопки одиночных выстрелов. Солдаты сразу оживились, задвигались: так и есть, вышли к передовой. Слышу, полушепотом переговариваются: - Скорее бы в окопы.

- Покурить, погреться ... Где ж там, думаю, греться? В продутом ледяным ветром поле ... В окопе ... Промокшая, промозглая, обледенелая земля ... Тогда, в те минуты в поле у скирды соломы, я еще не был солдатом, хотя имел лейтенантское звание, и многое не понимал или ошибочно понимал по-своему. Но война уже стояла рядом, уже обнимала меня, манила непонятной прелестью окопа.

Прибежал связной: - Командира взвода - к командиру роты. Ротный был краток. Мой третий стрелковый взвод получил боевую задачу: выдвинуться на левый фланг первого взвода и занять оборону фронтом на северозапад. Вел свой взвод, всматривался в непроницаемое черное небо, откуда по-прежнему густо валил снег, и думал: фронтом на северо-запад ... на северо-запад ... где тут северо-запад? ..

Первый взвод занял готовую траншею на склоне невысокого пологого кургана на свекловичном поле. До нас тут занимало позицию небольшое подразделение, как мне помнится, 105-го стрелкового полка. Солдаты, которых мы меняли, быстро покинули свои окопы и мгновенно, как призраки, исчезли в темноте в тылу. Их было совсем немного, может, всего взвод. Командовал ими лейтенант. Я слышал его разговор с нашим ротным.

Лейтенант представился как командир роты. И мы сразу подумали: вот и от нашей роты, может, столько же останется через несколько дней, и тогда настанет время нас менять, усталых, выбившихся из сил И уже ненадежных. Первому взводу, как всегда, везло.

Готовая траншея - это не одиночные окопы в поле. Они и на марше устроились лучше остальных: пулеметы и станки, коробки с патронами не волокли на плечах, как мы, а погрузили на повозки и шли налегке. Правда, дело было вовсе не в везении. С первым взводом всегда был командир роты.

Я разыскал командира первого взвода лейтенанта Галустяна, спросил, где заканчивается его левый фланг. Он уже сидел в землянке, покуривал. Связной прилаживал к потолку карбидный фонарь. Он даже не взглянул в мою сторону и довольно грубо бросил: - Сам найдешь.

При формировании наших взводов ротный лучших солдат зачислял в первый взвод. Хороший солдат сразу виден: он и в строю стоит с достоинством, и форма на нем сидит ладно, и снаряжение в порядке, и оружие в чистоте и полной боевой готовности.

В первый взвод шло все самое лучшее: новое оружие, снаряжение, обмундирование. Иногда это правило, заведенное ротным, касалось даже продовольствия. Солдаты первого взвода держались особняком, сторонились нас. Чувствовали свою избранность. Хотя некоторые стыдились своего особого положения. Но к хорошему, как говорят, привыкаешь быстро.

Услышав такой ответ от лейтенанта Галустяна, я внутренне усмехнулся. Не бить же ему в морду. Молча повернулся и, взяв с собой своих сержантов, командиров отделений, пошел определять позиции для взвода.

Когда мы шли от стога к кургану на свекловичном поле, немцы неожиданно прекратили стрельбу. Умолкли даже дежурные пулеметы. На какое-то время установилась полная тишина. Точно такая же, какая стояла, когда мы вышли из леса в поле. Немцы, вероятно, услышали наше передвижение и старались понять, что же у нас происходит. Слушали.

Мы прошли шагов двадцать. Наткнулись на пустой пулеметный окоп. Видимо, эта позиция прикрывала левый фланг траншеи, контролировала разрыв между подразделениями. Остановились. Спрыгнули в окоп. Он был наполовину заметен снегом. Прислушались. Противник по-прежнему молчал.

Здесь, именно здесь, нам предстояло обживаться, несмотря на всю бесприютность местности. Я приказал очистить от снега и привести в порядок пулеметный окоп и занять его расчету рпд. Двоих человек оставил здесь. С третьим пошел дальше. Прошли еще шагов двадцать, присели, прислушались. Никаких окопов больше не обнаружили. И тут немцы начали постреливать одиночными. Видимо, стреляли на шорохи, на звуки, на голоса. Не дай бог, если кто закурил над бруствером.

На огонек папиросы обычно стреляют без промаха. Мастера стрельбы по таким целям всегда находятся и с той и с другой стороны. Сержанту, который шел со мной, я приказал вернуться по нашему следу к кургану и вести сюда свое отделение. Сам, оставшись в одиночестве, на всякий случай залег в сторону выстрелов и приготовил автомат. А сам все думал: на войне я или все же еще не на войне? Глупые мысли в нескольких десятках шагов от немецкой траншеи ...

Через несколько минут помкомвзвода привел свое отделение. Я развернул его фронтом на север. Начали отрывать окопы. Окапываться я приказал : два солдата в один окоп. Окоп на двоих был немного пошире обычного, одиночного. Но все равно отрывать его вдвоем было куда легче и быстрее. В одиночных окопах солдата легко и бесшумно брала немецкая разведка. Особенно ночью. Я опасался за своих бойцов.

Все устали и буквально валились с ног. У некоторых саперные лопатки из рук вываливались. А когда в одном окопе сидят двое, то у них появляется возможность по очереди бодрствовать, слушать врага, следить за тем, что происходит на нейтральной полосе и рядом. К тому же при артиллерийско-минометном обстреле поражаемость таких- окопов, расположенных, как правило, в 15-16 метрах один от другого, оказывалась значительно меньшей.

Об этом я знал по рассказам старых солдат, воевавших в сорок первом и сорок втором годах под Минском и на Волхове. С некоторыми из них я заканчивал офицерское училище, другие сейчас долбили лопатами землю. Вскоре подошли второе и третье отделения, стали окапываться левее.

Я указал сержантам линию, определил расстояние между окопами, и те быстро расставили людей. Для солдата окапываться - это не работа. Мы на фланге оказались последними. Левее нас - уже никого. Конечно, это хуже некуда - торчать в одиночку, без прикрытия, на фланге, при этом имея оголенным свой собственный. Первому взводу опять повезло: с флангов его прикрывали мы и второй взвод.

Я делал то, что предписывал Боевой устав пехоты Красной армии: отделения взвода окапывались по фронту; окопы каждого отделения закрывали 50-60 метров фронта; каждый командир отделения окапывается вместе со своими помощниками, а рядом с сержантами отрывали ячейки пулеметчики со своими вторыми номерами.

В бою командиры отделений должны руководить огнем пулеметов. Пока я это знал только теоретически. Фронт моего взвода определился цепочкой окопов. Вся она в ночи не была видна, но все же иногда, когда слабел снег, угадывалась. Третий взвод закрывал примерно 150 метров фронта 2-го батальона.

Я ждал, что вот-вот придет ротный. Обычно он обходил позицию роты. Я ждал, боясь проспать его приход. Но он так и не пришел. Глаз я так и не сомкнул. Но личному составу взвода приказал отдыхать. Выставили посты и наблюдателей, а остальные накрыли окопы плащ-палатками и захрапели. Окопы отрыли и залегли. Счастье наше, что земля оказалась не промерзшей, поддавалась легко даже саперным лопатам. Снег все шел и шел.

Немцы постреливали из винтовок, редко и пассивно. Видимо, стреляли часовые, для острастки. Пулеметы молчали. Либо противник экономил патроны, либо не хотел обнаруживать свои позиции. Днища окопов солдаты застелили соломой. Сверху закрылись плащ-палатками. Вот тебе и солдатский блиндаж! Через полчаса в таком «блиндаже» уже более или менее тепло. От собственного дыхания. Оттого, что ветер не дует и снег не падает.

Утром, чуть только рассвело, я выглянул из своего «блиндажа» и не увидел позиций своего взвода - ночной снег надежно, лучше всякого инженера, замаскировал всю линию свежих окопов. Она абсолютно не просматривалась. Ночью немцы, видимо, так толком ничего и не поняли, что произошло перед их обороной. Ночной снегопад оставлял надежду, что ничего они не поймут и утром.

Они занимали траншею примерно в 200-250 метрах перед нами по фронту. Траншею я увидел сразу. А вот где их боевое охранение, которое, как известно, должно бьшо располагаться значительно ближе к нам, я никак рассмотреть не мог. На рассвете снег стал редеть и вскоре почти совсем прекратился. Сразу начало быстро светать. И вот тут-то прямо напротив нашего пулеметного окопа, шагах в восьмидесяти, не больше, я заметил белый бугорок бруствера, а над ним две немецкие каски. Каски двигались.

Вот он, мой противник, подум~ я, тот самый, о котором в последние месяцы перед отправкой на фронт и уже здесь, на фронте, в ожидании, что батальон вот-вот выдвинут в первый эшелон, я думал больше, чем о ком либо другом. Сразу захотелось действовать. Взял ручной пулемет. Пулеметчик еще спал. Была моя очередь бодрствовать. Лейтенантская судьба на фронте такая, что, если попал в окоп и живешь в этом окопе рядом с солдатами, то чураться солдатской работы нельзя.

Затворная рама РПД оказалась покрытой сплошной коркой льда. Сразу похолодело внутри: значит, и другие пулеметы, и, скорее всего, все остальное оружие в таком же состоянии. Если немцы вздумают атаковать, с такой подготовкой нам не удержаться. Невольно оглянулся влево, на оголенный фланг, где белело чистое поле.

Конечно, я допустил оплошность: надо было после рытья окопов приказать сержантам, чтобы прошли по своим отделениям и проверили состояние оружия, особенно готовность пулеметов. Немцы не просто маячили над бруствером - они наблюдали в бинокль. И конечно же сразу заметили меня и то, что я поднял на бруствер ручной пулемет. Тут же послышался хлопок и из немецкого окопа прилетела граната.

Выпущена она была из винтовочного гранатомета. Было у них такое приспособление. Немец выстрелил очень точно. Возможно, пулеметный окоп, который мы заняли ночью, был ими пристрелян еще накануне. Граната описала траекторию, упала прямо на спину пулеметчику и разорвалась. Тот упал на дно окопа, застонал.

- Быстро займись раненым, - приказал я второму номеру, а сам взял у связного Петра Марковича винтовку, зарядил бронебойно-зажигательными патронами, выставил прицел и подвел мушку под одну из касок.

Во мне все ходило ходуном. Сразу несколько мыслей роилось в голове. Во-первых, я испытывал чувство вины за ранение пулеметчика: из окопа высунулся я и демаскировал расчет. Хотя о пулеметном окопе они знали и без меня. Во-вторых, я боялся, что, удачно выпустив первую гранату, они, чего доброго, теперь нас начнут выкуривать из окопа, забросают винтовочными гранатами.

Немец, выпустивший гранату, начал высовываться выше, привстал над бруствером почти по пояс. Ему, видимо, хотелось точно узнать, попал ли он в цель? Я плавно нажал на спуск. И увидел вспышку прямо в середине каски, именно там, куда целился. Немец рухнул в снег, на бруствер. К нему бросился его товарищ. В колечке намушника хорошо виднелась его каска и часть плеча. Снова выстрелил. Вспышка в области плеча. Исчез с бруствера и второй немец.

Я опустился в окоп и достал свой перевязочный пакет. Офицерские индивидуальные медицинские пакеты были побольше солдатских. И бинта в них побольше, и марлевый тампон понадежнее. Перевернул раненого на спину. Граната разворотила его левую лопатку. Какое-то мгновение с ужасом наблюдал, как в глубине раны, под розовой пеной, трепещут легкие.

Края раны обожжены, обметаны копотью. Сделал над собой усилие и наложил на рану тампон, затем осторожно протолкнул его пальцем поглубже, закрыл таким образом легкое. Достал нож, разрезал шинель и начал перевязывать, просовывая бинт под грудь. Израсходовал и свой перевязочный пакет, и его. Рана большая. Пулеметчика надо было срочно отправлять в тыл, к врачам. Приползли солдаты из соседнего окопа.

Кто-то из сержантов уже распорядился. Сержанты у меня во взводе были люди бывалые, двое прибьmи из госпиталей. Мы положили раненого на плащ-палатку. Солдаты потащили его в тьm: Там, возле скирды, стояла санитарная подвода. - Побыстрее, ребята, побыстрее, - торопил я солдат. Но они и сами понимали, что теперь судьба их товарища зависит от того, как скоро он попадет на стол хирурга.

Раненого утащили, а я продолжил наблюдение. И в это время из бурьяна левее окопа их боевого охранения встал немец и побежал прямо на наши окопы, отрытые ночью левее. Видимо, он их не видел. Но даже если и не видел, все же было непонятно, куда он бежит? Может, хотел обойти нас стороной и забросать ручными гранатами? Бойцы в окопах, видимо, еще спали. Никого я над брустверами не увидел. Прицелился в середину фигуры и выстрелил. Немец взмахнул руками, выронил винтовку и упал.

Внутри у меня все будто остановилось, замерло. Я посмотрел на свои руки, они не дрожали. Потом я замечу за собой такую особенность: дрожал только перед боем, по спине пот холодной струйкой тек, но во время боя все замирало, все делал автоматически и ни о чем не думал. Видимо, это и спасало.

Один из немцев, в которого я стрелял вначале, был, видимо, ранен. Вскоре он выполз из окопа и медленно, часто отдыхая, пополз в сторону своей траншеи. Проползет шагов пять и уткнется лицом в снег. Я наблюдал за ним, выжидал, когда он выползет на бугор. Заснеженный бугор белел перед ним довольно широким взгорком, и он никак, при его состоянии, не мог миновать его. Вот солдатская судьба ... Тогда я не думал о том, что кто-то ждет этого солдата домой, живым и невредимым, молится за него.

Жена, мать или дочь. Я думал о другом. Мой пулеметчик ранен, и я должен за него отомстить. И еще: надо поднять боевой дух взвода, потому что неизвестно, как дальше сложится бой. И еще, самое· главное: передо мною враг, которого я должен убить, иначе он убьет меня и моих товарищей.

Под снегом длинным буртом лежала сваленная во время уборки свекольная ботва. Она -то. и образовала взгорок, к которому приближался раненый немец. Он полз без оружия. И это обстоятельство, что он бросил свою винтовку, все же шевельнуло во мне такую мысль: может, пусть уползает, черт с ним, он уже не вояка.

Но снова вспомнил о своем пулеметчике. Живой он или нет? Довезут его санитары до медсанбата или он в дороге умрет? Нет, война есть война, и тут не место для жалости. Я терпеливо ждал. Напряженно следил за движениями ползущего и держал палец на спусковой скобе. К тому времени взвод мой проснулся. Над брустверами торчали каски. Бойцы следили за моим боем. Никто не стрелял. Поняли: этот поединок начал взводный, ему его и завершать. Тем более что опасность мне не грозила.

Я выстрелил дважды. Немец так и остался лежать на гряде. Да, на войне как на войне. Любой из нас мог оказаться на его месте. Старые солдаты, те, кто побывал в окружении, кто отступал в сорок первом и сорок втором, рассказывали, как расстреливали их на лесных дорогах и в полях немецкие мотоциклисты. Стреляли из пулеметов и в безоружных, и в раненых, и в тех, кто поднимал руки.

Никого не жалели. Месть на войне - чувство сильное и праведное. Оно придает сил и укрепляет дисциплину. у солдата есть цель, и он упорно движется к ней. Все так. Но вот вспоминаю я этого раненого, уползавшего к своей траншее без винтовки ...

Магазин моей винтовки был пуст. Я отдал ее Петру Марковичу. Тот покачал головой, явно одобряя мою стрельбу, и принялся заряжать ее новой обоймой. Мой связной был человеком основательным, и я потом не раз видел, даже в бою, как он заряжал винтовку: вытащит из подсумка обойму и тряпочкой, протиркой, как у нас говорили, тщательно протрет ее, прежде чем сунуть в магазин. Оружие должно работать безукоризненно. Все правильно: лучше потерять полминуты на заряжание, чем потом получить осечку или перекос патрона да пулю в лоб. Боевое охранение немцев стало отходить к своей траншее. Ветра не было. Ветер утих. И мы видели, как шевелился бурьян на краю поля и с него осыпался снег.

Нервы у немцев не выдержали. Вот тут и взвод мой начал вести огонь. Стрельба началась без приказа. Какой приказ нужен солдату, когда он видит, что командир уже ведет бой? Немцы, чувствуя, что огонь усиливается, встали и побежали. Вот этого я и ждал. Как командир взвода, я надеялся на то, что сейчас заработает один из пулеметов. С фланга. Перед боем пулеметчики получили инструктаж: одновременно в бой вступать только в крайнем случае; в позиционном бою вести фланкирующий и косоприцельный огонь. Помню такую картинку, как в кино: немцы бегут не оглядываясь, и на ремнях у них болтаются круглые гофрированные коробки противогазов.

Мои пулеметчики молчали. Потом, после боя, выяснил: пулеметы обледенели, и, пока пулеметчики с ними возились, момент был упущен, боевое охранение добежало до своей траншеи и исчезло за бруствером. Ни одна пуля стрелявших из винтовок не догнала их. Из немецкой траншеи виднелись сваленные неровным штабелем бревна. Видимо, привезены они были накануне.

Немцы не успели здесь укрепиться как следует. Даже блиндажи не достроили. Бревна накатника торчали вверх наподобие мишеней и, видимо, мешали немцам вести огонь из траншеи. Они не успели обрезать, подравнять их концы и сверху засыпать землей. Было видно, как трое немцев забрались на бревна недостроенного блиндажа и начали беспорядочно стрелять в сторону нашего и соседних окопов. Справа и слева от нас пули подбрасывали фонтанчики снега и грязи.

Когда мы потом удачно атаковали их и выбили из траншеи, я поднялся на бревна, осмотрел убитых и, взглянув на наши окопы, обнаружил следующее: оттуда наши позиции видны как на ладони и прекрасно простреливались. О нашем личном оружии. Винтовку системы Мосина образца 1891/30 годов на период Второй мировой войны считаю лучшей в мире. За полтора года войны довелось подержать в руках и английскую винтовку системы де Лиля калибра 7,71 мм, и американскую М -1 калибра 7,62 мм, и немецкую системы Маузера калибра 7,92 мм, и чешский карабин, который стрелял маузеровскими патронами, и французскую винтовку. Наша самая простая по устройству, удобная, надежная в бою. Для того чтобы иметь возможность вести прицельный огонь, важно было оберегать от ударов прицельную планку и мушку.

Я благодарен конструкторам и рабочим Ижевского и Тульского заводов, которые разработали и всю войну обеспечивали нас этими надежными винтовками. Во время формирования рот и взводов нашего 2-го батальона в ноябре-декабре 1943 года под Мелитополем в полк поступила партия нового стрелкового оружия с Ижевского завода.

Винтовки, автоматы, ручные пулеметы. Сделаны они были очень качественно, хорошо пристреляны. Бери и иди в бой - оружие не подведет. Правда, в мой взвод поступило всего несколько новых винтовок. В основном дали «б/у». Правда, мне, как командиру взвода, выдали новенький ППШ.После первого же боя я отдал его своему связному Петру Марковичу, а у него забрал винтовку, тоже новую. Я носил ее до самого ранения.

Вернусь назад и расскажу, как начинался бой. Стрельба насторожила часовых. Те высунулись из окопов И начали наблюдение. Немцы тоже активизировались. Я приказал открыть огонь пулеметчикам.

Во время перестрелки, когда огонь велся уже и той и другой стороной довольно интенсивно, в нескольких метрах от штабеля бревен из траншеи прямо на бруствер выскочил немец, поднял руку и начал энергично жестикулировать. Офицер, поднимает солдат в атаку.

Я прицелился в середину фигуры и выстрелил. Офицер упал в снег. В цепи через несколько минут я его не увидел. Наша артиллерия· отстала. Немцы на нашем участке тоже не располагали ничем, кроме пулеметов. Поэтому между нами разыгрался классический стрелковый бой.

Потом, после того как мы их выбили из первой траншеи, я нашел убитого офицера. Обер-лейтенант. Видимо, командир роты. Из тех же документов следовало, что он принимал участие в боях под городом Нарвиком в Норвегии. Немцы пытались организовать атаку. Самый лучший способ отразить атаку противника, подавить его активность - начать свою. Если, конечно, для этого есть силы и средства.

И вот, когда они окончательно поняли, что мы не располагаем даже минометами, не говоря уже об артиллерии, стали проявлять активность. Над бруствером траншеи густо чернели их каски. Мой взвод стрелял хорошо. Все уже проснулись. Оружие работало исправно.

Стрельба шла и в первом взводе. Весь фронт, занимаемый 2-м батальоном, гудел. немцыI несколько раз пытались подняться. Но так и не смогли. Как только где-то поднималась одна или несколько фигур, их буквально срезали своим огнем наши пулеметы. Да, не так-то просто подняться в атаку.

От командира роты, наконец, прибыл связной. Он сообщил, что по сигналу «зеленая ракета» рота поднимается в атаку, что задача взвода - атаковать часть немецкой траншеи перед своим фронтом, Задача простая и ясная. Проще и яснее не может быть. Никакой артподготовки не проводилось. Артиллеристы так и не подтянулись за ночь. Словно сгинули гдето позади, в лесу.

Я приказал передать по цепи, чтобы приготовились к атаке. Сержантам: вести отделения прямо по фронту. От окопа к окопу унеслась в поле команда: - Приготовиться! .. И вот взлетела зеленая ракета. Мы встали. Пошли. Я выскочил на бруствер. Боялся поскользнуться. Плохая примета. Шагнул вперед и оглянулся на свой взвод: сержанты подняли всех до одного. Немного пройдя, побежали. На бегу продолжали вести огонь.

Такой огонь хоть и неприцельный, но эффект от него большой. Он прибавляет сил атакующим и прибавляет азарта, если дело складывается хорошо. Лупишь по ним и не слышишь, что и они в тебя стреляют. Немцы не выдержали, начали отходить. Видно было, как они ослабили огонь, каски их замелькали сперва вдоль траншеи - уходили по отводному ходу сообщения в тыл. Но потом, видя, что не успевают, побежали прямо по полю. Тут я приказал пулеметчикам занять позиции и открыть прицельный огонь по отходящим.

Как бежал по полю к немецкой траншее, не помню. Бежал, что-то кричал, командовал. Не запомнил. Вышел на убитого мной обер-лейтенанта. Кто-то из солдат, оказавшихся рядом, сказал, указав на него: - Ваш.

Забрал у него полевую сумку и пистолет парабеллум. Это был хороший трофей, тем более в первом бою. Пистолет лежал в кобуре. Срезал ремень, но кобуру, немного подумав, выбросил. Все равно носить в кобуре парабеллум нельзя. По штату положен свой ТТ. Дразнить ротного и комбата ... Рядом с офицером лежал автомат. Его тут же подобрал сержант, видя, что меня он не интересует.

Бегло осмотрел бревна. На штабеле лежали три трупа. Ребята постарались. Немцы были одеты необычно. Теплые удлиненные. куртки из непромокаемой толстой материи серо-стального цвета, такие же теплые брюки навыпуск поверх ботинок.

Видимо, решили мы, разглядывая убитых, что против нас стояла какая-то особая часть, переброшенная сюда, скорее всего, совсем недавно, может, накануне нашего наступления, чтобы закрыть прорыв. Они, как и мы, даже не успели подтянуть усиление. Может, из состава горно-стрелковых войск. В блиндаже, неподалеку от которого лежал офицер, стоял телефонный аппарат. Связные быстро собрали трофейное оружие и документы. Нам бьшо интересно узнать, с кем же мы схватились; Документы свидетельствовали о том, что оборону здесь держала часть l6-й моторизованной дивизии из состава б-й полевой армии, входящей в группу армий «Юг». С начала февраля эта группа именовалась группой армий «А».

б-я армия ... Мы знали, что немецкая б-я армия целиком была уничтожена и пленена под Сталинградом. Немцы сформировали ее вновь. Перебросили сюда, южнее. Когда мы сбили немцев с этого участка и закрепилисьв их траншее, подошла наша артиллерия. Трехосные «Студебеккеры» тащили тяжелые дивизионные пушки.

Мы стояли и радостные, усталые наблюдали движение колонны. Сила! Только запоздала слегка. Зато теперь не страшно, если немцы вздумают контратаковать. И в это время ко мне подбежал солдат из моего взвода и умоляюще стал просить меня отпустить его в артиллерию. - Это мой дивизион, товарищ лейтенант! Отпустите!

Он и раньше говорил мне, что воевал артиллеристом и дело все хорошо знает. Был ранен. После ранения - в запасной полк. А оттуда попал в пехоту. Кормили в запасном полку впроголодь. Из артчастей покупатели не появлялись. И вот, чтобы не оголодать окончательно, потому что, как он рассказал, рана начала гноиться, пошел впехоту. Как раз формировали наш батальон. Я его хорошо понимал. Потому что и сам не был пехотинцем. Окончил Ташкентское военное пулеметное училище. Но зачислили в пехоту, потому что, когда формировали полк, вакансии командира пулеметного взвода для меня не нашлось.

Смотрю, и артиллеристы его признали, машут руками, кричат, называют по имени. Свои встретились. И я его отпустил. Ну как я мог его удержать? Когда мимо нас тягачи потащили гаубицы и 76-мм пушки, тот солдат был похож на сироту, который вдруг увидел свою родню. Но предупредил его, чтобы из артиллерийской части, куда он уходил, пришло подтверждение, что он зачислен в штат. Прошло почти полгода. Мы готовились к Ясско-Кишиневской операции. Стояли во втором эшелоне. Однажды на учениях отрабатывали взаимодействие с артиллерией поддержки.

Нам, на каждый взвод, выделили по одному орудию с расчетами. И вот «Студебеккер) притащил 76-мм дивизионную пушку ЗИС-З. Мы сидели, отдыхали, курили. Тягач остановился. Из кабины выскочил артиллерист и сразу кинулся ко мне. Я сразу узнал его. Высокий такой парняга, стройный, красивый. - Спасибо, товарищ лейтенант, что отпустили меня к своим! Я тогда с радости и поблагодарить вас забыл. Теперь я наводчик орудия. - И он указал на зачехленную пушку, прицепленную к передку.

Я ему и говорю: - Командир роты меня крепко ругал за самоуправство. Хорошо, что в штаб полка пришла выписка о твоем зачислении в штат артдивизиона. Так что спасибо и тебе, что сдержал слово. Вскоре артиллеристы уехали. Учеба оказалась недолгой. Для нас, да и для них, дело оказалось знакомым. Попрощались мы как старые друзья. Все же вместе повоевать пришлось, хоть и недолго.

Не раз потом артдивизион помогал нам в атаках. Наводчика того я видел и во время боя, и на марше. Все же хорошо, что ему выпало повоевать в матушке-пехоте, почувствовать, каково бывает без надежной поддержки. В первый-то бой пошли так, без усиления. Хорошо, что и у немцев ничего не оказалось.

Фамилию того артиллериста я не запомнил. Может, еще жив бывший наводчик 76-мм орудия 4-й гвардейской дивизии. Если жив, то дай ему Бог здоровья. Поддержка артиллерии в бою многим пехотинцам жизни спасла. - в тот день, собрав трофеи и окрыленные успехом, мы преследовали немцев еще три-четыре километра. Вскоре поступил приказ: остановиться и занять оборону. Наступила ночь. А солдаты второй день без горячей пищи. То артиллеристы где-то застряли, то теперь кухня пропала, не появляется, нервы выматывает. Что плохо в наступлении - никогда не поспевала за нами кухня. Сержанты: «Ну когда же, товарищ лейтенант?.» А - когда?. Если б мне знать ... Так и пришлось заночевать на голодный желудок. Уснули злые. Но сон всех успокоил.

Утром пришла кухня. Солдаты сразу обрадовались, начали шутить. Как будто медали на весь взвод привезли, а не котел с кашей. Поели вволю. Сразу прибавилось сил и здоровья. Только поели, от ротного посыльный: через пять минут выступаем. Построились в походную колонну И пошли по направлению к населенному пункту Новая Ивановка. Уже на марше нам, взводным командирам, выдали новые топографические карты. На них я отыскал и Новую Ивановку, и Кривой Рог. Сразу сообразил: вот куда нас бросают ...

Настроение у меня было хорошее. Взвод ни одного человека не потерял убитыми. Только жаль было пулеметчика. Не знаю, выжил ли он, или умер от тяжелой раны. Страшно подумать - легкое бьшо видно. До скирды его ребята доставили мигом, и если оттуда его вовремя довезли до ближайшей санчасти, то там его могли спасти. В полковой санчасти служили очень опытные хирурги. С ними я потом познакомился. Я шел и мысленно желал своему пулеметчику выжить. В роту он так и не вернулся.

Каждый из нас хотел выжить на этой войне. Каждый хотел дожить до победы, посмотреть, какой она будет, пожить хорошей, мирной жизнью. То, что победа будет, и очень скоро, мы в этом были уверены. Наступали. Продвигались довольно быстро. И все мы были уверены в том, что после победы будем жить хорошо. Но каждый из нас знал и другое: в любую минуту может быть убит.

И вот пришли. Малая Ивановка. Дворы стоят длинной улицей вдоль берега реки Ингулец. Третьему взводу приказано было расположиться на правой стороне деревни. Мы приняли от дороги вправо. Заняли крестьянскую избу. Хозяева - старик со старухой - с радостью приняли нас. И мы были рады: наконец- то в тепле. Обсушились, почистили оружие, согрелись. Прямо на полу настелили соломы и улеглись.

Во дворе и на улице выставили часовых. Я просыпался всегда рано. Каким бы тяжелым ни был предыдущий день, а утром вставал чуть свет. С самого первого дня на фронте выработал в себе такую привычку - вставать неурочно, потому как мало ли что ... После победы отосплюсь. Вот и в тот раз встал в три часа. В окнах еще темно. Но - хватит. Поспал. В четыре поднял взвод. Первыми, как всегда, вскочили сержанты, а за ними и все остальные.

С печи слезла старуха. Сказала: - Сейчас я вас, сыночки, оладьями накормлю. Стала торопливо, чтобы успеть до нашего выхода, разводить в печи огонь. Тесто, видать, накануне поставила. Вот этот ранний огонек немцы, видать, и заметили. Не прошло и минуты - на улице загрохотало. Первый снаряд разорвался прямо возле хаты. Взрывом подняло соломенную крышу, и она сразу запылала. Я подал команду, чтобы хватали оружие, шинели и - на огороды.

- Не выбегать на улицу! Взвод в считаные секунды выполнил приказ. И в этом бою мы не потеряли ни одного человека. А немецкие танки уже атаковали. Они шли по улице Новой Ивановки и вели огонь из орудий и пулеметов. Простреливали каждый двор, каждый сарай и дровник. Снарядов и патронов не жалели.

В какой-то момент загрохотало еще сильнее. Вдоль улицы и наискось пошли огненные трассы. Это начали бить наши ПТО. При попадании бронебойной болванки в броню танка происходила вспышка, похожая на вс,Пышку электросварки. Танки остановились, усилили огонь из своих орудий. Это были средние Т -IV. Еще год назад, к началу битвы под Курском и Орлом, немцы основательно модернизировали эту машину, усилили защиту, лобовую броню, улучшили орудие. Теперь танк имел длинную 75-мм пушку с набалдашником как у «Тигра».

Какое-то время танкисты вели дуэль с нашими орудийными расчетами. Но вскоре не выдержали, вспятили свои машины и начали отходить в дальний конец деревни, откуда пришли. Но автоматчики то ли замешкались, то ли вовсе не хотели уходить из деревни. Засели в крайних домах и держали нас на мушке. Мы заняли круговую оборону и ждали приказа на дальнейшие действия. Еще неясно бьшо, что же происходит в самой деревне. Куда ушли немецкие танки?

Наши артиллеристы стреляли хоть и хорошо, но не подожгли ни одного T-IY. Может, и подбили, но немцы не оставили в деревне ни одной своей машины. Потом мне не раз доводилось видеть, как ловко их танкисты уволакивали с поля боя подбитые танки. Наши делали то же самое. Подбитый танк можно быстро отремонтировать. Иногда он успевал повторно вступить в бой. А если его бросить, то его добивали, зажигали, и он выбывал из строя надолго, если не навсегда.

Немного погодя я пошел посмотреть, не обошли ли нас вдоль берега реки Ингулец? Oтryдa противник нам мог ударить во фланг или в тьш. Тогда дело плохо. И вот когда я перебегал улицу, из окон крайних домов ударили сразу несколько автоматных очередей. Воздух вокруг меня задвигался, и я почувствовал удар в плечо. Опасности я не почувствовал. Страха тоже. Просто понял, что сплоховал. Плечо как будто обожгло. Заскочил за угол ближайшей постройки, потрогал плечо, нащупал дыры в шинели. Поднял руку, сжал пальцы в кулак.

Рука слушалась, но стала словно тяжелеть. Дорогу я все же перебежал. И решил доделать дело до конца. Дворами пробрался к реке. Немцев там не было. Танковые моторы урчали где-то ниже, за деревней. Обратно шел вдоль забора, выложенного из дикого камня. Рука начала неметь. Я пошел быстрее. Встретил командира роты. Тот спросил: - Где взвод? Я ответил, что взвод там, на правой стороне деревни, залег в огородах.

Доложил, что производил разведку и что во время перехода через дорогу ранен. Ротный как-то недоверчиво посмотрел на меня и отпустил. Сказал, чтобы шел в санчасть. Взвод мой уже окопался на огородах. Я позвал помкомвзвода, сержанта, сказал, что он остается за взводного.

- Что, товарищ лейтенант, задело? - спросил он, глядя на мое плечо. - Задело. Вроде пустяк. Но надо вытащить пулю. Может, еще вернусь.

Ранение оказалось действительно пустячным: пуля вошла в лопатку, в мякоть, неглубоко, на излете. Хирург ее тут же нащупал пинцетом, подцепил и с первой же попытки вытащил. Но потом началось какое-то осложнение. Рана начала гноиться. Словом, пролежал я в госпитале две недели, и полк свой пришлось догонять.

Наши вперед уже не просто продвигались, а ломились. Комбат наш тоже только что вернулся из госпиталя. Назад, во второй батальон его не направили. Там был уже новый комбат. Ему дали приказ формировать новый батальон. Дело в том, что полк наш усиливали, вводили в штат еще один, четвертый батальон. И комбат подбирал офицеров на вакантные должности.

А самая ходовая офицерская должность на передовой, которая почти всегда вакантна, должность взводного командира. Почти в каждой роте, если рота больше недели в боях, будь она хоть двухвзводной, всегда найдется вакансия для командира взвода. И вот капитан Лудильщиков предложил мне перейти в новый батальон. Назад, в роту, мне возвращаться не хотелось. Из-за постоянных стычек с ротным. Я понял, что ни до чего хорошего они не доведут. Постоянные придирки, крохоборство в пользу первого взвода. Так что я с желанием принял предложение комбата Лудильщикова.

Роты сформировали по 40 человек, некомплектные. С расчетом, что пополнение из госпиталей и маршевое будет поступать к нам, в четвертый батальон. Я был назначен на должность командира автоматного взвода одной из рот. Взводу выдали старые, хорошенько побывавшие в употреблении ППШ и такие же пулеметы Дегтярева. Зато патронов - бери, сколько сможешь унести. Через два-три дня выступили. Перебрасывали нас к Днестру. Полк уже стоял там. Шли ночами. Впереди нас быстро продвигалась конно- механизированная группа генерала Плиева. Наш батальон получил номер, теперь он числился в полку первым. Командовал им, как я уже сказал, капитан Лудильщиков.

Левый берег Днестра был уже очищен от противника. К нему мы подошли ранним утром. На правом слышались разрывы мин и снарядов - там шел бой. Наши на том берегу захватили небольшой плацдарм и пытались его расширить, укрепиться на выгодных позициях, чтобы потом воспользоваться ими для развития дальнейшего наступления уже силами всего полка или, может даже, дивизии.

Вот для чего, в сущности, и захватывались плацдармы. Каждый полк стремился захватить такой плацдарм. Особенно если рядом имелась переправа или ее можно было быстро навести. Но не все плацдармы удерживались. Не все и годились для пере правы крупных сил. Но драка везде. шла упорная. Мы стремились всеми силами захватить, расширить и удержать. Немцы стремились всеми силами сбить нас в реку. Так было на Днепре, куда я не попал. Так было на Днестре и на всех крупных реках, где немцы успевали закрепиться. Подошли и остановились на отдых. Было уже за полдень, когда первая стрелковая рота на надувных лодках и пароме переправилась через Днестр.

Наша рота была малочисленной, вместе с офицерами всего 45 человек - два взвода. Фактически - один усиленный взвод. Пойма в устьях реки Турунчук, в том месте, где она впадает в Днестр, еще не затоплена паводком. Там, в междуречье, стояли наши артиллерийские батареи. Оттуда, с закрытых позиций, они вели огонь, поддерживали пехоту на плацдарме.

Орудия были хорошо замаскированы, так что немецкая разведка так и не смогла определить, откуда ведется огонь. Переправились спокойно, без стрельбы. Правый берег Днестра не крутой, пологий, покрытый лесом. Миновали лес, вышли на опушку. Дальше перед нами открывалось чистое поле. Немного правее виднелась деревня. Судя по карте - Чобручи.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Две ветряные мельницы стояли среди разбросанных по взгоркам домов. Деревня большая. Там - немцы. Наши пехотинцы захватили плацдарм и пытались его расширить. Пока мы шли сюда, видели следы упорных боев. Поняли, что расширять плацдарм пришлось немалыми усилиями. Везде - срубленные снарядами деревья, сгоревшая техника, брошенная амуниция, искореженное оружие, кровавые бинты.

Наши дошли до этого рубежа. Здесь, перед Чобручами, их остановили. Окопы тянулись вдоль опушки леса. Изредка оттуда постреливали в сторону Чобручей то пулеметы. То даст очередь-другую пулемет, то слышались отдельные винтовочные выстрелы. Их-то мы и должны были сменить. Но они этого еще не знали.

Нас вел к передовой офицер-проводник. Он вывел нас и на позиции. Из лесу - по отводному ходу сообщения. Командир взвода, которого я сменял, рассказал мне, что и как, показал опасные места, которые требовали особого внимания. Мой автоматный взвод - 20 человек. Два отделения. Два ручных пулемета Дегтярева и 18 автоматов. В вещмешках патроны, гранаты. Гранаты несли еще и в ящиках.

Двоих автоматчиков сразу назначил связными для связи с командиром роты старшим лейтенантом Макаровым. Отправил их туда, на ротный НП. Одного, третьего, оставил при себе. Занял с ним окоп на стыке отделений, в центре. Между моим первым и вторым стрелковым взводом образовался разрыв в 40-50 метров. Как раз фронт для еще одного отделения. Но где его взять? Договорились со вторым взводом прикрывать эту брешь пулеметным огнем. Сместили расчеты ручных пулеметов на оголенные фланги.

После всего этого осмотрел свой фронт: мы занимали примерно 120-130 метров траншеи. Расстояние между ячейками не больше 15 метров. Пулеметный окоп находился рядом с моим, по левую руку. Как только заняли окопы, я приказал почистить и привести в порядок оружие. После марша оружие всегда надо проверять. Сам занялся своим трофеем - офицерским парабеллумом. В батальоне о нем уже слух разошелся.

Нашлось много охотников выменять его у меня на что-нибудь. Но мне с ним расставаться не хотелось. Вернусь к штату нашего батальона. Батальон формировался в городе Новая Одесса Николаевской области. Должен был комплектоваться по новому штату. Трехротным. Роты - трехвзводными. Первый взвод - автоматный, второй и третий - стрелковые. Но у войны всегда свой сюжет.

Роты удалось укомплектовать только наполовину. Некем было пополняться. Выгребли всех, кого могли, из госпиталей. А тут еще и лейтенантов не хватало. И тогда решено было сделать роты двухвзводными. Так что вместо усиления у нас получилось уплотнение. Оружие получили старое, непристрелянное, из оружейной мастерской. Не прошло и четырех дней - мы уже были на марше. Шли к станции Раздельной Одесской области. Потом - сюда, к Днестру, и - на плацдарм. Так что нас считали свежей, сильной частью.

Запомнил некоторые фамилии. Старшиной первой роты был старшина Серебряков. Писарем и помощником к нему назначили только что прибывшего из госпиталя после второго ранения Виктора Петровича Штаня, человека уже пожилого, бывшего горного инженера. Ночью командир роты старший лейтенант Макаров вызвал меня на свой НП. Кроме нас, командиров взводов, в землянке у ротного я увидел первого номера пулеметного расчета «Максима» сержанта Кизелько. Ротный отдал приказ: в четыре часа утра атаковать немцев, находящихся в 150-160 метрах по фронту. Задача: выбить их из окопов и закрепиться там. Сигнал к началу атаки - стук малой саперной лопаты о лопату.

Предполагалось выйти из окопов бесшумно, тихо миновать нейтральную полосу и уже перед окопами открыть огонь на поражение. Котелки, кружки, все хозяйственные предметы и принадлежности уложить в вещмешки так, чтобы во время атаки не допустить ни одного постороннего звука и не демаскировать себя до момента открытия огня.

После получения приказа я обошел окопы своего взвода. Задача непростая, людей надо подготовить, в том числе и морально. Сержантам приказал осмотреть и приготовить к бою автоматы и пулеметы. Заодно проверил наличие саперных лопат и индивидуальных медицинcкиx пакетов. По ходу дела выяснял, пришлось ли бросать гранаты. Нам выдали два типа гранат: наступательные и оборонительные - РГ -42 и Ф-l. Спрашивал, сколько на счету убитых немцев. Чаще всего слышал такие ответы: убитых немцев на личном счету пока не имеется, а сам ранен был. Солдат-то мы набирали в основном из числа прибывших из госпиталей. Не все знали, как надо бросать гранаты, чтобы при этом не ранить ни себя, ни своих товарищей.

Не все понимали разницу между наступательной РГ-42 и оборонительной ф-l. Пришлось показывать, насколько это было возможно, объяснять. Были и такие, кому до ранения ни разу перед боем не выдавали гранаты и они о них понятия не имели. Но немцам завидовали, как те ловко их забрасывали гранатами. Всех предупреждал об одном: чтобы гранат не боялись, действовали по инструкции. Повторял в каждом окопе: - Все гранаты уложить в гранатные сумки. Там, в бою, все пригодится. Не тебе, так товарищу.

Знал, что некоторые, боясь гранат, оставляли их в окопах. - После первого же броска граната станет вашим лучшим боевым товарищем.

Солдаты начинали укладывать вещмешки прямо при мне. Трясли их, проверяли,не гремит ли что. Готовились основательно. Нескольких человек я выставил на прослушку: что там немец? Перед боем о противнике необходимо знать как много больше, и когда это невозможно, то - хотя бы что-то. В четвертом часу замерли. Ждем. И вот наконец послышались характерные удары, которые ни с чем не спутаешь. Так с лопат сбивают налипшую грязь. Пора.

Все сразу встали из своих окопов. Пошли. Когда ждешь начала атаки, страшно. Некоторых колотит. Смотришь: вроде смелый был боец и в предыдущих атаках показал себя с лучшей стороны, а тут трясется так, даже зубы стучат. А когда уже встали, все разом проходит. Словно переступаешь через что-то страшное, чего уже там, впереди, не будет. Шли ускоренным шагом.Бесшумно.

Я радовался за свой взвод. Все делали правильно. Никакой расхлябанности. Никто не хитрил, в окопах не задержался. Оружие на изготовку. И - хоть бы один посторонний звук. Вот что значит бывалый народ, когда уже повоевали и поняли многое. Первую половину расстояния, отделявшего нас от противника, прошли - немцы молчали. Но вскоре солдаты не выдержали напряжения и побежали бегом. Хотелось скорее достичь немецких окопов, пока те не проснулись.

Стало понятно, что появилась возможность застать противника враспло?,. Это прибавляло сил, появился азарт. Перед окопами открыли стрельбу. Закричали: Ура!. Атака удалась. Немцы почти без боя уступили нам первую линию окопов. Ушли. До столкновения в окопах дела не довели. Ни убитых, ни раненых мы там не обнаружили. В окопах пусто, а дальше ничего не видать - темно.

Я сразу осмотрелся: окопы отрыты ровной цепочкой, кое-где уже соединены траншеей, но траншея мелкая. Значит, основательно зарыться в землю мы им помешали. - Ребята, - говорю, - окопы не занимать. Окапываться там, впереди.

Мы знали, что линия окопов может быть пристреляна минометами. Мои автоматчики сразу все поняли, проползли вперед еще шагов тридцать-сорок и начали торопливо, пока тишина, отрывать окопы. При явной опасности, и даже при ее явной возможности, солдат в землю закапывается мгновенно. Тут уж учить никого не надо. Вскоре рассвело, поле боя стало просматриваться. Но мой взвод уже сидел в надежных окопах на новой линии.

Немцы конечно же упустили для себя момент для контратаки - сразу же, ночью, когда мы еще не успели осмотреться и закрепиться. Воевавшие в сорок втором и сорок третьем это обстоятельство сразу отметили: не тот стал немец, еще год назад не оробели бы и контратаковали бы через несколько минут. Наши минометчики произвели пристрелку рубежа перед новыми нашими окопами. Вот теперь - идите!

Когда окончательно рассвело, в полосе, атакованной нашим взводом, мы обнаружили четыре немецких трупа. Нашли один брошенный пулемет чешского производства. Магазин вставлялся сверху, возле прицельной планки. Еще мы захватили четыре винтовки, три автомата, много патронов и гранат. А самое главное и, как потом оказалось, ценное: мы нашли ракетницу и набор разноцветных ракет к ней. Ракетница и ракеты были упакованы в специальный брезентовый чехол. Этот трофей я оставил себе. Приказал связному беречь ракетницу и никому о ней пока не говорить. Все трофейное оружие, патроны к нему пока сволокли в один окоп. На всякий случай. Потом мы все это захваченное хозяйство перетащили в свои основные окопы на опушке леса.

Из чешского пулемета стреляли, пока имелись патроны. Потом отдали его оружейникам. Гранаты же разошлись еще в бою. На рассвете немцы контратаковали. Все же не простили. Вначале открыли плотный орудийно-минометный огонь. Как мы и предполагали, снаряды и мины сразу же, и довольно точно, накрыли линию немецких окопов. Нас не задело. Минут через десять-пятнадцать обстрел прекратился. Все затихло. Мы выглянули наружу. Копоть и дым осели, и стало отчетливо видно, как немцы плотной цепью шли прямо на нас.

Хорошо успел разглядеть эту атаку и запомнил ее на всю жизнь. После боя сделал в записной книжке коекакие записи. Теперь, перелистывая их, могу восстановить в памяти даже то, что, казалось, уже забыто навсегда. Но одна деталь вытаскивает из прошлого другую, а та, в свою очередь, следующую ...

Шли они в расстегнутых шинелях. Уверенно. Шли, соблюдая интервалы, не ломая цепи. Ветер раздувал полы шинелей. В широких голенищах сапог торчали запасные рожки для автоматов, за ремнями - гранаты с длинными ручками и саперные лопаты. В цепи были в основном автоматчики. Сейчас пишут, что автоматов у немцев было мало, один-два на взвод. Чушь. Вооружены они были автоматическим оружием в достатке. И использовали его умело, хорошо. Уже слыхать стало, как офицеры подавали команды. «Фойер!» - и сразу лавина огня. Слышна была ругань. Немцы кричали: «Сакрамент! » Мы тоже открыли огонь: Мы тоже были злые. Мои автоматчики стреляли короткими очередями, прицельно, осмысленно. Самый эффективный огонь.

Так стреляют солдаты, которые уже не боятся противника и знают, как его остановить. Работали оба пулемета. Черта с два они взяли нас! Вскоре не выдержали нашего огня, залегли. Видимо: у них было много раненых и убитых.

Цепь нарушилась, стала рваться. Вскоре покатилась назад. Тут ударили наши минометы. Командир минометной роты находился на НП старшего лейтенан - та Макарова. Вопросы взаимодействия они увязывали вместе, по ходу боя. И у них получалось хорошо. Раненые немцы уползали. Некоторых утаскивали отступающие, подхватывали под руки, двое одного, и - бегом к своим окопам! Но стреляли мы и по ним. Какая тут жалость?

В поле перед нашими окопами немецкая цепь оставила семь трупов. Расходный материал войны. Вот он, лежал перед нами. Это были убитые моим взводом и нашими минометчиками. Весь день они пролежали там. А ночью немцы пришли за ними и утащили к себе. Они всегда так делали.

Убитых накануне во время захвата окопов мои автоматчики затащили в воронку и прикопали как смогли. Чтобы не запахли. Мало ли сколько времени придется сидеть здесь, на этом рубеже. Позиция-то в наших руках оказалась неплохая. Ночь прошла тихо. Но спать нам пришлось вполглаза. Отдыха, конечно, никакого, но зато слышали каждый шорох, который раздавался в стороне немецких окопов. На другой день немцы провели кратковременный обстрел наших окопов из орудий.

Стреляли как-то вяло и неточно. И в атаку не пошли. Мы поняли, что это пристрелка. За ночь мы пополнили свои боеком - плекты. Каждому автоматчику выдали еще по две оборонительных гранаты. Гранат у нас почти не осталось - использовали во время захвата траншеи. На третий и четвертый день тоже было тихо. Взвод поправлял свои окопы. Отрывали запасные ячейки.

По ночам оборудовали брустверы, прокапывали соединительную траншею. Днем отдыхали. Набирались сил. Во взводе прибавилось еще два ручных пулемета. В тылу, где-то у паромной переправы, расположились ремонтные мастерские, там оружейники приводили в порядок поврежденное в бою стрелковое оружие. Вот и подбросили нам из мастерских еще парочку «дегтярей» как особо нуждающимся. Я знал, что это забота ротного. Пулеметы, оба, я оставил в своем окопе. Один - для себя. Все же пулеметчик. В училище стрелял хорошо. И из РПД, и из станкового «Максима», И из крупнокалиберного ДШК. Курсанты изучали все системы стоявших на вооружении нашей армии пулеметов, которыми вооружали пехотные части.

Другой «ручник» поручил связному Петру Марковичу. Петр Маркович снова был со мной. Во второй батальон я, как уже рассказывал, не вернулся. Но по своему третьему взводу, с кем принял первый бой, тосковал. И через комбата вытребовал к себе во вновь формируемый взвод нескольких человек. Правда, их просто так не отпустили. Комбаты произвели обмен. Так что мой связной Петр Маркович снова был рядом.

Пулеметчика, который все время находился слева от меня, я переместил дальше на фланг. Вместе с пулеметами принесли шесть дисков. Арсенал наш пополнялся. Непросто взять взвод, когда в нем четыре пулемета и еще один трофейный, который, при крайней необходимости, мы могли пустить в дело.

Когда мы стояли в обороне, я сам чистил и смазывал пулемет, заряжал диски. Эта работа была мне не в тягость. Более того, я с удовольствием, когда случалась свободная минута, возился с оружием, потому что любил его. Солдат должен любить свое оружие. Тогда оно всегда будет исправным и готовым к бою. В 50-60 метрах за нашими окопами расположился расчет станкового пулемета «Максим». Командовал расчетом сержант Кизелько. Позицию свою пулеметчики оборудовали ночью. Где-то раздобыли большие саперные лопаты, видимо у минометчиков, и отрыли основную и запасную позицию до рассвета. На рассвете я у них побывал. «Максим», накрытый трофейной немецкой плащ-палаткой, стоял на дне окопа. Кизелько получил от ротного приказ прикрывать нас и минометчиков.

Но вскоре из разговора с ним я понял: задачей его было прикрывать в первую очередь минометчиков, а нас - по мере возможности. Минометчики расположились за опушкой леса в небольшой впадине, заросшей кустарником. Место для позиций батальонных минометов идеальное. С немецкой стороны впадина совершенно не просматривалась. Да и замаскировали свои «самовары » минометчики хорошо, так что и с воздуха их не смогла бы рассмотреть никакая «рама».

Так что «Максим» сержанта Кизелько должен был прикрыть минометчиков в случае, если немцы прорвутся через наши окопы. Минометчики стреляли мало. Правда, нам несколько раз хорошо помогли. Они накапливали запас мин. Днестр уже разлился, разошелся широко по своим поймам и рукавам. Мины подвозили на лодках. Подвоз - дело непростое. Нужно преодолеть 10-12 километров опасного пути. Мины доставляли в основном ночью.

Солдаты вспоминали ночную атаку, все подробности боя. Иногда подшучивали друг над другом. Все хвалили находчивость ротного: надо же, придумал сигнал к атаке - стук саперных лопат. На ракету, да еще зеленую, немцы бы отреагировали мгновенно. Встретили бы нас огнем. А стук лопат - звук на передовой, где солдаты обеих сторон всегда что-то копают, посчитали обыденным звуком. Более того, если противник окапывается, то это означает, что атаковать он не собирается.

Когда же мы незаметно для них подбежали вплотную к окопам и закричали «Ура!», тут их и вовсе покинуло самообладание. Они почти не ответили на нашу стрельбу. Видимо, спали. И когда услышали наши крики и автоматную стрельбу, вскочили и побежали в тыл, чтобы только не попасть в плен. Три трупа лежали на участке первого отделения, один - на левом фланге, где наступало третье отделение. В центре трупов не оказалось. Я со связным шел в центре.

После боя я и говорю своему связному: «Петр Маркович, что-то ты плохо стрелял. Ни одного немца нет убитого». А он только усмехнулся и говорит: «Наши С вами, товарищ лейтенант, умирать уползлю>. Мои автоматчики говорили, что до этого ни разу не доводилось участвовать в ночных атаках. Только в дневных. И вспоминали: когда наступаешь днем, всегда потери. Артподготовка не всегда эффективна. Иногда артиллеристы удачно подавляют их огневые точки, а иногда снарядов сыпанут вроде много, а пулеметы их остаются неподавленными. Стоит только подняться, как оттуда - сплошная стена огня. А тут запрыгнули в их окопы без потерь. А их хоть и немного, но все же потрепали.

9 или 10 апреля 1944 года рано утром с НП командира роты приполз связной: - Ротный приказал срочно прибыть к нему. Я - следом за связным. Приполз, докладываю. Смотрю, на НП сидит еще один старший лейтенант. Представился: комсорг полка. Форма на нем с иголочки. Сапоги отдраены - ни пылинки. Белый подворотничок, запах одеколона ... Как все равно в тыл, в деревню, на танцы собрался.

Мне сразу свои ноги со сбитыми до рыжины мысами заляпанных окопной грязью сапог захотелось куда-нибудь спрятать. Встал он с ящика, прошелся передо мной пружинистой уверенной походкой человека, который волен здесь был отдавать любые распоряжения, и говорит мне: - Комсомолец? - Комсомолец.

- Сколько комсомольцев во взводе? Я ответил. Комсомольцами во взводе были все солдаты до 25 лет. Он, довольный, кивнул мне в знак одобрения. Но я внутренне напрягся, ждал, что же дальше? Не для того он меня сюда вызвал, чтобы осведомиться о количестве комсомольцев во взводе, который находится сейчас в отбитых у немцев окопах. - Ты должен поднять свой взвод в атаку, выбить немцев из их окопов во второй линии и наступать дальше, в глубину, до ветряных мельниц.

Я выслушал его и подумал: это уже что-то новенькое в нашей роте - в присутствии командира роты боевой приказ отдает почти незнакомый офицер штаба полка. Сказал ему, что ветряные мельницы находятся правее моего взвода, значительно выдвинувшегося вперед основных порядков роты и· всего батальона.

Говоря ему это, я надеялся, что, как само собой разумеющееся, человек, имеющий на плечах погоны старшего лейтенанта, имеет на тех же плечах и соответствующую голову и сразу поймет все остальное.

Но комсорг с упорством человека, настаивающего на своем первоначальном решении, продолжал смотреть на меня. Тогда я начал расшифровывать: - Чтобы атаковать ветряки, мои автоматчики должны развернуться фронтом вправо и, таким образом, подставить свой незащищенный левый фланг под вероятный огонь противника.

Думаю, товарищ старший лейтенант, немцы не замедлят воспользоваться выгодным для них обстоятельством. Мало того что подставим свой фланг под огонь, но еще и откроем свой участок, за которым позиции минометчиков. Меня уязвило, что боевой приказ, причем такого авантюрного характера, отдает мне не мой ротный командир, а комсорг, которого мы ни разу не видели не только в атаке, но и в бою вообще. Я посмотрел на старшего лейтенанта Макарова.

Тот молчал и старался не смотреть в мою сторону. Я сразу понял, что они тут уже все обговорили, осталось отдать приказ. Вот для этого меня сюда и вызвали. Правда, связной доложил: «Ротный приказал срочно прибыть к нему». Я хотел было повернуться к нему и взять под козырек, и уже приготовил слова: «Товарищ старший лейтенант, прибыл по вашему приказанию ... » Но это означало еще и испортить отношения с ним. А он тут не виноват. Прибыл товарищ из штаба полка ... Ничего не поделаешь. То, что он отводил глаза, о многом говорило. А этот, комсорг, глаз не прятал, смотрел прямо, уверенно. Такой не только что взвод, а и роту, и батальон на пулеметы пошлет.

Я же для него был никто. Случайный лейтенант из окопов, которые он разглядывал только в бинокль. Вот пришел я, выслушал приказ, ушел и - нет меня, как будто и не было вовсе. Так что слушай и исполняй, Ванька-взводный...

Комсорг между тем как будто и не слышал моих возражений, продолжил: - По сигналу «красная ракета» атаковать противника. Я опять посмотрел на ротного. «Красная ракета» ... Ну разве не дурость? Атаковать непосильный рубеж да еще при этом и заранее оповещать противника о своей атаке? Был бы я комсоргом, конечно, вспоминал бы о тех боях на Днестровском плацдарме не это и рассуждал бы не так. Но там, на плацдарме, весной 1944 года я был командиром автоматного взвода и, получая приказ на атаку, должен был думать о взводе.

Ротный, снова не глядя на меня, подтвердил приказ и направление - две мельницы в центре села. Своими упорными вопросами и тем тоном, которым их задавал, я все-таки вынудил ротного отдать мне боевой приказ. Как потом выяснилось, командир полка, застав политработника, этого самого лакированного старшего лейтенанта, за каким-то занятием, весьма далеким от военного, отчитал его как следует и послал на передовую возглавить атаку с целью хотя бы локального выхода на новый рубеж и доложить об исполнении.

Комсорг повернул приказ комполка так, как ему было выгоднее. В атаку он идти и не собирался. Новым рубежом оказались два ветряка. Комсорг конечно же рассудил так: захватить ветрякИ и доложить - эффектно. Любили наши командиры штурмовать высотки и высоты, а потом докладывать об их захвате. Мой взвод, к несчастью, ближе других находился к этим ветрякам. Значит, нам и выполнять задачу локального выхода на новый рубеж ... Сидишь вот так, впереди, под пулями, в окопе, и не знаешь, что там, в тылу, плетется интрига, что кто-то, проштрафившись или на бабьем фронте, или на трофейно-вещевом, или продуктовом, тебя же и назначит козлом отпущения. Но приказ есть приказ. Его надо выполнять.

И я пополз в свой взвод. Ползу, подниму голову, гляну на ветряки и думаю: как мы туда будем наступать? Артиллерийской поддержки не будет. Полковая и дивизионная артиллерия находилась в плавнях, в пойме, и их позиции залило разлившимися водами Днестра и Турунчука, которые образовали в месте слияния настоящее море. Возможности минометчиков тоже ограничены.

Я знал, что у них туго с боеприпасами, что мины им доставляют за десять километров на лодках. Да и не сказали мне старшие лейтенанты на НП, когда отдавали приказ, ничего о поддержке минометами. На минометную поддержку нужно добро комбата. А капитан Лудильщиков - это не старший лейтенант Макаров. Тот мог комсорга и послать куда подальше с его нелепой идеей об атаке на ветряки. Да, думал я, как в фильме «Чапаев » ... Красивая атака ... Твою комсорго-мать ... Приполз я в свой взвод. Первый, кого встретил в окопе, бьш связной Петр Маркович. Сразу спросил: - Ну что?

Солдатское сердце далеко чует. Петр Маркович - самый пожилой во взводе, ему уже под сорок. Такие солдаты нам, двадцатилетним, на фронте казались стариками, и мы иногда думали: ну зачем их, таких старых, в армию призвали? Но они были опытнее нас. И в бою очень стойкие. Я своего Петра Марковича уважал, звал по имени и отчеству.

Знал: у него большая семья, четверо детей. Во взводе было много семейных, кого дома ждали не только жены, но и дети. Я ему рассказал, что за разговор у меня состоялся с начальством на НП командира роты. А Петр Маркович и говорит: - Вот он, этот комсорг, и должен первым в атаку идти! Если им так захотелось атаковать днем! На этот раз никакого дельного совета от Петра Марковича я не услышал. Одну ругань. Это была солдатская правда. Та самая правда, когда начальство не слышит голос разума и с этим ничего нельзя поделать. Были у меня на фронте и другие такие или похожие на этот случаи.

Тут два варианта: либо командир полный дурак, либо у него какие-то другие соображения. С комсоргом оказался вариант второй. Но мы пока ничего не знали и считали его дураком. Теперь, вспоминая тот бой и того комсорга, я думаю: а имел ли он моральное право посылать нас в бой? Ведь он, пользуясь своим служебным положением - как же, из штаба полка! - вначале сломал ротного, которого я знал добрым и порядочным человеком и честным, храбрым офицером. А потом, вместе с ротным, - меня. Думаю, что и старший лейтенант Макаров протестOI~ал против такой атаки и выдвигaл те же возражения. Я упирался сколько мог. А ведь такие комсорги и полками командовали, и армиями ... Старший лейтенант, примерно мой ровесник. А у меня во взводе солдаты - пожилые люди, дома семьи, дети.

И он, гаденыш, на смерть всех их посылал! Да если бы был в этой атаке смысл, мы тогда молча бы пошли на те ветряки. Дождались бы ночи и тихо, внезапным штурмом, взяли бы их. А этому подавай атаку с красной ракетой, чтобы он из землянки НП командира роты в бинокль наблюдал, как нас убивать будут. Да он просто безответственный засранец! Без разведки. Без артподготовки.

Без увязки с соседями. Если бы люди погибли, какое-то время некому было бы удерживать плацдарм. Подкрепление нам тогда не присылали. Потеряли бы и свои окопы, а уж немецкие взять... Роты половинного состава ... Легкое стрелковое вооружение ... С кем и чем было расширять плацдарм? И у командира полка ума не хватило: такого вояку посылать для организации проведения атаки с целью выхода на новый рубеж. Новый рубеж ... Новый рубеж ... Свой бы удержать.

Но тогда мы приказы начальства не обсуждали. Некогда было. Это теперь можно обо всем подумать, рассудить. А тогда ... Стал думать. Но и самого злость одолевает. Да, думаю, кому-то захотелось отличиться перед начальством, показать: вот-де мы какие, малыми силами и без артподготовки можем делать большие дела ... Да под красную ракету ... Чтобы эффекта побольше было, шуму, стрельбы.

Про то, что комсорг прибыл к ·нам нагоняй командира полка смывать, я тогда не знал. А то бы другой разговор у нас на НП командира роты получился. В отделения послал связных: «Наступаем по сигналу «красная ракета». Направлением на ветряки. Всем приготовиться к атаке».

Лежим, ждем. Сердце колотится. Через несколько минут, вот она, над окопами с треском взвилась красная ракета - наша погибель. Видать, сам комсорг ее в небо запустил. Ему ведь атаку поручили ... Мы сразу же поднялись, без стрельбы и шума бросились в поле. Перед атакой я отдал приказ: огня пока не открывать, чтобы не привлекать к себе внимание немцев как можно дольше.

Когда тебя поднимают вот так, атаковать на арапа, без обеспечения и ясных целей, у тебя, хоть ты и взводный, вариантов мало. А у твоих подчиненных, солдат и сержантов, еще меньше. Бежим. Добежали так, без выстрелов, до земляной межи. Порядочно, метров сто отбежали. И тут немцы открыли пулеметный и автоматный огонь. Мы, словно и ждали этого момента, сразу же залегли на меже и стали окапываться.

Немецкие пулеметы били длинными очередями. Головы не поднять. Свои пулеметные расчеты я оставил в окопах. Они открыли огонь одновременно с немцами и начали прикрывать огнем наш бессмысленный бросок. Я рассчитывал, что хоть как-то, но все же удастся сократить потери. Ни артиллерии, ни минометов ... И вышло, что я рассчитал правильно. Мы "боялись контратаки немцев.

-Если бы они контратаковали силами до двух взводов, нам бы на той меже и оставаться ... Но, видя, что нашу атаку плотно прикрывают пулеметы, на контратаку не решились. Оказавшись на меже под пулеметно-автоматным огнем противника, мы поняли, что попали в западню. Если немцы все же решатся на контратаку, то нам конец.

А если не контратакуют, то дождемся вечера и под прикрытием темноты попытаемся как-нибудь выбраться назад, в свои окопы. Я лежал и делал знаки своим пулеметчикам: не ослаблять огня, не ослаблять огня ... Но и у них возможности ограничены - запас патронов таял с каждым выстрелом, с каждой очередью.

Они конечно же сразу все поняли. Начали бить короткими, экономными очередями. Один ударит, другой молчит. Хороший у меня народ подобрался во взводе. Если бы не пулеметчики, лежать бы нам на той меже и портить окружающий воздух ...

Когда сидели в окопах, на отбитой у немцев позиции, которая клином врезалась в их оборону, мы понимали, что находимся в наибольшей опасности, и завидовали и второму стрелковому взводу, и другим ротам, занимавшим окопы по опушке леса. А теперь, прижатые пулеметно-автоматным огнем на меже, в сотне метров от своих окопов, ох как мечтали оказаться снова в них! Они нам в то время казались роднее родного дома.

Внезапной атаки у нас и не могло получиться. Но черт с ней, с атакой. Солдаты - народ мудрый. Сразу сообразили, для кого старались. Для Родины, что ли? . Для этого сопляка старшего лейтенанта из штаба полка. Не вышло атаки, зато земли мы под самым носом у немцев накопали порядочно. Сначала лихорадочно, в одну минуту, отрыли окопчики для стрельбы лежа. Полежали в них, немцев послушали, как они палят в нашу сторону. Осмотрелись. Поняли, куда попали, в какую кашу. Начали отрывать - для стрельбы с колена.

И так усердно мы углублялись в землю, что нервы у немцев - а они, видимо, все время вели за нами наблюдение - не выдержали. Они решили, что мы основательно осваиваемся на меже, что именно для этого мы туда и выдвинулись, имитируя атаку. И вскоре открыли огонь сперва из пулеметов, с флангов - раньше те пулеметы молчали, - а потом и из минометов.

Минометный обстрел начался неожиданно. Пристрелка двумя минами и - мощный беглый огонь по площади. Мины ложились так плотно, что окопчики наши ходили ходуном и подпрыгивали. Осколками оказались повреждены диски у нескольких· автоматов. Я приказал убрать оружие с брустверов. Во время обстрела один солдат по фамилии Зипа покинул свой окоп и был ранен.

Перед сумерками немцы прекратили стрельбу. И тут с нашего НП приполз связной и передал приказ командира роты: отойти на линию своих прежних окопов. Приказ мы этот ждали с нетерпением. Но уходить, пока не стемнело, нельзя. Пришлось ждать наступления темноты. Прошло еще часа два. Начало смеркаться. Весенние сумерки долгие. Немцы вяло постреливали в нашу сторону. В том числе и с флангов. Напугали мы их своим наглым маневром сильно. После нашей внезапной атаки, завершившейся на меже, где мы быстро и основательно окопались, они, видимо, ожидали наступления по всему фронту. Мы начали отход. Уползали по двое. Начало отход второе отделение. Первое и третье держало фланги. Первая пара забрала раненого 3ипу. Связной, отправляясь к нам, предусмотрительно предупредил расчеты ручных пулеметов и сержанта Кизелько, что с наступлением темноты взвод лейтенанта Ткаченко будет отходить с межи в свои окопы, чтобы они знали о нашем маневре и не перестреляли, приняв в темноте за немцев.

По очереди, соблюдая осторожность, мы уползали с межи по неглубокой лощинке. Те, кто оставался на меже, ожидая своей очереди, стреляли в сторону деревни короткими очередями. Таким образом мы давали противнику понять, что взвод по-прежнему находится на захваченной позиции и не собирается ее покидать. Мимо моего окопа благополучно, одна пара за другой, проползло первое отделение.

Все, пора свертывать и фланги. Когда исчез в темноте последний солдат, мы с Петром Марковичем дали в сторону немецкой траншеи короткие очереди из автоматов и поползли следом. Все сто метров до своих окопов мы преодолели без остановок на отдых. И вот мой взвод наконец в своих окопах. Солдаты, слышу, смеются. Рады, что вернулись живые, что все, слава богу, обошлось хорошо. Посмеиваются и друг над другом, и над ранением 3ипы. Я вылез из окопа и, где короткими перебежками, а где на четвереньках, обошел взвод. Надо было убедиться, все ли вернулись, все ли на месте. Навестил пулеметчиков. Поблагодарил их. Что и говорить, а прикрывали они нас добросовестно и искусно. Они тоже обрадовались, что все вернулись назад.

Патроны у них кончались. Раненого отправили на НП командира роты. Там дежурил санинструктор старший сержант Бугров. Он осмотрел 3ипу, наложил вторую повязку. Ночью на носилках его унесли к парому - на эвакуацию с плацдарма. Все интересовались, как ранило его. Рядового Зипу (фамилия странная, редкая, потому и запомнилась) ранило так: немцы уже несколько часов обрабатывали нас из минометов, а бойцу захотелось по нужде, ждал-ждал, видит, что конца-краю обстрелу не будет, и полез из окопа, решил, как и другие, пристроиться в меже.

И уже закончил свое дело, натянул штаны, привстал, а тут как раз рядом, в нескольких шагах, разорвалась мина. Осколок угодил прямо в мягкое место. Всю ночь немцы беспокойно стреляли по меже. Нас там уже не было. Операция по отходу на свои позиции прошла куда удачнее, чем атака. Только утром, когда рассвело, их наблюдатели в бинокли рассмотрели пустые окопы. Обстрел сразу прекратился. И немцы, и мы вздохнули с облегчением.

Старшина Серебряков с ротным писарем Штанем, иногда с другим каким-нибудь подручным солдатом, раз в сутки доставлял нам горячую пищу. На плацдарме он появлялся глубокой ночью. Приплывал на лодке. Перегружал свои термосы на паром.

Потом, с парома, таскали к нам в окопы. Вместе с термосами с парома они приносили и боеприпасы. Ящики с боеприпасами они тоже доставляли на лодке. И так старшины обеспечивали каждую роту нашего батальона. Надо сказать, что на войне должность старшины роты была хлопотная, ответственная и опасная. Своего старшину Серебрякова вспоминаю с благодарностью и поклоном. И кашу, и табак, и патроны доставлял нам в достатке и вовремя. Ни разу не подвел.

Возле населенного пункта Глинное река Турунчук вышла из берегов и слилась с водами тоже вылившегося в пойму Днестра. Все вокруг затопило на несколько килoметров. От парома старшине и писарю нужно было грести до своего, левого берега еще километров восемь. Немцы часто обстреливали иойму. Они знали, как и кто обеспечивает плацдарм, и старались нарушить связь на жизненно важном для ,нас маршруте: левый берег - плацдарм.

Старшина с термосами и ящиками, в которых были патроны и гранаты, буквально пробирался по пойме, держась своих ориентиров - незатопленных кустов и одиноких деревьев. В противном случае можно было выплыть в расположение противника.

Когда вдруг начинали рваться тяжелые снаряды, причаливал лодку к какому-нибудь дереву. Привязывал лодку веревкой к дереву, чтобы не захлестнуло волной и перегруженное до крайности суденышко не перевернулось. Маскировался, как мог. Потому что немцы могли с дальнего берега наблюдать за ним в стереотрубу. У стереотрубы оптика сильная, лодку старшины в нее можно было засечь на многие километры.

Так и пережидал обстрел, чтобы потом терпеливо грести дальше. Старшину Серебрякова мы всегда ждали как бога и никогда не спрашивали, какую кашу он привез. Какую привез, такую и привез, все шло ходом. Ели все подряд.

Кашу он умудрялся доставлять горячей. И за эту заботы мы там, на плацдарме, были ему от всей души благодарны. Бывало, лежим, слышим: тащит наш старшина свои термосы. Хлеб, каша, патроны, гранаты, диски ... Что нужно еще солдату, чтобы он выполнял приказ и держался на своей позиции? Курево! Нужен еще и табак.

Но нашу «маршанку) где-то постоянно задерживали. Что-то там, за Днестром, мудрили наши интенданты. Старшина на них жаловался. Делать нечего, без курева тоже нельзя, и иногда мы просили старшину, чтобы он наш солдатский хлеб обменял у окрестных жителей на самосад. Без хлеба, на каше, посидеть можно, а без курева - нельзя. Технология раздачи пищи была такой. Термос с кашей старшина доставлял прямо к окопу командира отделения.

Сержант делил. Специальной раздаточной ложкой накладывал кашу в каждый котелок. Всем поровну. Воду ночью носили из Днестра в котелках. Этой же водой мыли котелки и ложки. Там же, в Днестре, наполняли фляжки. Другой воды не было. Иногда паводок проносил мимо нас трупы - людей и лошадей.

Раздутые, как резиновые лодки. Руки и ноги торчали вверх. После приема пищи пустые термосы старшина грузил на паром. Ему всегда помогал кто-нибудь из наших бойцов. Каждый взвод выделял человека, и провожали старшину Серебрякова до парома. Если были раненые, туда же носили и раненых. Паром стоял в небольшом укромном затоне. Рядом с ним саперы отрыли окопы. Для боеприпасов - отдельно, для раненых - отдельно. На случай обстрела или бомбежки. Всех раненых старшины рот с парома перегружали в свои лодки.

Укладывали поудобнее лежачих, укрывали их шинелями и старыми армейскими одеялами. Кто мог сидеть, рассаживали на корме. Так и везли их в Глинное, к мосту через Турунчук. Возле моста раненых встречали дежурные фельдшеры и врачи. Дальше распоряжались уже они. Так что раненым на плацдарме надо было еще выжить, вовремя попасть на пере вязку к санинструктору, потом дождаться старшину и не попасть с ним под обстрел или бомбежку при транспортировке через разлив. И так - двадцать пять суток. День за днем. Ночь за ночью. Непростая работа была у нашего старшины Серебрякова. Спасибо ему за ту работу и за заботу о нас, о раненых.

11 или 12 апреля над плацдармом, над позициями нашего батальона показались немецкие пикировщики - Ю-87. Солдаты называли их «лаптежниками» или "костыли"- из-за неубирающихся шасси.Они шли четырьмя эскадрильями по 12 самолетов в каждой. Первая эскадрилья сделала разворот и начала пикировать на позиции второй и третьей рот. Посыпались бомбы. Пикировали «костыли» примерно с высоты 700-800 метров.

Никто им не мешал крушить наши окопы. Зениток у нас на плацдарме не было. Даже паром нечем было охранять. Истребители тоже не прилетали. И вот, наблюдая за тем, как бомбят соседей, мы заметили следующее: во время. захода очередной пары «костылей» на бомбежку из немецких окопов взлетали спаренные зеленые ракеты - в нашу сторону. Смекнули: это ж они обозначают свой передний край и указывают направление к нашим окопам. Заботились о том, чтобы не ударить по своим.

Бомбежка, тем более прицельная, - это уже куда серьезнее минометного обстрела. Задрожала, запрыгала земля, когда первая пара кинулась на нашу роту. Окопы стали осыпаться. Я крикнул Петру Марковичу: - Быстро давай две зеленые ракеты! Стреляй одну за другой, быстро! Туда! В сторону немцев!

Петр Маркович сразу все сообразил и, не мешкая, выполнил то, что я ему приказал. В небо, почти одновременно, пошли две зеленые ракеты. Что теперь будет? Наблюдаем. Ждем. Хуже в любом случае не будет. И вот зашла очередная эскадрилья, перед которой мы запустили свои paкеты. Начала быстро перестраиваться для атаки, делиться на пары. И первая, и вторая пары пронеслись над нами и разгрузились в лесу, позади минометной роты.

Наши окопы затянуло сплошной пеленой пыли и гари. Казалось, солнце падает в тучах, мечется, как раненое. Другие пары сбросили бомбы на позиции второй роты. Несколько бомб разорвалось неподалеку от окопов моего взвода. При этом никакого вреда ни нам, ни нашим; окопам не причинили. Остальные несколько пар спикировали на немецкие окопы и на наши, на меже, которые мы накануне бросили.

- Давай еще две ракеты! И снова Петр Маркович послал две зеленые ракеты в сторону немцев. Следующий заход «костылю> сделали в составе эскадрильи. Пикировали и на немецкие окопы, и на наши. Часть бомб упала на нейтральной полосе, на меже. «Костыли » заходили снова и снова, и бомбили и немецкие окопы, и наши. Крушили все подряд.

И вот стихло. Улетели. Мы выглянули из окопов. Над немецкими позициями стояла черная завеса. Вот когда можно было атаковать их. Жаль, что с нами в окопах в тот момент не оказалось полкового комсорга ... Такой за одно пребывание под бомбежкой выпросил бы у штабных вписать его в реляционный список на орден. Еще один заход «Юнкерсы» сделали над лесом и разгрузились там, в нашем тылу. Непонятно, какие цели они там атаковали. Видимо, с земли им сообщили об ошибке, что они ударили по своим, вот и залетели поглубже в нашу сторону, чтобы только своих не задеть.

Наши окопы настолько переплелись и столько мы их на плацдарме понарыли, что сверху действительно ничего нельзя было понять, где свои, где чужие. Больше над плацдармом немецкие самолеты не появлялись. Видимо, В их штабах из «удачной» бомбардировки наших позиций сделали правильные выводы. Возможно, наши зеленые ракеты особой роли и не сыграли. Хотя Петр Маркович старался и потом долго вспоминал тот эпизод, гордился им.

Мы нарыли на плацдарме столько окопов, создали столько линий обороны, что, скорее всего, немецкие летчики так и не разобрались, где свои, а где противник. Если бы нам, к примеру, дали приказ создать ложные позиции и дали бы нам на это два-три дня, то ничего подобного сделать за это время, пожалуй, мы не смогли бы. А тут, маневрируя под огнем противника, атакуя и ртходя, мы нарыли столько ямок и ходов, что запутали всю схему поля боя. А Петр Маркович своими зелеными ракетами окончательно сбил немецких пилотов с толку. Так что не без пользы дела сходили мы и на межу. Спасибо и комсоргу полка.

14 или 15 апреля 1944 года ранним утром из балки, при мыкавшей к лесу, где держал оборону взвод полковой разведки и расчет пулемета «Максим», небольшая группа немцев неожиданным броском вышла на правый фланг нашей роты. Создалась непосредственная угроза моему взводу. Балка тянулась к деревне, к двум ветрякам. Именно по ней несколько дней назад мы выбирались с межи. Бой произошел неожиданно. Короткий, сумбурный. Уже после боя стали выяснять, каким образом у нас на фланге появились немцы. Как они туда просочились?

Ведь балка простреливалась соседями и находилась в зоне их ответственности. Разные ходили разговоры. Но толком так никто и не узнал, что же на самом деле произошло. Начальство конечно же все детали выяснило. Но нам не сказали. Замяли. Скорее всего, как это часто случалось, кто-нибудь проспал. Но слухами земля полнится.

Солдатское радио всегда передавало более или менее правдивую информацию. Саперы рассказывали, что дело было так: немцы пробрались балкой, прошли берегом Днестра, прямо по урезу воды, просочились в глубину нашей обороны до рубежа наших окопов, установили пулемет МГ -42 и начали обстреливать паром в тот момент, когда он начал причаливать. Не давал им покоя наш паром. Им нужно было лишить нас подвоза, нарушить коммуникации.

Хорошо, что не растерялись паромщики, но бросили паром, завели его в затон, замаскировали. Как только пулеметчики открыли огонь, там же, через балку, начали просачиваться немецкие автоматчики. Они накапливались в балке и тут же вступали в бой, вели интенсивный огонь и в нашу сторону, и в сторону наших соседей. Создалась угроза того, что нашу оборону разрежут на две части и лишат нас парома.

Стало бы невозможно эвакуировать раненых. Не поступали бы, во всяком случае какое-то время, боеприпасы. Подкараулили бы они и нашего старшину Серебрякова. В то утро, только утих бой, я пополз на правый фланг первого отделения. Хотел разобраться, почему второй стрелковый взвод не стрелял.

Сержант, командир первого отделения, доложил мне, что второй взвод не стрелял и во время боя моих автоматчиков не поддержал. Другие автоматчики толком ничего -рассказать не могли. Их поднял часовой, и они начали вести огонь, толком еще не разобравшись, откуда исходит опасность. Большинство стреляли в сторону немецких окопов.

Следующей ночью я не спал. Словно чувствовал, что немцы на этом не успокоятся. Они почувствовали нашу расхлябанность, поняли, что можно снова попытать счастья на нашем правом фланге. Взвод уже отрыл траншею, соединил сплошным ходом сообщения все ячейки. Я ходил по траншее и время от времени бросал за бруствер гранаты ф-l. Были случаи, когда ночью немецкая разведка подползала к нашим позициям и утаскивала спящих в ячейках бойцов.

Чтобы такого не случилось в моем взводе, я с вечера разложил в нишах в нескольких местах около тридцати гранат. Ходил и бросал их. За ночь все их израсходовал. Может, поэтому к нам и не сунулись. Во втором взводе ночью было тихо. Я даже не слышал голосов часовых. Неужели, думаю, опять спят? На рассвете я находился на правом фланге. Стоял в ячейке с сержантом и наблюдал за берегом Днестра и балкой. В это время неожиданно появились немецкие пулеметчики и начали устанавливать пулемет.

И снова второй взвод молчал. Немцы возились с пулеметом. Мы с сержантом хорошо видели, как они ловко высвобождают свой МГ-42 из плащ-палатки и устанавливают на сошки.

Мы стрелять по ним не могли - мешала высокая насыпь бруствера. Лишнюю землю мы ссыпали как раз в ту сторону. Гранатой тоже не достать - далековато. Тогда я закричал сержанту Кизелько. Сержант Кизелько бьш очень хорошим пулеметчиком. Войну закончил с орденами· Красной Звезды и Отечественной войны 11 степени, медалью «За отвагу». Он и в этот раз не сплоховал. Хорошо еще, что на pacсветe в окопе дежурил он сам. Смотрю, наши пулеметчики уже подняли на бруствер свой «Максим».

«Максим» у Кизелько всегда бьш без щитка. А немцы тем временем уже закладывали в приемник ленту. Кто же опередит? «Максим» заработал первым. Короткая очередь, другая - и оба немецких пулеметчика уткнулись лицом в землю. Полковые разведчики потом рассказали, что первому номеру пуля Кизелько попала в голову. Он так и лежал возле своего пулемета. Второму достались две пули: в грудь и под правую ключицу.

Разведчики обороняли опушку леса перед балкой. Они-то пропустили накануне пулемет к парому. Теперь не спали. И тоже наблюдали схватку двух пулеметных расчетов. «Максим» разведчиков тоже открыл огонь - по немецким автоматчикам, которые выскочили из балки и пошли на них. Но это произошло несколькими минутами позже. Какое-то непродолжительное время оба «Максима» вели огонь одновременно.

Но вскоре, когда немцы залегли и начали отползать назад, Кизелько опустил свой пулемет на дно окопа. Атака отбита, и он решил не'маячить со своим «Максимом» на бруствере, не демаскировать себя. А по пулемету разведчиков уже начали пристреливаться минометы. Разорвались первые мины - недолет, перелет. Ну, жди сейчас полного залпа, взяли «в вилку». Но И они не первый день на передовой. Я хорошо видел, как они быстро снялись со своей позиции и ушли. Ушли на другую позицию. И буквально через несколько мгновений их окоп накрыло серией мин. Все там смешало с землей. Окопа как не бывало.

Пулемет сержанта Кизелько немецкие минометчики засечь не успели. А потому минометный налет расчет переждал в своем окопе. Когда немцев отбили от парома и выбили из балки, они, отступая, утаскивали с собой и своих убитых. Хотели утащить и пулеметчиков, но разведчики их отогнали. А тут еще и наши минометчики им подсыпали. Уходили они уже под минометным обстрелом.

Я пополз к разведчикам. Они показали мне плащпалатку, в которую был завернут пулемет. Плащ-палатка старенькая, в пятнах крови и ружейного масла. Но тщательно заштопанная, что свидетельствовало о том, что ее хозяева бережно заботились о своем имуществе и снаряжении. Рядом на сошках стоял пулемет МГ -42 и плоские коробки с целехонькими лентами. У немцев пулеметные ленты были металлические, соединенные спиральками из нержавеЙки. Сказали: - Бери, лейтенант, это ваши трофеи.

Но я отказался. У нас хватало своих пулеметов, и работали они исправно. В окопе лежал припрятанный чешский пулемет и запас снаряженных магазинов к нему. - Ладно, тогда оставляем его себе. Нам он не помешает. А вашему станкачу передайте от нас благодарность. - Спасибо. Передам. Но и ваш «Максим» поработал хорошо.

Разведчики рассказали, что, когда немцы поднялись со дна балки и бросились в атаку, их «Максим», замаскированный на опушке леса, ударил по ним кинжальным огнем. Для атакующих это было неожиданностью. Пулемет они до начала атаки не обнаружили. Потом они быстро изменили направление своей атаки. Но было уже поздно.

Я выглянул в балку. На дне ее лежало пять трупов. Еще семь на подъеме, как раз напротив старой позиции пулеметчиков, разворочанной минами, и два возле кустарника, уже вверху, в нескольких шагах от позиции. Эти двое почти добежали до окопа «Максима». Случись у тех какая-либо заминка - закончилась лента, перекосило патрон или просто не хватило угла доворота ствола, - и они бы искромсали наших пулеметчиков штыками и саперными лопатами. Смелая была атака. Тут врагу надо отдать должное. Некоторые из лежавших перед позициями разведчиков были одеты в шинели, другие в одних френчах. Френчи перехвачены ремнями, почти как у наших кавалеристов.

В похвалу разведчикам и своим автоматчикам скажу, что основу стрелковых и автоматных взводов, пулеметных взводов и рот составляли, как правило, стояйкие бойцы, бывалые, по нескольку раз раненные в боях. При всем при том это были очень скромные русские люди.

Тогда на передовой уже бытовало солдатское обращение: «Славяне!» Причем называли так всех красноармейцев, независимо от их национальной принадлежности. Но мне воевать приходилось в основном рядом с русскими. И сам я - русский. Хоть и фамилия моя украинская - Ткаченко. Ядро моего автоматного взвода состояло именно из таких храбрых людей.

Я знал, что они ценят свою принадлежность к автоматному, можно сказать, особому подразделению в составе роты. Уходя, я спросил у сержанта-разведчика: - А как вы? Никого не потеряли? - Мы пьянок. на передовой себе не позволяем. Для этого тыл есть. Так что обошлось без потерь.

Ответ разведчика многое прояснил из того, что произошло и вчерашней ночью, и минувшей. Но дальше, как я уже говорил, разговоров в окопах дело не пошло. Командирам не хотелось терять солдат. Тех рассовали бы по штрафным ротам. А может, угодил бы в штрафбат и кто-нибудь из оФицеров. и так роты некомплектные. Да еще потери ...

На плацдарме нас никто, кроме 82-мм минометов, не поддерживал. Артиллерия, как я уже сказал, молчала. Авиации тоже не было. Немцы раз налетели и тоже затихли. А минометчики всегда были рядом. Спасибо им! Они хорошо нас поддерживали в трудные минуты, стреляли точно.

Правда, кидали нам мины и с той стороны. Так что и противник не остался без минометной поддержки. - После первой неудачи немцы не оставили надежду отбросить наши роты в Днестр. Разлившиеся воды, вышедшие из берегов, позволяли им осуществить свои намерения в буквальном смысле этого слова. Вода снова начала прибывать.

Разлив сокращал тот небольшой клочок суши, который мы занимали на плацдарме. Немцы же держались на прежних позициях, на относительной возвышенности, которую не затопляло. Паводок, который доставлял нам много проблем, конечно же подстегивал их к активным действиям.

И вот, в один из дней, они снова пошли на наш батальон. Без артподготовки. Встали и цепью пошли на нас. Потом побежали. Расстояние между их передовой цепью и линией наших окопов стало стремительно сокращаться.

Когда ведешь в атаку свой взвод, всегда с ужасом думаешь: как далеко еще до их окопов! Как медленно сокращается расстояние до них! А когда лежишь в обороне и наблюдаешь, как противник развертывает атаку против твоего взвода, охватывает тот же ужас: как быстро они продвигаются!

Мы уже хорошо видели, как они начали выдергивать из-за поясных ремней и из-за голенищ сапог длинные штоковые гранаты. Такие гранаты можно легко и прицельно метать на 40-45 метров. Очень удачное изобретение немецких оружейников. Когда мы, случалось, захватывали их окопы, а потом разбитые обозы, всегда забирали эти гранаты, которые солдаты звали «толкушкамю>. Мы вставили запалы в свои, надежные и эффективные в обороне, Ф-l. Ждали. Бросать еще далековато.

НО расчеты ручных пулеметов уже вели прицельный огонь. Автоматчики пока не стреляли, терпеливо Ждали моей команды. Вот где нервы надо иметь железные. Я считаю секунды. Ну, вот сейчас. И тут нас опередили наши минометчики. Они дали точный залп, другой, третий и буквально накрыли наступающие цепи на всю их глубину.

Видимо, они заранее пристреляли определенный рубеж и, когда немцы приблизились к нему, открыли огонь. Не помню, подал я команду «Огонь!» или нет. Но через мгновение мой взвод стрелял из всего, что имел на вооружении. Мой автомат тоже плескал огнем. Стало видно, как немцы залегли. Вначале несколько человек, может, раненые или убитые, а потом и остальные.

Трудно устоять под таким огнем. Земля так и притягивает. Потому что спасение только в ней. Залечь, окопаться. Они залегли возле межи, почти на том месте, где мы несколько дней назад оставили наспех отрытые окопы. Они их, видимо, заметили, потому что начали перебегать и переползать ближе к меже.

Автоматчики и пулеметные расчеты уже полностью овладели положением и контролировали поле боя. Как только кто-нибудь из немцев вставал, тотчас открывали прицельный огонь. Минометный налет слабел, взрывы наших мин стали реже. Пыль и копоть рассеялись и мы увидели, как раненые немецкие автоматчики уползали к своим окопам. Я вспомнил своего первого немца и то, как он, без автомата, уползал в тыл ...

В раненых мы не стреляли. Они уже не представляли опасности. Незачем тратить патроны. Чтобы выручить свою пехоту, залегшую на нейтральной полосе без всякой перспективы продвинуться вперед или безопасно вернуться на исходные, немцы начали артиллерийский и минометный обстрел опушки леса, по которой проходила линия нашей обороны. Нам пришлось на время убрать с брустверов свое оружие.

Осколки зашлепали повсюду, зашипели над головами. Немцы тут же воспользовались паузой, поднялись и начали отходить. Уходили они так: сперва уводили и уносили раненых, потом на плащ-палатках утаскивали убитых, а уже последними, прикрывая друг друга огнем, отходили все остальные.

Наши· минометы снова усилили огонь. Теперь они уже кидали мины по площади и редкая из них не находила цели. Ротой минометчиков командовал старший лейтенант Ксенофонтов. Запомнил я и фамилию командира одного из минометных взводов - лейтенант Соломатин. Тот бой был их боем. Вот уже встретили они немцев. И встретили, и проводили. Самое главное, что они не допустили рукопашной схватки.

Если бы немцы ворвались в нашу траншею, потери с нашей стороны могли быть такими, что плацдарм просто перестал бы существовать. Только на наш взвод шло примерно около роты немцев. И вот, благодаря минометной атаке, они отходят, унося своих раненых и убитых. Вскоре я заметил, что первое отделение ослабило огонь. Траншею мы хоть и отрыли полностью, но в некоторых местах заглубить ее как следует солдаты не успели. Кое-где ее завалило взрывами снарядов. Добрался, перелезая через завалы, до командира отделения.

Спросил: - Почему ослабил огонь? - Патроны бережем. Сейчас снова полезут, - ответил сержант. Сказал-то мне сержант одно, а на самом деле первое отделение занималось другим. Солдаты, воспользовавшись паузой, выносили из окопов раненых.

Легкие, кто мог стрелять, оставались в своих ячейках. Они понимали, что, если здесь немцы сомнут оборону, то в первую очередь они кинутся к парому. Тяжелораненых уносили именно туда, к парому. Солдаты у меня во взводе были, как я уже сказал, опытные. Они и сами уже хорошо знали, что надо делать в ту или иную минуту. И дергать лишними приказаниями их было незачем.

Мы сидели в окопе. Наблюдали за противником. Набивали патронами опустевшие диски. Готовились к новому приступу. Апрельское солнце припекало так, что казалось, установилась уже летняя .жара. Сержант покрутил головой и говорит: - Ну, началось ...

- Что? - не понял я и торопливо вставил в автомат диск. - Немцы завоняли, - спокойным голосом пояснил он. - К ночи дышать нечем будет. Как раз старшина термосы с кашей привезет. Ночью ветер утихает ... Угорим мы от этого духа, товарищ лейтенант. Ребят уже вывopaчивaeт. Все окопы скоро изгадят ...

- Вот что, - сказал я. - Впереди трупы, позади трупы ... Ночью пошлите своих солдат. Пусть закопают их как следует. И чтобы понятно было, что это могилы и чьи солдаты там зарыты. Насыпьте холмики и положите на них каски.

- Каски ... В их касках ребята воду носят из Днестра. - Воду носите в котелках. Для того котелки вам и выданы. Каски положите на могилы. Таков порядок. - Кто его заводил, этот порядок? Что-то не слышал. - Мы. Наш взвод. У нас теперь будет именно так.

- Теперь понял, - согласился сержант. - Так и сделаем. Я знал, что он выполнит то, с чем согласился. Такой был у него характер. - Сколько немцев уничтожило отделение? - спросил я сержанта. Подсчеты уничтоженного противника мы вели. Но случались периоды, особенно во время боя, когда сделать это было практически невозможно.

- Тут, товарищ лейтенант, не разберешь теперь, чьи лежат. И наши, и минометчиков. Все в куче. Вон они. Надо бы, конечно, сосчитать. И поделить, так я думаю, поровну. Чтобы никому не бьmо обидно. А пока не считал. Некогда было. Да и немцы много трупов утащили. Офицеров уж точно уволокли. А эти уже - слышите? - завоняли. Жара какая стоит. Старшина скоро кашу привезет.

Ночью солдаты первого отделения ползком добрались до окопов, которые находились метрах в сорока в нашем тылу и которые мы отбили во время ночной атаки. Завалили землей воронки с трупами немцев. Сделали небольшие холмики и сверху положили каски. Приказание мое исполнили в точности.

После этой неудачной атаки, во время которой они понесли такие большие потери, немцы не предпринимали никаких решительных действий до 28 апреля, до нашей замены. Наш сосед, вторая стрелковая рота, понес на плацдарме большие потери. Им досталось и во время налета пикировщиков, и от артиллерийско-минометного огня. Потери нашей роты оказались значительно меньшими.

Однажды ночью саперной лопатой я нарезал дерна и до рассвета на бруствере своей ячейки соорудил амбразуру. Работой своей был доволен: теперь можно свободно вставать в полный рост и оставаться при этом незамеченным, можно было свободно наблюдать за противником. Но и за мной, как вскоре оказалось, уже велось усиленное наблюдение. Даже такое незначительное изменение в рельефе местности не прошло мимо внимательного глаза противника. Немецкий снайпер, появившийся на нашем участке, взял под контроль мое необычное сооружение.

Свою амбразуру я закончил до рассвета. Устал. Ночь, слава богу, позади. Никаких происшествиЙ. Всю ночь бросал через бруствер траншеи гранаты да вырезал дерн. Устал. Сел на дно окопа покурить. Пока курил, хорошенько рассвело. Вот теперь, думаю, пора опробовать свое сооружение и провести наблюдение за немецкими позициями. И только я встал и выглянул в свою амбразуру, как раздался взрыв. Не выстрел, а именно взрыв.

В глаза ударило землей. Еще не зная, что со мной, я опустился на дно окопа. Позвал своего связного: - Петр Маркович, посмотри, что у меня с глазами. Ничего не вижу. Слышу, Петр Маркович наклонился ко мне, осмотрел глаза и говорит:

- Глаза, слава богу, целы. Только землей забиты. Промыть надо глаза, лейтенант. Я на ощупь достал перевязочный пакет. Разрезал бинт на части. Петр Маркович взял фляжку с водой и этими тампонами стал промывать, прочищать мне глаза. Выворачивает мне веки и приговаривает: - Это снайпер. Не даст он нам покоя. Головы теперь не поднимешь. Он понял, кто тут находится. Охотиться теперь будет. Надо менять окоп. И зачем вы, товарищ лейтенант, этот чертов флеш сгородили? Лучше б часдругой поспали. До него все было тихо.

- Ладно, Петр Маркович, будет тебе стонать, - сказал я ему, когда он закончил мучить меня. - Скажи ребятам, чтобы головы убрали - снайпер работает.

Я сразу понял, откуда он стреляет. Позиции лучше мельницы не найдешь. Стреляет наверняка не с первой, которая почти напротив нас, а со второй, под углом 45 градусов, фронтально. Вторая мельница под таким углом к нашему взводу как раз и стояла. Идеальная позиция! Но в меня он промахнулся. Пуля ударила в угол амбразуры и взорвалась.

Меня все сильнее и сильнее разбирала злоба. Ах ты, думаю, сукин ты сын! В открытом бою взять не смогли, решили так нас перещелкать? Глаза сильно болели. Петр Маркович - не медсестра. Медсестра, может, своими пальчиками сделала бы промывку И прочистку бережнее.

А Петр Маркович незнакомую ему работу делал как мог, выскабливал грязь из моих глаз, как из лошадиного копыта. Ну да спасибо ему и за это. Почистил, промыл. Старался. Намучил, конечно. Зрение мое после этой процедуры вначале было неважное. Говорю связному: - Ты мне, наверное, весь фарфор стер.

А тот только смеется и табачок свой покуривает. - Ничего, - говорит, - скоро видеть будешь лучше прежнего. И правда, радуга из глаз постепенно исчезла, и видеть я стал по-прежнему хорошо. Слезы тоже унялись. - А позицию надо менять, - снова покачал головой Петр Маркович. - В другой раз он не промахнется.

В нашем окопе лежали два прикрытых плащ-палатками пулемета. Как раз перед злополучным выстрелом снайпера,еще вечером, я разобрал их оба. Почистил газовые камеры, смазал затворные рамы. Привел в порядок и дозарядил диски. Теперь, oтыскав в патронной сумке пустой диск, протер его и зарядил бронебойно-зажигательными. Снайперу за его выстрел я должен был отомстить. Иногда я, проверяя свое зрение, наблюдал за ветряками. Чем дольше я за ними наблюдал, тем больше они мне не нравились.

На них наверняка прятались немецкие корректировщики и передавали координаты для минометчиков и артиллеристов. Вот почему они так точно лупили по нашим окопам. Особенно хорошо с ветряков просматривались позиции соседней, второй роты. Вот поэтому-то ей так и досталось. Для снайпера тоже соблазнительная позиция. Замкнутое пространство ветряка конечно же ограничивало его маневр, но зато какая видимость!

Ночью мы с Петром Марковичем все же сменили окоп. Теперь я находился в центре второго отделения и вел наблюдение оттуда. Пулеметы мы тоже перетащили в новый окоп. Следующим утром вдвоем начали высматривать, в какой же из двух мельниц может сидеть снайпер. Мы уже более или менее знали повадки снайперов противника. Обычно они выбирались на огневую и начинали свою охоту до начала утренней перестрелки. Сонные солдаты теряют осторожность и становятся легкой добычей. Уже рассвело. Солнце вставало за нашими спинами.

Оно уже поднималось над лесом. Я взял один из пулеметов, установил прицел. До мельницы было метров четыреста пятьдесят - пятьсот. Самая хорошая дистанция для снайпера. Укрепил сошки потверже и начал обстреливать один из ветряков короткими очередями. Я надеялся застать снайпера на лестнице, когда он начнет взбираться на свою огневую. Не ночует же он на ветряке. Так, с короткими перерывами, выпустил весь первый диск uеликом - 47 патронов как один. Вначале обстрелял одну мельниuу, потом другую. Мне хотелось их поджечь.

Следующие диски я заряжал так: через каждые десять бронебойно-зажигательных я заряжал по пять зажигательных. Обстреливал ветряки uелый день, снебольшими перерывами. Перерывы каждый раз уменьшал или увеличивал, чтобы снайпер не мог ко мне приноровиться.

Три раза менял окоп. Так я стрелял три дня, до 20 апреля. Пока бьшо светло, я стрелял либо готовил к стрельбе ручные пулеметы: разбирал, чистил, смазывал трущиеся детали и узлы, заряжал диски. Ночью менял окоп. А рано утром, каждый раз смещая время на десять-пятнадuать минут, начинал обстрел мельниц. Солдаты СИдели в окопах. Все были uелы и невредимы. Они знали, что на нашем участке объявился снайпер, поэтому головы свои прятали.

Не знаю, достал ли я его одной из очередей, или он понял, что за ним тоже началась охота, но прицельный огонь одиночными по нашим окопам прекратился. Снайпер исчез. Правда, как потом выяснилось, исчез только на несколько дней. Стрелял немеи разрывными. Свойство разрывной пули таково: при попадании в тело человека она, как и обычная пуля, входит в мягкие ткани, но при столкновении с твердым, с костью например, мгновенно взрывается.

Рану делает огромную. Обычная пуля и на выходе так сильно не рвет мышцы. Какой вход, почти такой же и выход. Разрывная же на выходе делает огромную дыру. Разрывная есть разрывная. И если уж такую поймал, то - либо покойник, либо калека.

Я упорно продолжал обстреливать ветряки бронебойно-зажигательными и зажигательными пулями. Снайпер себя не обнаруживал, молчал: Мельниuы не загорались. Вел огонь то с одной позиции, то с другой. Брал то один пулемет, то другой. Петр Маркович тут же заряжал диски. Когда ты чувствуешь, что за тобой охотятся, то тут же стремишься сам стать охотником. Но для этого нужменя нет снайперской винтовки! Всю войну я искал немецкую снайперскую винтовку.

Мне хотелось добыть не столько винтовку, сколько оптический прицел. Однажды, когда мы шли уже по Югославии, мои автоматчики среди брошенного отступающими немцами имущества и оружия нашли винтовку с крепежом для оптики, но самой оптики на ней не было. Некоторое время спустя в городе Петровград мы захватили огромные склады с оружием и снаряжением. Среди прочего там были и снайперские винтовки с оптическими прицелами. Но и тут мне не удалось вооружиться.

Буквально по нашим пятам шли югославские партизаны из армии генерала Тито. Они тут же взяли под усиленную охрану все захваченные нами склады, начали производить опись. Там было и продовольствие, и одежда. Так что и братья-славяне не особенно-то хотели с нами делиться. Даже оружием. Мы еще воевали, теряли боевых товарищей, победу нужно было еще оплатить, и мы с каждым днем увеличивали свою плату, а Европа уже готовилась к жизни после войны. Что касается одежды, то переодеться в новое, добротное, меховое обмундирование мой взвод все же успел.

Когда мы ворвались в помещение мехового склада, обкаружили новенькие регланы. Посмотрел я на свой взвод: все оборванные донельзя. Орда, а не войско. Подумал: не к лицу нам, освободителям Европы от коричневой чумы, ходить в таком затрапезном виде, мерзнуть ночами. Но как вынести из склада 33 реглана? Ведь партизаны Тито уже выставляют у ворот часовых.

И тогда я приказал своим окопным труженикам снимать свои лохмотья и живо переодеваться в добротные регланы. На этот трофей мы имели полное право. Тем более что взамен мы оставили свою одежду. На плацдарме мы постоянно окапывались. Меняли ячейки. Меняли позиции. Нельзя было позволить противнику присмотреться к нашим окопам, пристрелять их. Да и снайпер тот, чуяло-таки мое сердце, не навсегда ушел. Неуютно ему стало под постоянным пулеметным обстрелом.

21 апреля, еще не рассвело как следует, я отправился к командиру роты на его командно-наблюдательный пункт. Там же застал связного из штаба батальона. Сразу понял: по мою душу. Ротный тут же сказал, что меня срочно вызывает к себе комбат Лудильщиков.

- Зачем? - спросил я. - Во второй роте все офицеры ранены. Я рекомендовал тебя, - ответил старший лейтенант Макаров. Комбат сперва расспросил о взводе. Я доложил: 18 солдат автоматчиков, в том числе два сержанта, все в строю, 4 исправных пулемета, 19 автоматов.

- Ранен только один автоматчик. Ранение получил во время атаки направлением на ветряки. Раненый отправлен за Днестр. Доложил и о немецком снайпере. - Кто отдавал приказ на атаку на ветряки? - спросил комбат.

Что я ему мог сказать? Подставлять старшего лейтенанта Макарова мне не хотелось. Но и говорить неправду я не мог. Рассказал все, что произошло. Комбат слушал молча. Выслушав, только выругался. Об атаке ничего не сказал. - Ладно. Хорошо, что не потерял никого. Зипе твоему задницу залатают, и завтра он к тебе назад приплывет.

А сегодня пока принимай роту. С наличием огневых средств разберешься на месте. Возможно, там у них в роте пулеметов меньше, чем у тебя во взводе. Небось еще и трофейные припрятал? Я молча пожал плечами.

- Ну и правильно, если трофеи в дело вводишь. Но в донесения пулеметы все же включай. Задача второй роты простая: не допустить прорыва немцев через свои позиции. Иди. В роте уже вторые сутки нет офицеров. Так что там и с дисциплиной ... Если разболтались, подкрути. Вначале я со связным отправился в свой взвод, назначил за себя на время отсутствия одного из сержантов.

Потом начал пробираться к окопам первого взвода второй роты. Их фланг примыкал к нашему. Взводом командовал сержант. Он тут же доложил: во взводе 21 человек, вооружены винтовками, патронов в достатке. Взводный, сказал он, ранен вчера на рассвете и отправлен на паром. Кроме младшего лейтенанта, вчера ранены еще трое бойцов, двое убиты.

- Так что в строю осталось шестнадцать человек, - подытожил сержант. - Вооружение: два ручных пулемета, два автомата, двенадцать винтовок. Гранат тоже в достатке. Я осмотрел их позиции и тут же приказал сержанту, чтобы взвод отрыл новые окопы.

- Даю вам полтора часа с момента, когда наступит темнота. Оружие держать при себе. Ячейки отрывать конусные, а не такие могилы, какие вы тут себе накопали. В стенках - никаких нор и ниш. При артобстреле завалит, похоронит заживо. Действуйте. В двух ближних окопах солдаты заворчали. Они слышали наш разговор. Не хотелось им покидать свои просторные обжитые окопы.

И тогда я сказал громко, чтобы слышали не только они: - Я плохого вам не желаю. Это - приказ. Выполняйте. В полночь проверю.

С наступлением темноты на позициях первого взвода застучали саперные лопаты. К середине ночи новые окопы бьши отрыты. Взвод затих. Сердце мое успокоилось. Со связным Я отправился во второй взвод. Там были отрыты нормальные окопы, а не могилы, как в первом. Здесь тоже командовал сержант. Командир взвода, лейтенант, был ранен осколком мины в первом же бою. Здесь по списку числилось 22 человека. Потери составили семь человек: пятеро ранены, двое убиты. В строю, таким образом, осталось 14 человек. Один ручной пулемет, три автомата и десять винтовок.

- В двадцати метрах позади взвода, - доложил сержант, - находится позиция расчета пулемета «Максим». Сейчас они не видны.

Стемнело. Окопа пулеметчиков я не увидел. Мы тут же поползли к ним. Позиция у расчета «Максима» оказалась хорошей. Они полностью контролировали подходы к опушке леса. Что и требовалось. Окоп отрыт правильно. «Максим», укрытый плащ-палаткой, стоял на дне окопа. Порядок, царивший здесь, сразу напомнил мне сержанта Кизелько, который не раз выручал наш взвод. Первый и второй номера сидели тут же, набивали пустые ленты патронами. Запас лент они приготовили хороший.

- Запасная позиция есть? - спросил я первого номера. - Есть. Вон там, в кустарнике. - И первый номер указал на заросли ивовых кустов метрах в сорока от нас. «Максим» стоял на стыке второй и третьей стрелковых рот. Позиция ответственная. Судя по состоянию пулемета, вычищенного и смазанного, аккуратно сложенных лент и правильно отрытого окопа, ответственным был и расчет.

Утром я отправил комбату донесение о численности роты, наличии оружия и боеспособности личного состава. Немцы молчали. Только несколько артиллерийских снарядов прилетело с той стороны и упало на позициях второй стрелковой роты. Никто не пострадал. Но я понял, что линия окопов второй роты ими хорошо пристреляна и что на ветряки наверняка опять залезли наблюдатели.

Я приказал личному составу роты почистить оружие, особенно пулеметы. Чистое, смазанное оружие никогда не подведет солдата, а солдат с таким оружием никогда не подведет свое подразделение. Обходя роту, я заметил, что у некоторых солдат на винтовках уже появился налет ржавчины. Такого в своем автоматном взводе я никогда не допускал. Так что без офицера солдатская винтовка ржавеет быстро.

Вечером немцы неожиданно открыли огонь по позициям второй и третьей рот. Вскоре так же неожиданно огонь с той стороны прекратился. Взводные сержанты доложили: потерь нет. Когда солдат в окопе, который правильно отрыт и тщательно замаскирован, его так просто не возьмешь. Я сидел в окопе рядом с пулеметчиком и думал о своем взводе. Как они там?

Ночью старшина принес горячую пищу, солдаты, выделенные ему в помощь, притащили от парома ящики с патронами и гранатами. Я ел кашу с хлебом и разговаривал со старшиной. Спросил его, почему первый взвод вооружен винтовками, а не автоматами.

- На формировке говорили, что первые взвода все будут автоматными, - сказал я старшине. - А у нас - винтовки. С автоматами только сержанты. - Так автоматов на складе не оказалось, - ответил старшина. - Раздали что было. Винтовки, между прочим, хорошие. Правда, собранные на поле боя, но отремонтированные и пристрелянные.

Задавать подобные вопросы надо было конечно же не старшине. Но старшина многое знал и отвечал откровенно. Ночь прошла спокойно. А вот весь следующий день немцы долбили оборону второй стрелковой роты из орудий и минометов. Они хотели расколоть оборону батальона на две части и затем уничтожить нас по отдельности. Так они планировали ликвидировать плацдарм. А расколоть батальон - это означало смять вторую роту. Она находилась в центре.

Особенно сильным был обстрел вечером 22 апреля. В этот раз немцы пытались атаковать. Но их атаки тут же пресекали наши пулеметчики. Солдаты прицельно стреляли из винтовок. Но был момент, когда цепи приблизились на угрожающее расстояние. И тогда в дело вступили минометчики.

На ночь пулеметчики пристреливали свои пулеметы «под колышек». Что это такое? У пулемета Дегтярева снизу в прикладе есть небольшая округлая бородка. Так вот днем пулеметчики заранее пристреливают цели и ориентиры, тут же вбивают под высоту приклада колышки. Таким образом прицел контролирует нужный сектор.

Ночью, к примеру, зашевелились возле какого-нибудь дома, где у них установлен пулемет, сразу перевел приклад на нужный колышек, оперся на него бородкой и дал очередь. Таким образом пулеметчики время от времени вели ночной огонь, стреляя вовсе не вслепую, как могло показаться неопытному человеку, а по конкретным целям. Так и контролировали весь фронт перед собой. Пристреливали и полосу заграждений, и нейтральную полосу. Точно так же, «под колышею>, пристреливали нашу оборону и немцы. Поэтому, если застучал с той стороны ночной пулемет, лучше тут же спрятать голову в окоп.

А я опять ползал всю ночь от окопа к окопу и бросал гранаты ф-l. Утром 23 апреля я отбыл в свой автоматный взвод. Офицерская вахта моя закончилась. Во второй роте меня заменил старший лейтенант Сурин. Командир батальона капитан Лудильщиков выразил мне благодарность за то, что вверенная мне рота в эти дни держалась стойко и не потеряла ни одного человека.

Сказал, что представляет меня к ордену Красной Звезды. Но награду эту мне получить было не суждено. Вода в Днестре тем временем пошла на убыль. Это была хорошая новость. Принес ее старшина Серебряков вместе с очередным горячим полночным обедом. Старшина наш за эти дни стал настоящим матросом, «речным днестровским волком», как мы в шутку его называли тогда.

Я прибыл во взвод вместе с сопровождавшим меня ротным связным. Ребята мои, смотрю, обрадовались, увидев меня живым и здоровым. Они видели, как немец долбил вторую роту из орудий и минометов. Рад бьш и я, что, наконец, вернулся в свой взвод и в свою роту. Что, пока отсутствовал, никаких происшествий не случилось. - Какая тут обстановка? - спросил замещавшего меня сержанта.

Тот обо всем подробно доложил. --А снайпер? - спросил я. - Снайпер молчит. Ладно, думаю, снайпер молчит, но корректировщики точно сидят там, на наши окопы огонь своих батарей наводят. Днем из нескольких окопов, достаточно удаленных один от другого, я возобновил обстрел мельниц.

Пускай, думаю, наносят на свои схемы наши «пулеметные гнезда». Не подстрелю, так хоть запутаю. Кизелько тем временем дежурил возле своего «Максима ». Наблюдал за передовой. Второй его номер ушел к Днестру: нужно бьmо пополнить запас воды. Для продолжительного боя «Максиму» нужно четыре-пять литров воды. Вот такой он был водохлеб, наш верный «максимка ». Все мы в те дни, и пулеметчики в том числе, ожидали новой атаки немцев.

27 апреля ночью пошел дождь. Немцы особенно не беспокоили нас. Даже дежурные обстрелы прекратили. - Не к добру все это, товарищ лейтенант. Ну чего они замолчали, скажи ты мне? - ворчал Петр Маркович, набивая патронами очередной пулеметный диск. Я молчал. Что я мог ему ответить? Во мне тоже колыхалось беспокойство.

И тут он так разнервничался, что и мне упрек сделал: - Больно много вы, товарищ лейтенант, патронов тратите. Этот хрен:ов снайпер столько и не стоит, сколько мы на него патронов пожгли.

А дело-то бьmо вовсе не в снайпере. Затишье не просто раздражало, оно беспокоило. По некоторым приметам стало понятно: немцы производят частичную перегруппировку, накапливают силы для основательной атаки, экономят боеприпасы, производя кратковременные, больше похожие на пристрелочные, налеты. Плацдарм им нужно было ликвидировать во что бы то ни стало.

Я предупредил всех своих автоматчиков: днем спать, а ночью глаз не смыкать, вести прослушивание и метать гранаты ф-l в сторону нейтральной полосы, при этом каждый раз меняя угол броска; бросать также гранату на каждый шорох за бруствером. Так что гранат мы истратили много. Старшина Серебряков только успевал подвозить. - В штабе полка интересуются: куда уходит столько гранат? Что там, Серебряков, твоя рота наступает, что ли?

А мы оборонялись. Вели активную оборону. Так можно охарактеризовать наши действия. Зато не потеряли ни одного человека. Словно срослись с плацдармом, с его окопами и землей, с его кустарниками и изрубленными пнями деревьев. И нас не так-то просто было взять. Потому что мы чувствовали всякую опасность, понимали, как ее избежать и как при этом нанести противнику удар, чтобы он тоже затих.

В ночь на 28-е нас, наконец, сменила другая часть. Перед самой сменой у нас ранило санинструктора роты сержанта Бугрова. Осколком мины в руку. Он перевязывлл комсорга батальона, женщину, раненную осколком мины на тропе, ведущей к парому. Мы уже уходили. Санинструктор наш из людей на фронте бывалых. Высокий ростом, крепкий. Богатырь. Раненых во время боя он пере носил так: перевязывал, поднимал, как ребенка, клал себе на плечи и нес, куда надо было нести. При этом ни разу не отдыхал. Нес легко, быстро доставлял на пункт сбора раненых, иногда бегом. Многим из наших ребят он спас жизнь.

Вовремя доставить раненого к хирургу - это ведь сохраненные от ампутации руки и ноги. Жизни сохраценные. Ведь из-за чего чаще всего в госпиталях кромсали конечности? Из-за того, что неправильно сделана пере вязка, плохо обработана рана первоначально, что долго где-нибудь лежал, истекал кровью, что не вовремя доставили, нога или рука почернела ... И вот, чтобы сохранить человеку жизнь, ампутировали руку или ногу, а порой и то и другое. Сколько калек с войны в тыл возвращалось! Потоком поезда везли. В госпиталь, а потом - домой, на материны руки и слезы ...

Мы передавали свои позиции взводу автоматчиков. Автоматчиков снова ставили на фланг. Командиру взвода младшему лейтенанту я рассказал, как ведет себя противник. Пояснил, чего опасаться и на что обратить внимание днем, на что ночью. Какие меры предосторожности необходимо принять в первую очередь. Как вести себя в первые сутки, пока бойцы не поймут, где оказались. Все я ему рассказал, растолковал, а кое-что и повторил дважды. Предупредил, что в последнее время немцы как-то подозрительно затихли.

- Видимо, готовятся к основательному штурму. Так что готовьтесь. Ночью не спите. Отдыхайте днем. Днем бьет снайпер. Думаю, что с одного из ветряков. Будьте осторожны. И солдатам напомните, чтобы головы над брустверами не высовывали. - Так я его наставлял, того младшего лейтенанта, моего долгожданного сменщика. - Но если по мельницам постреливать из пулемета, то снайпер на огневой вряд ли появится. Мы его туда не пускали. Только стреляйте из разных окопов. Иначе засекут минометчики.

Рассказал я младшему лейтенанту и о позиции станкового пулемета. Мы уходили с плацдарма. В тыл, на отдых. А пулеметная рота оставалась. Оставался и наш верный охранитель сержант Кизелько со своим расчетом. - С пулеметчиками, - сказал ему, - веди постоянную связь. - В трудную минуту они - единственная твоя поддержка. У них есть запасная огневая. Они могут быть или там, или там. Связной тоже должен это знать.

Рассказал, что между окопами частично прорыта соединительная траншея. Показал, где находится немецкая могила. Каким маршрутом ходить к Днестру, по воду. Куда утаскивать раненых. Все я ему растолковал. Наши сменщики устанавливали ручные пулеметы. Начали устраиваться в окопах. Мои автоматчики один за другим, соблюдая очередность, покидали позиции. Покидая свои окопы, мои солдаты рассказывали своим сменщикам, как и что. В каждом окопе происходил примерно такой же разговор, какой состоялся у меня с младшим лейтенантом.

Мы попрощались. Я похлопал младшего лейтенанта по плечу: - Держитесь.

Мы со связным поползли к тропе. Пошел мелкий дождь. Ползти стало тяжелее и противнее. Дождь с каждой минутой усиливался. Гребешь на себя грязь, тащишь ее с собой на полах шинели ... Когда выползли к тропе, увидели пулеметный расчет Кизелько. Оказывается, и к ним прибыли сменщики. Лица пулеметчиков сияли. Они уже не надеялись на смену, потому так радовались.

На НП я доложил командиру роты, что взвод передал позиции сменщикам. Затем мы отошли к парому. Там, у затона, на краю оврага, на восточном склоне, окопались. Паром работал без перерыва, переправлял на ту сторону взвод за взводом. Нам нужно было ждать своей очереди.

Рассвело. Я вылез из окопа, сидел, глядя, как за Днестром восходит солнце, и курил. Здесь, у парома, бьm уже тьm, и мы расслабились. Старшина Серебряков наконецто привез полученную на складе «моршанку». Кисеты, наполненные свежим и вольным табаком, оттягивали наши карманы. Солдаты истосковались по куреву. Курили, радовались.

Радовались, что курева много (накопилось за несколько дней), что наконец нас сменили, что скоро будем на том берегу и спать ляжем не в окопах. На передовой тем временем стало вдруг тихо. Ухнули два или три снаряда с перелетом и - тишина. Мои автоматчики, ни слова друг другу не говоря, сразу умолкли, прислушались. Некоторые .. потушили самокрутки и сунули их за пилотки, начали проверять автоматы. Тишина на фронте дело такое ... ненадежное. Всякое может означать такая тишина. Когда, например, происходит прорыв, тоже вначале тихо.

Прошло несколько минут. Там снова застучали одиночные выстрелы. Напряжение спало. На тропе неподалеку остановился солдат с двумя котелками в руках. В котелках днестровская вода. Я узнал его. Связной командира первого взвода роты, сменившей нас ночью, того самого младшего лейтенанта, с которым мы расстались несколько часов назад. Именно ему и его командиру мы с Петром Марковичем оставили наш окоп. Я окликнул его, махнул рукой. А он уже и так видит меня, смотрит и не уходит, будто что-то хочет сказать. Опять махнул ему, передал привет младшему лейтенанту. Он подошел и вдруг говорит: - А нашего взводного убило. - Кого?! - не мог понять я. - Кого убило? Млад- шего лейтенанта?

- Да, нашего младшего лейтенанта убило. - Как?! Как убило?! - Убило. - И голову опустил. - Разрывной пулей. Прямо в голову. Снайпер.

Некоторое время я не мог произнести ни слова. Так эта внезапная весть меня поразила. Я же его предупреждал: остерегайся снайпера, не позволяй ему подняться на мельницу, обстреляй ветряки на рассвете из ручных пулеметов. Несколько раз повторил.

Видимо, немцы обнаружили изменения в нашей обороне. Еще когда мы уходили, я обратил внимание на то, что стрелки, наши сменщики, беспечно выложили винтовки и автоматы на брустверы. Мы свое оружие всегда держали внизу. Утром с той стороны глянули и конечно же сразу все поняли - перед ними другие. Вот и начали щелкать новеньких, обучать осторожности и умению маскироваться.

Ночью 29 апреля нас подняли из окопов. Гуськом по тропе мы быстро спустились к парому. Я нес ручной пулемет без диска, автомат и вещевой мешок. Мешок полный - патроны, гранаты, запалы к ним. Запалы я приказал вывинтить, завернуть в непромокаемую бумагу и положить отдельно. Диски для моего пулемета нес кто-то из солдат первого отделения.

Все. Вахта наша на плацдарме за Днестром закончилась. На паром погрузился первый автоматный взвод нашей роты и расчет станкового пулемета сержанта Кизелько. Все оружие мы уносили с собой. Приказано было даже забрать все боеприпасы. Но часть патронов мы все же оставили сменщикам. Куда к черту нести цинки с патронами? И вот паром, поскрипывая тросом, пошел, пошел, пошел ... Берег отделился, остался позади. На душе стало совсем спокойно. Только младший лейтенант нет-нет да и вспоминался.

Минут через десять-пятнадцать мы высадились прямо в воду. Все, дальше паром не шел. Прибыли. Нас уже ждал проводник-сапер. Он отвел нас шагов на триста в залитые водой заросли кустарника и сказал: - Ждите. Пойду встречать второй взвод. Стоим, ждем. Вода выше колен. Солдаты с завистью смотрели на охотничьи сапоги сапера, уходившего за вторым взводом. А себе подумал: что ему завидовать, мы сюда только пришли, скоро уйдем на сухое, а он тут, может, уже сутки мается, и завтра опять сюда ... Вскоре подошел второй взвод. Вел его старший лейтенант Макаров, наш ротный командир. Сапер-проводник сказал: - Берите шесты и идите прямо по вешкам. В стороны не сворачивайте. По вешкам и выйдете к мосту, прямо в Глинное.

Командир роты стал во главу колонны. Взводные - во главу взводов. Пошли. Не прошли мы и двух километров, как вешки исчезли. То ли их смыло, то ли их тут вовсе не было. Пошли наугад. И в какое-то мгновение я, видимо, отклонился от тропы. Хорошо, что следом за мной шел мой связной Петр Маркович Мельниченко. Я вдруг почувствовал, что проваливаюсь в какую-то яму, и сразу ухнул с головой. Вода талая, холодная. Всё-конец, тону.

Меня сразу потянуло вниз, дальше, в глубину. ручной пулемет, автомат, вещмешок с боеприпасами ... Железа на мне навешано достаточно, вот я и пошел на дно, как свинцовое грузило. Ручной пулемет я держал в руках, его бросить легче всего. Ручной пулем~т тяжелый, и без магазина он весит больше восьми килограммов. Но не бросать же пулемет ... Мгновенно мелькнула мысль: вот вынырну я, без пулемета, а ротный спросит: что, мол, бросил пулемет?

Комбат на меня представление написал, и тоже узнает о моем малодушии ... И с такими мыслями мед- ленно погружаюсь все глубже и глубже. Пальцы крепко сжимают цевье ручного пулемета. Нет, думаю, не брошу, хоть там что.

Когда я пропал под водой, к счастью моему, полы распахнутой шинели какое-то время пузырем всплыли надо мной. И Петр Маркович успел ухватить меня за шинель. Связного поддержал автоматчик, шедший рядом. Подбежали другие. Так и выташили своего взводного из воды. Посмеялись, покачали головами, пошли дальше. А старший лейтенант Макаров, убедившись, что я живздоров, все же поинтересовался, цел ли пулемет. Вскоре нашли вешки. По вешкам пошли скорее. Все сильно продрогли. Но, глядя на меня, терпели, виду не подавали.

Вышли к позициям батареи наших 120-мм гаубиц. Гаубицы стоят в воде, но в боевом положении. Зарядные ящики навалены на щиты и станины, некоторые прикручены проволокой. Неподалеку, видим, кухня. Кухня тоже стояла в воде, колеса залиты по ступицу. Уже светало. Рота сразу, без предварительной команды, потянулась к кухне. Возле кухни на металлическом ящике сидел повар.

Солдаты были рады одному только виду нашей походной кухни. Отвыкли. В эти дни, на плацдарме, каша доставлялась в термосах. Обступили кухню и сидевшего на металлическом ящике повара. Стали упрашивать его согреться хотя бы чайком. - Вода в котле есть, - сказал повар и усмехнулся: - Вода нынче вольная. И дрова сухие есть. Вон, в ящике. -А вот ни круп, ни муки у меня нет. Могу вам заварить кипятку. Пойдет?

Солдаты и тому рады. Стали разводить огонь. Разговорились с поваром. Тот расспрашивал о плацдарме, слушал рассказы солдат, сочувственно кивал головой. - Слушай, друг, - стали упрашивать солдаты повара - почувствовали, что человек он вроде неплохой и даже добрый, - а может, где в ящике у тебя что-нибудь припрятано, о чем ты давно и забыл?

- Да что у меня там припрятано? - добродушно усмехнулся повар. - А давай посмотрим. Может, немного мучицы. Ты нам завари в кипятке мучицы. Получится вкусная баланда. Мы ее попьем - и согреемся,И вроде как поедим. А? Посмотрел на нас повар, вздохнул. Видит, сколько нас от роты осталось. Стал шарить в ящике. А ребята мои подсказывают: - Вот там, там ... Под дровами.

А повар только добродушно усмехается. На хорошего человека мы напали, повезло нам и тут. И точно, из-под дров повар вытащил небольшой куль муки. Солдаты знают: у хорошего повара всегда есть заначка. Иначе что это за повар? Закипела в котле вода. Повар засыпал муку, помешал черпаком. И через минуту- другую скомандовал нам: - Готовьте котелки, ребята!

Стали мы доставать упрятанные в вещмешки котелKи. Один котелок на троих. Так и согрелись. Старший лейтенант Макаров сказал повару, чтобы поберег баланду. - Следом за нами движутся еще две роты. Вторая стрелковая и минометная.

С нами шли пулеметчики сержанта Кизелько. Мои автоматчики несли разобранный «Максим». Детали станкача тяжелые. Но никто не сетовал на то, что ему тяжело. Несли по очереди. Пулеметчиков в пехоте всегда уважали, старались при случае им помочь. Им ведь приходилось несладко. Весь огонь - по ним. Противник всегда в первую очередь стремится уничтожить пулеметные гнезда. И орудия бьют по ним, и минометы, и снайперы охотятся. Но уже если дожил расчет до атаки, если сохранил пулемет, то пехоте намного легче и отбиваться, и атаковать.

«Максим» может веоти огонь почти беспрерывно. Я заметил, когда мы толпились возле котла с мучной болтушкой, Кизелько и его расчет пропустили вперед. В солдатской среде, на передовой, своя этика, своя шкала ценностей. Она пишется кровью. Эталон в ней - человеческая жизнь. Через Турунчук прошли по мосту. Мост охранялся. С двух сторон стояли зенитки. Зенитчики вели постоянное наблюдение.

В деревне Глинное нас уже ждали старшины. Хлопотали возле кухонь. Тут уж поели мы хорошо. А потом пошли в баню. Нам выдали чистое белье и портянки. Многим заменили обувь. Мне старшина Серебряков выдал новенькие кирзовые сапоги и новое солдатское хлопчато- бумажное обмундирование, новую шинель и новую плащ-палатку. Только шинель была офицерская. Остальное - как и всему взводу. Мы, взводные командиры, внешне только погонами от своих солдат и отличались.

Я, помню, так обрадовался этому добру и вниманию! Моим автоматчикам тоже вьщали новое обмундирование. Петр Маркович, обычно хмурый, ходил и улыбался. Много ли солдату надо, чтобы он почувствовал себя счастливым. Даже на войне. После бани нас разместили в домах. Мы выставили часовых и залегли на отдых. Да, что ни говори, а в доме спать не то что в окопе. Утром позавтракали. Почистили оружие. Состоянию оружия в своем взводе я всегда уделял особое внимание. На затворных рамах ППШ и ручных пулеметов появились рыжие разводы. Накануне легли спать, не почистив оружия. Расслабились. Днем построились в походные колонны и пошли по направлению на Маяки и Беляевку. Навстречу нам из района Одессы шли свежие части 8-й гвардейской армии.

В Беляевку пришли вечером. Наши квартирьеры и здесь разместили нас по домам. А 1 мая выпал снег. Я вышел на улицу и представил, каково сейчас на плацдарме, в окопах. Вспомнил младшего лейтенанта. Не мог я избавиться от чувства вины перед ним. Как глупо он погиб! Предупредил ведь ...

- После боев на Днестре, после изнурительного стояния на плацдарме нас отвели во второй эшелон. На отдых. Роты пополнили. Мы получили новое оружие. Старики сразу поняли: затевается что-то серьезное. Теперь я знаю, что это была Ясско-Кишиневская операция. Историки Великой Отечественной войны назовут ее самой масштабной и удачной операцией по окружению и ликвидации котла. И действительно, немцы и их союзники под Яссами и Кишиневом потеряли гораздо больше дивизий, техники и вооружения, чем под Сталинградом или Минском. Но тогда я, командир взвода, лейтенант одной из дивизий 46-й армии, ничего этого не знал. Выполнял приказ, вел свой взвод и старался исполнить свой долг так, как предписывал устав.

16 августа 1944 года мы выступили из своего лагеря в сторону передовой. Немецко-румынскую оборонительную линию и нашу разделяло старое русло Днестра. Ночью 17 августа мы сменили один из наших батальонов. Смену произвели тихо, скрытно. Заняли готовые позиции и притихли. Начали слушать противника. На той стороне против нас стояли румынские пехотные части и немецкие пулеметчики.

К тому времени немцы уже не очень-то доверяли своим союзникам. Вот и усиливали их своими надежными, но более малочисленными подразделениями. Так они пытались добиться повышения устойчивости тех участков фронта, которые держали румыны.

Солдатам бьmо строго-настрого приказано сидеть на дне ячеек и не обнаруживать себя. Соблюдать полную тишину. Не курить. Оправляться только в окопах. По ходам сообщения разрешено было передвигаться только связным, при этом соблюдая крайние меры предосторожности. Бойцы же батальона, который мы сменили, не были отведены. Они с утра и до позднего вечера без головных уборов, без ремней и босиком ходили за траншеей по фруктовым садам, со.бирали яблоки и груши, словом, изображали крайнюю степень беспечности. В лесу позади нас артиллеристы тщательно замаскировали свои орудия и тягачи. Все ждали своего часа.

Немцы и румыны вели постоянное наблюдение за нашей обороной и, видимо, были вполне уверены, что против них на этом участке стоят прежние части, без усиления. Это означало, что активных действий с нашей стороны не ожидается. А между тем наши саперы каждую ночь ползали на нейтральную полосу и разминировали минные поля, растаскивали колючку и рогатки, готовили проходы для пехоты и танков.

Наблюдение вели и мы. Нам, взводным, при подготовке к операции выдали бинокли. До этого бинокли были только у ротных. А теперь их имели даже первые номера пулеметных расчетов. В бинокль хорошо просматривалась оборона противника. Она состояла из трех линий. Вот первая. Две траншеи. Первая проходит по самому обрыву берега старого русла Днестра. Вторая - метрах в двухстах пятидесяти - трехстах глубже, перед селом Талмаз. В Талмазе виднеется церковь. На ней конечно же немцы оборудовали свой наблюдательный пункт. Оттуда следует опасаться и огня снайпера.

Вторая линия обороны тоже состоит из двух траншей. Первая проходит сразу за селом Талмаз по восточным скатам высот. Само село лежит в низине, в окружении фруктовых садов и виноградников. Село красивое, большое. Расположено удобно, живописно. Просто райское место. Не хочется стрелять по такой красоте. Но ничего не поделаешь. Скоро пойдем. Вторая траншея виднеется глубже, метрах в двухстах-трехстах. Между первой и второй траншеями виднеются отсечные позиции. Как ни маскируй окопы, а они опытному глазу все равно видны.

Расстояние между первой и второй линиями примерно полтора-два километра. Вторая линия - копия нашей учебной, построенной в лагере; где мы усиленно отрабатывали различные приемы ведения боя, в том числе и прорыва глубокоэшелонированной обороны противника.

Третья линия тоже состояла из двух траншей. Проходила она за холмами, километрах в трех от второй. В ночь на 20 августа наш ход сообщения и тыловые отсечные траншеи заполнили скрытно подведенные свежие части второго эшелона. А утром на наших позициях появился командир полка подполковник Иван Никитич Панченко и сказал нам, солдатам и офицерам, изготовившимся к атаке: - Ребята, старая слава любит молодую, новую!

Наш 8-й гвардейский стрелковый полк считался лучшим не только в 4-й дивизии, но и во всем 31-м гвардейском стрелковом корпусе. Боевую задачу к тому времени все подразделения уже имели. Все было готово к наступлению. Мой автоматный взвод имел задачу: атаковать первую траншею и развивать наступление далее в глубину по фронту. Как потом выяснилось, немцы находились во второй траншее. А первую занимали румыны.

Началась артподготовка. И мы увидели такую картину: как только на позициях противника разорвались первые серии снарядов и мин, к руслу Днестра, в те места, где берега ближе подступали друг к другу, подскочили машины и повозки с бревнами и досками. Это саперы начали спешное наведение переправ. Делали переходные мостки. Одновременно ликвидировали остатки минных и проволочных заграждений, а также боевые охранения противника.

Такой слаженной и четкой организации боя мы еще не наблюдали. Вот тут мы почувствовали и предварительную работу штабов, и разведки, и подразделений обеспечения.

Дальнейшей задачей моего aвтоматногo взвода было следующее: продолжить атаку в направлении второй траншеи. Ориентир - колодец с журавлем. Через нейтральную полосу мы должны были продвигаться вместе с артвзводом - двумя расчетами 45-мм орудий. Наша задача: помочь артиллеристам вытолкнуть орудия на гребень гряды высыот для обстрела огневых точек второй и третьей линий позиций противника. Наступать с артиллеристами веселее и надежнее, чем в одиночку. Хотя выкатывать орудия - работа нелегкая. Но спроси любого, кто воевал в пехоте, и он тебе скажет, что лучше попотеть, проталкивая вперед орудие, чем отражать контратаку немцев или нарваться на огонь их заранее не подавленных пулеметов.

Во время артподготовки «сорокапятки» артвзвода стояли за нашей траншеей на прямой наводке и вели огонь по немецким пулеметам в дотах. Доты находились на линии первой траншеи. Так что, когда мы потом облепили «сорокапяткИ», толкая их вперед, стволы их были горячими. Я обратил внимание: «сорокапятки» новые, длинноствольные, совсем не такие, какие я впервые увидел на фронте в сорок третьем году.

Расчеты были хорошо подготовленными. Стреляли точно. В бинокль я видел, как их снаряды, после двух-трех пристрелочных, влетали в амбразуры, взрывались внутри и разносили доты на куски. Вот тебе и малый калибр. Нет, «сорокапятка», после пулемета и миномета, первая подруга матушки-пехоты. Что бы мы делали с теми пулеметами в дотах? Гранатами, как в кино? Даст он тебе подползти к нему...

Перед арподготовкой утром 20 августа нам раздали горячий завтрак. К завтраку по сто граммов, гвардейских. Многие водку не пили. Мой связной, когда я отказался от своей нормы боевых, слил водку в трофейную фляжку. Старшина выдал новые фляжки. В них мы хранили запас питьевой воды. А вот в трофейных, которыми мы обзавелись на плацдарме, - водку. Водку в трофейной фляжке я приказал хранить на всякий случай. Промыть рану, к примеру. Наша артиллерия различных калибров обстреливала оборону немцев и румын 1 час 45 минут. Вначале работала по первой линии, потом перенесла огонь в глубину обороны.

Как только умолкли орудия, над передовой появились наши штурмовики Ил-2. Они пролетали над нами на малой высоте, эскадрилья за эскадрильей. Но смотреть за их полетом и за тем, как они начнут штурмовку немецкой обороны, было уже некогда. Красная ракета взмыла над нашим участком траншеи - сигнал к общей атаке.

Боевые порядки нашего полка были выстроены в два эшелона: в первом два батальона, в том числе и наш; во втором - третий батальон. Третье отделение моего взвода шло вместе с артиллеристами. Еще после завтрака они ушли на позиции артиллеристов и во время артподготовки были там, на их огневой. Осваивались. Подносили снаряды. Во время атаки я всегда поднимался первым. Иначе солдаты перестанут уважать, если тебя, к примеру, опередит кто-нибудь из сержантов.

Я повел два отделения к проходу, который для нас подготовили саперы. Проход был узкий, всего несколько метров, и обозначен указателями. Взвод благополучно миновал этот узкий коридор. Третье отделение и расчеты «сорокапяток» продвигались следом. Я оглянулся, чтобы проследить, как они минуют опасный участок, и в это время увидел вспышку возле первого орудия. Сержант, командир отделения, упал на землю. Я подбежал к нему. Он лежал на боку, подняв и придерживая руками правую ногу.

- Сам виноват. Попятился от пушки. Заступил ... А там - мина. - Он побледнел, осматривал свою ногу. Взрывом противопехотной мины ему раздробило пятку. Из разорванного сапога торчали обожженные куски кожи и острые косточки, которые будто раздробили молотком. Я позвал санитара. Сержанта тут же перевязали. Два солдата на плащ-палатке тут же потащили его в тыл, в санбат.

Я остановил взвод. Первое отделение направил на помощь первому орудию. - Помогите артиллеристам! - крикнул им. - Выкатывайте через проход. Туда, к немецкой траншее! Если возьмем ее, двигайтесь ко второй! Ориентир прежний - колодец с журавлем! С артиллеристами мы решили выкатывать «сорокапятки » прямо по дороге. Дорога не перекопана траншеей.

Сам со вторым отделением побежал ко второму орудию. Второе орудие все это время вело огонь по ожившим после артподготовки огневым точкам в полосе наступления взвода. Когда мы подбежали к ним, артиллеристы уже снимались с огневой. Солдаты подняли станины, надавили на ствол, уперлись в щит и покатили орудие к проходу в минном поле. Мы катили второе орудие по следу первого. Вскоре вышли на дорогу. Миновали первую траншею. Она была сильно разрушена.

Но трупов в ней мы не увидели. Впереди виднелась вторая траншея. Но и оттуда не стреляли. Когда первое орудие выкатили на гребень одной из высот и начали разворачивать его, навстречу нам вышла колонна пленных румын. За нею вторая, третья. В каждой человек по четыреста-пятьсот. Сопровожддали их наши автоматчики. Конвоиров было совсем мало, человека по два-три. на каЖдУЮ колонну. Румыны шли быстро, почти бежали.

Несли и вели своих раненых. Каждая из колонн подходила к колодцу. У колодца пили воду. Я запомнил лица некоторых пленных. В них все еще стоял ужас. Все они выглядели сильно уставшими, как будто их гнали издалека, за несколько десятков километров, и только здесь, у колодца, разрешили короткий отдых. Пили подолгу, жадно. Они пережили полуторачасовую артподготовку, потом нашу атаку, и, конечно, жажда их мучила довольно сильная.

Румыны шли с высот. А мы, напрягая все свои силы, катили орудия навстречу. Они расступались, уступая нам дорогу. Ругали Гитлера и Антонеску. Это были румынские пехотные части второй линии обороны. Наш полк в тот день взял в плен около 2500 румынских солдат и офицеров. Вечером мне один мой автоматчик, вспомнив пленных румын, сказал: - Вот так и наших, в сорок первом ... Колоннами ... Он воевал с лета сорок первого года, всего повидал. «Сорокапятка» орудие хоть и небольшое, но тяжелое. Мы волокли ее вверх, на высотку, как упирающуюся корову. Пристегнули к оси лямки и, поднимая станины, волокли орудие вперед и вперед. Нигде в кино я что-то не видел, чтобы вот так, километрами, солдаты катили свое орудие. Там все - на лошадях да на тягачах. А ведь половину пути, и до Европы, и по Европе, расчеты и мы, пехота, протащили орудия вот так, на лямках.

Вскоре выбрались на высотку. Артиллеристы тут же определили огневые и начали, не мешкая, устанавливать орудия. Все у них получалось быстро, без суеты. Командовал ими лейтенант годами чуть постарше меня. Наша рота тем временем ушла далеко вперед. Мы с высотки наблюдали ее развернутую цепь метрах в шестистах, уже на подступах к третьей линии немецкой обороны. Автоматчики аккуратно сложили возле орудий ящики с зарядами. Кроме того, каждый из нас, кто тащил орудие, нес по два-три снаряда, в основном это были бронебойные и подкалиберные. Ожидалась танковая контратака немцев. Но в этот день они контратаковать не осмелились.

Завидовали мы артиллеристам, что почти всегда они стреляют с тыловых позиций, через наши головы, издали поражая цели. Но вот повоевали мы, пехота, с ними бок о бок несколько часов. Нет, лучше в своей роте воевать. И - бегом догонять своих. В цепь. Подошли к первой траншее третьей линии немецкой обороны. И эти позиции сильно разрушила наша артиллерия. Артиллеристы стреляли очень точно.

Видимо, хорошо сработала разведка. Батареи точно знали, куда стрелять. Здесь поработали и штурмовики. Все дымилось. Вывороченные бревна землянок и блиндажей, распотрошенные доты ... Трупы немцев и румын. Тут уж своих убитых утаскивать им было некогда. Брели небольшие группы пленных. Их было значительно меньше, чем во второй линии. Немцы сдавались неохотно. Оборванные, грязные. Многие ранены. Это, видимо, те, кто не успел уйти. Вылезли из-под обломков блиндажей, когда первые наши цепи уже подошли и заняли траншею.

Вскоре мы, продвигаясь вперед цепью, вышли на позиции 105-мм гаубиц. Все четыре орудия оказались либо разбиты точными попаданиями, либо повреждены. Тягачей не было. Кругом дымились артиллерийские воронки. Кучность и точность огня нашей артиллерии вызывали уважение. Возле каждой гаубицы по нескольку воронок: Всюду валялись трупы немецких артиллеристов.

В ровиках лежали снаряды. Не успели они их выпустить по нашей цепи. Спасибо нашим артиллеристам, упредили. Немного поодаль возле ракиты, буквально обрубленной осколками, стояла разбитая легковая машина. Обе дверцы открыты. Лобовое стекло выбито. Возле правой дверцы лежал немецкий капитан. Метрах в десяти-пятнадцати - несколько солдат. Рядом дымилась воронка. Их, видимо, этим снарядом и накрыло.

Я обошел легковую машину, мельком взглянул на немецкого офицера. На левой, откинутой в сторону руке его были явно дорогие часы на браслете. Ни документов, ни часов я брать не стал. Некогда было заниматься трофеями. Надо было идти вперед.

В полосе нашего наступления немцы сидели за спинами румын. Когда же началась артподготовка и затем наша атака, видя, как это подействовало на их союзников и что в одиночку они фронт не удержат, посадили свою пехоту на машины и драпанули в глубину. Но, чтобы приостановить наше наступление, сбить темп, за последней траншеей оставили заслоны из танков и бронетранспортеров. Пятясь, они вели интенсивный огонь. Вскоре остановились. Мы поняли, что будет контратака: И начали спешно окапываться.

Впереди перед нами километра на три простиралась открытая местность. Ни деревца, ни кустика. Только выгоревшая трава да кукурузные поля. В них-то, в кукурузных посадках, как вскоре оказалось, и прятали немцы свои бронетранспортеры и танки на случай ввода в прорыв наших танковых частей, чтобы поражать наступающую технику с флангов, из укрытий. В кукурузе они уберегли свои танки и от штурмовиков. Илы не нашли их.

Начало вечереть. Старшего сержанта Менжинского я послал к командиру роты доложить о нашем прибытии, о выполнении задания и о понесенных потерях. Установил локтевую связь с третьим стрелковым взводом, которым командовал лейтенант Петр Куличков. Его взвод окапывался на скате холма перед лощиной и кукурузным полем. Мы, автоматчики, заняли позицию немного левее, уступом, над обрывистым краем небольшой высотки. Внизу перед нами - лощина. За лощиной метрах в ста - ста тридцати - кукурузное поле. Позиция хорошая. К нам не подойти.

Не успели мы как следует окопаться, как из зарослей кукурузы немцы открыли яростный огонь. Все там зашевелилось, заходило ходуном. Появились три бронетранспортера. «Гробы», как мы их называли. По своим боевым качествам и маневренности ничуть не хуже танкеток. Полугусеничный ход. Крупнокалиберный пулемет на турели за бронещитком. Следом за бронетранспортерами высыпала пехота. Контратака. Чего мы и ожидали. Немцы атаковали наш автоматный и соседний, третий стрелковый взводы. Именно мы охватывали· кукурузное поле, где замаскировали немцы свою бронетехнику.

Мы сразу поняли их маневр: выйти во фланг моему взводу, разорвать наши порядки пополам и потом гонять нас по полю, как зайцев. Мой взвод оказался крайним на фланге. Соседняя рота своим правофланговым взводом окапывалась метрах в двухстах - двухстах пятидесяти левее нас. Таким образом, образовался разрыв. Вот в него-то и пытались войти контратакующие.

Когда они открыли огонь из пулеметов, солдаты продолжали торопливо окапываться. Бронетранспортеры выбрались из зарослей кукурузы, остановились накраю поля перед лощиной и поливали нас из своих турельных крупнокалиберных установок. Огонь был сплошным. Пулеметы били длинными, непрерывными очередями. И сразу же, под прикрытием своих пулеметов, в атаку пошли автоматчики. Во время пулеметного огня головы не поднять.

Пули стригут вокруг, цепляют за края одежды, которая торчала вверх. Окопчики мы успели отрыть неглубокие, для стрельбы лежа. Но они нас надежно спасали. И вот их пулеметы, один за другим, замолкли. То ли ленты закончились и надо бьmо их перезаряжать, то ли стволы перегрелись. На перезарядку или замену стволов нужно несколько секунд. Вот этой паузой мы и воспользовались. Сразу открыли огонь наши пулеметчики. Ручные пулеметы ударили бронебойно-зажигательными. Автоматчики и стрелки обрушили огонь по пехоте. Мы мгновенно перехватили инициативу. В бою это имеет решающее значение.

Лобовая броня немецкого бронетранспортера имела толщину 15-16 мм. Наши пули такую броню не брали. А вот боковую броню толщиной 6-8 мм бронебойно- зажигательные пробивали. Наши пулеметчики и стрелки, зная их уязвимые места, по бокам их и лупили. Бронетранспортеры сразу стали пятиться в кукурузу. Откатились и автоматчики, потащили под руки раненых, подхватывали за ремни убитых и тоже уволакивали в кукурузу. Мы прекратили огонь. Пусть утаскивают. Контратака отбита. До полуночи шла вялая перестрелка. Обычное явление на только что установившейся линии противостояния. И с той и с другой стороны под шумок работали снайперы. Снайперы подбирали всех, кто плохо окопался или пренебрег правилам и маскировки и осторожности. К полуночи перестрелка утихла.

Впереди слышался рокот моторов. Это их бронетранспортеры выбирались с кукурузного поля. Доносились крики команд. Что-то там происходило. Какая-то перегруппировка. Немецкие танки находились километрах в полуторадвух западнее. Они начали отход еще до начала контратаки. Теперь их моторы урчали там. Туда же ушли и «гробы». Видимо, это была одна часть.

Иногда рев танковых моторов становился громче, и казалось, что они выдвигаются всей массой сюда. Но потом все опять затихало. Что за марши они там совершали, мы пока понять не могли. Их боевое охранение всю ночь находилось в окопах на краю кукурузного поля. Время от времени они постреливали из пулеметов в нашу сторону. Я заметил: стрельба шла из разных окопов, каждый раз из другого, так что засечь огневую точку в темноте было не так-то просто.

Ночью в нашем тылу послышался какой-то шум. - Что там? - спросил я Петра Марковича. - Сходика проверь. Вскоре он вернулся: - «Самоварщики» подошли. Встретил ротного и командира минометной роты. Ротный передал, чтобы вели наблюдение и прослушивание. Наблюдение и прослушивание. Ну что ж, это несложно. Минометчикам нужны точные координаты целей. Утром минометчики начали пристрелку немецких позиций. Пристрелялись и тут же хорошенько обработали их беглым огнем по площади. Мин не жалели. По темпу стрельбы я понял, что каждый ствол вывешивает не меньше двух-трех мин. И вот они затихли. В небо ушла зеленая ракета. Наша рота поднялась.

Каждый раз, когда поднимаешься в атаку, испытываешь одно и то же чувство. Его и охарактеризовать невозможно. Смесь злости, отчаяния, страха и азарта. И еще беспокойства. За взвод. Поднимется ли взвод. Первыми поднимаются сержанты и солдаты помоложе. А потом и старички встают. Мы увидели, что немцы сразу зашевелились, забегали, начали отходить. И по ним, отступающим в глубину кукурузного поля, снова ударили наши минометы. И вдруг в кукурузе заработал мотор бронетранспортера и по нашей наступающей цепи хлестнул пулемет. Мы уже шли по кукурузе. Очереди так и секли по кукурузным стеблям.

Откуда стреляет, не видно. Так наступать страшно. Мы залегли. Пришлось. Я приказал. Людей губить понапрасну ... Полежали, отдышались. Я крикнул: - Ползком и короткими перебежками - вперед! Мои автоматчики зашевелились, начали продвигаться вперед. Иногда постреливали. Куда, пока не видно было. «Гроб» урчал мотором' впереди. Звуки мотора удалялись.

Видимо, он забрал свои боевые охранения и, чтобы не испытывать судьбу, постреливая из пулемета, краем кукурузного поля направился на запад, к своим. Жаль, что с нами не было наших «сорокапяточников». Они бы быстро ему гусениды размотали по кукурузе. Минометы пытались достать его, но не смогли. Правда, скорости ему прибавили. Мы прочесали поле и обнаружили шесть трупов немецких солдат. Два из них были в сер~-зеленых мундирах, остальные - в черных. Контратаковали нас «серозеленые». Я точно это запомнил. Значит, в боевом охранении стояли эсэсовцы. В петлицах белые руны - две молнии «зиг». У некоторых простые, алюминиевые, у некоторых серебряные.

Один из эсэсовцев оказался раненым. Прикинулся мертвым. Мой автоматчик из первого отделения подошел к нему, перевернул на спину и ударил носком сапога в бок. Тот не вьдержал, охнул, а потом открыл глаза, увидел русского и заорал. Так проверяют, жив или мертв.

Живые, если даже они без сознания, обязательно охнут или сделают самопроизвольный вздох. - Вставай, ганс! Вставай! Начали совещаться, куда его девать. Солдаты злые, предлагали его тут же и пристрелить. Но я приказал забрать его с собой. Отрядил для конвоирования двоих автоматчиков. Немец уже пришел в себя. Он даже не бьш ранен. Видимо, близко разорвалась мина и его контузило. Хорошенько обыскали. Отобрали нож и пистолет. Остальные личные вещи оставили при нем.

Солдаты собрали оружие убитых. Всем хотелось поносить трофейное оружие, пострелять из него. Рассовывали по карманам и другие трофеи. Во время боя я такое пресекал, но тут произошла пауза, и я сделал вид, что не замечаю, что мои автоматчики занялись трофеями.

Иногда надо отпустить вожжи. Психологически это действовало на солдат хорошо. Они чувствовали себя победителями. - Все! Хватит! В цепь! Вперед! - крикнул я своим автоматчикам. Так, кукурузными полями, с короткими боями и скоротечными стычками, мы прошли километра четыре. Вышли к какому-то населенному пункту. Тут нашу цепь догнали офицеры штаба полка. Я узнал капитана Чугунова. С ним был еще один, я его не знал.

- Что это? - И капитан, которого я не знал и не видел раньше в штабе полка, указал на пленного. - Немец. Пленный. Захватили во время боя на кукурузном поле в четырех километрах. отсюда, - доложил я и тут же предложил забрать его у нас.

А дальше произошло следующее. Капитан Чугунов молчал. А тот капитан, незнакомый, как я понял, по должности выше Чугунова, посмотрел на немца и сказал: - И зачем вы его тащили? - Вытащил свой ТТ и в упор выстрелил в пленного. На меня он тоже посмотрел нехорошо. То ли с пренебрежением, то ли еще как-то, как смотрят на младшего по званию, кто не смог выполнить самое простое задание.

И только тут я вспомнил, что перед атакой нам было приказано эсэсовцев в плен не брать. Тела убитых надо было переворачивать вверх лицом и ударом ноги под ребра, в дыхало, определять, живой или мертвый. Если же определять некогда, то делать контрольный выстрел в голову или в грудь. От офицеров штаба мы узнали, что только что при переезде на новый НП погиб майор Лудильщиков, наш комбат. Он перебирался на машине со своим штабом ближе к передовой, неподалеку разорвался немецкий снаряд, майору оторвало ногу в районе бедра, и он за несколько минут истек кровью. Помочь ему было некому: водитель убит, все остальные, сидевшие в машине, тоже переранены. Снаряд был выпущен из немецкого танка, которые стояли замаскированные в кукурузном поле и контролировали дорогу. Танковая часть была эсэсовской. В штабе полка это хорошо знали. Вот почему так не повезло нашему пленному.

- Только зря вели, - сказал один из автоматчико-вконвоиров, когда офицеры ушли дальше по цепи. Другой нагнулся к убитому, чтобы забрать у него портсигар и зажигалку, которую я вначале, когда его обыскивали, приказал оставить при нем. Для нас, офицеров и солдат первого стрелкового батальона, гибель майора Лудильщикова была большой потерей. Что и говорить, командиры на войне были разные. Майор Лудильщиков был моим лучшим комбатом. И я думаю, что и другие, кто выжил, вспоминают его с теплотой.

С Лудильщиковым, тогда еще капитаном, я встретился под Кривым Рогом, когда из госпиталя добирался в свой полк. Вместе с ним формировал новый батальон. Вместе с ним воевал на Днестровском плацдарме. Как мы тогда удержались? Я помню, как он нервничал, когда я докладывал ему об атаке, организованной полковым комсоргом. Я думаю, что он доложил об этом командиру полка, потому что тот щеголь больше у нас не появлялся и вообще куда-то исчез. После стояния на плацдарме мы готовили батальон к новым боям, к Ясско- Кишиневской операции. Вот уж был комбат! Настоящий русский офицер. Зря солдата на смерть не пошлет.

В батальоне шел слух, что похоронили нашего комбата майора Лудильщикова в селе Талмаз. Мы на похороны не попали. Но вечером за помин его доброй души выпили. Всем взводом. Поделили резервные и помянули. Населенный пункт, к которому вышла наша стрелковая рота, назывался Ермоклея. От него, тем же боевым порядком, цепью, двинулись вдоль грунтовой дороги. Вскоре спустились в низину. В низине увидели несколько наших танков Т -34. Одна «тридцатьчетверка» застряла в болотине, села на брюхо. Два других танка, сцепом, тащили ее. Так мы тащили на высотку «сорокапятку». Мы обошли застрявший танк. - Помощь нужна? - спросил я танкистов.

- Нужна, лейтенант! - ответил мне один из танкистов с погонами старшего лейтенанта. - Хорошо, что вы подошли. Пока мы тут копошимся, прикройте нас со стороны кукурузного поля. Там бродят немцы. Видимо, мелкие группы. Несколько раз нас обстреляли. Подошел командир роты старший лейтенант Макаров. Приказал командиру второго стрелкового взвода организовать прикрытие танкистов. - На танках и догоните нас, - сказал лейтенанту Куличкову.

Наша задача была выполнена. Оборону немцев мы прорвали. Об этом сообщил офицер связи из штаба полка. Он догнал нас, когда мы выходили из низины. Здесь наш батальон построился в ротные походные колонны и, соблюдая положенные интервалы, двинулся на запад, к реке Прут. Стало известно, что наши передовые танковые части, вошедшие в прорыв, продвинулись на большую глубину. И нам надо было спешить догнать их.

Подъехали к селу Готешты. Село окружено кукурузными полями. Поля подходят прямо к крайним домам. И вот оттуда, от крайних домов, вдруг раздались выстрелы. Тягачи сразу остановились. Майор Морозов приказал мне развернуть автоматчиков в цепь. Гаубичные расчеты тоже стали спешно готовиться к бою.

Выполняя приказ майора Морозова, я развернул свой взвод в цепь и повел на Готешты. Мы охватывали село полукольцом с восточной и юго-восточной стороны. Немцы засели в придорожных кюветах и за деревьями. Мы не сразу обнаружили их. Когда обнаружили, открыли огонь. Те тоже. Но вначале события развивались вот как. Левее меня и моего связного продвигался расчет ручнoгo пулемета Ивана Захаровича Иванова. Еще левее шел командир первого отделения и его автоматчики.

Отделение остановилось. А пулеметчик успел незаметно перебежать улицу. Немного погодя подал нам знак: залечь. Оказывается, перебежав впереди нас улицу и немного пройдя вперед вдоль зарослей кустарника, он оказался .за спинами немцев, засевших в тополях и вдоль дороги. Знака его мы сперва не поняли и какое-то время продолжали продвигаться к тополям. Иван Захарович начал жестикулировать еще выразительнее. Стрелять-то ему нельзя: на линии огня не только немцы, но и мы. И позицию такую оставлять тоже не хочется. Впереди, кроме нашего пулеметчика Ивана Захаровича, мы попрежнему никого не видели. Но в какое-то мгновение я почувствовал, что что-то там, у дороги, неладное. Снял с пояса гранату ф-l. И в это мгновение за одним из тополей увидел немца. Тот стоял в позе для стрельбы с колена и целился в меня.

- Ложись! - крикнул я, выдернул чеку и бросил гранату в кювет. Немец все-таки успел выстрелить в меня. Но промахнулся. Я видел вспышку выстрела. Ждал удара пули. Но пуля вжикнула выше, над головой. Автоматчики мои тоже прижались к земле, и я подумал: хорошо, никого не заденет осколками моей гранаты. Граната упала удачно - между двумя немцами, лежавшими в кювете. Потом я вернулся посмотреть на них. Осколками их убило наповал. Где лежали, там и остались лежать.

Когда граната разорвалась, я приподнял голову. Сразу увидел Ивана Захаровича. Он уже открыл огонь из своего пулемета. Упали еще два немца, которые стояли за деревьями. Автоматчики пошли вперед и открыли огонь вдоль кювета. Оттуда, из кювета, уже не отвечали - все, кто там залег, были изрешечены пулями. Мы вошли в дом. В доме, как видно, размещалось что-то вроде местной управы. На стенах висели портреты Гитлера и Антонеску.

Стояли канцелярские столы и стулья. И - никакого беспорядка. Следов поспешного бегства не было. Все лежало и стояло на своих местах. Зде,сь нас не ждали. Вот почему и охрана не успела окопаться. Пока мы прочесывали юго-восточную окраину села, третий стрелковый взвод развернулся правее и надежно прикрыл от села огневые позиции гаубичной батареи. Гаубицы вскоре открыли огонь по правому берегу Прута.

Во время боя в Готештах к нам подбежала молодая женщина и сказала, что немцы ушли. Она тут же скрылась в одном из домов. Местные жители боялись артиллерийского обстрела. Ведь тогда в селе неминуемо начался бы пожар. Многие семьи остались бы без крова и имущества. Разведка ушла вперед. Немцев в селе не было. Ушли. Под прикрытие м артиллерийского огня два взвода нашей роты двинулись к реке. Третий взвод остался на месте, как боевое охранение при батарее гаубиц. Мы продвинулись в сторону моста на полтора-два километра. В пойме, среди кустарников, бродили брошенные немцами лошади. Тут же стояли в беспорядке тяжелые немецкие фуры и простые крестьянские телеги, реквизированные отступающими, видимо, в молдавских деревнях.

Артиллеристы выпустили по нескольку снарядов и вскоре прекратили обстрел берега. Задача была выполнена. Готешты захвачены. Потерь с нашей стороны нет. Солнце уходило к закату. Вечерело. Я своим автоматчикам приказал, не свертывая цепи, продолжать движение к реке Прут. Рядом со мной по обе стороны шли Корниенко, Бабенко и пулеметчик Иван Захарович Иванов. И вот я им ставлю такую задачу: подобрать десять лошадей со сбруей и телегами - для взводнoгo обоза. Все они бьши деревенскими жителями, толк в лошадях и упряжи знали. И вот через несколько минут, смотрю, догоняют нас, ведут шесть пар, запряженных в немецкие просторные телеги.

С правого берега немцы изредка постреливали из пулеметов. Мост через Прут был поврежден. Немцы, уходя, взорвали несколько пролетов - метров шесть-восемь разметало сильным взрывом. У переправы скопился большой обоз. Видимо, наше внезапное появление в Готештах и то, как быстро мы сбили их боевое охранение возле здания управы, огонь гаубичной батареи, ускорило взрыв моста.

Мы обратили внимание на такую деталь: некоторые лошади были связаны за уздечки по две, по три. Готовили переправить их на тот берег вплавь. Но побросали. И мост взорвали, когда пере права еще не закончилась. Ночью саперы восстановили взорванные пролеты моста. До утра там стучали топоры.

За Прутом уже начиналась Румыния. Утром мы начали пере переправу. Проходя по мосту, заметили, что лошадей и повозок в пойме заметно поубавилось: тылы батальона основательно пополнили свою материальную часть за счет трофеев. Мы шли по мосту, а саперы все еще продолжали укреплять настил и укосины. За нами должна была пойти тяжелая техника. В первое румынское село мы заходить не стали. Обошли Щ'о стороной. Получили приказ: наступать в направлении населенного пункта Болени. Рота развернулась в цепь. Мой автоматный взвод в центре. По флангам стрелковые взводы лейтенантов Владимира Ведерникова и Петра Куличкова. Первая половина дня прошла без происшествий. Двигались цепью вперед. В соприкосновение с противником не входили.

Во второй половине дня спустились в долину, рассеченную небольшой речкой. По ту сторону речки в гору поднимается немецко-румынский конный обоз. В обозе много немецких санитарных фур на высоких колесах. Я посмотрел в бинокль: раненых в фурах нет. Наши пулеметчики тут же открыли огонь и заставили обоз остановиться. Автоматный взвод быстро переправился через речушку и блокировал дорогу. Через речку мы буквально перепрыгнули. Боялись мин.

Наш берег был пологий, и мы прыгали на середину речушки, в самую глубину. Местами вода доходила до полутора метров, так что выбирались на противоположный берег мокрыми до нитки. Обозники начали отстреливаться. Но организованной обороны у них не получилось. Обозник есть обозник. Побросали лошадей и повозки, побежали. Некоторые лошади, испугавшись стрельбы, понесли по дороге, по лугу, разнося телеги по кочкам.

Немцы и румыны вначале побежали в виноградники. Но их oттyдa мы выбили. И они, видя бессмысленность сопротивления, начали поднимать руки. Но были и такие, кто не бросал оружие. Они продолжали отстреливаться. Их добивали автоматным и пулеметным огнем. Среди пленных немцев и румын большинство оказалось людей пожилого возраста. В обозе мы захватили несколько грузовиков, вырвавшихся из котла под Яссами.

В грузовиках было всякое воинское имущество. Немцы старались не бросать ни исправное вооружение, ни снаряжение. Всего в этот день мы захватили в плен около сотни немцев и румын, много лошадей и подвод. Мы расположились в долине возле речушки. Отрыли окопы фронтом на запад. На позициях остались молодые солдаты. «Старики» пошли В обоз, подбирать новых лошадей и подводы. Под перевозку людей и боеприпасов каждый взвод подобрал по три подводы и по две подменных лошади. Теперь и мы становились более мобильным подразделением, почти что кавалерией. Еще бы седла. А лошадей хватало.

Мои автоматчики, пока мы меняли колеса на телегах, принесли много румынских сигарет. Целый тюк. Румынские сигареты ценились выше немецких - табак натуральный. Вот это был настоящий трофей! Вернулась разведка и доложила: впереди немецкая колонна, танки и бронетранспортеры с пехотоЙ. Мы тут же выступили. Немецкая разведка конечно же следила за тем, что происходит в арьергарде колонны. И наш марш по пятам бронетанковой части не остался незамеченным. Либо мы увеличили темп движения, либо немцы отходили слишком медленно и не успевали. Но они решили нам дать бой.

Мы догнали их на холмистой местности, поросшей редким лесом, который весь хорошо просматривался, так как состоял из отдельно стоящих на склонах предгорий деревьев и кустарников. Повсюду, там и тут, лежали огромные валуны. Стрелки и автоматчики тут же расположились за этими валунами - прекрасные позиции. Окопались, используя выгодный рельеф местности. Разведка наша работала хорошо. Разведчики уже доложили, что немцы, по всей вероятности, готовятся к атаке, чтобы отбросить нас от основной колонны, задержать движение.

Позицию мы выбрали такую, чтобы они, атакуя танками, оказались в ловушке. Дело в том, что в любом случае танкам предстояло двигаться по дороге. Развернуться для более широкой атаки с охватом им мешали валуны. Дорога же перед нашими позициями делала крутой поворот, после поворота валунов было меньше, и тут они, видимо, и намеревались разойтись для атаки.

За нашими боевыми порядками спешно развернулись два дивизиона: 9-й отдельный противотанковый и 23-й дивизион гвардейского артиллерийского полка. Возможно, их немецкая разведка не заметила, так как артиллеристы двигались в хвосте колонны. Они нас догнали уже на марше, так как авиаразведка доложила о том, что впереди замечены колонны с бронетехникой. Возможно, мы своим быстрым темпом движения спровоцировали немецкую атаку. И вот впереди, за поворотом заревели десятки моторов. Автоматчики мои притихли, молча переглядывались. Судя по грохоту, колонна на нас шла большая. Немцы решили ударить не для острастки, а намеревались атаковать основательно. Через несколько минут немецкие танки начали выходить на линию атаки.

За танками плотно друг к другу двигались бронетранспортеры с пехотоЙ. И когда они начали проходить поворот, открыв свои борта, заработала наша противотанковая' артиллерия. Сразу загорелись три «пантеры» В голове колонны, потом еще две в хвосте. Пехота сыпанула из бронетранспортеров и кинулась к валунам. Очевидно, неудачное начало атаки их впечатлило. Но офицеры их тут же начали выгонять из-за валунов и строить в цепь. Когда из-за валунов начала появляться цепь, в дело вступили мы. Заработали пулеметы, автоматы, прицельно вели огонь стрелки из винтовок.

Я положил свой ППШ на камень и начал прицельно, короткими очередями, стрелять по одному из офицеров или унтер-офицеру. Унтер-офицер - это сержант, помкомвзвода или командир отделения. Он постоянно перемещался вдоль цепи, взмахивал автоматом и подбадривал своих подчиненных. На войне так: запоминаешь наиболее яркое, то, что тебя впечатлило, поразило.

Первого своего убитого немца я хорошо запомнил. Второго тоже. Вообще весь первый бой, до мельчайших деталей. Я и в записной книжке вначале делал более подробные записи, а потом: вышли туда-то, название населенного пункта, столько-то пленных ... Не помню уже, достал я своими очередями того немца или нет. Дальше события разворачивались следующим образом. Немецкие танки, уцелевшие после первых залпов нашей артиллерии, развернулись прямо на дороге и открьши ответный огонь. Подбили одно орудие в 9-м дивизионе. Погиб командир расчета и несколько человек из орудийной прислуги.

Стреляли немецкие танкисты тоже очень точно. И пушки у них бьши хорошие, длинноствольные, калибра 75 миллиметров. И лобовая броня - 100 миллиметров. Такая же, как у «Тигра». Но дуэли С артиллеристами они не выдержали. Загорелся еще один немецкий танк, кажется, это был Т -VI, и несколько бронетранспортеров. «Пантеры» начали пятиться, отстреливаясь. Пехота тоже залегла, а через минуту исчезла за валунами. Так мы отбили их атаку. Похоронили убитых и - в путь. Тогда приказ бьш: вперед, вперед!

Мы шли на Бухарест. Однажды на ночь остановились на привал рядом с дорогой. За дорогой начиналось огромное кукурузное поле. Наблюдатели вскоре обнаружили там какое-то движение. Тут же комбат приказал от каждой роты выделить по одному взводу и прочесать поле. От нашей роты, как всегда, послали мой автоматный взвод. Взводы развернулись в цепь. Пошли. Кукуруза густая, высокая. Но вдоль рядов кое-то видно. Через полкилометра наткнулись на немцев. Завязался короткий бой. Оказалось, разбитая часть. Имели при себе только легкое стрелковое оружие. Выбирались из окружения. Много раненых. Мы окружили их и начали забрасывать гранатами. Вскоре они прекратили сопротивление и сдались.

В плен мы захватили около 300 солдат и офицеров. Эсэсовцев среди них не оказалось. Хорошо, что у нас не было во время боя потерь. Тогда бы солдат трудно было остановить от расправы. Обычно это происходило в первые минуты. За убитых товарищей мстили жестоко. Хотя массовых расправ над пленными я не помню. За это офицеры могли пойти в штрафбат, а солдаты и сержанты - в штрафную роту.

Возле Дуная наши разведчики в одном румынском селе обнаружили расположившийся на отдых немецкий маршевый батальон. Сила немалая. Свежее подразделение. Полк сразу окружил его, и весь батальон, около 400 человек, сдался в плен. Ни одного выстрела не прозвучало. Этих тут же построили в колонну и отправили под охраной в тьш. Обычно пленных тщательно обыскивали, изымали спрятанное оружие и различные предметы, которые можно использовать как оружие.

Солдаты, дело обычное, тут же рассовывали по карманам зажигалки, сигареты, консервы, часы. Офицеры это дело, конечно, старались пресекать. Но за всеми не доглядишь. Так вот этим сигареты оставили. Потому что обошлось без потерь. Наши танковые и механизированные корпуса были уже в Бухаресте, когда мы только подходили к румынской столице. На лошадях мы продвигались быстрее, чем пешими колоннами, но все же танки шли быстрее.

Перед Бухарестом получили приказ: в город не вступать, обойти объездными. дорогами и выйти к Дунаю. Так мы вступили в Силестрию. Остановились напротив болгарского города Туртукай. Он виднелся на той стороне Дуная.

Это было 4 сентября. 1944 года. Мы смотрели на румынские и болгарские деревни и города. Жили здесь люди неплохо, можно сказать, зажиточно. Все у них имелось. Дома хорошие, Просторные. Дороги куда лучше наших. Земля плодородная, все на ней росло. Зачем они полезли к нам? А ведь полезли все: и румыны, и венгры, и чехи, и итальянцы. Болгары тоже с немцами были заодно. Наш батальон, поротно, расположился в парке на берегу Дуная в Силестрии. Всех солдат и сержантов предупредили: ко всему, в том числе к окружающей среде, особенно к деревьям, относиться бережно. Для туалетов отвели специальные места, выкопали ямы и соорудили тростниковые стены. Солдаты посмеивались: в Европу, дескать, пришли - и поссать на свободе нельзя. А многим хотелось. После боя всегда так, когда уже не летали пули и осколки, когда нет никакой опасности и немцы ушли далеко, солдаты любили помочиться прямо на бруствере ... Обычай такой был. После боя, когда противник дрогнул и отступил.

Наконец-то занялись чисткой и приведением в порядок личного оружия. На марше и во время боев чисткой оружия заниматься было некогда. Так, протирали по-быстрому, чтобы не заклинило. А тут появилось время. Солдат в такие часы всегда надо чем-то занять. Иначе не· удержишь. Тут же в голову полезет разная блажь: трофеи, выпивка, женщины ... Пулеметчики заряжали диски. Когда пошли в наступление и начались бои в населенных пунктах, мы больше стали расходовать бронебойно-зажигательных патронов.

Вот пулеметчики снова и заряжали бронебойно-зажигательными. Автоматчики драили свои ППШ и тоже заряжали запасные диски. Старшина роты осмотрел всех, составил список и начал замену старого, рваного обмундирования на новое. Иногда, правда, на не совсем новое, но добротное. Был у него в обозе кое-какой обменный фонд.

Обоз у старшины теперь стал большим, хозяйство сразу разрослось, когда появилась возможность его свободно перемещать с места на место за наступающей ротой. Трофейные кони здорово нам помогали. На берегу Дуная солдаты устроили стирку. На кустах развесили на просушку гимнастерки, брюки, портянки. Сами помылись. Хоть и сентябрь, а вода в Дунае была еще теплая. Те, кто воевал с Днепра, вспоминали Днепр недобрым словом. После помывки и стирки солдаты моего взвода снова стали выглядеть опрятными. Я не купался. И вот почему. Стал за собой замечать: всегда в одно и то же время, во второй половине дня, меня начинает знобить. Петр Маркович тоже заметил, что я мучаюсь. И однажды, внимательно посмотрев на меня, сказал: - Малярия.

Малярия выматывает силы. Тело все трясет как в лихорадке. В полку заболело около трехсот человек. В основном солдаты, сержанты и лейтенанты из числа командиров взводов. Окопный народ. Всех нас собрали в одно место. Организовали своеобразный лазарет под открытым небом. Мы лежали на камышовых циновках, покрытых плащ-палатками. Но лечить от малярии под открытым небом ... Когда начинается приступ, мерзнешь даже в жару. Трясет. И это продолжается полтора-два часа. Потом бросает в жар.

Обливаешься потом. Белье становится мокрым. Надо сразу же переодеться. Если есть сменное белье. И вот мы лежали на циновках. Нас лечил. В «госпиталь» пришел мой связной Петр Маркович Мельниченко. Пришел навестить меня. Посмотрел, поинтересовался, как нас тут кормят, чем лечат.

И сказал: - Кормежка у вас тут, ребята, хорошая. Но лекарства ... Пойду схожу к старшине. У него кое-что должно быть .. . Пошел. Вернулся скоро. Довольный. Развязал свой сидор, вытаскивает бутылку водки. Не фляжку, а настоящую, стеклянную бутылку, запаянную сургучом. Налил нам, кто рядом лежал, по полстакана водки, добавил туда по половине столовой ложки соли. - Пить, когда затрясет, - строго-настрого приказал он.

И вот, когда пришло время в очередной раз дрожать от озноба, я выпил это снадобье. Сразу почувствовал некоторое облегчение. На второй и третий день я повторил процедуру, соблюдая ту же дозу. На четвертый день ознобом меня уже не било. За прошедшие дни я сильно ослабел. А тут немного приободрился. Ребята, которые рядом лежали, и говорят врачам: - Не те лекарства вы нам даете.

- Как не те? Хинин. Как положено. - Ваш хинин плохо помогает. - И рассказали, чем мы лечимся. Вначале они даже возмутились. Но у них ведь тоже приказ: как можно быстрей вернуть в строй заболевших малярией. А больных много. И с того дня врачи стали давать нам другие лекарства: хинин, желтые такие таблетки, и - по полстакана водки с солью. Дело быстро пошло на поправку.

8 сентября после завтрака командир роты собрал нас, командиров взводов, и приказал готовить личный состав взводов к переправе через Дунай. Переправляли нас румынские речники на грузовых баржах. Судами они управляли умело, ловко. Минометная и пулеметная роты погрузились на буксиры. Тут же, на баржах, мы держали в поводу своих обозных лошадей. Переправа длилась не больше получаса.

Так что через полчаса мы оказались в Болгарии. В Туртукае. Наших войск там пока еще не было. Болгары смотрели на нас через Дунай и ждали, что будет. На набережной Туртукая нас встречали власти города и почетный караул болгарской воинской части. Их военный духовой оркестр играл Гимн Советского Союза. На болгарский берег первыми сошли с буксира командир нашего 8-го гвардейского полка полковник Панченко и офицеры штаба. Все при орденах, в новых гимнастерках.

У них снабжение получше нашего. Командир болгарской воинской части, стоявшей в карауле, отдал ему рапорт. Затем оркестр снова заиграл марш, но уже другой, свой. И болгарские солдаты почетного караула прошли строевым шагом мимо группы наших офицеров и левого фланга полка. Шли лихо, так и чеканили шаг. Мы бы так не смогли. На набережной собралось много народу. Болгары и болгарки. В руках букеты цветов. На лицах радостные улыбки. Радость болгар была искренней. Так мы, солдаты Красной армии, и вошли в Туртукай - в сопровождении болгар, которые дарили нам цветы. Так и вошли все в цветах. Тут уже появился наш, полковой духовой оркестр. Заиграли наш марш, и мы - пошли.

При входе в город нас встретили старики-болгары, которые помнили еще бои с турками на Шипке в 1877- 1878 годах, когда русские солдаты пришли освободить их от турецкого ига. Повзводно начали уводить нас к себе. В каждом дворе, прямо под яблонями и среди виноградных лоз, были накрыты столы. Болгары угощали нас красным вином, сыром, брынзой, хлебом, виноградом, грушами, яблоками. Это были истинно братские застолья. Они запомнились. Нигде нас так не встречали, как в Болгарии.

Во второй половине дня пришел связной от командира роты: на построение. Мы встали из-за стола, поблагодарили хозяев за гостеприимство и доброе угощение. Пьяных-среди моих автоматчиков не оказалось. Болгары смотрели на нас, трогали нашу одежду. Они увидели русских людей, перенесших все тяготы войны с фашистской Германией. Они думали, что немецкую армию никто не сможет одолеть.

Нас построили, провели перекличку. И ротными колоннами полк пошел на Софию. Шли полевыми дорогами. Дороги петляли между пологими холмами. К югу холмы поднимались все выше и выше. Вокруг - кукурузные поля или виноградники и фруктовые сады. Населенные пункты, села, хутора лежали в низинах между холмов. Как правило, возле родников, озер и по берегам небольших речушек. За время перехода мы не видели ни одного села, которое бы стояло возле дороги. Хутора словно прятались от дорог. Закрывались ярусами фруктовых деревьев. Мы даже церквей не видели.

Очередной дневной марш наш завершался. Мы уже поглядывали по сторонам, где командиры прикажут остановиться на привал. Справа от дороги в поле табачные плантации перемежаются с кукурузными. Там работали турки, мужчины и женщины. Они не ожидали нашего появления. И вот увидели русских солдат в походных колоннах при полной боевой выкладке, испугались и стали разбегаться.

Лошадей быстро выпрягали и отпускали на волю, чтобы не достались нам, если мы вздумаем пополнить ими свои обозы. Мы, автоматчики, наблюдали за одной турчанкой. Она выпрягала коня прямо перед нашим взводом, потому мы и разглядели ее хорошенько. Вот она освободила коня от упряжи и, чтобы тот убежал в кукурузу и не достался русским, несколько раз вытянула его по бокам и крупу длинным кукурузным стеблем, так что тот с треском переломился. Конь взвился и неожиданно кинулся в нашу сторону. Турчанка растерялась. Остановилась. Смотрела то на нас, то на своего коня. Мы остановились, смотрели на нее и смеялись. Она продолжала стоять. Конь побрел в кукурузу. Она немного успокоилась, пришла в себя и, видя, что мы не опасны, тоже засмеялась и пошла в кукурузу. Раза два оглянулась.

Одета она была по-мусульмански: в широкое разноцветное платье, в женские штаны из чисто красного материала, а на голове повязан платок весь в красных цветах, концами опущенный на плечи. Из-под платка до поясницы свисали черные волосы. Мои автоматчики долго оглядывались на нее, пока она не скрылась в зарослях кукурузы. Вечером - привал. Нас все же отвели подальше от этого поля и турчанок. Ночевали тут же, у дороги. Утром снова построение, перекличка и - вперед. Прошли 60 километров, и тут поступил неожиданный приказ: возвращаться обратно в Румынию.

На Софию, другими дорогами, шли другие наши части. Тогда мы не знали, что одна из армий 3-го Украинского фронта до конца войны останется в Болгарии для прикрытия южной границы с Турцией. А наш марш по Болгарии заканчивался. Шли быстро. Не останавливались даже ночами. Назад, к Дунаю. Дунай мы перешли между болгарским городом Рущуком и румынской Добруджей по наплавному мосту, наведенному нашими саперами буквально накануне.

Вода в Дунае была не голубой, как в других реках, которые нам довелось переходить, а мутно-песочного цвета. Тогда же мы услышали о Дунае такую байку, что, мол, это международная канализация. Посмеялись над теми, кто купался в Дунае, когда стояли в Силестрии. Мост, по которому мы возвращались в Румынию, усиленно охранялся зенитными орудиями. Расчеты постоянно дежурили возле установок.

Место для привала мы нашли в небольшом лесу. Сюда же подоспели кухни. Наконец-то солдаты получили горячее. Предыдущие двое суток, во время марша, мы кормились тем, что выносили нам на дорогу сердобольные болгарки. Но, правда, на те гостинцы тоже никто не обижался, потому как бутылка вина лежала в каждом узелке, который женщины совали нам в руки. Подошли и наши обозы. Потянулись тылы. Подводы мы укрыли в лесу, а лошадей ездовые выгнали попастись на опушку леса.

Обмундированы мы были по-летнему, в гимнастерки и пилотки, да в незаменимые в любую погоду плащпалатки. И под снегом в них хорошо, и под дождем, и под солнцем. Вот и вся форма одежды. Ночи на юге в сентябре становились уже холодными. Так что спасали нас от ночного холода плащ-палатки. Каждый солдат берег свою плащ-палатку, ухаживал за ней, как мог. у всех они были штопаные- перештопаные.

Когда мы отдыхали на очередном привале, прибыло пополнение, призванное полевыми военкоматами. Мы удивились. Как, в Румынии? Полевыми военкоматами? Когда пополнение пришло в роты, мы увидели, что это - русские, наши. В Румынии наши войска освободили много концлагерей, где содержались военнопленные. После проверки офицерами Смерша многих из них, кто не был истощен и кто изъявлял желание воевать, направляли в маршевые роты и - на передовую.

Многие из них в плен попали в сорок первом году, в первые дни войны, раненые или контуженые. Они очень хотели воевать, буквально рвались в бой. Правда, некоторые из них получили глубокие психологические травмы. Эти травмы проявлялись по-разному. Некоторые, к примеру, до первого боя боялись противника. Просто патологический страх. Потом, когда видели трупы немцев, перебарывали в себе этот страх и становились хорошими, стойкими солдатами. Такими же, как и все.

В первую стрелковую роту поступило 25 человек. Из них шестеро - в наш автоматный взвод. Сразу появились проблемы. Винтовку-то они знали, но вот пистолет-пулемет Шпагина, которым был вооружен наш первый автоматный взвод, они видели впервые. Я сразу же организовал ускоренные курсы обучения. С новичками занимались и сержанты, и бывалые солдаты. В основном вновь прибывших обучал мой помкомвзвода старший сержант Менжинский и командиры отделений.

Но контрольные занятия по изучению матчасти ППШ проводил и я. Сначала «молодых» научили собирать и разбирать автомат, потом освоили заряжание магазина. Вскоре наши «румыны», как их в шутку в первое время называли мои автоматчики, ловко собиралиразбирали автомат, заряжали и разряжали магазины емкостью 71 патрон. Я видел, что автомат им нравился, и они были рады, что попали в наш, автоматный взвод, дорожили гвардейским званием.

На марше, на выходе из леса, провели практические занятия со стрельбой. Что смогли, мы им дали. Но основной курс пополнение должно было пройти в бою. Пожилых солдат, прибывших с пополнением в мае 1944 года, когда по тылам подчищали всех подряд, я перевел в обоз, назначил ездовыми. На три подводы, которые мы имели в обозе, автоматный взвод выделил троих человек. Из них одного забрал в свое хозяйство старшина роты. И ездовыми остались братья Бабенко. Одному из них было сорок восемь лет, другому пятьдесят. Любой из них годился мне в отцы.

Теперь мы ехали на повозках. Телеги широкие, прочные. На каждой, вместе с ездовым, помещалось по девять человек - полностью одно отделение с оружием и боекомплектом. Тащила телегу пара добротных коней. Ездовые о них хорошо заботились, вдоволь кормили, и тащили они нас и наше имущество по всем дорогам безотказно. Перед боем подводы мы отправляли в тыл, иногда километров за двенадцать-пятнадцать. Вместе с ездовыми. ИХ собирал под свою руку старшина Серебряков.

Переброска солдат на подводах на конной тяге позволяла сохранить силы личного состава взводов перед боем. Можно было также выполнять небольшие маневры. Быстро перебросить часть батальона или роты на тот или иной участок. Конечно, подвода и пара лошадей, пускай даже надежных, - это не бронетранспортер с бронированной обшивкой и крупнокалиберным турельным пулеметом, но все же маневренность у нас увеличилась значительно. Кормили лошадей в основном трофейным зерном: овсом, ячменем или кукурузной мукой.

Вот откуда у лошадей были силы. Захватывали мы фураж в немецких обозах, в товарных вагонах на железнодорожных станциях. Иногда кое-что доставала разведка. В каждом взводе всегда было по одному-два мешка зерна и два-три тюка прессованного сена. Когда наступиЛа осень, кормить лошадей стало труднее. И половину из нашего поголовья мы сдали. Тех наших лошадей погрузили в товарные вагоны и отправили в Советский Союз.

Не знаю, воспользавались ли наши разоренные войной колхозы и совхозы нашим трофеем, захваченным возле реки Прут и в Румынии. Когда мы сдавали лошадей, нам сказали, что отправляют их на восток, в разоренную врагом местность, в Псковскую, Черниговскую, Смоленскую, Калининскую, Калужскую области, на Смоленщину, в Белоруссию. Имы отдавали тех коней с чистой душой и с надеждой, что хоть чем-то поможем нашим гражданам, обобранным войной, оккупацией.

При бывшие в качестве пополнения красноармейцы были обмундированы в новые гимнастерки, брюки и пилотки. Выдали им и новые шинели. А вот обуви им, ни сапог, ни ботинок, на складе не нашлось. Не успели подвезти. И носили они по-прежнему свои лагерные сандалеты, сшитые из сыромятной кожи. Со стороны их обувка резко бросалась в глаза, выглядела неказистой, портила внешний вид. Хотя они всячески пытались выглядеть по-армейски подтянутыми и аккуратными. Выданные портянки они аккуратно обертывали вокруг голеней до самых колен, а потом поверху заматывали обмотками. Обмотками они пользоваться умели. И делали их из любой трофейной материи. Вот почему в ходе боев, при захвате железнодорожных станций или обозов, старшины рот в первую очередь старались разжиться обувью. Надвигались холода. А обувь в походах и боях изнашивалась быстро.

На тыловые и интендантские службы надежда бьша плохая. Где они, те интенданты, у которых имелись в распоряжении склады с обувью и обмундированием? Мы их за всю войну ни разу и не видели. А старшинам рот о своих подразделениях нужно бьшо заботиться каждый день. Вскоре поступил приказ: маршем двигаться на северо- запад к румынскому городу Тимишоара и выйти на границу с Югославией и Венгрией. Предстояло пройти более четырехсот километров.

Шли ночами. Может, потому, что немцы снова активизировались в небе, а прикрывать наш марш не могли ни истребители, ни зенитки. А может, чтобы наш бросок к Тимишоаре не засекла немецкая авиаразведка. Когда случались ненастные дни, запиравшие самолеты на аэродромах, мы шли и днем. То ехали на подводах, то шли пешком.

С каждым переходом все ближе оставалось до немецкой оккупационной зоны Югославии. К началу октября 1944 года наш 8-й гвардейский стрелковый полк вышел, наконец, на югославскую границу. Тылы за нами постоянно не успевали. Последнюю сотню километров мы двигались ускоренным маршем, и обозы наши в конце концов отстали. Румыния уже объявила войну Германии и стала всячески помогать Красной армии. Мы это сразу почувствовали. Еще в пути. На каждой подводе мы постоянно возили с собой по два-три ящика патронов, почти столько же гранат и некоторый запас фуража для лошадей. Ротные подводы тоже были загружены боеприпасами. Батальонные и полковые обозы, кроме всего прочего, везли комплект мин для 82-мм минометов.

Чтобы перевезти полковой боекомплект на такое расстояние, необходимо было привлекать побочный транспорт. Старосты сел и деревень, бургомистры обходили дома и объявляли о мобилизaции подвод. В крестьянских хозяйствах Румынии основной тягловой силой были быки. Их запрягали парами в довольно большие телеги. На подводу, запряженную одной парой быков, грузили больше двадцати ящиков с патронами, минами и снарядами. Полку нужно было около пятидесяти таких запряжек и телег.

Впереди ехали разведчики. Заезжали в крупные села, являлись к старосте или бургомистру и говорили: так, мол, и так, нужно выставить пятьдесят подвод для неотложных нужд полка. Как правило, хозяин подводы и быков ехал в обозе сам. Кто доверит свою животину в чужие руки? Перевалка боеприпасов осуществлялась в пределах пятидесяти километров.

Стрелковый взвод, выделенный для охраны обоза, перегружал ящики с боеприпасами, когда очередной пятидесятикилометровый прогон заканчивался и разведчики пригоняли очередHыe свежие пятьдесят запряжек. Румыны, исполнившие свою повинность, радостные возвращались домой. В подразделениях разведки воевали и молдаване. Они хорошо понимали румынскии язык. В нашем взводе тоже были молдаване. Через них мы общались с румынскими крестьянами. Немного разговаривали по-румынски и бывшие пленные. Подошла очередь сопровождать обоз и нашему взводу. Дни стояли хмурые.

В дороге плохая погода - двойное бедствие. Но на войне дождь - это прежде всего отсутствие опасности с воздуха. Первая заповедь конвоя: внимательно наблюдать за местностью. Вторая ... Вторую я растолковал каждому: что делать в случае нападения.

Наш караул прошел спокойно. Очередной прогон закончился. Автоматчики перегрузили ящики с боеприпасами на свежие подводы. Румыны расспрашивали тех, кого они сменяли, как обращались с ними в пути русские солдаты? Обозники успокаивали своих сменщиков, и те уже спокойнее и дружелюбнее смотрели на нас. На привалах мы вместе, из одних котелков, пили чай. Разговаривали. Это конечно же сближало. Дорога всегда сближает. Хотя среди моих автоматчиков были люди, побывавшие в румынском плену.

На югославской границе мы отпустили домой последний обоз. В это время, когда мы только-только закончили погрузку боеприпасов, к нам подъехали два «Виллиса». В первом сидел командир 4-й гвардейской стрелковой дивизии Парферов. Во втором - офицеры штаба и охрана. Машины остановились возле головной подводы с боеприпасами. Я подошел к комдиву с рапортом. Доложил о своей принадлежности и наличии боеприпасов. Комдив поинтересовался состоянием солдат моего взвода. Состояние было неважное: несколько суток под дождями, на ветру. Парферов выслушал меня, покивал головой и сказал сопровождающему офицеру: - Передайте в штаб 8-го полка, чтобы встретили обоз и определили место разгрузки. Мне он больше ничего не сказал. Видимо, зря я сказал ему о состоянии взвода, о раскисших сапогах и усталости. Все верно: о личном составе взвода должен заботиться не комдив, а взводный.

После разгрузки обоза в югославском селе два отделения я отправил на отдых, а сам с одним отделением поехал проводить румын-обозников через границу, до первого румынского села. Если учитывать дорогу туда и обратно, нам предстояло пройти еще 45 километров. Но таков был приказ командира полка - ездовых и быков проводить до румынской границы. Когда прибыли к границе, с переводчиком-молдаванином я обошел все подводы и поблагодарил румын за оказанную помощь. Румыны тоже были рады, что смогли нам помочь и что дорога для них закончилась благополучно. Дождь все это время лил не переставая. Мы шли всю ночь. Утром, на рассвете, догнали своих. На новом месте на постой нас определили в доме. Солдаты попросили разрешения хозяев настелить соломы. Солому свалили прямо на полу.

Мы так делали всегда. Стащили с себя мокрую одежду. Когда отжимали гимнастерки, с них лилась дождевая вода и пот. Сняли белье. Сырые гимнастерки надели на голые тела. В доме было тепло, и вскоре мы перестали замечать, что гимнастерки наши сырые. Уснули и проспали до вечера. Пока спали, гимнастерки и брюки на нас высохли. А нижнее белье потом высушили угольным утюгом. Утюгом мы к тому времени обзавелись своим. Возили его на одной из подвод. Вечером поужинали и снова улеглись спать. Никто нас не дергал, никуда не посылал. Ротный понимал, что нам надо прежде всего хорошенько отдохнуть. Марш был нелегким.

Утром сразу принялись чистить и смазывать оружие. Сушили вещевые мешки. Все содержимое наших сидоров промокло. Дожди немного утихли, шли сперерывами. Обувь наша поизносилась. Во время дождей раскисла. Требовался основательный ремонт. Старшина роты Серебряков собрал солдат, которые знали сапожное дело. Выдал им молотки и «лапы». Где-то раздобыл сапожные гвозди. Да не простые, а медные. Многим сапоги отремонтировали. Некоторые ремонтировать было уже бессмысленно. Солдатам, вдрызг износившим свою обувь, старшина выдал сапоги из обменного фонда.

Но ротные сапожники работали еще ночь - из двух-трех пар собирали одну. Их старшина забирал в обоз, в обменный фонд. у некоторых порвались гимнастерки, особенно на локтях и животах. Оборвались во время боев - ползали. И тут наш старшина нашел выход. В селе где мы стояли, нашел швею, сербку, выделил ей в помощь солдата, знавшего швейную машинку. Так было отремонтировано и обмундирование. Когда солдаты на отдыхе, у старшины - самая работа. Дожди пошли на убыль. Дороги стали подсыхать. Солдаты смотрели за околицу села с беспокойством, которое, правда, всячески скрывали. Скоро выступать. Что там кого ждет? Но и войну хочется поскорее закончить, немца добить. Теперь уже все понимали: границу перешли, значит, пойдем до самого Берлина.

И вот настал час выступать. Нам, взводным, выдали оперативные карты. На них мы пометили красным карандашом населенный пункт Ивановку. Название совсем русское. Расположено в двадцати километрах от румыно-югославской границы. Население Ивановки - немцы-колонисты. Сразу за селом находится немецкий аэродром. База пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Как они нам надоели! В небе их сразу можно было узнать, у них не убирались шасси, а колеса упрятаны в гондолы, похожие на лапти. Вот их солдаты и прозвали «лаптежниками». Я пережил их бомбежку на Днестровском плацдарме. Автоматчики мои, кто воевал давно, тоже вспоминали их недобрым словом. Полковая разведка установила, что аэродром охраняется по всем правилам. Гарнизон аэродрома достаточно сильный, располагает даже артиллерией и танками, не считая зенитных установок различной модификации. Чтобы подойти к аэродрому, предстояло миновать два населенных пункта, которые со всех сторон были окружены кукурузными полями. Сплошной линии обороны перед Ивановкой нет.

Но дороги, а также все подступы и к Ивановке, и к аэродрому контролируются усиленными постами. На северо-восток из села ведет дорога в Петровград, занятый немцами. Командование конечно же интересовало не село, а аэродром. 3 октября, в день наступления на Ивановку, погода стояла солнечная. Но дороги и поля после затяжных ливневых дождей раскисли, почва набухла. Мы шли по кукурузным полям, утопая в вязкой грязи. Почва в тех местах напоминала украинский чернозем. После дождей он такой же липкий и топкий.

Как немцы пронюхали о приближении к Ивановке наших батальонов, не знаю, но во второй половине дня над нами появились две эскадрильи «лаптежников». Произошло то, чего мы больше всего опасались. Пикировщики повисли над кукурузными полями, и на нас посыпались осколочные бомбы. Глубоких воронок они не делали, но все же одному или даже двоим, согнувшись в три погибели, укрыться в них было можно. Одна эскадрилья отбомбилась быстро, улетела. Зашла на бомбежку другая. Эти уже не просто сыпали с горизонтального полета, а начали пикировать, чтобы бомбы ложились точно по целям. Мы тут же кинулись к воронкам. Заняли их. Только это и спасло нас.

Солдат на войне ко всему приспосабливается, привыкает. К бомбежке, конечно, нельзя привыкнуть. Но все же спастись от осколков можно. Вот, казалось бы, мощное и универсальное оружие - Ю-87. Маневренный; хорошо оснащенный вооружением. Я видел, как он уничтожает танки. От его залпа Т -34 разваливался на части. А вот солдата и ему, при всех его достоинствах, взять не так-то просто. Сыпанул бомбы, и если первую атаку пехота пережила, прижавшись к земле, то следующую уже пережить легче. Бомбы несут смерть, но они же делают воронки. А что такое воронка для солдата? Готовый окоп! Если она глубиной хотя бы полметра, то ничего лучше и не надо.

Смотрю, мои ребята уже освоились в воронках, землю лопатами отбрасывают, углубляются, расширяют днища, чтобы ноги можно было убрать. Отбомбилась вторая эскадрилья, появилась третья. А может, та, первая, уже вернулась. Заправили топливные баки, загрузили бомбы и - на вылет. И так они нас бомбили до вечера. А мы бросками, перебежками продвигались к Ивановке. Пилоты Ю-87 выполняли свою задачу, а мы, солдаты батальонов 8-го гвардейского полка, - свою.

Из кукурузных посадок мы выбрались без особых потерь. Вышли, помню, на луга. Тут почва под ногами твердая. Впереди - Ивановка. Мы сразу кинулись в атаку. И тут по нашим цепям ударили скорострельные зенитные установки малого калибра. Подошли мы к ним довольно близко. Кукурузное поле подступало к самой околице села. И мы хорошо видели, как лихорадочно и четко работали расчеты зениток, когда увидели наши цепи, высыпавшие из кукурузных зарослей.

Огонь из зенитных установок немцы вели не прицельно, а с рассеиванием по всему фронту. Пехоты они не ждали. Не дело зенитчиков воевать против пехоты. Было видно, как трассы меняли направление: сначала с левого фланга на правый, а потом - наоборот. Их огонь был рассчитан на то, чтобы подавить нас психологически. Снаряды - не пули, их все же значительно меньше, хоть и летят они очередями. Они стремительно пролетали между атакующими.

Некоторые, с недолетом, врезались в землю перед цепью и взрывались. Было жутко, но страх не только подавлял, он гнал нас вперед. Каждый из нас знал, что все это закончится сразу, как только мыI добежим до их позиций и уничтожим их. Один зенитный снаряд попал командиру второго отделения моего взвода сержанту Шацких прямо в голову. Сержант был убит наповал. Я подбежал к нему. Он был мертв. Двоим автоматчикам, шедшим рядом с ним, приказал остаться и отнести тело сержанта санитарам или похоронной команде. Кого найдут. Это был не сорок третий год, своих мертвых мы уже не бросали на поле боя.

Быстро вернулся в цепь. Прореху в цепи сомкнули. Рядом, как всегда, шел связной Петр Маркович. Второе отделение осталось без сержанта. Шацких был хорошим младшим командиром. Такие, как он, с пополнением не приходят. Если только из госпиталя. Сержант - это не только три лычки на погонах.

Сержант - это командир, который всегда рядом и который выполняет ту же работу на войне, что и любой солдат. Хороший сержант в отделении - это стержень. А если их, хороших, во взводе все три, то твой взвод непобедим. Пулеметчики открыли прицельный огонь по расчетам. Я приказал стрелять всем пулеметчикам. Это подействовало. Немцы заметались, начали спешно сворачивать орудия. Подошли тягачи. Но огонь открыли батареи, которые стояли в отдалении.

Для эффективного автоматного огня расстояние было еще слишком большое. И я крикнул пулеметчикам, чтобы перенесли огонь на тягачи. Тягачи уже подошли и начали цеплять зенитки. Но как только трассы хлестнули по их обшивке, они, не дожидаясь расчетов, поддали газу и рванули на аэродром. Зенитчики, не успевшие запрыгнуть на тягачи, спасались бегством. Никто из них не про извел ни единого выстрела, хотя у всех были в руках карабины.

Начали сниматься со своих огневых и дальние расчеты. Там тоже поднялась паника. Кто-то из моих пулеметчиков накрыл точной очередью расчет, и двое зенитчиков тут же отскочили от установки, заковыляли и вскоре упали на землю. Разогнав зенитчиков, мы ворвались в Ивановку. Дома и все свое хозяйство колонисты побросали. Недолго они тут хозяйничали, на чужой земле. Сами убежали на аэродром. Правда, как потом оказалось, не все. На оперативных картах село значилось как Ивановка. Но немцы-колонисты, видимо, называли его уже по-своему.

Наступала ночь. Мы осмотрели дома и постройки. Но село было большое, и прочесывание дворов занимало очень много времени. А мы спешили поскорее выйти на дальний конец села, к дороге, ведущей на аэродром. Такова была задача взвода. В конце улицы дворы уже осматривали бегло, в дома не заходили. Однажды, когда мы уже выходили со двора на огород через калитку, из дому выбежала молодая немка и начала на нас кричать. Должно быть, мы сделали что-то не то. Ну как же, без разрешения вошли во двор ... Было еще светло, и в ее глазах мы увидели столько злобы, что невольно остановились.

Она продолжала кричать на нас. А мы оцепенело смотрели на нее. И тогда один из автоматчиков, шедший следом за нами и видевший всю сцену со стороны, дал очередь из своего ППШ поверх ее головы. Она сразу замолчала, присела на корточки и, как выражались потом наши ротные острословы, тут же «выпустила дух геббельсовской начинки». Допрашивать ее мы не стали. Хотя солдаты, побывавшие в румынском плену, знали немецкий язык. Быстро темнело. К тому же ее надо было вести с собой. А куда ее, такую, когда ей в душ надо ... На аэродроме гудели моторы. Слышалась стрельба. Но стреляли не в нашу сторону. Это соседний батальон обошел аэродром с северо-востока и пошел в атаку. Мы заняли позицию сразу за Ивановкой, оседлав дорогу, и одновременно держали под обстрелом участок другой дороги - на Петровград. Контролировали мы и часть пустоши перед кукурузным полем.

Вернулись автоматчики, которых я оставлял с убитым сержантом. Они доложили, что тело Шацких они доставили в санчасть, передали санитарам. Я успокоился. И солдаты вернулись, и сержанта теперь похоронят как положено. Оставь м,ы его на краю поля, еще неизвестно, нашла бы его похоронная команда или нет. Второе отделение сильно горевало о потере Шацких. Горевал и я. Как не горевать, когда гибнет твой боевой товарищ? С сержантом Шацких я воевал давно.

Во взвод он пришел весной, когда готовились к Ясско-Кишиневской операции. Пришел из запасного полка, куда попал после госпиталя. До госпиталя воевал в пехоте. - Я послал старшего сержанта Менжинского доложить командиру роты о потерях: один убит и двое ранены. Когда окончательно стало ясно, что дальше не пойдем, начали окапываться. Солдаты терпеливо отрывали ячейки, делали привычное дело и переговаривались: - Давай-давай, закапывайся поосновательней.

- Это верно. Моторами рыкает. И спать не ложится. - Соседи-то не прорвались. Должно быть, тоже окапываются.

- Неужто танки с утра пустит? - Танки, может, и не пустит. А «лаптежникю> точно налетят. Чуть погодя затихли. Окопались. Залегли на отдых. В каждом окопе размещалось пО два автоматчика. Один отдыхал, другой вел наблюдение. Смену они производили сами. Наблюдатели никогда не спали. Это в нашем взводе было исключено. Быть может, отчасти потому, что я почти никогда не спал ночью, когда мы стояли перед противником. Все это знали. Спать я действительно не мог. И не страдал от этой бессонницы.

Вернулся от командира роты старший сержант Менжинский. Он передал приказ старшего лейтенанта Макарова: взводу занять оборону на,северной окраине Ивановки. Что мы И сделали. И я подумал: слава богу, что не надо менять позицию, куда-то перемещаться и отрывать новые окопы. Солдаты измотаны.

Дождь лил всю ночь. Солдаты еще с вечера соорудили над своими окопами наклонные опоры из кукурузных стеблей, застелили их плащ-палатками. Так спасались от дождя, потому что вода стекала за бруствер. Кухни наши, как всегда во время наступления, отстали. Да вряд ли они могли нас найти в такой темени и слякоти. Засыпая, мой связной Петр Маркович с сожалением сказал: - Вариться теперь нашей каше до утра ... - Ничего, круче будет, - ответил ему я и подумал: а хорошо бы сейчас было горячей кашки, чтобы котелок руки грел и пахло бы от него тушенкой.

На аэродроме время от времени немцы запускали моторы своих самолетов. Возможно, они даже и взлетали. Или пытались взлетать. Там часто вспыхивала стрельба. Мы предполагали, что, возможно, какое-нибудь подразделение нашей дивизии подошло к аэродрому вплотную и пытается под покровом ночи захватить его. Потому что наши роты отошли и в бой больше не вступали.

Стрельба не давала покоя. В любой момент немцы могли хлынуть по дороге на Петровград. А дорогу контролировали мы. И тогда им бы пришлось в первую очередь атаковать нас. Утром получили новую задачу: на Петровград. Наш батальон усилили артиллерийским взводом: две 45-мм противотанковые пушки с расчетами.

Даже на марше орудия были тщательно замаскированы. На передки для снарядных ящиков и на щиты были положены жерди, а сверху завалены сеном. Летчики ни за что не рассмотрели бы под этими копнами противотанковый артвзвод. Правда, лошадей многовато для простого воза сена. Каждое орудие тащили две пары. Ездовые шли сбоку, вели под уздцы лошадей первой пары. За первой, впристяжку, шли вторые. Обычно на марше ездовые попеременно сидят верхом то на правой, то на левой лошади первой пары. Но тут, в грязь, когда орудие надо было толкать и помогать лошадям, ездовые спешились. Когда мы вытолкнули орудия из грязи кукурузного поля на дорогу, нас обогнало небольшое подразделение. Человек восемь-десять. Все одеты в камуфляжные комбинезоны. Командовал' ими знакомый лейтенант.

Шли они налегке - автоматы, на поясах гранаты, запасные диски в чехлах, у всех ножи и еще, кроме автоматов, пистолеты. Пистолеты висели спереди. Так носили на передовой. И немцы, и мы. Лейтенант махнул нам молча, и они ушли вперед. - Разведка, - заговорили в колонне.

- Говорят, в разведку только некурящих берут. - Конечно некурящих, - подхватил разговор Петр Маркович. - Вот, к примеру, разве можно тебя - в разведку? - И мой связной посмотрел на одного автоматчика, шедшего рядом. - От тебя же табачилой несет, как от старого козла потом! Немец сразу тебя определит и на мушку возьмет!

Все засмеялись. На марше шуткой солдат кормится, как хлебом. Дорога становится короче и легче. Мы, автоматчики, шли вместе с артиллеристами. Ротный поставил задачу: помогать артиллеристам на марше, а в бою действовать как боевое охранение. С артиллеристами нам воевать не впервой, дело знакомое.

Мы, два взвода, двигались в голове колонны. Два стрелковых взвода, а также пулеметная и минометная роты, шли следом за нами. Материальную часть несли на своих плечах. Лишь боеприпасы везли на подводах. Марш - не бой. Но и его нужно выполнять по уставу, как следует. Чтобы потом вступить в бой, имея все необходимое. Не оплошать из-за того, что в пути что-то забыли или бросили. Наш батальон, прикрываемый посадками кукурузы, двигался по дороге от Ивановки на город Петровград. В городе сходились железнодорожные пути, шоссе. Нетрудно было понять, какое значение для общей операции имеет этот крупный коммуникационный узел. Кукуруза в тех местах росла высокая, метра по три. Так что она нас скрывала от глаза со стороны. А самолеты в такую погоду не летают. Так что погоду для наступления командование выбрало самую подходящую.

Батальон шел и шел. И дождь шел. И мы думали: пускай себе идет. Погода нелетная, штурмовики не налетят, не будут гонять нас по полю, по кукурузе. Так, вместе с дождем, мы и шли по расхлябанной дороге. Тащили оружие. Помогали, где это было необходимо, лошадям. Им, бедным, тяжелее всего во время таких переходов. До города, если верить карте, всего ничего - 10- 12 километров. Стоял густой туман. Дождь моросил мелкий, не дождь, а какая-то болотная морось. И от этого видимость еще сильнее ухудшалась. Иногда я выходил на обочину проселка, по которому мы двигались, всматривался в почти непроницаемоерространство тумана и дождя, окидывал взглядом серую колонну идущего батальона и думал: на кого мы похожи? На русских солдат меньше всего. На наступающие войска тоже не похожи. Скорее на партизан. Или на гражданских, мобилизованных на окопные работы. Все мокрые. Неприглядные.

Оружие спрятано под плащ-палатки. Зато лопаты торчат над головами, как у колхозников. Солдаты нахватали больших саперных лопат где-то в Ивановке. Несли, не бросали. На фронте все может пригодиться, а уж лопата солдату первая подруга. Никто не знал, что нас ждет в Петровграде и на подступах к нему. Судя по тому, что нас усилили взводом ПТО, возможна встреча с танками. А для встречи с танком нужен хороший окоп. Вот и немцы не сразу разобрали, кто к ним подошел в тумане. Они наблюдали за нашей колонной с бронепоезда. И поняли, кто мы, когда было уже поздно: до железнодорожного полотна, где под парами стоял бронепоезд, осталось метров сто - сто пятьдесят, когда мы рассыпались в боевой порядок. А до этого комбат приказал двигаться прежним порядком, виду не подавать.

И немцы действительно какое-то время принимали нас за своих, идущих со стороны Ивановки. Тут у них, надо признать, разведка работала слабо. Зато наши разведчики быстро вернулись и доложили: так, мол, и так, бронепоезд контролирует въезд в город. А бронепоезд - это крепость на колесах. Его пехотой не взять. И наши пушки для него - горох. Вот и рискнулкомбат. Артиллеристы действовали быстро и умело.

С первого орудия в один миг сбросили сено и жерди. Отцепили его от передка, развернули, установили, подклинили станины и уже через минуту - бах! Ездовой еще гнал лошадей вниз, под насыпь, а расчет уже сделал пристрелочные два выстрела. За первым ударило и второе орудие. «Сорокапятка», И даже две, конечно же не ровня бронепоезду. Но фактор внезапности и наша дерзость свою роль сыграли. В ответ бронепоезд произвел всего один выстрел, и то какой-то шальной, случайный. Снаряд пронесся над нашими головами, улетел куда-то в поле и разорвался там. Снаряд тяжелый, гаубичный.

Если бы такими - по нашим порядкам ... Многих бы пришлось закапывать в общую могилу в тот день. Бронепоезд тронулся и пополз в сторону станции. Наших сил немцы не знали. Вот и ушли. Второе орудие артиллеристы тут же скатили в выемку, замаскировали. Туда же упрятали и запряжку лошадей. Ждали ответного залпа. Чтобы не лишиться сразу всей артиллерии. А первое так и стояло на прежней позиции и вело огонь по уходящему бронепоезду.

Когда мы вышли на рельсы, я оглянулся: лошади и пушка находились в мертвом пространстве, их прикрывала насыпь и рельсы. Ни пулеметный огонь, ни орудийный вреда ни людям, ни животным, находившимся там, ни материальной части причинить не мог. Артиллеристы воевали грамотно. Первое орудие дежурило вверху, на открытом пространстве. Огонь они вскоре прекратили. Бронепоезд скрьшся. Но ждали его возвращения. И зарядили бронебойным. Вдоль железнодорожного пути почти до самой станции тянулись штабеля шпал и рельсов. Тут у них был, видимо, склад. Склад большой.

Рота развернулась в цепь. Только пошли, перед цепью, как раз напротив нашего взвода, разорвался осколочный снаряд. - Танки! - сразу закричали мои автоматчики. Выстрел из танка сразу можно отличить от выстрела полевой пушки или гаубицы. Звук другой, хлопок выстрела звонкий. Вскоре за спиной зашевелились артиллеристы. Но сразу засечь танк они не смогли.

Танк вел огонь откуда-то со стороны станции вдоль насыпи. Свой сектор он, видимо, хорошо При стрелял и теперь ориентировался даже в тумане. Хотя стрелял, можно было понять, вслепую. Вслепую-то он и стрелял, на звуки. Мы же не в тапочках бежали по паркету ... Мы сразу бросились к штабелям шпал и укрылись за ними.

Туман начал постепенно редеть. Танк стоял возле станционных построек и пассажцрских платформ. Вначале мы увидели вспышки его выстрелов, а потом его самого. Я оглянулся назад: кони уже вытаскивали второе орудие на насыпь. Первая «сорокапятка» по танку стрелять не могла, его закрывали штабеля шпал. Мы ждали, что будет. Как сработают артиллеристы. Вся надежда была на второе орудие. Расчет конечно же рисковал, выходя прямо под огонь танка. Но в это время мотор танка взревел. Немцы будто почувствовали опасность. Танк медленно уполз от платформ к переезду в город. Мы двинулись вперед. Цепи охватили тупики, забитые пассажирскими и товарными вагонами, пошли вдоль платформ.

Я помню сводки первых месяцев войны: освобожден такой-то населенный пункт, на железнодорожной станции захвачено столько-то вагонов ... Мы в сорок четвертом такие трофеи уже не считали. Когда вышли к станции, я почувствовал холодный озноб. Начало трясти. Зуб на зуб не попадал. Это было начало приступа. Малярия возвращалась. Черт бы ее побрал. Водкой с солью и хинином мы ее конечно же не вылечили, а только приглушили. Дожди, сырость, холод усугубили дело. Я позвал помкомвзвода. Вскоре старший сержант пришел и доложил, что в первом отделении потерь нет, в других тоже. Он сразу увидел, в каком я состоянии. - Менжинский, - сказал я ему, - у меня приступ. Малярия. Веди взвод. Внимательно следи за обстановкой. Помни: наша задача - прикрывать артвзвод.

Я оставил с собой двоих связных. Они и тащили меня под руки,.следом за взводом. Вскоре мы вышли к одноэтажным домам - начиналась окраина города. Но до этого у артиллеристов произошла схватка с немецким танком. Танк уходил медленно. Все время отстреливался из пулемета. Такое было впечатление, что он прикрывает кого-то. И тот, кого он прикрывал, двигался медленно.

Артиллеристы вскоре поняли его маневры. Погнали одно орудие в объезд. Первым снарядом они подбили его, а вторым подожгли. Стреляли снайперски. Пламя и столб черного дыма почти одновременно взметнулись вверх - сдетонировал боезапас. Это был средний немецкий танк T-VI, с длинным стволом 75-мм орудия, модернизированный. Гусеницы закрыты бронелистами. Внешне, особенно в тумане, он похож на тяжелый «Тигр», только поменьше.

Рота втягивалась в город. Мы продвигались с артиллеристами. Они были в азарте - подбили танк двумя снарядами. Такое не всем удавалось. Обычно уже подбитый танк, потерявший ход и управление, бьют и бьют болванками, а он разгорается медленно. В городе немцы вначале сопротивлялись слабо. Отходили, постреливая из автоматов и винтовок. Уступили нам несколько кварталов, словно и не собирались обороняться. Но когда мы подошли к центру, усилился пулеметный огонь. А пулеметы -это для наступающих всегда проблема.

Уличный бой имеет свои особенности. Бой в городе принципиально отличается от действий в поле, на открытом пространстве. Расстояния огня, соприкосновения с противником, как правило, небольшие, иногда несколько метров. Кто первый выстрелит, кто удачнее бросит гранату, кто внимательнее и осторожнее. Все решает это.

На улицах и в переулках автоматчики действовали попарно: один делает перебежку, другой тем временем его прикрывает. И не важно, куда в данный момент происходит движение, вперед или назад. Товарища надо прикрывать, пока он не окажется в безопасном месте и не при готовится к тому, чтобы прикрыть тебя. Если побежали вдвоем, без прикрытия,немецкий пулеметчик срежет обоих одной очередью. Пулеметные гнезда обходили и забрасывали гранатами ф-l. Для уличного боя, где можно укрыться за стеной, за углом постройки, граната ф-l незаменима. По сути дела атакующий солдат-автоматчик, вступая в город, обороняемый противником, входит в ловушку врага. Тем более если город не обработан ни авиацией, ни артиллерией и все здания целы и возможные огневые точки заранее не подавлены.

Впереди и вокруг тебя железобетонные и кирпичные заборы с металлическими сетками, капитальные дворовые постройки, которые могут вместить танк или орудийный расчет, дома с мансардами и чердаками, со слуховыми окнами - идеальными позициями для снайперов и пулеметчиков.

Подвалы и полуподвалы с узкими оконцами-амбразурами. Тут, брат, ожидай выстрела из любого укрытия, из любой щели, из- за каждого угла. А атакующий автоматчик располагает и маневрирует только огнем своего автомата, гранатой и своим телом. Враг притаился, поджидает тебя. Он уже держит тебя на мушке, ему нужно еще несколько секунд, несколько твоих шагов вперед, чтобы он сделал верный выстрел. А ты его не видишь. Ты обязан передвигаться, атаковать. И можешь выйти прямо на него. Нужно перехитрить врага, совершить свой маневр, вынудить его обнаружить себя раньше. И тут нужен опыт не одного боя.

Ближе к центру стали попадаться двух- и трехэтажные дома. Тут стало опаснее. Каждый дом надо осмотреть, чтобы не оставить у себя за спиной пулемет или одиночное орудие. На одном из перекрестков продвижение взвода застопорилось. К тому времени приступы стали слабеть. Хотя и тело мое тоже ослабло. Малярия так выматывает, что после приступов лежишь некоторое время пластом. Но тут шел бой, и организм работал иначе.

Когда еще подходили к перекрестку, я окликнул впереди идущих автоматчиков: - Ребята,дайте очередь вдоль улицы! Впереди была великолепная позиция для пулемета. Если бы мне поручили организовать заслон, то я бы установил пулемет именно здесь. И именно оттуда он в следующее мгновение повел огонь. Очереди автоматчиков его спровоцировали. Он нажал на гашетку чуть раньше. Мы еще не вышли на площадь.

Пулеметчик засел в двухэтажном жилом доме. Бил он прицельно. Судя по характеру огня и по его темпу, пулеметчик опытный. Он держал под контролем весь участок, по которому мы наступали. Обойти нельзя. Залегли. Стрелять из орудий тоже нельзя. Приказано, если нет танков, артиллерию не применять. Видимо, договоренность такая существовала с югославами - не наносить городам больших разрушений.

у нас во взводе было два снайпера. Но я не рисковал ими, и они часто оставались при командире роты в качестве связных. Но на этот раз пришлось послать к командиру роты, чтобы он, на время, отпустил их во взвод. Во время уличных боев меткие огневики во взводе нужнее, чем на ротном НП. Но ротный отпустил только одного связного. Что ж, и его понять можно. Идет бой, и связь со взводами нужна постоянная. И вот пришел мой снайпер. Я ему: - Дорошенко, видишь, откуда садит? - Вижу.

- Давай, постараЙся. Дорошенко расчехлил снайперский прицел. Спросил: - Один? - Один. - Позицию не меняет? - Нет, все время бьет из того окна. Оттуда ему хорошо все видно.

И мой Дорошенко первым же выстрелом уложил немца. Тут же поменял позицию, передвинулся левее и некоторое время лежал у окна, не выглядывал. Знал, как себя вести. Настоящий снайпер! Один выстрел - и дело сделано. Сказал: - Подождите. Сейчас второго номера сниму, и тогда пойдете.

Но пулемет в окне двухэтажного жилого дома напротив молчал. У второго номера, видать, нервы оказались послабее. Не решился занять место убитого. Взвод пошел вперед. А меня опять затрясло. Чтобы мои автоматчики не сочли меня малодушным или трусом, я все время, с помощью двоих связных, передвигался за взводом. Меня трясло. Солдаты терпеливо поддерживали меня. Иногда волокли. Они знали, что такое малярия.

Старший сержант Менжинский бой вел грамотно. Во время атаки старался больше полагаться на пулеметную поддержку. Чтобы прикрыть перебежки и броски автоматчиков, он все время держал ручные пулеметы первого и второго отделения возле себя. У меня во взводе были хорошие сержанты. Любой мог за меня остаться и вести взвод в бой не хуже меня.

Вышли к центру города и увидели такую картину. Немцев не видать. Скорее всего, ушли. И то, что они ушли, подтверждало следующее. Гражданские, в основном женщины среднего и молодого возраста, тащили из трехэтажного здания матрасы и одеяла. - Что это такое? - спросил я Менжинского. А он уже выслал вперед разведку. Вернулись, доложили: - В трехэтажном здании напротив размещался немецкий госпиталь. Перед нашим вступлением, буквально час назад, он эвакуирован. - А это что, мародерство?

- Нет, - сказал автоматчик, - сербы забирают свое. Немцы, когда организовывали здесь госпиталь, отняли у них постельные принадлежности. Теперь они их забирают назад. Мы некоторое время молча наблюдали за столпотворением у трехэтажного дома. И кто-то из моих автоматчиков сказал: - А у нас в деревне все сгорело. Какие там матрасы. Теперь в землянке, на соломе спят. И тут мой связной Петр Маркович снова все погасил шуткой.

- А знаешь, - говорит он тому автоматчику, который с горестью вспомнил о своей семье, - какая самая заветная мечта у русского мужика? Нет? Есть сало с салом и спать на свежей соломе. Солдаты засмеялись. А автоматчик, уже со светлым лицом, сказал: - Ну, чего-чего, а свежей соломы в нашей деревне всегда было навалом. И сало в кубелах не кончалось.

Всегда год за год заходило. Я знал: все думают о доме. О чем же еще мечтать солдату среди огня и смерти, как не о своих родных и близких? Что он претерпевает все эти муки ради них. Тогда ему становилось легче.

А вот я был детдомовский. Не было у меня ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. И письма я получал только из детского дома. Коллективные. Может, потому и при вязался к пожилому Петру Марковичу Мельниченко. По годам-то он мне подходил как раз в отцы. И он, зная мое сиротство, относился ко мне отечески. Хотя устав понимал и чтил и всегда видел во мне командира взвода, лейтенанта. Мы миновали два или три квартала. Вышли к огромному светлому знанию. Это была швейная фабрика меховых изделий. На моей карте она была помечена как один из важнейших объектов.

Вошли внутрь. Пошли по цехам. Нам интересно, какие же фабрики у них тут, в Европе? Фабрика нам понравилась. В одном из цехов, сразу справа при входе, - стеллажи. На стеллажах лежали добротные меха различных животных. Меха дорогие. Рядом со стеллажами стояли столы для раскроя. А дальше - в три ряда столы во швейными машинками. Машинки не простые, а с электрическим приводом. Многие из наших автоматчиков впервые видели такие машинки. Удивлялись, что такое есть на свете: - Это ж надо! Ни рукой, ни ногой крутить не надо! Это ж сколько добра на такой можно нашить!

Вошли на склад готовых изделий. Там лежала одежда для летчиков, а также альпийские куртки для горных стрелков и шинели с меховыми воротниками для высшего офицерского состава вермахта. Вот перчаток нигде не нашли. Видимо, их там не шили. А перчатки очень всегда нужны. - Товарищ лейтенант, - говорит мне один из сержантов, - а охраны вроде нет. Это он мне намекает. А я и сам уже думаю, как одеть своих солдат. Взвод обносился, совсем истрепали одежду в боях.

- Давайте-ка, пока никого нет, подберите себе чтонибудь из одежды. Впереди холода. Имейте это в виду. у старшины Серебрякова такого склада нет ... А правда, мы к тому времени страсть как обносились. Мерзли. Особенно ночами. Мокли. Решили взять куртки альпийских горных стрелков. А шинели с меховыми воротниками ... Материя на них дорогая, добротная. Пошиты с подкладками. Но в таких мы щеголяли бы до встречи с первым офицером званием выше лейтенанта. Конечно, номер бы получился аховый, но лучше было взять что-то, что хоть как-то соответствовало нашему званию. Летные куртки нам не понравились. Решили взять куртки и штаны альпийских горных стрелков. Взяли три кипы. В каждой по десять комплектов. Как раз на весь взвод и еще с небольшим запасом. Старший сержант Менжинский, смотрю, разошелся и прихватил еше три куртки. Пошиты они были из меха. Мех какой-то странный. Солдаты разглядывали, рассуждали: - Овчина не овчина ...

- Горный козел! Специально для гор! - сказал кто- то из автоматчиков с такой убежденностью, что ему сразу поверили. Сверху и куртки, и штаны покрыты серым водоотталкивающим материалом. Куртки с капюшонами. Надевать такую куртку надо было через боковой разрез, через голову. Разрез до пояса. Когда наденешь, полы спускаются до самых колен. Хороши куртки! Тепло в них! Мы начали выносить куртки, и тут в цеху появились вооруженные немецкими винтовками гражданские. Мы сразу насторожились, направили на них свои автоматы. И тогда те закричали, что они - партизаны маршала Тито. Мы опустили автоматы.

Они начали переговариваться между собою. Что-то обсуждали и никак не могли прийти к согласию. Посматривали на нашу поклажу. Они стояли в дверях, и, пока они занимали проход, выйти из склада мы не могли. Мы поняли, что они против того, чтобы мы что-то с фабрики выносили. И уже требовательно указывали пальцами на тюки. Тогда один из наших автоматчиков показал на лохмотья на своих локтях и на животе.

Гимнастеркау него уже- явно требовала замены. Партизаны стояли на своем, про пустить нас не соглашались. Тогда мы вернулись в склад и попросту переоделись там. Промаршировали всем взводом мимо охраны. Те только головами покачали. На том мы и разошлись. А старший сержант Менжинский все же три комплекта вынес.

Югославы продолжали спорить между собой. Мы поняли, что некоторые из них были с самого начала не против того, чтобы мы, освободившие их город, взяли кое-какой трофей, принадлежавший все равно ведь не им, а немцам. После наше командование, видимо партизанский штаб, договорилось с югославами, чтобы те выдали на весь полк шинели. Шинели оказались итальянские. Хранились они на другом складе. Горные альпийские куртки мы тоже долго не поносили. Приказано бьmо их сдать старшине. Мы обменяли их на итальянские шинели. Но свою куртку я себе все же оставил. Итальянскую шинель я брать не стал. Так и носил куртку, пока не получил свою, русскую полевую шинель офицерского образца.

Один из моих автоматчиков проник в склад оружия. Принес несколько пистолетов системы Вальтер с запасными магазинами и патронами. Один новенький вальтер отдал мне. Другие тоже раздал: сержантам, командирам отделений и помкомвзвода сержанту Менжинскому, Преимущество вальтера перед нашим тульским «токаревым» состояло В том, что он - пятнадцатизарядный. Четырнадцать в обойме, один в стволе.

ТТ - восьмизарядный, девятый в патроннике. Всю войну я мечтал найти немецкую снайперскую винтовку с хорошим цейссовским прицелом. Но мое малярийное состояние помешало мне пойти с солдатом на оружейный склад и поискать там маузер с оптикой. Склад, по рассказу автоматчика, большой, всего навалом. Он взял пистолеты, потому что их можно было вынести незаметно. Югославские партизаны вошли в город вслед за нами, но, когда немцев мы вьщавили, тут же кинулись наводить порядок, расставлять караулы и посты.

в Петровграде бьшо семнадцать различных складов. В том числе склад мясных и рыбных консервов, сыров и жиров. Югославы везде выставили охрану. Но «женский разбой» в городе продолжался. Югославки несли тюки белой материи, матрасы, одеяла. Рядом с госпиталем находился склад медицинского оборудования и имущества. В тот же день мы выступили из города и без боя прошли огородами и садами около полутора километров. Шли на запад. Двигались цепью. В дома не заходили. Вышли к небольшой речке. Правее начиналась деревня. А может, все еще тянулись пригороды Петровграда. Речка протекала рядом с крайним домом. Дом с садом и виноградником.

От командира роты пришел связной с приказом: дальше не продвигаться, остановиться на постой в крайнем доме. Оказывается, вперед пошел второй эшелон полка. Вскоре к нам подошли второй и третий взводы. Они тут же заняли дома рядом с «нашим». Из дому вышел хозяин. Сказал, что свой дом он предоставляет нам, русским солдатам, на постой. Мы в дом даже не пошли, а, зайдя на террасу, тут же при кинули , что здесь, пожалуй, и разместится весь наш взвод. Если убрать лишнюю мебель - стол и стулья. Чтобы не стеснять хозяев, мы так и поступили. Хозяин позволил пользоваться наружным туалетом, но предупредил, чтобы соблюдали чистоту. В сарае лежало сено и солома. Он разрешил взять на подстилку столько, сколько понадобится.

Солому мы таскали охапками, застелили весь пол, оставив только проход. Расположили отделения, можно сказать, с удобствами, каких у нас не бьшо давно. Головами солдаты легли к стенам, а ногами к образовавшемуся проходу.

На ночь хозяин выделил нам несколько стеариновых свечей. Малярия меня не отпускала. В сильнейшем ознобе я стоял и ждал, когда же, наконец, постелют солому и можно будет спокойно лечь. Мне постелили побольше сена. Солому - только в головах. Старые солдаты сказали, что так нужно при малярии. Они знали, что делали. Меня уложили в первом ряду, в углу. Накрыли плащ-палаткой и горной альпийской курткой. Со своей трофейной курткой я еще не мог расстаться потому, что боялся новых приступов малярии. Перед тем как лечь, я сказал сержантам, чтобы организовали охрану, выставили часовых и потом, как положено, производили регулярную смену. Связной Петр Маркович налил мне порцию водки с солью. Водку я выпил с жадностью. И, пока солдаты готовились ко сну, малярийный озноб начал отпускать меня. Я почувствовал облегчение и слабость одновременно. Солдаты разговаривали, вспоминая минувший день.

Они долго не могли уснуть, переживая впечатления боя за город. То один подаст голос и вспомнит какую-нибудь подробность, то другой вскрикнет азартно. То начнут коллективно подтрунивать над кем-нибудь из своих товарищей, и тогда раздавался дружный смех. Как правило, вместе со всеми смеялся и тот, над кем подшучивали. Иначе не отстанут. В бою все старались держать себя достойно, знали, что потом будет «разбор полетов». И так они переговаривались, пока старший сержант Менжинский не приказал: - Всем спать! Сразу затихли.

Утром, по старой привычке, я проснулся раньше всех. Вышел во двор и первое, что увидел, - на виноградной лозе огромные кисти винограда. Еще висел неснятый виноград. Огромные такие кисти! И так мне захотелось покушать винограда! Я даже оцепенел на некоторое мгновение, глядя на спелую огромную кисть. Но даже притронуться к ней не посмел. Повернулся и пошел на террасу. И сразу же предупредил солдат, чтобы виноград у хозяина не трогали.

Завтрак. На завтрак старшина Серебряков принес нам горячую кашу с тушенкой «второй фронт». Когда начали чистить оружие, на террасу зашел хозяин. В руках он держал две плетенные из лозы корзины. Он попросил себе в помощь двоих солдат и повел их в виноградник. Хозяин показал солдатам, какие кисти надо срезать.

Две полные до краев корзины прекрасного спелого, сочного, сладкого винограда - это был подарок от хозяина нашему взводу русских солдат, как он назвал нас с крыльца при первом знакомстве и как называл потом. Видя мое состояние, он повел меня в одну из комнат. Это была спальня. Указал на кровать с чистыми простынями И теплым одеялом.

Я отказался. И, отвернувшись в сторону, застегнул истлевший от пота воротник своей гимнастерки. Я давно не мылся. Случалось, мылись с мылом в речках и ручьях, когда шли без боя. Но это все наспех. Были такие речки, где больше измажешься, чем вымоешься. Бани у нас не было давно. В Силестрии проболел, баню пропустил. Так что я от чистых простыней под теплым одеялом отказался. В этот же день старшина Серебряков привез итальянские шинели. Пуговицы приказано было обшивать таким же сукном. Мне и еще нескольким автоматчикам заменили истлевшие гимнастерки. Кое-кому досталась и обувь.

Покончив с пуговицами, солдаты расстегнули хлястики итальянских шинелей и начали скатывать их в скатки. Получалось это с трудом. Сукно итальянских шинелей очень тонкое. И на плечах у моих автоматчиков висели не скатки, а какие-то плетки. - Да, - сказал Петр Маркович, - в этих шинелях только в пустыне и воевать.

За сараем обмылись теплой водой. Хозяин разрешил нагреть воды. Воду мы грели во дворе, на летней печи, сложенной из кирпича под небольшим навесом. Пришел командир третьего стрелкового взвода лейтенант Петр Куличков. Мы дружили. Петр был призван из города Иванова. Там у него осталась невеста Варя, и о ней он часто вспоминал. Петр пригласил меня к себе в гости. Его взвод стоял в соседнем доме. Хозяин дома, где остановился на постой третий взвод, пожилой серб, встретил меня в дверях и сразу пригласил к столу.

В комнате, где уже был накрыт стол, на диване сидел и ждал нас командир второго стрелкового взвода лейтенант Владимир Ведерников. Он был добрый, общительный человек. Москвич. Володя Ведерников погибнет в декабре 1944 года близ венгерского города Дунафельдвар. На столе было расставлено шесть приборов: для троих лейтенантов и на троих хозяев. За стол села жена хозяина и его племянница.

Хозяин разлил по стаканам вино и предложил выпить за освобождение их родного города Петровграда. На закуску он выставил нарезанный тонкими ломтиками копченый свиной окорок. Угощал нас белым хлебом, вкус которого мы уже забыли. О хлебе. Хлеб нашим солдатам и офицерам выдавали пшеничный, хорошей выпечки, формовой. Для всех трех полков его выпекала полевая дивизионная пекарня. Хозяин дома на стол положил белый подовый каравай. Я понял, что этот хлеб выпекался в частной пекарне. На дому такой большой белый каравай округлой формы не испечешь.

Пили мы и еще за что-то, уже не помню. Хозяин не хмелел. Угощая нас, он всячески старался показать, что они, югославы, и при немцах жили с хлебом, мясом и вином. Больше всех за столом говорила жена хозяина. У нее лучше получалось по-русски. И нас она понимала хорошо. Он нее мы узнали, что племянница хозяина является студенткой Белградского,университета, учится на 4-м курсе на факультете литературы и языка.

Мы, офицеры Красной армии, сидели и слушали ее. Что-то понимали, а чего-то не понимали. Но было в ее словах и такое, что мы терпеливо пропускали мимо ушей. Когда хозяйка заговорила об университете и посмотрела на молоденькую племянницу, мы не сразу ее поняли, но потом, поняв наконец, переглянулись с недоумением. Невозможно бьшо и представить, чтобы в оккупированном Минске, Харькове или Смоленске немцы позволили бы учиться в вузах местной молодежи.

Наши студенты бьши на фронте, в партизанских отрядах или оказались насильственно угнанными на работы в Германию. Имущество учебных заведений, учебные пособия, лаборатории, библиотеки оказались разграбленными или уничтоженными. А многие профессора погибли в дивизиях народного ополчения еще в первый год войны. Меня начал колотить озноб. Я понял, что пора уходить. Поблагодарил хозяев за гостеприимство, за теплые слова о нашем оружии и ушел во взвод. Придя на террасу, тут же улегся в свой угол и попросил солдата потеплее укрыть меня. Как уснул, не помню. Вечером взвод стал готовиться к маршу. За мной прислали подводу. Старшина роты забрал меня к себе, в тыл. Ночью, на марше, я проснулся на одной из подвод батальонного обоза. Наш батальон в ротных колоннах совершал марш в сторону Суботицы. Это югославский город на границе с Венгрией.

Я лежал на подводе, укрытый шинелями, вспоминал кинохронику о зверствах гитлеровцев на нашей земле и снова думал о разговоре с югославами, об их богатом столе с вином и ветчиной. Наши белорусские, смоленские, брянские жители, колхозники и рабочие, ограблены до нитки, до зернышка. Жилье в деревнях и селах, в городах и поселках сожжено, разбито авиацией и артиллерией. И живут там люди в подвалах и блиндажах. В банях и хлевах, где уцелели хотя бы какие-то постройки. Едят один картофель, если он еще остался после грабежей.

А здесь, в селах и городах, которые мы освобождаем, неся потери, люди живут хорошо. В кирпичных домах. Спят на кроватях с чистым бельем, под теплыми одеялами с пододеяльниками. Едят белый свежий хлеб, сало, мясо. Пьют вино. Употребляют много винограда и разных фруктов, полезных для организма. Всего у них хватает. Вспомнил, как в Петровграде женщины растаскивали одеяла, матрасы и постельное белье. Мы вначале подумали, что это они свое забирают. Нет, не свое, растаскивали склады. А перед нами, оборванными в боях, страдающими от холода, братья-югославы тут же выставили посты, чтобы мы не растащили .«их» добро. Вот такую правду я увидел в 1944 году в Петровграде. Быть может, мое восприятие действительности бьmо усугублено моим состояниeм. В какой-то мере - да. Но не больше.

Не знаю, как воевали титовские партизаны. Возможно, так же храбро, как и мы. Но не мог не видеть, что города и деревни на нашем пути были все целые и невредимые. Ни разрушений, ни пожарищ. Да и нам постоянно шли команды: тяжелого вооружения не применять, трассирующими по окнам домов не стрелять.

У себя на родине лупили по всем объектам, по всем целям, откуда стрелял противник. Всего не жалели. А ведь каждый сожженный дом - это горькая судьба целой семьи. Да, между оккупацией, которую пережили в России, в Белоруссии и на Украине русские, белорусы и украинцы, и оккупацией Югославии разница была существенная. Примерно такая же, как между ситным белым караваем и лепешкой из мерзлой картошки с ржаными мякинами. После Петровграда за одну ночь наш 8-й гвардейский полк форсированным маршем преодолел расстояние в 50 километров и утром вошел в небольшой югославский городок Н. В Н. полк вошел с духовым оркестром. Все было обставлено с подобающей такому случаю торжественностью. Впереди ротных колонн на коне ехал комполка подполковник Панченко. За ним - оркестр. Полк встречали власти городка и все население. С радостью и цветами.

Перед вступлением в город, на привале, солдаты раскатали скатки, надели шинели. Хоть шинели были и итальянские и немного помятые, но внешний вид окопников сразу стал лучше. Итальянским сукном мы прикрьmи свои латаные-перелатаные гимнастерки, изодранные в боях. На привале я слез с подводы и вернулся в автоматный взвод. Приступ малярии длится несколько часов, а потом отпускает. Чувствуешь себя плоховато, но все же терпимо.

Роты первого стрелкового батальона шли сразу за духовым оркестром. Затем, в порядке номеров, роты второго и третьего батальонов. Замыкала колонну полковая артиллерия и минометчики. Командир полка остановил коня, спешился и направился к властям города. Военный оркестр тут же прервал марш. Пока власти города и наш командир полка обменивались рукопожатиями и приветствиями, духовой оркестр вышел на отведенную для него площадку и приготовился к исполнению нового марша.

Сценарий, как я понимаю, был, видимо, расписан до мелочей. Но мы вскоре повернули свои головы в другую сторону. Вдоль дороги на обочине и на тротуарах стояли женщины с цветами. Они махали нам руками, некоторые плакали. Нас так нигде не встречали - со слезами. Когда мы подошли ближе, хорошенько разглядели их и услышали русскую речь. Это были русские. Когда, наконец, закончилась торжественная часть и грянул оркестр, женщины бросились к нам. Они целовали нас, трогали наши лица и совали в руки цветы. Говорили: - Братики ... Братики ...

А до этого комполка подполковник Панченко приветствовал нас, каждую роту в отдельности. И мы отвечали громко, чтобы слышала вся Европа, чтобы знала, кто пришел: - Здра жела, товарищ полковник!

Это был редкий случай, когда подполковника называют полковником, не нарушая при этом никакого этикета и уставного порядка. А потом мы прошли строевым шагом. Мурашки бежали по спине. Губы пересохли. В бою и во время награждений не испытывали такого волнения и восторга. Батальоны развели. И вот тут-то к нам подбежали русские женщины. Стали расспрашивать о России. О Москве. О друтих русских городах. - Мы тоже русские! - говорили они.

В их глазах светилась радость. Радость за то, что все мы - русские и что мы, русские солдаты, освободили их. И их, и югославов, которые много лет назад приютили их как братьев и сестер. Передо мной стояла женщина лет двадцати пяти, чуть старше меня, и говорила о том, что ее увезли из России почти ребенком, но она хорошо помнит родину и Москву, где она жила.

- Москва стоит, -сказал я ей. - Почти не пострадала от налетов. - А как Смоленск? - слышалось в толпе. Кругом смеялись и плакали. - Смоленск разбит, - отвечали мы. - А что в Петрограде? Как там Питер?

- В Ленинграде была блокада, голод. Погибло много людей. Город постоянно бомбили с воздуха. - Смоленщина почти вся выжжена. Сотни деревень и сел превращены в пепелища. Мы говорили правду. Во время короткого разговора много не расскажешь, надо говорить главное. Увидев на офицерах погоны, они удивились: - Разве Красная армия признала погоны? Мы отвечали, что временем велено носить погоны.

Мы рассказали им, что, кроме погон, для высшего офицерского состава и особо отличившихся подразделений учреждены ордена Суворова, Кутузова, Ушакова, Нахимова, Богдана Хмельницкого, Для младших офицеров - орден Александра Невского. А для солдат, сержантов и старшин - орден Славы на георгиевской ленте.

Вскоре нас отвели и разместили на постой. Взвод снова был размещен компактно, в одном доме. К вечеру меня опять начало знобить. Я пошел в обоз, отыскал свою подводу и лег на одеяло. Одеяло было густо пропитано конским потом. Но я этого не замечал. Малярия меня вымотала. Я хотел согреться, а на остальное мне было наплевать. Ездовой меня хорошенько укрыл, и я вскоре согрелся и вспотел.

Утром привел себя в порядок, позавтракал и отправилcя во взвод. Первое, что сделал, осмотрел автоматы. Оружие надо бьшо чистить. И взвод приступ ил К привычной работе, которую, как я заметил, солдаты выполняли не без удовольствия. Пулеметчики основательно продраили газовые камеры и смазали поршни своих "дегтярей".

В Н. мы простоял и трое суток и на четвертые, в ночь, выступили в направлении городов Суботицы и Сегеда. Марш я выдержал вместе со взводом. В голове плавал туман. Помню, вошли в югославское село. Взвод расположился в одном дворе. Хозяева - старики-сербы. Крестьянский двор выглядел так, как выглядят дворы бедных хозяев. Тут и там валялись старые тележные колеса, обода, которые, возможно, никогда не пригодятся, но которые бережливые хозяева все равно будут хранить до самой своей смерти. Кучи прошлогодней кукурузной ботвы. Коричневые, как бамбук, трехметровые стебли. Ими здешние жители топили печи. Лесов в округе не было. Только вдоль дорог виднелись посадки акаций.

Акация стойко выносит и жару, и длительную засуху. Я осмотрел двор и приказал помкомвзвода вначале привести в порядок двор и только потом располагаться. Солдаты поговорили с хозяином. Тот сразу согласился и указал места, куда положить то или это. После солдатской уборки двора старик остался очень доволен.

Во второй половине дня меня снова начало трясти и скручивать. И тут ко мне подошла хозяйка дома, посмотрела, как меня мучит болезнь, покачала головой и повела в дом. Взяла за руку, как ребенка, и повела. Связной Петр Маркович поддерживал меня. Она указала на деревянный топчан, покрытый какой-то рогожей. Я так и рухнул на ту рогожу. Меня укрыли. Хозяйка ушла и вскоре вернулась вместе со старухой. Я открыл глаза и увидел: старушка маленькая, как подросток,древняя-предревняя.

Меня подняли. Так велела старушка. Сняли гимнастерку и нательную рубаху. Я только болтал руками и головой, кое-как помогая Петру Марковичу раздевать меня. Старушка осмотрела меня. А озноб все сильнее и сильнее. Колотит и колотит. На лбу и на теле выступил пот. Да, кивнула она, наконец, у него малярия. Приказала одеть меня и хорошенько укрыть.

Спустя некоторое время она принесла бутылку, довольно большую, больше нашей поллитры. В бутылке настой. Его она только что приготовила. Пить его наказала так: по полстакана три раза в день. Такими же дозами потчевал меня и Петр Маркович. Через два дня снова принесла такую же бутылку с настоем. Опять осмотрела меня. И все время приговаривала, крестила меня по-христиански, как крестятся все православные славяне. На третий день мне стало легче. Я встал. Старушка опять пришла, осмотрела меня и улыбнулась. Что-то сказала. Что, я так и не понял. Переспрашивать постеснялся. Что-то хорошее, доброе. Я ей кивнул. На четвертый день я позабьш, что болел малярией. Какими травами лечила меня та старенькая сербка, не знаю. Это осталось ее секретом. Вылечила она меня абсолютно. Я стал здоровым человеком, полноценным солдатом. Вернулся в строй. Приступы больше не возвращались, хотя какое-то время я все еще боялся их.

В ночь на пятый день мы оставили гостеприимное югославское село и маршем двинулись на Суботицу. Уже в пути, на полдороге, под утро, солдат накормили горячей кашей. Остановились на короткий привал - и загремели котелки ... Рассветало медленно, вяло. Небо бьшо затянуто низкой облачнострю. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Шли почти весь день. Наконец, впереди показался город. Так мы вошли в Суботицу. Жители города встречали нас с цветами.

Гордостью полка была полковая артиллерия. Боевые кони в запряжках блистали новой сбруей. Похоже, что в Петровграде нашелся и кавалерийский склад. Коней перед вступлением в город артилл6ристы отчистили скребками от пьши и грязи, расчесали им гривы.

Когда мы шли по мостовой, я поднял голову и увидел: на балконах многоэтажных домов стояли упитанные мужчины в гражданском и женщины, приветливо нам улыбались и помахивали руками. Радовались они конечно же искренне. Но и я думал искренне: почему они, такие молодые и здоровые, полные сил и энергии, не в армии своего маршала Тито? Ни Петровград, ни Суботица не пострадали от немецких бомбардировок ни в 1941 году, ни потом, ни теперь, в 1944-м. Не желая зла местным жителям, я все же не мог не думать о том, какую злую судьбу мыкают мои соотечественники за много сотен километров отсюда. Ведь я пошел на фронт ради них. - На правом берегу Тисы немцы и венгры создали прочный рубеж обороны. Наша 46-я армия наступала вдоль обоих берегов Тисы, взламывала фланги обороняющихся. Остановить нас, казалось, было уже нельзя. Немецкие и венгерские разбитые части на нашем участке спешно отходили к городам Кечкемет и Будапешт.

Венгры оказались верными союзниками Гитлера и Третьего рейха. Румыны уже повернули оружие против немецких войск. Болгары тоже. А венгры сражались плечом к плечу с немцами до последнего. С 16 по 20 октября 1944 года наш 8-й гвардейский полк стоял в Сегеде. Вскоре выступили. Праздник Великой Октябрьской революции встретили неподалеку от города Кечкемет, на марше. Впереди уже гремел фронт. Неподалеку рвались шальные снаряды.

Навстречу на подводах везли раненых и убитых. Обычная картина в километредвух от передовой. В любую минуту мы готовы бьши вступить в бой. Задачу такую уже имели и шли вперед уверенно. Но для торжественного митинга все же остановились на привал. После митинга состоялось награждение отличившихся в боях. В нашей роте нескольким солдатам вручили медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». После митинга и награждения - снова вперед.

В одном месте захватили брошенные немцами орудия. 105-MM полевые гаубицы стояли в ряд, как на закрытой огневой во время артподготовки. Целая батарея. Тягачи немцы увели. Станины у всех орудий разведены, стволы подняты на среднюю дальность стрельбы - пятьшесть километров. Из откатно-накатных систем выпущена прямо на землю жидкость. Словом, хоть и бросили, но все же привели орудия в негодность хотя бы на время, чтобы мы не могли их использовать против них же.В одной гаубице был оставлен заряд со снарядом. Мы шли развернутой цепью. На батарею вышел взвод лейтенанта Ведерникова. Лейтенант Ведерников начал осматривать орудия. Все же трофей. Вечером количество захваченных орудий необходимо будет вписать в рапорт.

Ведерников ходил среди орудий, открывал замки. В третьей обнаружил заряд. При стрельбе артиллерист, дергающий за шнур замка, стоит сбоку, за станиной. Ведерников стоял между станинами, как раз напротив затвора. Дернул за спусковой шнур. Произошел выстрел, и мгновенно, поскольку откатный механизм не действовал, ствол резко выбросило в крайнее заднее положение. Лейтенанта ударило замком, и он упал между станинами. Подбежали солдаты, подняли его, положили на плащ-палатку и понесли к санинструктору. Тот осмотрел его. Видимых повреждений не обнаружил. В чувство привел с помощью нашатыря.

А старые солдаты сразу приметили: дурной знак, теперь лейтенанту надо остерегаться. Снаряд, выпущенный из трофейной гаубицы лейтенантом Ведерниковым, пролетел над цепью второго стрелкового батальона и разорвался в нескольких километрах правее. 3-4 декабря мы наступали по правому берегу Дуная в направлении населенного пункта Дунафельдвар. Вечерело. Второй стрелковый взвод под командованием лейтенанта Ведерникова двигался в центре роты. Когда начало темнеть, остановились. Окапывались в том же порядке, как и двигались. Я возвращался с НП командиpa роты и обратил внимание на следующее: стоит Ведерников, его окружили солдаты и сержанты его взвода, и все они о чем -то оживленно разговаривают.

Увидел меня, позвал. Я махнул ему: - Некогда! Потом! - и побежал во взвод выполнять только что полученное задание: от первого автоматного взвода необходимо было выставить перед порядками роты боевое охранение. Шел и думал: кого бы из автоматчиков и пулеметчиков включить в состав группы? На нейтральную полосу нужно посылать таких, у кого хорошее зрение и прекрасный слух.

Спрыгнул в окоп, достал из полевой сумки блокнот и начал писать список. В это время послышался характерный свист, от которого всегда тянет к земле: мины! Мины разорвались одна за другой, три или четыре. Все в расположении второго взвода. Немцы или венгры пристреливали рубежи нашей передней линии. Видимо, заметили в бинокль или стереотрубу группу солдат, беспечно стоящих на открытой местности, поняли, что стояли они, по всей вероятности, рядом со своими окопами. А минометчики у них, надо сказать, были отличные.

Одна из мин угодила прямо в середину группы солдат, разорвалась в ногах лейтенанта Ведерникова. Взрыв поразил одиннадцать солдат, сержанта и лейтенанта. В бою столько не теряли. Сразу - половина взвода. Самого Володю Ведерникова разорвало на куски. Вместе с ним убило наповал еще четверых. Остальные были ранены, некоторые тяжело. Санитары начали оказывать раненым помощь. Их тут же перетащили в пустой винный подвал. Опасались нового обстрела. Но противник молчал. Дело было сделано. Ротный послал связного в медвзвод батальона, за подводами. Утром перед наступлением собрали части тела лейтенанта Ведерникова. Одна часть, рука и голова, висела на дереве. Потом кто-то из солдат наткнулся на изуродованные ноги. Других убитых собрали еще вечером. Яму вырыли в стороне от виноградника. Солдаты второго взвода торопливо закапывали останки лейтенан - та Ведерникова и своих боевых товарищей, а рота тем временем уже поднималась в атаку.

Еще 10 ноября мы получили зимнее обмундирование. Русские шинели. Для меня это было радостью. Потому что итальянскую я так и не взял. А свою, старенькую, износил до дыр, порвал в боях, прожег возле костров полы. Словом, износилась моя боевая подруга. Выдали новенькие кирзовые сапоги, теплое нательное белье. Офицеры получили шерстяные гимнастерки и брюки из такого же добротного материала. Впервые нас, взводных, так приодели. Теперь наша форма одежды стала отличаться от солдатской. Всем выдали шапки. В ноябре ночами стало подмораживать. Так что переход на зимнюю форму одежды состоялся как нельзя кстати. На ночлег личный состав размещали в домах, в тепле, под крышей, чтобы не терять солдат по причине простудных заболеваний.

В деревнях в домах венгров были земляные полы. Вообще жили они бедновато. Кровли - соломенные. Мы застилали земляные полы соломой, а сверху накрывали плащ-палатками. Ночью солдаты укрывались шинелями. Дежурное подразделение сапоги не снимало. Остальные - по желанию. Потому что были и такие, кто, ложась на ночлег, не разувался. Особенно первое время. Привыкли к походной жизни. Солдатский отдых - это постоянная боевая учеба. Изучали в основном материальную часть оружия. Стрелять не всегда было можно. Дело в том, что венгры убирали кукурузу, работали в полях. Куда стрелять? Курили во время постоя в специально отведенных местах, чтобы соблюсти гигиену или не наделать пожара. Ставили где-нибудь в удобном месте ведро с водой, туда и бросали окурки.

Замечу, что и в бою, и на отдыхе, и во время проведения различных занятий, в том числе и в те часы, когда во взвод приходили политработники, командиры взводов от солдат не отделялись. Спали вместе, на одной соломе. Рядом шли под пулями. Ели из бдного котла. Мне, как лейтенанту и командиру взвода, полагался кое- какой приварок в виде рыбных консервов или банки тушенки. Я всегда это отдавал на общий стол. Так поступали и другие взводные командиры. Только однажды старшина Серебряков зачем-то разместил нас отдельно от наших взводов. Сказал, что поступило такое указание из штаба полка. Сам бы он до такого не додумался.

Заселили нас, троих лейтенантов, рядом с домом, где расположился командир роты. Хозяйка дома - молодая венгерка по имени Мария. у нее была дочь лет пяти-шести. Был и муж. Но его мы не видели. Мария сказала, что работал в депо паровозным мастером или что-то в этом роде. Но возможно, она говорила неправду. Скорее всего, ее муж воевал в венгерской армии. Имя Мария в Венгрии очень распространено. Как и у нас в России. Иногда она подкашливала. Как потом мы узнали, у нее в юности обнаружился туберкулез легких закрытой формы. Но она все же вышла замуж за своего односельчанина. Тот не побоялся ее болезни.

Мы, лейтенанты, хоть и жили отдельно от своих взводов, но ели все равно вместе со своими солдатами, из одного котла. Ее посудой, чтобы иногда попить чаю, к примеру, мы, после ее рассказа, пользоваться остерегались. Венгерка Мария уступила нам большую комнату. Сама спала с дочерью в маленькой. , Мы поставили три топчана. Старшина нам выделил три альпийские куртки и плащ-палатки. Я спал в своей трофейной куртке, как в спальном мешке. Только ноги укрывал шинелью. Очень удобно. И тепло. С утра до вечера нас в доме не бывало. Проводили в своих взводах различные занятия по тактике, в том числе по тактике в составе роты. Окапывание на местности, метание гранат, способы маскировки, стрельбы.

Носила наша хозяйка черное длинное платье с фартуком. В такой одежде мы видели ее чаще всего. Когда мы возвращались с полигона, входили в дом и здоровались с ней, поглядывая на нее и подшучивая, она в ответ сдержанно и напряженно улыбалась и грозила пальцем. Это у нее был такой предостерегающий жест: мол, знайте свое место. Иногда мы приносили ей и ее дочери какое-нибудь угощение. Выпрашивали у нашего запасливого старшины немного печенья, банки тушенки, сахару. Старшина давал нам то, что мы просили, и тоже грозил нам пальцем. Мы старались быть приветливыми с Марией и ее дочерью. Она с нами тоже бьша приветлива. Всегда утром и вечером говорили ей венгерское слово: «Сербус!» Оно означало: «Здравствуй!) В отвеТ она одаривала нас сдержанной улыбкой и отвечала тем же. Она была красивой. Носила длинную черную косу, но всегда укладывала ее в жгут на затылке. Так ей шло.

Когда мы покидали то гостеприимное венгерское село и дом венгерки Марии, все жители вышли нас проводить. Даже следом шли. Шла среди них и Мария. Мы махали ей руками. Она сдержанно кивала нам и улыбалась. А мы шли, как вскоре узнали, воевать с их мужьями, сыновьями, братьями. Зла мы никому в селе не сделали. Дисциплина в подразделениях была железная. Дело прошлое, но истины ради замечу: никто из нас на красоту Марии не покушался. Больше всех любил шутить с нею Володя Ведерников. Он был еще жив. Но и он ничего такого нам не говорил. Вместе с нами ложился и спокойно спал до утра. А туберкулезом она, скорее всего, и не болела. Так, покашливала для острастки, чтобы у нас и мысли никакой на ее счет не возникало. Венгерки, когда мы входили в их села, не мазали себя сажей и не одевались в лохмотья, как это делали румынки.

Венгры, особенно крестьяне, относились к нам хорошо. При том, что венгерская армия продолжала сражаться вместе с вермахтом против нас. У крестьян немцы и венгерские фашисты, салашисты, забирали скот и урожай. Мы же, придя на их землю, ни продуктов для себя, ни фуража для лошадей с них не требовали. Все необходимое везли с собой.

Земли у здешних крестьян было мало. Занятия свои мы проводили не на их участках, а у обочин дорог, в оврагах и на пустырях. Чтобы не топтать пашню. Отрывали окопы и потом, вечером, уходя, снова закапывали их. Мы знали некоторых крестьян, которые воевали против нас; были на Восточном фронте, но злобы к ним не проявляли. В основном это были инвалиды. Кто без руки, кто без ноги, а кто еще не мог оправиться от контузии. Они свое получили. Кто под Сталинградом, кто под Ростовом и Харьковом, кто под Одессой.

Скот свой венгры на всякий случай прятали от нас за двумя -тремя стенами. Поили и кормили скрытно, рано утром, когда мы еще спали. В каждом дворе стояло по одной-две подводы с набором конных плугов и борон, а лошадей или быков мы никогда не видели. Прятать свой скор от реквизиций и мобилизаций они научились еще до нас. Прятали и при нас. К Дунаю мы подошли возле села Харта и Мадочи. Село Харта стояло на левом берегу Дуная, а Мадочи - на правом. Саперы, встретившие нас, когда мы подошли туда, рассказали, что реку на этом участке с боем форсировали стрелковые роты 40-й гвардейской стрелковой дивизии.

Дунай мы форсировали на надувных лодках. На середине реки проплыли мимо трубы затонувшего парохода. Труба бьmа окрашена в белый и черный цвета. Мы выбрались на берег без единого выстрела. Светало. Моросил дождь. Цепи подошли к фруктовым деревьям и виноградникам. Вдали виднелись очертания большого города. Мы шли, не встречая сопротивления противника. Вскоре начали попадаться свежеотрытые окопчики. Все они бьmи брошены. Кроме одного. Окопы тянулись вдоль берега ровной цепочкой. И один из них был накрыт камуфляжной немецкой плащ-палаткой. Мы и сами так делали, когда становились в оборону: зароешься в землю, а сверху ячейку прикроешь плащ-палаткой-тепло и дождь не страшен. Мы шли рядом: связной Петр Маркович, пулеметчик 'Иван Захарович и я. Когда увидели ячейку, прикрытую плащ-палаткой, остановились. Дальше двигались осторожно, тихо. Я зашел с тыла, подобрался к брустверу, опустился на колени и осторожно поднял край плащпалатки.

Под камуфляжным пологом в ячейке спали два немца. Это были моряки. Морские пехотинцы. Молодые, почти дети. В углу окопа стояли два автомата и пехотные малые лопаты в чехлах. Ранцы были под головами. Осторожно, чтобы не разбудить спящих немцев, я нагнулся и вытащил автоматы. Они проснулись, но не испугались. Они тут же встали, словно ждали нас, выпрямились и, не произнеся ни слова, подняли руки. Автоматы я передал Ивану Захаровичу. А Петру Марковичу сказал, чтобы, когда моряки вылезут из окопа, он их хорошенько обыскал. Сам с автоматом на изготовку стоял напротив них. Носком сапога пнул одного, кивнул вверх. Тот сразу понял, что надо вылезать. При обыске у него нашли финку. У второго морского пехотинца тоже нашли такую же финку. А больше ничего опасного.

Вытащили из окопа все остальное: лопаты, ранцы. В ранцах оказались патроны, запасные магазины с набитыми в них патронами и гранаты. Они были готовы к хорошему бою. Автоматы и финские ножи забрал мой связной, а гранаты и магазины с патронами я поручил нести второму номеру пулеметного расчета. Пленных конвоировал Иван Захарович, держа пулемет на изготовку.

Ранцы у них бьши добротные, вместительные, сверху крышки их бьши обшиты телячьей кожей. Но видимо, постоянно растущую потребность в снаряжении в период тотальной мобилизации на фронты Германия, ее союзники и их промышленность уже не могли удовлетворить, и иногда нам попадались в плен немцы, которые имели простые рюкзаки. Но эти имели настоящие ранцы.

Наш вещмешок, солдатский сидор, во всех отношениях был прост. В него свободно входил один комплект патронов - 120 штук. Пара нательного белья. Пара чистых портянок. Котелок, в который обычно закладывался порядочный кусок хлеба, кружка и ложка. Бритвенные принадлежности. Некоторые солдаты носили в вещмешках нехитрый набор сапожного инструмента: молоток, сапожный нож и плоскогубцы. Вот и весь солдатский багаж на войне. Мы с любопытством осматривали ранцы немецких морских пехотинцев: кроме патронов и гранат, в них лежало чистое нательное белье (кальсоны и тельняшка), прибор для бритья, галеты, сахар и по куску хлеба и сала. Все это мы оставили в ранцах.

В других окопах никого не было. Из опроса пленных морских пехотинцев мы выяснили, что их подразделение находилось здесь в боевом охранении. В подразделении в основном молодые пехотинцы, в боях еще не бьmи. На фронт они только-только прибыли. Все ночью ушли, а их оставили, забыли разбудить. Даже нам они не хотели признаться, что плен для них - не самый худший исход. Месяц назад их списали из флотского экипажа на берег, в пехоту. Но форму оставили. Из Кельна сюда, на Дунай. Одеты они были в короткие черные бушлаты, в черные брюки, заправленные в короткие сапоги. Им повезло, что в плен они попали не в бою и что мы продвигались вперед без потерь. Трудно сказать, как бы мы распорядились их судьбами, попади они нам в руки в бою. Во-первых, их запросто могли бы принять за эсэсовцев - черная форма! Кто бы там, во время атаки, разбирался в нашивках и прочих тонкостях? А во- вторых... И во-вторых, И в-третьих - легче было избавиться от обузы сопровождать пленных в тыл прямо на месте. Другое дело, если бы где-то поблизости формировалась колонна. Но немцы пока еще не сдавались в плен массово. Еще дрались отчаянно.

Чуть погодя, после порядочного перехода, пленных морских пехотинцев мы подкормили хлебом и салом из своих запасов. Когда мы расположились на привал и расстелили палатку, начали выкладывать на нее еду, потянулись к своим ранцам и они. Но старые солдаты подошли к ним и сказали, чтобы свои припасы поберегли. - Еще пригодится вам ваша снедь. У вас дорога будет долгой, - говорили они и жестами приказывали морским пехотинцам убрать их продукты обратно в ранцы. у нас нашлось чем покормить пленных. Выдали им по такой же пайке, что и всем автоматчикам взвода. Никто не протестовал. Так, подшучивали над ними, отпускали незлые реплики. Взвод понимал, что эти двое попросту сдались, воспользовавшись тем, что старший боевого охранения не пришел за ними. Снимались они ночью. Они попросту остались, наверняка зная, чем все кончится. И то, что немцы начали сдаваться, было добрым знаком. Все, особенно старые солдаты, это хорошо понимали.

Вскоре нам пришлось отправить их в штаб батальона. Для конвоирования их я выделил двоих опытных автоматчиков. Документы у немцев мы тоже не стали отнимать. Конвою сказал: - Присматривайте. Чтобы не выбросили документы где-нибудь по дороге. И еще приказал, чтобы никого к ним не допускали. Много всяких охотников найдется заглянуть к ним в ранцы, обшарить карманы, поменяться с ними сапогами.

Как, по каким каналам в штабе батальона стало известно, что у нас во взводе есть пленные морские пехотинцы, не знаю. Мы пока никому о них не докладывали. Все время продвигались вперед, и мне не хотелось во время движения выделять для их сопровождения конвой. Командир батальона прислал своего связного с приказом немедленно переправить пленных морских пехотинцев к нему в штаб. Видимо, минометчики сказали. Они видели, когда мы их вытаскивали из окопа.

Полк наступал направлением на Будапешт. Наша рота шла цепью. Местность холмистая. Холмы и овраги формировались в гряды и уходили к Дунаю. Когда наступала рота, видно было, как цепь одного взвода поднимается на пологий холм, а цепь другого взвода тем временем медленно, скрывается в низине, сперва по колено, потом по пояс, по плечи и, наконец, совсем. Такая картина. Солдаты крутили головами, невольно любовались местностью. Такого у нас ни в России, ни на Украине не увидишь.

И вот однажды, когда третий взвод вышел на открытое пространство, из низины неожиданно заработал пулемет. Там, впереди, в низине, стояли стога сена. Мимо шла проселочная дорога, петляла среди стогов. Вспышки мы увидели на одном из стогов. По характеру стрельбы и темпу мы сразу узнали старого знакомого - МГ -42.

Кто воевал и ходил в атаку, тот знает, что это за машина - МГ -42. Никто из нас не мог даже предположить, что пулемет может быть установлен так неосторожно и явно - на стогу у дороги. Сразу трое наших упали как подкошенные. И все трое - наповал. Правое крыло цепи тем временем поднималось из низины. Пулеметчики, израсходовав ленту, спустились со скирды и сразу кинулись к повозке, стоявшей с противоположной стороны. Я видел, как они действовали. Один бережно положил на телегу пулемет, а другой тем временем схватился за вожжи. Значит, еще есть у них патроны, если так берегут пулемет, подумал я и приказал своему пулеметчику остановить их. Иван Захарович стрелять умел хорошо. Короткими очередями он начал отсекать пулеметчиков от повозки.

- Смотри коней не постреляй, - говорили ему автоматчики, наблюдавшие за его поединком с пулеметчиками. - Кони за пулеметом не сидели, - зло как-то ответил Иван Захарович. Кони не испугались стрельбы, стояли на месте. Видимо, они уже были привычны к тому, что рядом работают пулеметы. А пулеметчики отпрянули обратно к скирде. Но вскоре снова бросились к повозке. Они-то знали, что за скирдой уже не спрячешься. Иван Захаро'вич снова ударил короткими очередями и сказал своему второму номеру: - Приготовь новый диск.

Пули бороздили землю между скирдой и повозкой, и это не давало возможности пулеметчикам завладеть лошадьми и пулеметом и скрыться в балке. Проселок через несколько десятков метров терялся в лощине, заросшей кустарником и редкими деревьями. Мы понимали, что, упусти их туда, они легко могут скрыться, затеряться среди зарослей, затаиться. Я дал команду перебежками продвигаться вперед. Один из автоматчиков обошел скирду и отвел в сторону лошадей с подводой. Он стоял поодаль, выведя лошадей из зоны огня ручного пулемета Ивана Захаровича, и держал одной рукой автомат наготове, а другой - лошадей. На автоматчика пулеметчики не побежали. Побежали в сторону, где не было никого из наших. Но их быстро догнали, сбили с ног. Привели.

Принесли к скирде и троих убитых автоматчиков. Положили их рядом, висок к виску; плечо к плечу. Никто уже не дышит. Никому не нужна медицинская помощь. Все трое из третьего взвода. Мой взвод шел в этот раз рядом с третьим стрелковым взводом лейтенанта Куличкова. - Идите сюда, - подозвал я пулеметчиков. Их подтолкнули в спины стволами автоматов. Подошли. Стоят. Бледные. Одежда не немецкая - венгерская. В глазах - испуг. Они уже поняли, что плена им не будет.

Лейтенант Куличков вытащил из кобуры свой ТТ, посмотрел на меня. Что он увидел в моих глазах, я не знаю. Видимо, то же, что и в его глазах, и в его душе. Потом посмотрел на ,своих солдат, обступивших пленных венгров, на убитых своих, потом снова на живых и опять на мертвых. Поднял ТТ и в упор, прямо над телами своих солдат, расстрелял венгерских пулеметчиков. Никто из солдат и сержантов не посмел препятствовать расстрелу пленных.

Когда венгры упали, лейтенант подошел и сделал контрольные выстрелы. Никто из них не должен был жить после того, что они сделали. Этот расстрел был справедливой казнью. Можно теперь рассуждать о бесчеловечности расстрела военнопленных. Мы тогда воевали. Когда противник сдавался, бросал оружие, мы его чаще Bceг~ отправляли в тыл. Но эти не хотели сдаваться. До последнего.

На месте Петра Куличкова мог оказаться и я. И я сделал бы то же самое. Если бы увидел убитыми своих автоматчиков, рука не дрогнула и мне бы потом эти венгры не снились. И Петр, и я знали, что солдаты их все равно в тыл не повели бы. А если бы и повели, то - до ближайшего оврага. Еще свежа была в памяти смерть лейтенанта Володи Ведерникова и солдат его взвода. Эти двое, одетые в полевую форму венгерской армии цвета хаки, наверняка накануне заезжали в деревню, может к своим женам. Когда мы подходили к деревне, они спешно покинули ее. Но, как выяснилось, ушли недалеко. Мы в деревне задерживаться не стали, сразу двинулись дальше. А может, их было больше, и пулеметчиков оставили в заслон. Дорога была исполосована тележными следами. Кто по ней прошел?

Убитых положили на повозку. Кто-то из солдат вытянул кнутом лошадей. Те пробежали метров двадцать и остановились. Никто из нас к ним больше не подходил. Третьему взводу надо было хоронить своих убитых. А мне возвращаться во взвод, который к тому времени по приказу ротного отошел назад и окапывался по краю деревни. Я спросил Петра Куличкова: можно ли жителям забрать тела своих убитых? - Пусть забирают, - ответил Куличков и даже не взглянул на меня.

Да, такое все же надо пережить. На околице села мы с Петром Марковичем встретили пожилого венгра и, как смогли, в основном жестами, дали ему понять, что произошло и где лежат его односельчане. Он слышал стрельбу и сразу все понял. Пошел к скирде и опознал убитых.

Петр Куличков со своими стрелками еще какое-то время находился неподалеку от скирды. Он выдвигал свой взвод на уровень моего, смыкал фланги с моими автоматчиками и соседями с другой стороны. Он потом мне рассказывал: пришли несколько пожилых мужчин и женщин, с ними три или четыре молодые женщины, и молодые сразу же бросились к телам убитых, стали кричать и рыдать. Потом из села принесли деревянные носилки. На таких носилках венгерские крестьяне переносят с поля сухие кукурузные стебли. Положили убитых на носилки и унесли в деревню. На телеге почему-то не повезли. Видимо, не принято было. Им жалко было своих сыновей и мужей. Нам - своих товарищей, у которых дома тоже были дети и молодые жены.

Во время прочесывания села в одном дворе нашли припрятанные ящики с патронами и гранатами. Ящики лежали У стены позади сарая, тщательно прикрытые стеблями кукурузы. Зашли в дом. В доме пусто. Хозяева либо спрятались у соседей, либо работали в поле. Разбираться не стали. Если бы такой склад был найден во дворе где-нибудь под Харьковом или на Смоленщине в сорок первом или в сорок третьем году, хозяев бы из-под земли вытащили и повесили посреди села как партизан. Что, я не прав?

Утром ящики с трофейными гранатами взорвали. Саперы всегда на ночь минировали дорогу и основные подступы к нашей обороне. Дорогу они минировали в шахматном порядке - на случай танковой контратаки. Так вот, когда они шли снимать свои противотанковые мины, дали нам двухсотграммовую толовую шашку с куском бикфордова шнура и взрывателем. И гранаты мы уничтожили.

А вот что делать с ящиком патронов? Предложили саперам забрать его. Те сказали: - Нам патроны не нужны. Но будет ехать подвода за минами, скажите, чтобы забрали и этот ящик. А там мы сдадим его трофейной команде. Трофейная команда шла следом за нами и подбирала немецкое оружие и боеприпасы. В Венгрии мы потеряли многих своих товарищей. Лейтенанта Володю Ведерникова. Вместе с Ведерниковым погибло почти все отделение. Теперь вот трое солдат из третьего взвода. Утром мы оставили у села боевое охранение и тремя взводами бесшумно и быстро пешли вперед. Передвигались перебежками, по два отделения. Я шел в цепи в центре взвода. Взял с собою снайперов, рядового Дорошенко и еще одного, фамилию уже забыл. Приказал им следовать за взводом в 150-200 метрах и в оптический прицел вести наблюдение за обстановкой.

Венгры засели за оврагами. Они отрыли окопы и ждали нашего наступления. Когда цепи приблизились на расстояние верного выстрела, они открыли огонь из пулеметов и винтовок. Дорошенко и его напарник тут же залегли за деревьями. Дорошенко сразу обнаружил пулеметчика и первым же выстрелом поразил его. Я потом его видел: пуля попала ему прямо в лицо. Второй номер тут же лег за пулемет. Следующий выстрел Дорошенко поразил и его.

Второй снайпер уложил такими же точными выстрелами другой расчет венгерских пулеметчиков. Пулеметы замолчали, но винтовочная стрельба продолжалась. И вдруг их минометчики открыли беглый огонь. Беглый огонь - дело страшное. Да когда площадь, на которую мы ступили, хорошо пристреляна. Мы поняли, что делать нечего, лежать под минами - только смерти дожидаться.

Только вперед, к окопам венгерских стрелков. Только так можно было выскочить из простреливаемого минометами пространства. И взводы кинулись В атаку. Мы приблизились к их окопам на расстояние броска гранаты и уже нащупывали их на поясах, когда группа венгерских солдат прекратила огонь. Венгры подняли руки как раз напротив нашего взвода. Мы вскочили в их траншею. Она оказалась пустой. Пересчитали пленных, их оказалось двенадцать.

Четверо убитых пулеметчиков. Остальные бежали в тыл. Отошли они еще до нашего броска. Винтовки унесли с собой. Это означало, что в любой момент можно ждать контратаки. А тут появилась проблема: пленных венгров надо конвоировать в тыл, в штаб батальона. Быстренько допросили их. Их подразделение принадлежало 23-й венгерской пехотной дивизии. Выделил двоих автоматчиков.

А потом, когда пленных увели, трое автоматчиков туда же, в тыл, понесли пулеметы, коробки с лентами и двенадцать винтовок. Минометчики вскоре прекратили огонь. Мы пошли дальше. Вышли к деревне. За деревней наполовину убранное кукурузное поле. Через поле белела дорога. Мы обошли деревню и охватили поле. Я вышел на проселочную дорогу, остановился. Прошелся туда-сюда. Перед первым отделением из кукурузы выскочил заяц. В Венгрии зайцев - тьма-тьмущая! Они нам везде попадались. Заяц стал пере бегать дорогу прямо передо мной, и вдруг за ним начали рваться одна за другой противопехотные мины.

- Стой! Назад! Мины! - крикнул я взводу. Автоматчики и сами поняли, в чем дело. Все зайцы стреляные. Так мы вышли к минному полю. Нас предостерег заяц. А он, косой, перепуганный первыми взрывами, метался по полю, как пуля. От осколков и взрывов его спасала только скорость. Я стоял на дороге. Решил сойти на обочину. Сделал несколько осторожных шагов и почувствовал, что правая моя нога за что-то зацепилась. Глянул, а на голенище сапога лежит натянутая проволока. Проволока была натянута поперек дороги, а по обочинам с той и с другой стороны стояли две немецкие противопехотные осколочные шпринг- мины. Стоило мне сделать одно неосторожное движение, и они взлетели бы в воздух на высоту человеческого роста и взорвались.

Я отступил назад. Спина покрылась потом. Послал связного к командиру роты: мины, присьmайте саперов. Второй и третий взводы тоже остановились и начали окапываться. Через час прибыли саперы. Они вначале подорвали мины, которые я обнаружил на дороге. Потом обследовали другие места, в том числе и поле перед наступающими взводами. Обнаружили еще несколько мин. Вскоре подали сигнал: «Мин нет. Можете возобновить движение вперед». Потом, от пленных венгров, мы узнали, что по дороге, вдоль которой наступал мой взвод, проехала подвода с немецкими и венгерскими саперами, и они наскоро разбросали мины. Действительно, на дороге мы видели следы тележных колес, заполненные еще мутной водой.

Рота потеряла добрых два часа. Темп наступления был потерян. Мы рассчитывали добраться до их артиллерийских позиций и захватить их. Но этих двух часов артиллеристам как раз и хватило на то, чтобы спешно сняться и отойти на новые позиции. Вышли к карьерам. От карьеров к Дунаю, должно быть к причалам, уходила дорога. Дальше по фронту виднелись виноградники, еще одна проселочная дорога и вдоль нее - траншея. Мы прошли еще немного и открыли огонь по этой траншее. Ответного огня не последовало.

Хотя движение в траншее мы обнаружили. Вскоре над бруствером мелькнула белая тряпка - то ли полотенце, то ли портянка, привязанная к длинной палке. - Товарищ лейтенант! Сдаются! - закричали автоматчики. Я взял троих автоматчиков и пошел вперед. Венгры из траншеи не вылезали. Мои автоматчики начали сомневаться. Но когда мы подошли совсем близко, к нашим ногам они выбросили винтовки, автомат и подняли руки. Их оказалось четырнадцать. С ними был унтер-офицер. Боя они не приняли.

Пришлось снова выделять троих автоматчиков для конвоирования пленных в тыл. Третий стрелковый взвод тоже захватил восьмерых венгерских солдат. Это были боевые охранения, оставляемые отходящими венгерскими частями в качестве арьергардов. Настроение венгров было подавленное. Сдавались они не так, как румыны.

Те просто прекратили воевать, а эти сдавались нехотя, под давлением обстоятельств, видя всю безвыходность своего положения. Те сдавались вместе со старшими офицерами, целыми ротами и батальонами. А эти пока только мелкими группами. Дело клонил ось к вечеру. Мы спешили. Задачей моего взвода было - выйти к окраине Дунафельдвар, к костелу. Мы строго держались направления движения.

Ориентир, костел, уже виднелся на окраине города. Сюда же, к костелу, выходила и вторая рота старшего лейтенанта Сурина, а также все расчеты станковых пулеметов «Максим». А вот третьей стрелковой роты старшего лейтенанта Моисеева все не было. Мы, первая и вторая роты, вышли в намеченный пункт и заняли оборону сразу за костелом, перед балкой, черневшей впереди.

Пленных завели за костел под прикрытие северной стены. Выставили часовых. Венгры сразу стали устраиваться на ночлег. Они поняли, что дальше их пока не поведут. Роты окапывались перед оврагом. И в это время с Дуная в небо взвились три красные ракеты, и тотчас с катеров ударили установки «Катюш». Залп прошел прямо над нами. Все бросились в свои ровики, которые еще не были отрыты и наполовину. Было такое впечатление, что ракеты сейчас лягут точно по нашему склону, где окапывался батальон. Свои по своим - это на войне не редкость. И у нас это случалось, и у немцев.

Я же рассказывал, как на Днестровском плацдарме их "лаптежники" отбомбили свои окопы. Но, к счастью, залп «Катюш» нас не задел. Огненные трассы прошли над нами и немного левее. Мы подняли головы, прислушались: снаряды ложились где-то позади нас, в районе венгерской траншеи, которую мы час назад атаковали и в которой захватили пленных. Над Дунаем вспыхнули зеленые ракеты,видимо, отбой. Больше «Катюши» не стреляли. И слава богу! Потом выяснилось: моряки Дунайской речной флотилии не знали, что в Дунафельдвар вошли роты 8-го гвардейского стрелкового полка. Их разведка сообщила о нашем передвижении к Дунаю, но то, что идут свои, точно не установила.

Моряки накануне пристреляли линию венгерской обороны. По ней и ударили. Старший лейтенант Сурин, принявший на себя командование двумя ротами батальона, приказал мне произвести разведку противоположной стороны балки. Я поручил разведку троим опытным автоматчикам. Они проверили балку, вышли на другую сторону. Метрах в ста обнаружили позицию двух зенитных орудий. Орудия стояли в боевом положении.

В ровиках орудийных двориков запас снарядов. Но расчетов возле зениток не оказалось. Пустовало и место стоянки тягачей. Такая картина стала обычной. Мы подходили - противник либо уходил, либо принимал короткий бой и спешно отходил. Пока мои разведчики производили разведку противоположной стороны балки, другая группа побывала в Дунафельдвар и отыскала там штаб нашей роты и батальона.

Утром во взвод вернулись автоматчики первого конвоя. Я их возвращению был очень рад. Взвод сразу пополнился. Для первого эшелона пленные - всегда большая обуза. И зачастую расстрелы их происходили не по причине жестокости наших командиров и солдат, не из чувства мести, а стихийно, по большей части во время самого боя, когда еще не ясна обстановка и офицерам конечно же не хочется ослаблять свои подразделения, чтобы организовать конвои в тыл. Ведь солдаты конвоев, как правило, быстро не возвращаются. И не потому, что не спешат в бой, а потому, что надо идти неизвестно куда, да сдать пленных как положено, да все тебя в тылу останавливают, расспрашивают, как идет наступление, делятся табачком.

Утром начали наступление. Роты развернули фронтом на северо-запад. Город оставался левее. Он был уже занят нашими войсками. Нашу роту поддерживал минометный взвод лейтенанта Соломатина и пулеметчики лейтенанта Полуэктова. Мин в обозе минометного взвода было мало, только на случай возможной контратаки противника. Лейтенант Соломатин нас об этом предупредил, что вперед придется лезть без его поддержки. Мы продвигались вперед быстро, и снабжение не поспевало.

Правый берег Дуная выше левого. На высотах правого берега и на береговых скатах немцы и венгры отрыли свои траншеи и Ждали нас. Наступали мы по холмистоовражистой местности. Прошли более трех километров. Все траншеи оказались брошенными. Ни немцев, ни венгров. Как потом выяснилось, наши соседи, наступавшие на пригород Будапешта город Эрчи, форсировали рукава реки Дунай, захватили плацдарм и навели понтонный мост. Немцы и венгры, занимавшие оборону перед нашим фронтом, поспешно отступили, чтобы не оказаться в окружении.

С высокого обрыва мы заметили давно затухший костер. Спустились к нему. Среди остывших углей лежали наши мосинские винтовки, несколько автоматов ППШ и ручной пулемет. Приклады обугленные, но недогоревшие, почерневшие стволы. Мы осмотрели все окрестные овраги и заросли кустарника. Ничего больше не обнаружили. Случай этот остался загадкой для нас. О нем я доложил командиру роты. Старший лейтенант Макаров сам пришел посмотреть на находку. Постоял, посмотрел и пожал плечами: - Может, трофеи? Не захотели больше таскать, вот и бросили в костер.

Но это было только одно из предположений. Наступление продолжалось. Во второй половине дня мы вышли к железнодорожному полотну. Впереди по фронту виднелись какие-то постройки. Похоже, там был разъезд. Из-за построек велся артиллерийский огонь. Орудия стояли на прямой наводке. Под насыпью сидела, втянув голову в плечи, девушка-санинструктор. Левой рукой она напряженно придерживала тяжелую санитарную сумку, а правой самопроизвольно как бы защищалась от ударов взрывов артиллерийских снарядов, которые крошили вверху насыпь. Выше в гребне насыпи лежали с автоматами наготове двое морских пехотинцев. Немцы вели огонь по линии железнодорожной насыпи. И морским пехотинцам приходилось перебегать пути под разрывами.

Мы тут же рассредоточились по склону насыпи. Подбежал морской пехотинец и стал расспрашивать автоматчиков: что за часть вошла в полосу их наступления? Я подошел к нему, представился, Он ответил: - Отдельный батальон морской пехоты 83-й морской бригады Дунайской речной флотилии. Они пытались занять города Эрчи и Эрд - пригороды Будапешта. Погода испортилась, пошел сильный дождь. И тут прибыл связной от командира роты: приказ - повернуть на населенный пункт Адонь. Тут же по топографической карте определили направление движения моего взвода и расстояние. До Адони оставалось 7-8 километров. К Адони мы вышли под вечер. Дождь лил не переставая. Так у них, в Венгрии, наступает зима. Представьте себе наше состояние.

Весь день - по бездорожью, в цепи, с автоматом на изготовку. Мы все промокли насквозь. Цепи двигались правильным порядком - по лугам, по виноградникам, по огородам и улицам. В середине села заметили два грузовика. Выкрашены в песчаный цвет, кузова накрыты брезентом. Первое отделение бросил ось к этим машинам. Пулеметчик залег за углом дома, чтобы контролировать улицу и все видимое пространство перед собой. Автоматчики осматривали машины. И тут из домов напротив выскочили водители.

Это были венгры. Сопротивления они не оказали, подняли руки. Мы разоружили их, забрали ключи зажигания. На кузовах рядами стояли канистры с бензином. Шоферов начали допрашивать. На вопрос, как они сюда попали и зачем, они рассказали, что заехали к родственникам, так как дорога на Эрчи уже перехвачена русскими. В Будапешт они тоже проехать не смогли. Вот и приехали сюда.

Им можно было верить. Сопротивляться они не собирались. Винтовки стояли в кабинах грузовиков. В магазинах не было патронов. Подсумки лежали рядом, на сиденьях. Вышли жители. Они подтвердили, что водители грузовиков их родственники. Особенно активно вела себя одна молодая венгерка. Лет двадцати пяти. Она хватала водителей за руки и утаскивала в толпу жителей Адони, собравшуюся к тому времени на улице. А нас расталкивала. Толкала в грудь ладонью, командовала по-русски.

у нее выходило смешно. Никто из автоматчиков на нее не мог обидеться, потому что все сразу почувствовали ее игру. Венгерка была хитрая, она все хотела превратить в театр и увести водителей. Но мы их все же забрали и отвели в один из домов неподалеку. Выставили охрану. Одно отделение на ночлег расположилось на кузовах захваченных грузовиков, под тентами. Другие - в саду и огородах.

Заняли круговую оборону. В дома венгров мы на ночевку не пошли. Долго еще от дома, где содержались пленные, слышался голос той венгерки. - Мужик ее, что ли, попался? - спросил один из автоматчиков. - Да нет, - ответил другой, - брат.

- А, тогда понятно. За брата, стало быть ... Понятно ... - Эх, где ж наши сестры? .. - вздохнул кто-то изпу- леметного окопа. Мы зарылись в землю, как зарывались на любой другой позиции. Третий взвод вышел на край села и расположился там. Мы навели с ним связь, договорились О взаимодействии на случай непредвиденных обстоятельств. Ночь прошла спокойно. Лил дождь. Часовые возвращались с постов и тут же начинали сушиться. А как можно высушиться в окопе? Сушились.

Утром я первым делом обошел свой взвод, заглянул в третий. Переговорил с Петром Куличковым. Они тоже все промокли. - Если ротный не против, дальше двинем на грузо- виках, - сказал я Петру. - Хорошо бы. А кто их поведет? - Венгры. Пусть послужат Красной армии. Мы засмеялись. С нашей одежды капало. Петр тоже всю ночь не спал, проверял и разводил посты. После этого я пошел к дому, где содержались пленные венгры. Они переночевали в гораздо лучших условиях, чем мы в сырых окопах.

- Какой завод выпускает такие автомобили? - спросил я одного из них. - Автозавод «Штайер», - сказал он. - Австрия. А, вон куда нам еще топать, подумал я и - как в воду глядел! Пришлось нам побывать"и в Австрии. До самой Вены дошли. Но это будет потом. А пока мы месили грязь в Венгрии. Мокли под холодными, уже зимними дождями и думали, как добраться до города Эрчи. Потому что пришел приказ и нас снова бросали на пригороды Будапешта. Там требрвалось подкрепление. Шли тяжелые бои. Немцы укрепились в Будапеште основательно и город не сдавали, объявив его крепостью. Я сказал венграм, что им придется нас везти на Эрчи. Они переглянулись и согласились. Согласился и старший лейтенант Макаров.

Вот так на двух грузовиках австрийской автомобильной фирмы «Штайер», управляемых венгерскими шоферами, мы быстренько добрались до города Эрчи. Но оттуда нас вернули. И не просто вернули, а при этом отобрали автомобили. Вместе с водителямивенграми их отправили в автороту дивизии. Так что та венгерка, я думаю,дождалась домой своего брата. Водителей в автобатах не хватало. Назад мы топали пешком. Зря спешили. По этому поводу больше всех сокрушался мой связной Петр Маркович Мельниченко.

- Если бы пошли пешком, - мечтательно рассуждал он, - то приказ нас упредил бы где-нибудь на полпути к этой проклятой Эрчи. Я чувствовал, что Петр Маркович неодобрительно намекает на мою излишнюю инициативу. - То-то молодым все побыстрей хочется, - тянул свою песню Петр Маркович, - под пули. Э, брат, туда еще успеем.

Так он тихо разговаривал сам с собой. Потому что я на его рассуждения ничего не отвечал, пропуская его слова мимо ушей. - Вон сколько войск понагнали, - не унимался мой связной. - Тут и без нас справятся. Только топчемся друг за дружкой. Никакого толка. Но без нас не обошлось.

Мы вернулись в Адонь и сразу же получили новый приказ: наступать на населенный пункт Гардонь. Получили новые топографические карты. Я развернул свою и начал ориентироваться. Вот она, Гардонь. Стоит на берегу озера Веленце у дорог из Будапешта на Секешфехервар. Две дороги, идущие параллельно, - шоссе и железная. В километре от Гардонидругой, примерно такой же поселок - Киш-Веленце. Ориентируясь по карте и впервые читая незнакомые венгерские названия, я тогда конечно же не знал, что пройдут годы, и те, кто выживет и вернется домой, спустя многие годы будут произносить эти слова, как произносят пароль: «Секешфехервар », «озеро Веленце», «Бичке», «Эстергом».

На Гардонь наш стрелковый батальон выступил в одном эшелоне. Первая рота шла в центре. На правом фланге от нас - третья, на левом - вторая. Так и двигались. Насколько я помню, выдвинулись мы без предварительной разведки, напропалую. Почему комбат не распорядился выслать вперед разведку, мы, взводные, не могли знать. Никто не знал, что там, впереди, и кто обороняется' против нас, венгры или немцы. Потом, когда уже завязался бой, мы сами поняли, что перед нами венгры. Днем, когда мы разворачивали свои боевые порядки, шел мелкий дождь. Ничего хорошего он не обещал. Опять идти под дождем, месить грязь, добивать и без того разбитые сапоги.

Венгры открыли огонь в тот момент, когда наши цепи подошли к поселку. Они стреляли отовсюду: с чердаков домов, из окон вторых этажей, из каменных цоколей и полуподвалов. Огонь интенсивный - пулеметный и ружейный. Каждый дом обнесен металлической сеткой с железобетонным основанием. К домам не подойти. Лупят очередями через сетку. Попробуй возьми? Артиллерии у нас нет. Что делать? Мы подползли к крайним домам и попытались взрывать сетку гранатами. Но ничего из этого не вышло: бросишь гранату на сетку, а она отскакивает и взрывается на земле в 2-3 метрах от сетки. Сетка цела. А пулеметы по-прежнему бьют из домов.

Я достал из вещмешка противотанковую гранату, вставил запал. Граната ударного действия взрывается мгновенно при встрече с предметом. Опасная штуковина, но, если знаешь ее хорошо и имеешь опыт метания, то она в твоих руках превращается в очень эффективное оружие. Я бросил ее под ОGнование забора, успев заметить, что летит она прямо на сетку примерно в полуметре от земли. Едва успел залечь, как она взорвалась.

Взрыв противотанковой гранаты РПГ -43 - мощное явление. Меня подбросило волной, но ничем крупным не задело. Засыпало землей и каким-то мусором. Я протер глаза, поднял голову - в сетке зияла дыра. Ну вот, что и требовалось, обрадовался я и сделал знак своим автоматчикам: «Вперед!» Первое отделение, перебежками по одному, прикрывая друг друга плотным автоматным огнем, пошли вперед, через дыру в сетке проникло во двор И начало разделываться с венгерскими стрелками. Вскоре второе и третье отделения таким же образом проникли во дворы соседних домов. А там уж мои автоматчики воевать умели. Забрасывали дома через окна гранатами и поливали пространство перед собой автоматными очередями. В дома и в помещения врывались в момент, когда куски мебели и другие предметы домашнего обихода, а также различное воинское снаряжение, которое венгры натащили в дома, еще летало в воздухе от гранатных взрывов. Пленных тут не было. Не могло быть.

Если только кто случайно оставался, заваленный обломками, и его мои автоматчики посчитали мертвым. Взвод продвинулся уже до середины села. Потерь пока не имели. Шли не спеша. Я все время контролировал локтевую связь с соседними взводами. И вдруг между мной и Петром Марковичем упала ручная немецкая граната. Она, как парка, кувыркнулась через сеточный забор по траектории и шлепнулась прямо к нашим ногам. Но, к счастью, попала на какой-то твердый предмет, кувыркнулась и прокатилась мимо нас, никого не задев, ни меня, ни моего связного. И тут же разорвалась.

Взрыв произошел в нескольких метрах от нас. Осколок рванул мой кирзовый сапог. Удара по ноге я не почувствовал и сразу понял, что, кажется, обошлось. Но сапога было жалко. Недавно выдали. Других старшина Серебряков теперь долго не даст.

- Оттуда! - крикнул мне Петр Маркович, видя, что я выдергиваю чеку своей грнатаы. Он указывал на окно дома, к которому мы IIШИ. ДО дома уже оставалось метра три. Я тут же бросил в окно свою РГ -42. Она разорвал ась в комнате. Полетели обломки рамы, выбитые стекла. Выждал, когда пролетит осколочный град, дал автоматную очередь. Граната, когда она разрывается в замкнутом пространстве комн.аты, производит гораздо больший разрушительный эффект, чем тот же заряд, взорвавшийся в поле. Мы вбежали в коридор. В коридоре - никого, пусто. Какой-то СJIоманный стул или этажерка. Пере прыгнули через н.ее, заглянули в комнату. Там тоже не было никого. Моя граната разорвалась перед столом. След ее взрыва я сразу увидел. Я приказал связному оставаться в коридоре и следить оттуда за двором. А сам принялся осматривать то, что лежало на столе.

На столе была разложена топографическая карта довольно большого размера. Ta~e я видел только в штабе батальона. Трофей - ценный. На спинках стульев и просто на стульях лежали офицерские шинели венгерской армии. На одном висела полевая офицерская сумка. Я торопливо собрал документы, свернул карту, прихватил полевую сумку и выбежал в коридор. Со двора на всякий случай дал очередь по окнам и чердаку. Все комнаты дома осмотреть мы не успели. Побежали к шоссейной дороге. За шоссе виднелась железнодорожная насыпь, а за насыпью - камыши озера.

Это было озеро Веленце. Бой сместился туда, к насыпи. Но венгры, выбитые из домов, на насыпи не задержались. Видно, посчитали ее ненадежной позицией и отступили. Немцы бы такую позицию не бросили.

Мы вышли на железнодорожное полотно. Остановились. Подождали, когда подтянутся остальные. День кончался. Снова начал накрапывать дождь. Все эти дни, отжимая мокрую одежду, я с опаской прислушивался к своему организму, не возвращается ли моя болезнь. Но малярия, похоже, ушла навсегда. Сейчас бы, под этими холодными промозглыми дождями, она бы меня добила окончательно. Мне было приказано развернуть взвод в цепь и занять оборону в придорожном кювете. Произвел проверку личного состава и с удовлетворением обнаружил его полное наличие. Взвод вышел из боя без потерь. Ни убитых, ни раненых.

Трупов венгров мы тоже не видели. И мы, и они стреляли много, наши автоматные диски наполовину были пусты, но результатов стрельбы, похоже, не было. Петр Маркович на это только усмехнулся: - Зато погрелись. Только мы устроились В кювете, отрыли ячейки, насыпали брустверы, пришел командир роты старший лейтенант Макаров и приказал мне выдвигать свой автоматный взвод на северо-восточную окраину поселка, к дороге, а там, вдоль нее, двигаться цепью до села Киш-Веленце и занять оборону там.

- Окопаетесь вот в этом месте. - И он указал на карте, где окапываться взводу. Настроение его было какое-то подавленное. Что-то он знал, но мне, взводному, не говорил. Да и расположение взводов было каким-то странным. Как будто мы пытались занять все окрестные населенные пункты. Хотя достаточных сил для этого маневра не имели.

А на севере, в стороне Будапешта, все гремело и гремело. Там работала тяжелая артиллерия и авиация. Уже в темноте миновали поле, подошли к глубокой балке. За балкой начинались дворы Киш-Веленце. Кто у нашего автоматного взвода будет соседом, когда ставили задачу, меня не известили. Значит, никого. Левый фланг оставался открытым, и это обстоятельство не радовало. Справа виднелось озеро. Я обошел склон балки, осмотрел местность, насколько это возможно было сделать в густеющих сумерках, и приказал установить ручной пулемет так, чтобы он простреливал незанятый угол балки и участок шоссейнЬй дороги. Огневая для этого пулемета была очень удобной и выгодной. Сержанту, командиру отделения и пулеметчику, приказал отрывать окоп под некоторым углом к дороге, чтобы держать под огнем и дорогу, и угол балки на оголенном фланге. Сержант сразу понял, что ему доверено. Он тут же расчехлил малую саперную лопату и приступил к работе.

В селе Киш-Веленце было тихо. Противник своего там присутствия ничем не обнаруживал. И мы не знали, есть там он или отошел дальше. Ротный тоже ничего не сказал. Видимо, разведки не было. На правом фланге окапывался расчет другого пулемета. Под их обстрелом находился животноводческий комплекс: два кирпичных здания под высокими черепичными крышами. На топографической карте этот объект так и бьm помечен: «Животноводческий комплекс».

К утру мы врылись В землю основательно, для оборонительного боя. Я проверил наличие боеприпасов. Не хватало патронов и гранат, особенно противотанковых РПГ-43.Почти весь их запас мы израсходовали во вчерашнем бою в селе Гардонь.

От командира роты на рассвете пришел связной и передал очередной приказ: поглубже зарыться в землю. А мы к тому времени зарылись уже хорошо. Вид ротного меня озадачил, и я на всякий случай приказал взводу окапываться в полный рост. Я и сам понимал, что немцев и венгров мы сильно даванули. Севернее идут бои за Будапешт. Город, скорее всего, возьмут. Но и противник стягивает сюда силы, производит перегруппировку и рано или поздно остановится и попытается остановить нас. Может быть, вот здесь и проходит их рубеж, дальше которого они не отступят. Во всяком случае, без боя.

- У нас мало боеприпасов. - Старший лейтенант Макаров об этом знает, сказал связной. - Во всей роте такая картина.

- Когда подвезут? - Подвезут, - неопределеmю сказал связной. Сразу доставим ивам.

Дождь продолжался. Солдаты накрыли окопы плащпалатками. Вздыхали о еде. Рассвело. Наблюдатели следили за местностью. Противник активности не проявлял. Но то, что он перед нами, мы уже поняли. Основные их позиции находились за озером Веленце. Немцы, видимо, ждали подкрепление. А венгры вообще в бой не рвались. Теперь они увидели разрушения на своей земле, поняли, чем кончаются войны, и ужаснулись.

Во второй половине дня из-за озера прилетели несколько снарядов и разор вались неподалеку от окопов взвода. Значит, наше появление перед Киш-Веленце незамеченным не прошло. Началась пристрелка. Наверняка где-то сидел корректировщик-наблюдатель. Но после пристрелочных снова все затихло. Мы вздохнули с облегчением. Вечером от ротного пришел связной и передал: - Товарищ лейтенант, присылайте людей за боеприпасами и горячей пищей.

Связным был мой снайпер Дорошенко. Я увидел за его спиной снайперскую винтовку, с которой он не расставался, и сказал ему: - А ну-ка, Дорошенко, посмотри в свою подзорную трубу, что они там делают.

Дорошенко расчехлил прицел, вскинул над бруствером винтовку: - Ходят ... Ездят ... Возле шоссе танки. - Сколько танков? - спросил я. - Много. Три вижу. Еще один замаскированный. Во дворе вижу набалдашник «Пантеры». - Ладно, иди, - сказал я ему. - За обедом сейчас придут наши ребята. В нашем взводе для переноски хлеба и сахара имелся немецкий трофейный рюкзак. Поскольку рюкзак был отнесен Петром Марковичем к снаряжению особой важности, отвечал за него он сам и носил в своем сидоре, не доверяя никому. Только дважды он выпускал рюкзак из своих рук - когда во время постоя нам его стирали заботливые венгерки.

В тыл, в роту, я отправил помкомвзвода старшего сержанта Менжинского с шестью автоматчиками. Вскоре они вернулись, нагруженные термосами и ящиками с боеприпасами. Патронов они принесли достаточно - шесть цинков. - А гранат Серебряков выдал мало, - сказал Менжинский. - Всего двенадцать. Даже по одной на двоих не хватает. - Ладно, - сказал я. - Сколько дали, столько и дали. Наше положение они знают. Значит, и у самих негусто.

Ночью я обошел взвод. Мои автоматчики были все солдаты бывалые. Даже недавнее пополнение уже имело опыт боев. Они быстро освоились. Старались отличиться. Раз в плену уже побывал;и. Кто-то из них, может, и сам руки поднял. Такое время было. Все фронты ломались, а ротам да взводам где уж было удержаться? И вот теперь они старались взять свое. Осмотрел оружие.

Автоматы и пулеметы в порядке, почищены, смазаны, приготовлены к бою, лежат под плащ-палатками. у пулеметчиков имелись еще и трофейные плащ-палатки, специально для пулеметов. Их мы забрали у немецких морских пехотинцев и у одного венгерского унтера, у того, который сдался вместе с боевым охранением в траншее.

Ночью мы слышали, как позади, за нашими спинами, гудели моторы, потом послышались характерные металлические звуки - артиллеристы забивали в землю ломы, расклинивали станины орудий. Ни с чем не спутаешь. Значит, дело готовится нешуточное. Подвели артиллерию. Оно и понятно: дорога, а за озером; у дороги, передвигаются, маневрируют немецкие танки. Готовились и немцы с венграми. И вот утром 10 декабря 1944 года из-за озера Веленце немцы открыли артиллерийский огонь. Снаряды падали в полосе обороны моего взвода. Когда лежишь в окопе под интенсивным обстрелом, когда рядом рвутся тяжелые снаряды, всегда кажется, что стреляют только по твоему взводу. А солдату кажется, что - только по его окопу. Такова психология человека. Ложились тяжелые «чемоданы» и возле соседних взводов. Но мы ощущали взрывы, слышали свист и фырчанье осколков только тех, которые рвались рядом.

Калибр 150 миллиметров-серьезный калибр. Огонь велся очень точно. Без корректировщика так кучно стрелять бьшо просто невозможно. Должно быть, он сидел в двухэтажном здании, похожем на гостиницу, которое виднелось впереди, у дороги. Снаряды плотно ложились по всей позиции взвода. Всетаки моему взводу достал ась основная порция немецкого железа. Мы окопались у дороги, а они ее-то, дорогу, и расчищали. Для танков и бронетранспортеров. Некоторые снаряды, словно отрываясь от основной траектории, ложились на территории фермы. Артналет длился около получаса.

Когда лежишь под обстрелом и он затягивается, как в данном случае, начинаешь обвыкать, осваиваться и в такой обстановке. И я стал прислушиваться. Иногда, улучая момент, высовывался из окопа и быстро окидывал взглядом местность. Вскоре огонь стал смещаться восточнее, на окраину села Киш-Веленце. Там занимала оборону третья рота старшего лейтенанта Моисеева. - «Чемоданы» С воем проносились на правый фланг батальона и рвались там, а по нашим позициям уже заработали пулеметы. Мы молчали. Я передал по цепи: - Без приказа огонь не открывать! Из окопов не высовываться! Вести наблюдение только наблюдателям! Приготовить оружие!

Противнику нужно было понять, в какой степени эффективным оказалась их артподготовка. Подавлены ли пулеметные расчеты? Не покинула ли пехота вообще свои окопы? Мы знали, что сейчас нашу полосу обороны обшаривают бинокли артиллерийских корректировщиков. Стоит какому-нибудь слабонервному пулеметчику дать очередь, как его окоп тут же будет смешан с землей серией взрывов тяжелых снарядов. Они ждали, когда мы ответим. Мы тоже ждали. Я представил, как томится в ожидании на своем укромном НП немецкий корректировщик. Надо было его перехитрить, одолеть своим терпением. Вскоре затихло и на правом фланге. Стало тихо-тихо. Наша артиллерия тоже молчала. Сюжет, задуманный противником, прервался. Ничего они не обнаружили. Ничего мы им не показали. Время не пришло.

11 декабря, утром, только-только рассвело, немцы возобновили артиллерийский обстрел. Теперь снаряды рвались еще кучнее. В основном это были фугасноосколочные. Они делали глубокие воронки и сильную взрывную волну. Воронки для пехоты - дело хорошее. Поэтому, когда мы выглянули из своих ячеек и увидели, сколько немец нам нарыл вокруг окопов, даже порадовались.

На этот раз обстрелом дело не кончилось. Вскоре мы увидели их танки. Они неожиданно появились перед левым флангом нашего взвода. Я насчитал девять «коробочек » .. Четыре из них на скорости пронеслись по шоссейной дороге на поселок Гардонь. Другая группа, пять машин, сосредоточилась за домами и сараями перед балкой. Теперь только эта балка разделяла нас. Стрелять по танкам нам было не из чего. И мы только наблюдали за их маневрами. Пехоты пока не видать. Мы сидели без дела. Было интересно, что будет дальше. Пропустят первую четверку танков на Гардонь наши артиллеристы или остановят?

И вот ударили наши противотанковые пушки. Танки сразу отреагировали. Развернули башни и ответили огнем. Передний танк остановился. По нему несколько раз чиркнуло будто сваркой. - Ага, одного подбили! - закричали мои автоматчики. Но немцы не бросили свой танк. Подцепили тросом и потащили назад. Так, пятясь и отстреливаясь, они, все четыре, и уползли за дома. Это были "Пантеры" и длинноствольные Т -VI.

Все, первая атака отбита. Позади послышались моторы - тягачи перетаскивали ПТО на запасные позиции. Снова застучали кувалды по металлическим клиньям. Орудия противотанкового дивизиона сменили свои огневые. День прошел тихо. Начало темнеть. И тут вторая группа танков начала выходить к балке. Танки подошли к ручью, дали несколько прицельных очередей по нашим окопам. Но мы знали, что ручей для них непроходим. Танки постояли возле ручья, постреляли из пулеметов и начали пятиться.

Наступила ночь. Ночью я обошел каждое отделение. Приказал при готовить противотанковые гранаты. Пулеметчикам приказал пристрелять все броды внизу и не спать. Открывать огонь на каждый звук. - Не дай бог, они наведут переправу. Перед нашим взводом самое удобное для этого место, - говорил я своим солдатам. Все понимали, к чему идет дело. Приготовили гранаты. Противотанковые. Их было немного. Каждую из них я распределял сам. Не все умели метать их. На корпус гранаты РПГ -43 навинчивалась ручка с планкой и чекой. Со дна в гранату вставлялся взрыватель ударного действия. Когда перед броском выдергиваешь чеку, планка прижимается к ручке, а затем, когда бросаешь, планка отделяется. Все, заряд переведен на боевой взвод.

Граната в полете, встретив любую, даже незначительную преграду, мгновенно взрывается. Взмах руки во время броска должен быть свободным, и - никаких помех. Нельзя допустить прикосновения поставленной на боевой взвод гранаты к земле, к траве, к кустам, к одежде, к телу. Мгновенно последует взрыв. Летом перед наступлением мы прошли обкатку нашими танками Т -34. Но обкатка есть обкатка. «Тридцатьчетверка » в нас не палила с руки и из пулеметов.

За ней не шла немецкая и венгерская пехота. Я переползал из окопа в окоп и напоминал автоматчикам одно и то же: если немецкий танк выйдет на окоп, ни,в коем случае не выскакивать - срежет из пулемета, сидеть и ждать, когда он пройдет дальше и откроет свою моторную часть. Гранату ставить на боевой взвод только после того, как танк пройдет через линию окопов.

Ночью ракетами немцы освещали нашу оборону и участок шоссе, который примыкал к нашей обороне и находился в зоне ответственности автоматного взвода. На рассвете на той стороне снова взревели моторы. Мы замерли. Я видел, как Петр Маркович несколько раз торопливо оглянулся на свою РПГ -43. - Что там? - спросил он немного погодя, хотя, как мне показалось, и сам уже прекрасно понял, что там происходит. Просто, когда случается то, чего очень желаешь, требуется чье-то постороннее подтверждение, что это действительно произошло. - Отходят, Петр Маркович, - сказал я своему связному. - Побоялись, я думаю, твоей гранаты.

- То-то же, - засмеялся Петр Маркович: Они отводили СIЮИ танки к перекрестку шоссейной и железной дорог. Что они там делали, что готовили, мы пока не знали. Возможно, дозаправлялись, готовились к бою. Не верилось нам, что так просто они ушли с фронта нашего взвода. Позже, от пленных танкистов, мы узнали, что перед нами были танки 1-й танковой дивизии вермахта.

День мы провели в относительном спокойствии. Ночь тоже прошла тихо. К ручью они не совались. Знали, что мы открываем огонь на каждый шорох. Так что возле ручья они не появлялись и не шуршали. 12 декабря, примерно в 10.00, прибыл связной с приказом от командира роты: атаковать немецкую оборону по фронту и помочь третьей стрелковой роте овладеть населенным пунктом Киш-Веленце. Приказ связной доставил в письменной форме. На листке в клеточку, вырванном из блокнота, старший лейтенант Макаров своим каллиграфическим почерком кратко и по-армейски односложно изложил задачу и расписался.

Я прочитал приказ и отвернулся в угол окопа. Некоторое время молча сидел так. И связной, и Петр Маркович все понимали. А я сразу вспомнил бой на Днестровском плацдарме, приказ полкового комсорга ... Того комсорга из штаба полка я больше никогда не встречал.Подполковник Панченко сплавил, видать, того щеголя подальше от себя. Настоящий солдат не будет себя окружать такими помощниками. А подполковник Панченко был настоящим солдатом. Офицером, как тогда говорили, во славу оружия. Но появился капитан Утешев. После гибели майора Лудильщикова комбатом к нам назначили капитана Утешева.

- Приказ комбата? - спросил я у связного Дорошенко. Тот кивнул: - Да. Сам Утешев ротному позвонил. Все понятно. Затея капитана Утешева. Решил блеснуть лихой атакой: двумя ротами, без усиления, взять Киш-Веленце. Мы в батальоне знали о бурной жизни на передовой капитана Утешева. Вот и сейчас, пока он отсыпался на своем НП, обстановка изменилась не в нашу пользу.

Немцы подтянули танки, перекрыли шоссейную и железную дороги, маневрируют в глубине своей обороны. За озером, на закрытых позициях, появились новые артиллерийские батареи. Пристрелку провели уже другим калибром. Знает ли он это все? Вряд ли. В окопах ни он, ни офицеры его штаба не появлялись. Ладно. Делать нечего, приказ есть приказ.

Я вызвал командиров отделений. Сказал им: - Атакуем по фронту направлением на Киш-Веленце. Готовность десять минут. Сержанты смотрели на меня и не верили в то, что я им говорю. Кто-то переспросил. Я повторил все слово в слово. И прибавил вот что: - В окопах оставить некоторый запас патронов и гранат. И - по одному автоматчику от отделения. Вопросы есть? Вопросов не бьшо. Я им все уже растолковал. И что атакуем без усиления, и что на фланге пойдет соседняя рота.

Между окопами у нас лежали заготовленные жерди и доски. Бойцы успели натаскать. Мы знали, что атака рано или поздно будет, и приготовились. Ручей был невелик, но все же без подручных средств его не перепрыгнуть. Вскоре в стороне третьей роты поднялась ружейно-пулеметная стрельба. Значит, там уже поднялись и пошли в атаку. И тут же из-за озера ударили немецкие батареи. Но встали из окопов и мы.

Спустились к ручью, побросали на топь жерди и доски, перебрались через ручей и вскоре уже бежали по склону другой стороны балки. И сразу же открьши огонь по немецким окопам. Их окопы проходили по гребню балки. Так же, как и наши. Только на другой стороне. Они не ожидали нашей атаки, и вначале у нас все шло хорошо. Когда мы выскочили прямо перед ними из оврага, немцы спокойно сидели в своих окопах. Их наблюдатели нас просмотрели.

Да и ручей мы перескочили одним махом. Они бросились было к оружию, но огонь наших ручных пулеметов прижал их на дно окопов. Некоторые из них покинули свои ячейки и побежали в сторону Киш-Веленце. - Гранаты! - закричал я. Но солдаты сами знали, что делать, и гранаты уже летели в немецкие окопы.

Мы захватили их окопы и двухэтажное здание гостиницы. В окопах насчитали девять трупов. Одеты в немецкую полевую форму. Гостиницу мы окружили. Необходимо было ее осмотреть. Двери оказались заперты. Двери массивные, дубовые. Прикладом такие не высадишь. - Гранаты! - приказал я.

И несколько гранат, ломая стекла, полетели в окна гостиницы. Через минуту хозяин открыл дверь. Так и выскочил на крыльцо с высоко поднятыми руками. Мы тут же побежали по лестнице вверх. Нужно было осмотреть чердак. Там, под высокой крышей, наверняка сидел артиллерийский корректировщик. Он нам много крови попортил за эти дни. Но тут снизу закричали: - Лейтенант! Танки!

Когда мы выбежали из гостиницы, так и не осмотрев ее как следует и даже не взглянув на чердак, по центру села уже двигались в нашу сторону немецкие танки и пехота. Контратаку они развернули по всем правилам. Я тут же приказал Петру Марковичу дать красную ракету - сигнал к отходу. Теперь надо было грамотно отойти. Как известно, отступление - самый трудный вид боя. Мне и моим сержантам, а также всем автоматчикам предстояло выполнить этот непростой маневр. Под огнем.

Под страхом смерти и плена. Первое и второе отделения в момент начала контратаки находились в 150-200 метрах от немецкой цепи. Отделения, отстреливаясь, постепенно откаты вались к балке. «Максим» Кизелько помог им добраться до своих окопов целыми и невредимыми. А третье отделение, с которым во время атаки шел и я, немцы отрезали от балки огнем из танковых пулеметов. Мы все же слишком долго задержались возле гостиницы.

Я собрал третье отделение за стеной гостиницы. Это пространство пока еще не простреливалось из танковых пулеметов. На войне надо было быстро принимать решения и действовать решительно и без промедления. Я понял, что немцы из танков заметили, где мы укрьiлись, и ждут, когда мы выскочим под их пулеметы. И тогда я приказал автоматчикам пробиваться в другую сторону. Разделились на две группы. Первая рванулась к вокзальному павильону, к штабелям шпал. Их отход прикрывал расчет ручного пулемета и мы с Петром Марковичем. Отделение побежало. Я видел, как они приближаются к штабелям шпал. И через минуту ударила немецкая артиллерия. Рвались снаряды небольшого калибра. Рвались густо - по шоссе и вдоль рельсов по железнодорожному полотну.

Я удивился, как быстро реагирует на изменения в ходе боя их артиллерия. Или орудия были выведены на прямую наводку, или снова действовал корректировщик, до которого мы так и не добрались. Иван Захарович расстреливал последние патроны. Он вел огонь из-за угла гостиницы короткими прицельными очередями. И вот пулемет умолк. Все, патроны кончились.

Пулеметчику и связному я приказал бежать к штабелям шпал, где укрьшась основная группа третьего отделения. Там, за штабелями, виднелись заросли камыша и свинцовая водная гладь озера Веленце. Солдаты загремели сапогами по щебню и битому кирпичу. Слушая, как удаляются их шаги, и понимая, что остался один, дал последнюю короткую очередь и что было сил рванулся к шоссейной дороге. Я бежал по прямой, потому что маневрировать не было ни сил, ни времени. Но побежал я все-таки не следом за своими товарищами, а немного в сторону, чтобы не попасть под прицел.

Бежал и каждый миг ждал выстрелов вдогонку из-за другого угла гостиницы, потому что, по моим предположениям, немцы должны были уже подобраться к нам вплотную. По углу я дал короткую очередь, прежде чем вскочить на ноги и бежать. Выстрелов oтryдa не последовало. Видимо, наши решительные действия про извели на немцев впечатление, и они не особо совались вперед, действовали под прикрытием танков. А танки тоже двигались осторожно, побаивались нашей противотанковой артиллерии. Они ж не знали характера нашего комбата, что он своих людей послал вперед без какого бы то ни было прикрытия. Выстрелов не последовало. Но зато снаряды среднего калибра рвались на дороге один за другим. Я упал в кювет.

Теперь перескочить дорогу. Собрался с силами, выждал очередного взрыва. Вот пролетели осколки, и я вскочил и побежал через дорогу. Упал в другой кювет. Но это еще не все. Теперь надо было перебежать железнодорожное полотно. А снаряды продолжают рваться и справа, и слева, и сзади, и спереди. Немцы конечно же видели нас и стреляли прицельно.

Я лежал и ждал, когда же обстрел хоть немного утихнет. Паузы между разрывами бьши слишком малы, чтобы успеть перебежать железнодорожное полотно. Хотя бы на несколько секунд они стали больше. Их мне вполне хватит, чтобы сделать последний рывок. С силами я уже подсобрался. Отдышался в кювете. Осмотрелся. Даже перезарядил диск автомата.Опасался вот чего: не прижимают ли они меня, последнего из группы, чтобы окружить и захватить живым? Поэтому поменял диск и приготовил гранату. Граната было последней. Диск тоже последний. И вот грохнуло совсем близко, осколки разлетелись по сторонам, и все затихло. Я вскочил И мигом перемахнул железнодорожную насыпь. Искореженные рельсы и шпалы промелькнули перед моими глазами. Вот и все. Забежал за штабель шпал. Шпалы были новые. Только недавно пропитанные креозотом. Издавали сильный запах. Штабеля тянулись вдоль железной дороги к вокзальному павильону и дальше к озеру. Неподалеку, почти напротив, виднелась наша балка и окопы на той стороне.

Мои автоматчики, дождавшись меня, расположились за штабелями. Приготовили автоматы и последние гранаты. Мы затаились. Кругом тихо. Если не брать во внимание то, что творится за дорогой. Но нас пока никто не преследует. Теперь надо уходить и отсюда. Я лихорадочно соображал, как это лучше сделать. Артобстрел после короткой паузы немцы продолжили. Петр Маркович их непродолжительную паузу прокомментировал так: - Кофею попили ...

у моих солдат еще оставались силы шутить, а это означало, что душевная твердость еще не нарушена ни страхом, ни паникоЙ. Команды слушали и понимали хорошо. В бою иногда наступает такой момент, когда солдат перестает понимать команды. Он их просто не слышит. Не понимает их смысла. Тогда - беда.

На дороге ни танков, ни автоматчиков не видать. Характер артобстрела изменился. Теперь снаряды ложились сериями, но уже реже. Восемь секунд - и несколько взрывов, восемь секунд - снова. Позвал двоих автоматчиков и приказал им: - Сразу, как только разлетятся осколки, бегом к горловине балки. Там залечь и прикрывать очередную пару.

Потом - на ту сторону ручья. И снова заляжете в прикрытие. И так до траншеи. Понятно? Вопросы есть? Вопросов не было. И они сделали все как надо. Балка их укрыла. Но их перебежка не осталась без внимания немецкого корректировщика. Следующая серия взрывов взметнула землю напротив горловины балки. Артиллеристы взяли чуть правее, и взрывами раскидало крайние штабеля. Да, сожалел я, стоя за шпалами и нюхая креозот, зря мы не потратили еще несколько минут и не добрались до чердака. Теперь бы не стояли здесь, и артиллеристы не гоняли бы нас, как зайцев. Тем временем приготовились к броску еще двое автоматчиков.

- Если почувствуете, что не успеваете, ложитесь в воронки на обочине или между шпал и не шевелитесь. Он все видит, - предупредил я их. Очередная серия снарядов леrла возле вокзального павильона и в штабелях. Нас не задело. Но нас нащупывали. Сгоняли в одну точку, чтобы потом накрыть. Корректировщик, видимо, все же потерял нас из виду, хотя знал, что остатки взвода все еще прячутся в штабелях и, возможно, возле павильона. Правда, он все поймет в тот момент, когда увидит вторую пару.

Автоматчики рванулись вперед. Когда перебегали дорогу, их обстрелял пулемет. Значит, обстановка изменилась. Теперь они охотились за нами. Установили пулемет, чтобы отсечь от балки. Но это означало, что артиллерийская стрельба будет прекращена. В штабелях нас оставалось четверо.

Так и есть, отрезают. Перед балкой появились немецкие автоматчики. Но тут же из-за деревьев и из окопов их обстреляли и отогнали на безопасное расстояние. Снаряды все продолжали рваться. Не прекращают обстрел. Мы выждали, когда ляжет очередная серия, и побежали. Сразу вчетвером. Оставлять никого было нельзя. Если кого-то ранят, то последний, в одиночку, может его не вытащить. Бежали быстро, перепрыгивали, как зайцы, через разбросанные взрывом шпалы. Вот добежали до горловины балки. Залегли. Из наших окопов шла интенсивная стрельба в сторону немцев.

Рота не смогла закрепиться в Киш-Веленце. Та же участь постигла и третью роту, наступавшую на фланге. Мы подсчитывали свои потери, конечно же обсуждали причины неудачи. Ругали комбата. Почему нас не поддержала ни артиллерия, ни даже минометы? Ходили слухи, что не было боеприп~сов. Но зачем тогда вообще было лезть в атаку? Зачем нужна была такая авантюра? Кому? Ради чего?

Бой развивался и проваливался так. Немцы, видя, что мы идем без усиления, что ПТО остались позади, на своих позициях, сразу же контратаковали при поддержке танков. Начали обходить третью роту с фланга, который не был прикрыт. Один из взводов третьей роты дрогнул и начал отходить. Танки уже заходили взводу в тыл. Командир роты старший лейтенант Моисеев побежал навстречу отступающим, чтобы остановить их, потому что создалась опасность, что сомнут всю роту. И его наповал срубило осколком разорвавшейся неподалеку мины. Осколок угодил в золотой луч ордена Отечественной войны 1 степени. Начштаба батальона потом, после похорон, показывал нам, офицерам батальона, этот поврежденный осколком боевой орден.

В том же бою тяжело ранило командира взвода лейтенанта Балобуркина. Передвигаться он не мог. А вынести из-под огня его не успели. Взвод был практически рассеян и бежал. Немцы подъехали на танке, схватили взводного, бросили на моторную часть и увезли. Атака, «организованная» капитаном Утешевым, дорого обошлась нам. Но ему, похоже, все сошдо с рук. Потому что буквально через несколько дней он сунет нашу первую роту под немецкие танки, когда ночью батальон пойдет в прорыв под Пакоздом. Наступали, как всегда, без разведки, наобум. Ни сведений о месте нахождения противника и его огневых средствах, ни о минных полях и других препятствиях, ни информации о состоянии дорог, мостов и переправ. Шли, как в кромешной темноте. В резудьтате таких маршей и атак роты несли тяжелые и неоправданные потери. Капитан Утешев по национальности был казах или узбек. Имел два ордена Красного Знамени. Высокие награды.

Наш погибший комбат майор Лудильщиков воевал с первых дней войны, имел одну награду - орден Красной Звезды. Но это был настоящиЙ офицер. Часто бывал среди солдат. И в бою, и на привале. И в окопы не гнушался заглянуть, и в солдатские котелки. Он всегда бьш с нами. А разведка в батальоне была поставлена так, что нашими разведданными часто пользовался штаб полка и даже дивизии. Когда майор Лудильщиков погиб, прибыл этот капитан.

Офицеры мало общались с ним. А после первых боев и вовсе стали сторониться, избегать общения с ним. Подшучивали: мол, с прибытием южанина тепла в батальоне не прибавилось ... На должности командира батальона капитан Утешев пробыл до конца февраля 1945 года. Вроде бы получил еще один орден. О причине его убытия из полка никто из офицеров ничего толком не знал. Никто и не заметил его исчезновения из полка. Как будто его у нас никогда и не было.

Лично мои отношения с капитаном Утешевым не сложились с самого начала. Да их, честно говоря, и не было, отношений. На взводных комбат посматривал свысока. Всегда ему казалось, что мы что-то утаиваем от него, покрываем проделки своих солдат, что критически относимся к его приказам и распоряжениям. В общем-то так оно и бьшо. В нас, взводных лейтенантах, офицеров он не видел. Но и к солдатам и сержантам относился не лучше. Во время неоправданных, плохо подготовленных атак батальон нес большие потери. А пока мы стояли перед Киш-Веленце. И комбатом у нас был капитан Утешев.

Каждое наше утро начиналось с артобстрела из-за озера. Немцы снарядов не жалели. Иногда создавалось такое впечатление, что они готовились К очередному отходу на запасные тыловые позиции и, чтобы не вывозить штабеля со снарядами, решили израсходовать их по назначению. Потому что на новые позиции снаряды уже завезены в достаточном количестве. Снаряды рвались по всей площади до самых животноводческих помещений.

Такие утренние обстрелы длились всегда около часа. Артобстрел - это жуткое дело. Пережить его всегда было тяжело. Нервы напрягались до крайности. Привычка привычкой, но вот летит очередной снаряд, и ты лежишь на дне окопа, скорчившись, поджав колени к животу, и думаешь: ну, вот моя смерть летит ... Во время этих обстрелов двое автоматчиков получили ранения. Мы их отправили в Гардонь. Там располагался батальонный медпункт. Немецкие артиллеристы не давали нам покоя и ночами. С перерывами в 10-15 минут выпускали очередную серию по два-четыре снаряда. Правда, некоторые из них пролетали в глубину нашей обороны, рвались где-то позади. Мы вначале подумали, что пристреливаются к позициям наших ПТО. Но ни одного снаряда в расположении наших артиллеристов не упало. В основном снаряды рвались перед нашими окопами. Это изматывало нервы, мешало сну. Солдат на передовой восстанавливает силы сном и пищей. И то и другое достается ему в ограниченных количествах. В окопе особо не разоспишься. Да и котелок каши, как его на раздаче ни наполняй, все равно больше солдатского котелка не станет.

В ночь с 13 на 14 декабря немцы, видимо, решили разделаться с нашим взводом и освободить дорогу. Уже стемнело. Мы выставили посты. Взвод залег на отдых. Вдруг из-за озера необычно густо наш участок накрыло снарядами. Земля затряслась. Окопы стали осыпаться. Стрелял тяжелый калибр. Стало понятно, что этот внеочередной налет не к добру. Я передал по цепи: - Приготовить оружие! Смотрю, за брустверами замаячили тени в касках. Солдаты всматривались в темень балки, прислушивались. Никто уже не спал. Вскоре над немецкими окопами взлетели две ракеты - красная и зеленая. Очевидно, одна для артиллеристов - прекратить огонь. А вторая для пехоты - сигнал к началу атаки. В ушах стоял шум, звон. На шинелях и плащ-палатках лежали комья земли. От них противно несло тротиловой вонью.

Заработали немецкие пулеметы. Я заметил их вспышки - по флангам. Не прошло и минуты, как на той стороне балки показалась пехота. Вот они подбежали к ручью и начали набрасывать щиты, сбитые из досок. Гатили топкие места. Приготовились основательно. Они растянулись по всей длине ручья. Видимо, за первой цепью должна была пойти вторая, и она сейчас ждала своей минуты вверху, в окопах. Самое время открыть огонь по первой. - Взвод! Огонь! - закричал я.

И сразу же - лавина огня! Заработал и «Максим» сержанта Кизелько. Мы остановили их перед самым ручьем, где они начали накапливаться. Те, кто успел дойти по брошенным щитам до середины ручья, ринулись назад. Многие падали в воду и топь. Послышались вопли раненых и умирающих. Они ушли, побросав даже раненых. Бой длился всего несколько минут. Пять или шесть. А может, даже меньше. Я не засек время. Не до того бьшо. Посмотрел на часы, только когда на той стороне никого, кроме убитых и раненых, не осталось. Диск автомата был пуст. - Как мы им! А, лейтенант? - цокал языком Петр Маркович. - Ишь полезли ... со своим стройматериалом. Ночью их санитары подошли к краю балки и закричали нам: - Иван! Не стреляй!

Они хотели забрать раненых и трупы убитых. Но автоматчики отогнали их несколькими очередями. Я видел, как санитары бегом вернулись к своим окопам. Больше они не появлялись.

Утром мы насчитали двадцать два трупа. Это им за погибших и искалеченных ребят из третьей роты! За старшего лейтенанта Моисеева! За лейтенанта Балобуркина! День они пролежали возле ручья. Кое-кто из моих автоматчиков порывался сползать вниз за трофеями. Но я не разрешил. Наступила следующая ночь. Снова на бруствере замаячили тени. В руках сложенные носилки. - Иван! Не стреляй! Разговаривать мы с ними не стали. Но я передал по цепи, чтобы огня по похорон ной команде не открывали. Стрелять только в том случае, если кто-то перейдет ручей или с той стороны прилетит хотя бы один снаряд.

Мы хорошо слышали, как они возились возле ручья. Никто из моих автоматчиков не выстрелил. Молчали и батареи за озером. Нас устраивало это перемирие. Я приказал выставить наблюдателей и ложиться на отдых. Это была первая ночь, когда солдаты смогли выспаться.

Утром 15 декабря в немецких окопах за балкой появились венгры. Мы сразу заметили смену. Как только рассвело, над брустверами замелькали темно-бежевые шинели. Немцы же своих пехотинцев отвели метров на сто в глубь обороны, во вторую линию. Венгры вели себя беспечно. Ходили, гремели чем-то, громко разговаривали. Стрельбы с их стороны вначале не было. Но вскоре в их окопах появились немецкие унтер-офицеры, и сразу же открыли огонь немецкие пулеметы, стоявшие на флангах. Пулеметные расчеты в венгерских порядках были немецкие.

Вслед за винтовками, вяло поддерживая их огонь, редко хлопали винтовки венгров. Но вскоре немецкие унтеры уходили во вторую линию, и за балкой все затихало. Союзники были уже не те. Венгры тут же начинали заниматься кулинарией. Жарили картошку, сало, мясо. Ветер доносил до нас запахи их кухни. Из окопов поднимались дымки. Признаться, этот запах хоть и был запахом чужого обеда, но он все-таки раздражал меньше, чем запах трупов с нейтральной полосы.

Когда венгры появлялись на открытых местах или на склоне возле ручья, мои автоматчики открывали огонь. Пусть знают свое место. Ночью над венгерскими и немецкими окопами взлетали и зависали осветительные ракеты. У них были такие «фонарю> - на парашютиках. Довольно долго висели в воздухе и освещали все вокруг, как лампы дневного освещения. Мы потом, когда шли вперед, подбирали эти парашютики и использовали в качестве носовых платков.

Пулеметчики изредка постреливали трассирующими пулями. Трассы вспыхивали над их окопами, проносились над балкой и нашими брустверами. А утром - снова артналет из-за озера. Особого вреда нам эти обстрелы не принесли. Но солдаты ворчали: ни одного снаряда из нашего тьша не пролетело в сторону немецких батарей, чтобы заткнуть им глотку. Хоть бы немного поддержали нас, матушку-пехоту, наши славные артиллеристы. В газетах, дивизионной и армейской, их хвалили на каждой странице, а за что, мы в те дни, сидя перед Киш-Веленце, понять не могли.

А тут еще другая напасть. Немцы приблизительно определили местонахождение расчета пулемета сержанта Кизелько и начали пристреливать свои минометы. Не могли они простить свою неудачу позапрошлой ночью и, видимо, решили выместить ее на наших пулеметчиках. «Максим» Кизелько хорошо поработал по ручью, по их переправе. По ранам на телах убитых они конечно же определили, чьи пули их свалили. То ли они засекли местонахождение пулеметчиков из окопов в стереотрубу, то ли не дремал на гостинице корректировщик, но мины начали ложиться по площади внепосредственной близости от окопа «Максима». Ночью, чтобы не искушать судьбу, расчет Кизелько с правого фланга переместился на левый и до рассвета успел окопаться и замаскировать свой новый окоп.

16 декабря, еще до рассвета, нас предупредили: в тылу взвода развертывается вторая стрелковая рота и второй стрелковый батальон капитана Борисенко. Значит, начинается. Пойдем вперед. В наступлении взводу приказано примкнуть к роте старшего лейтенанта Сурина. Она-то и готовилась к наступлению за нашими спинами. Вскоре пришло известие, что вторая рота вот-вот подойдет к нам, в наши окопы. Перед наступлением всегда боевые порядки уплотнялись.

Я тут же выслал вперед по нескольку человек от каждого отделения, чтобы поправили свои жерди и немецкие щиты, навели переправы. Рота старшего лейтенанта Сурина подошла тихо, без лишнего шума заняла окопы. Старший лейтенант Сурин разыскал мой окоп. Поздоровался за руку и спросил: - Ну, как тут, Ткаченко? - Тихо, - говорю. - Жалко такую тишину тревожить.

- А мы и не будем ее тревожить, - засмеялся командир второй роты, посмотрел на часы и сказал: - Ну, пора. Мы вылезли из окопов, спустились вниз, перебрались через балку. Вышли к двухэтажному зданию гостиницы. Один взвод перерезал шоссейную дорогу. Два других с ходу атаковали спящих в окопах венгров и немцев. Некоторые из них выскакивали из своих укрытий и тут же попадали под сплошную лавину огня. Мы атаковали их во фланг, откуда они нас не ждали. Полковая разведка, ушедшая получасом раньше нас, смогла бесшумно вырезать посты и боевое охранение возле гостиницы и у шоссейной дороги.

И то, что устроили их боевым охранениям разведчики, и то, как продвигались вдоль траншей мы, было настоящим побоищем. Уцелеть в том кромешном аду смогли только немногие. Они спрятались за немецкими танками, по-прежнему стоявшими на перекрестье дорог. В ту ночь в плен мы никого не брали. Ни венгров, ни немцев. Так было приказано.

Вперед мы продвигались быстро. Дошли до центра Киш-Веленце. И в это время на перекрестке взревели танковые моторы. Но следом за нами в село на большой скорости буквально влетел и развернулся, тут же занимая позиции, противотанковый дивизион. Тягачи отцепили передки и ушли обратно в Гардонь. Немецкие танки атаковали нас. Хлопки их пушек вспыхивали очень часто. Пулеметы работали без пауз. Они двигались на нас. Мы залегли. Но тут же открыли огонь наши противотанковые орудия. Три танка, почти одновременно, вспыхнули на улицах и на дороге. Видно бьmо, как из горящих машин выскакивают танкисты. Их тут же срезали с брони мои автоматчики. Немецкие батареи из-за озера открыли беглый огонь.

Но точно стрелять в такой неразберихе они не могли. Большинство их снарядов рвал ось в немецких боевых порядках. Танки контратаковали с пехотой и к тому времени выдвинулись несколько вперед. Вот по ним и ударила их артиллерия.

Танки стали пятиться к перекрестью дорог. Мы нажимали. Нельзя было отрываться от их пехоты, чтобы артиллерия не нащупала нас своим огнем и не отрезала от отступающих. Вскоре пальба из-за озера вслепyю прекратились. Танки пятились, прятались за постройки, прячась от огня наших ПТО. Отходили они грамотно, ничего не скажешь. Тут они уже пришли в себя. Поняли, что и у нас огневые средства ограничены. Мы продолжали давить. Но наше продвижение замедлилось. Во второй половине дня немецкие танки и пехота покинули Киш-Веленце. Мой автоматный взвод в составе второй стрелковой роты занял оборону перед шоссейной дорогой за селом.

Мы находились на правом фланге роты. Артиллеристы тем временем одну батарею противотанковых орудий выдвинули вперед, непосредственно к шоссейной дороге. Расчеты вкапывались в землю сразу за боевыми порядками второй роты.

Мы, видя, что дело затевается нешуточное, с участием немецких танков, окопы отрывали в полный профиль. Да, порыли мы там землицы. Ночью подвезли боеприпасы и горячую пищу. В моем взводе было трое раненых. Двое ходячих, а одного зацепило крепко, в ногу. Идти он не мог. Ночью мы всех своих раненых отправили в тыл. Резко похолодало. Пошел снег.

Командир второго батальона капитан Борисенко пригласил к себе в штаб офицеров всех подразделений, которые оказались в полосе действий его батальона. Предупредил: - По данным разведки, немцы готовят контратаку. В бой бросят все, что имеют. В том числе танки. Он приказал про верить наличие противотанковых гранат во всех ротах и взводах.

Всю ночь немцы вели артиллерийский и минометный огонь по нашим окопам. Артиллерия из-за озера стреляла наугад. Снаряды падали в основном там, где стояли орудия противотанкового дивизиона и стреляли по танкам. Значит, действительно готовились к контратаке с участием танков, старались выбить наши орудия. Но артиллеристы быстро сменили позиции и закопали их в другом месте. Пехота им охотно помогала. Один бронебойный снаряд все же лучше двух противотанковых гранат.

И вот наступило утро 17 декабря. Только рассвело, началась яростная атака немцев. Атаке предшествовала двадцатиминутная артподготовка. Их артиллерия стреляла из-за озера. Как всегда. В атаку пошло семь танков. За танками - пехота. Немцы и венгры. Мы ждали этой атаки. Готовились к ней всю ночь. Ничего необычного в ней не было. Против нас вышло около двух рот немцев и рота венгров. На дистанции, пока наступающие были достаточно далеко, нашей задачей были пехотинцы. Мы встретили их шквальным огнем, какой только могли создать перед собой, имея достаточное количество боеприпасов.

Головной немецкий танк, выскочивший на шоссе, вспыхнул как факел. Это был результат первого же залпа артиллеристов. Немцы не знали, где расположены наши батареи ПТО, шли вслепую. Артиллеристы хорошо замаскировались. И теперь, уничтожив головную машину, поджидали на насыпи следующую. Но танки тут же попятились. Пехота тоже залегла и вскоре начала откатываться к своим окопам на перекрестье дорог. Убитых и раненых они побросали. Ночью, как и в предыдущий раз, за ними пришли санитары или похоронщики. - Иван! - кричали они. - Не стреляй!

Мы так устали, что, не сговариваясь, позволили немцам беспрепятственно собирать своих убитых. Живых там уже не осталось никого. Мы это точно знали. Дело в том, что схватка с танками на насыпи и пехотинцами произошла до полудня, а весь остаток дня мы провели в перестрелке. Перестрелка порой доходила до наивысшего напряжения. И с той и с другой стороны. Патронов и мин не жалели. Их танки и наши ПТО тоже принимали участие в этой дуэли на дистанции.

И во время этой перестрелки мы, да их пули и мины тоже поучаствовали в этом, добили всех раненых немцев и венгров, которые в полдень еще копошились на нейтралке. Немцы и венгры, видимо, поняли всю бесплодность их усилий, которые только увеличивают потери с их стороны. Танки начали маневрировать. Прячась за постройки и складки рельефа, они начали отползать назад. Один за другим они покидали свои огневые и уже без выстрелов уходили за перекрестье дорог, в лощину. К вечеру бой утих.

Мы лежали в своих окопах усталые, измотанные, оборванные и голодные. Молча дожевывали сухари и припрятанные для такого случая куски хлеба. Кто курил, а кто чистил оружие, загоняли в полупустые диски последние горсти патронов, извлеченные из опустевших сидоров. Когда долго живешь на передовой, когда долго в боях, начинаешь безошибочно чувствовать не только характер боя, но и состояние после боя. И не только свою сторону, но и противника.

По звукам, которые доносились с той стороны, по маневрам их танков и той тишине, которая сразу установилась в окопах, стало понятно, что немцы и венгры понесли большие потери и что вряд ли в ближайшие часы соберут силы для новой атаки. Для перегруппировки и подвода резервов, без которых им с нами не справиться, в бой они не пойдут. А для всего этого нужно время. До ночи мы лежали в напряжении. Но когда их похоронщики вышли собирать трупы, стало окончательно понятно, что они до утра не пойдут.

Но до утра нам в окопах лежать не пришлось. В ночь с 17 на 18 декабря нас сменили. Я воевал с ноября 1943 года. Мог сравнивать. Так вот возможности 1943 года по сравнению с теми возможностями, которые мы имели в конце 1944-го, намного выше. Наше командование уже располагало значительными резервами и средствами усиления. Маневр проводился быстро, скрытно. И противник практически постоянно имел перед собою свежие силы и не мог им противопоставить ничего подобного. У них были танки.

Но у нас были прекрасные ПТО с опытными расчетами. Среди артиллеристов были такие снайперы, которым в бою только дай цель на несколько минут. Смена происходила так. Вначале прибыли офицеры новой воинской части. Потом роты. Набились в окопы так, что не продохнуть. В каждой ячейке по нескольку человек. А высунуться нельзя. Немцы и венгры· производили свою перегруппировку и, чтобы прикрыться, усилили из-за озера артиллерийский огонь.

Вообще немецкая так называемая пехотная артиллерия, или артиллерия поддержки, была еще одним «чудо-оружием» немцев. Это были артиллерийские подразделения, вооруженные различными системами, которые постоянно пребывали рядом с пехотой, непосредственно на передовой, и, естественно, реагировали на каждое изменение обстановки. И подчинены они были офицерам полка и батальонов, а иногда и рот. Немецкий пехотный полк, кроме каких-то особых полков, бьm, как и у нас, трехбатальонного состава.

В каждом батальоне три роты и так далее. В каждом батальоне, в свою очередь, в штате бьmа пулеметная рота - четвертая. Итак: в полку двенадцать рот. Но бьmи и еще две роты. Минометная и противотанковая. Минометная состояла из четырех взводов. Кроме 50-мм и 80-мм минометов, взводы имели на вооружении две легкие 75-мм гаубицы (дальность стрельбы 5600 метров). Две тяжелые 150-мм гаубицы (дальность стрельбы 5100 метров). Три 105-мм миномета.

Противотанковая рота тоже состояла из четырех взводов. Каждый взвод имел три 37-мм или 50-мм противотанковых орудия, легкий пулемет и части поддержки. Вот они нас там, в Киш-Веленце, и засыпали осколками. Из взводов люди выбывали в основном из-за осколочных ранений. Пока мы сменялись, похоронная команда убирала тела погибших наших солдат, сержантов и офицеров. Отдельно складывали немцев и венгров. Складывали в штабеля. Трупы их собирали не везде, а только там, где лежали наши. Когда мы возвращались в тьm, около шоссейной дороги я увидел три штабеля трупов. Совсем недавно я с частью своего взвода именно в этом месте прятался от ~ртиллерийского огня.

Теперь здесь было тихо. Я повернул к штабелям, обошел их. Лица, головы залиты кровью. Руки и ноги перебиты и лежали как бы отдельно от туловищ. В первом штабеле лежали русские солдаты. Наши, славяне. Во втором - немецкие. Ко второму штабелю сбоку было приложено еще два трупа. Видимо, наверх поднимать их было уже высоковато, тяжело. В третьем штабеле лежали венгерские солдаты. Трупы складывались так: по четыре в каждый ряд. В каждом штабеле лежало приблизительно по двадцать тел. Все убитые были сложены лицом вверх. Среди этих трех штабелей особо выделялся последний, где лежали венгры. На всех них были надеты темно-бежевые шинели. Наши и немиы были одеты в разное. Кто в чем. А вот венгры все в шинелях. Я смотрел на убитых, на своих товарищей, павших в бою, на немцев, венгров. Они мало чем отличались. Только формой. Остальное было одинаковым. Лица, перебитые руки и ноги, кровь.

По шоссе проходили тягачи. Сменялись на передовой и артиллеристы. Орудия нашего полка отводились в Гардонь. Смена проходила под рассеянным огнем немецких батарей из-за озера. Мы шли и рассуждали о том, что хорошо бы их там, за озером Веленце, сейчас было бы накрыть эскадрильей «горбатых». Но наших штурмовиков Ил-2 мы в эти дни не видели. Видимо, они были заняты ближе к Будапешту.

В Гардони, в штабе батальона, нас встретил новый ротный старший лейтенант Кокарев. Встречал нас и старшина Серебряков. Он отвел нашему взводу дом, позаботился о том, чтобы мы былй обеспечены всем необходимым, что нужно солдату, выжившему внелегком бою, который длился несколько суток подряд, днем и ночью. Я наблюдал за хлопотами старшины и потом спросил его: долго ли нам тут наслаждаться прелестями тыловой жизни? - Да нет, - сказал старшина тихо, явно заботясь о том, чтобы наш разговор не слышали солдаты. - Роту вывели на двухдневный отдых.

- Что, через два дня снова вперед? - Да, - сказал он. - Так что отдыхайте, набирайтесь сил. От старшины Серебрякова я узнал, что в окрестностях Гардони накоплено много артиллерии и танков. - Говорят, на подходе гвардейские минометы. Несколько колонн.

А мы атаковали без танков. Да и артиллерия не оченьто помогала. Правда, танки она отбила сразу, как только они появились. Но артиллерийские позиции за озером так и остались неподавленными. А от их огня мы понесли основные потери. Вечером мы, командиры взводов, собрались, чтобы обсудить свои проблемы. Мы пришли к выводу, что наша атака на Киш-Веленце особого смысла не имела.

Озеро Веленце - родниковое озеро. Расположено во впадине. В него впадает несколько речек. Длина озера 10-12 километров, ширина вдвое меньше. От дома, в котором расположился мой автоматный взвод, прямо в озеро были положены тесовые сходни. Вода чистая. По берегам заросли камыша. Умывались, зайдя на сходни прямо в воду, по пояс обнаженными. Уже попархивал снег, и снежинки таяли на наших спинах, как на спинах лошадей. После умывания до завтрака всегда оставалось несколько минут. Солдаты брились, подшивали чистые подворотнички. Бродили по берегу, смотрели за озеро. Там был противник.

Завтрак приносили всегда в термосах. В этот раз доставили даже горячий чай. Мы сразу почувствовали, что мы в тылу. Вкус чая мы успели забыть. Двадцать дней, пока наступали, пили воду. Набирали ее где придется. А тут - чай. Настоящий, крепкий, грузинский. С сахаром. После завтрака сдвинутые столы накрыли чистой плащ-палаткой.

Разрядили оружие. Осмотрели автоматные и пулеметные диски на предмет, нет ли где повреждений и хорошо ли работают пружины. Приступили к чистке и смазке основных частей автоматов и пулеметов. В ручных пулеметах чистили газовые камеры и поршни на штоке затворной рамы. Там обычно появлялся нагар. Пулеметы и автоматы в эти дни поработали много. Помкомвзвода старший сержант Менжинский с двумя солдатами сходил на пункт ротного боепитания и принес боеприпасы: патроны, гранаты, несколько новых запасных дисков для ППШ и «дегтярева». Противотанковые гранаты мы очень берегли. Носили их в вещевых мешках тщательно завернутыми в запасные портянки. Взрыватели и ручки укладывали отдельно, соблюдая все меры предосторожности.

Я с собою всегда носил одну противотанковую гранату. Лежала она в вещмешке. А две противопехотные, оборонительные ф-l, лежали в гранатной сумке. Они не раз спасали мне жизнь. Непосредственно перед боем еще несколько гранат раскладывал в нише окопа. После боя в Гардони и Киш-Веленце солдаты стали ценить противотанковую гранату РПГ -43, бережней относиться к ней. Те, кто раньше боялся ее метать, старались теперь освоить ее. Я, как командир взвода, всячески им в этом помогал.

Закончили чистку оружия, построились. Старшина осмотрел моих автоматчиков. В строю стояло двадцать три человека. Пятеро в эти -дни выбыли в санчасть по причине ранения. Убитых во взводе, слава богу, не было. Старшина Серебряков внимательно осматривал автоматчиков и сокрушенно качал головой. Называл некоторых по имени и говорил: - я ж тебе недавно сапоги менял! А у тебя опять подметка отвалилась!

- Ему осколок в каблук попал, товарищ старшина, - вступались за своего товарища автоматчики. - Осколок? - Старшина нагибался к изувеченному сапогу и качал головой. - Хорошо. Заменим и тебе. Некоторым старшина действительно заменял сапоги. Многие получили новые гимнастерки. Другие получили новые шинели. Рваные сапоги солдаты обязаны были почистить, помыть, просушить И сдать старшине. Только тогда он производил замену. Все уже понимали, что обмундировывают нас не для парада. За день до наступления взвод привел себя в порядок. Автоматчики отдохнули. Заполнили кисеты табаком. Написали домой письма. Мне писать было некому. Наступило 20 декабря. Шел снег, и слегка морозило. Вода у берегов замерзла. Озеро выглядело стальным. После завтрака стали спешно укладывать вещевые мешки. Старшина принес и выдал каждому двупалые рукавицы. Я сходил к командиру роты. Тот ничего определенного не сказал. Я вернулся и приказал взводу отдыхать. Многие сразу же улеглись спать.

Меня возмущало, что за эти два дня во взводе ни разу не появился ни командир батальона, ни кто-нибудь из офицеров штаба. Даже замполит батальона не зашел. Первый автоматный взвод то в составе своей роты, то вместе с соседней, второй, больше десяти дней и ночей вел тяжелые, непрерывные, изнурительные бои с противником, находился на самом опасном участке нашей обороны, а потом успешно атаковал вместе со вторым батальоном. Многие СQлдаты при этом отличились, особенно пулеметчики.

И к нам не зашел никто из офицеров батальона, чтобы хотя бы выразить благодарность за умелые действия. Равнодушие к людям бывает пострашнее предательства. Капитан Утешев буквально демонстрировал свое равнодушие к солдатам своего батальона, к офицерам уровня командиров взводов. Он посылал нас вперед без предварительной разведки. И это приводило к неоправданным потерям. Теряли, как всегда, самых лучших.

И все ему сходило с рук. Но, самое страшное, его манеру начали перенимать некоторые другие офицеры из его непосредственного окружения. Подошло время обеда. Мы снова сдвинули столы, расставили стулья. Для многих из нас этот совместный обед стал последним. Мы сели и принялись за кашу с мясом. После обеда ко мне подошел рядовой Николай Хохотова. Украинец. Из старых солдат, старожилов взвода. Он и возрастом был немолод - лет тридцати пяти. Я знал, что дома у него осталась семья: жена и двое детей. Очень аккуратный и исполнительный солдат. Воевал храбро, умело. Порой в бою проявлял исключительную отвагу и бесстрашие. Такие всегда были опорой взвода, его ядром. На таких равнялись молодые и пополнение. Смотрю, он вроде как не в себе. Я его спросил: - Ты что такой, письмо плохое получил?

- Товарищ лейтенант, сон мне плохой был. Будто падал я с крутого обрыва, и страх во мне такой, что невозможно вынести. Проснулся весь в холодном поту. До сих пор дрожу. Лучше бы спать не ложился. Обрыв такой, что конца-краю ему нет. Я, как мог, успокоил его. Но вижу: переживает, и мои слова мало его успокоили. - Чем я могу тебе помочь? - спросил я его. - Товарищ лейтенант, - говорит он, - если можно, разрешите мне завтра в цепи идти рядом с вами? - Разрешаю, - согласился я. - Иди рядом.

Такого автоматчика, как Николай Хохотова, иметь в бою рядом с собой для любого командира взвода хорошо. Во второй половине дня из штаба батальона пришел связной и передал, что меня вызывают в штаб. В штабе я встретил нового командира нашей роты старшего лейтенанта Кокарева. Он был болен. - Лейтенант- сказал мне капитан Утешев, - принимай роту. - Есть принять роту, - ответил я.

Командир батальона при этом даже не поинтересовался, в каком состоянии рота.А ведь наша первая рота не выходила из боев двадцать дней, понесла большие потери, которые не восполнялись. В строю к тому времени оставалось всего шестьдесят пять человек. Когда я покидал штаб, начштаба даже не сказал ничего о предстоящем наступлении. Не выдал даже топографических карт нового района, где предстояло вести боевые действия. Не сообщил никаких данных о противнике. Видимо, и на этот раз в штабе батальона никаких данных о противнике не было.

Вот такие порядки существовали у нас в батальоне при капитане Утешеве. Возвращаясь в свой взвод, я невесело смотрел по сторонам: вьшал снег, а наступать по снегу, да еще днем, значит нести дополнительные потери из-за того, что противник нас будет хорошо видеть на местности. Телефонной связи у нас в батальоне не было. Телефонные аппараты мы имели даже во взводах. И раньше, при прежнем комбате, связь всегда наводилась даже между взводами. А теперь не былоо проводов и аппараты бездействовали. Однажды мои автоматчики захватили несколько мотков телефонного провода. После боя я распорядился навести связь с НП командира роты. Но мои связисты вскоре вернулись и сказали, что ротный им приказал сматывать провод и больше с ним не появляться. Поэтому приказ о выводе роты на марш в сторону передовой я получил из штаба батальона через связного.

Здесь, на уровне рота-батальон, связи тоже не существовало. Перед маршем я собрал всех командиров взводов и передал им приказ командира батальона о моем временном исполнении обязанностей командира роты. Своим заместителем я назначил лейтенанта Петра Куличкова.

А старшего сержанта Менжинского назначил исполнять обязанности. командира автоматного взвода. Изложил суть приказа: маршем выйти к передовой в готовности к наступлению на населенный пункт Пакозд. Мы должны были обойти озеро Веленце слева и атаковать Пакозд с ходу. Передо мной на том совещании стояли трое: старший сержант Менжинский, лейтенанты Петр Куличков и Владимир Осетров. Лейтенанта Осетрова в нам в роту прислали после гибели Владимира Ведерникова. Теперь вторым стрелковым взводом командовал Осетров.

Гвардейские минометы дали залп в сторону немецкой обороны. Наш батальон развернулся в боевой порядок, в линию ротных колонн, и, набрав интервалы между взводами, развернулся в цепь. Наступали мы в таком порядке. На левом фланге нашей роты наступала вторая стрелковая рота старшего лейтенанта Сурина. Локтевую связь с нею обеспечивал третий стрелковый взвод лейтенанта Куличкова. Второй взвод лейтенанта Осетрова шел в центре боевого порядка нашей первой роты. Правым флангом рота придерживалась направления грунтовой дороги и края озера Веленце. Мы развернулись, когда уже начало темнеть. Снег продолжал сыпать. Мороз прижимал. Ночь опускалась быстро.

Впереди уже гремел бой. Какие батальоны наступали в первом эшелоне, мы не знали. Не знали и того, на каком рубеже, наращивая удар, мы должны были выйти в первый эшелон наступающих. Населенный пункт Пакозд расположен на северозападе озера Веленце. У самого озера проходит шоссейная дорога, которая связывает города Секешфехервар и Будапешт. Мы знали, что Секешфехервар - древняя столица Венгрии.

Наша рота правым флангом должна была держаться улучшенной грунтовой дороги, которая вела в Пакозд. Дорога шла берегом. Я шел в цепи на стыке второго стрелкового и первого автоматного взводов. Рядом шел Николай Хохотова. Я поставил его рядом в цепи, как и обещал перед маршем. Все это время он от меня не отходил.

Позади, в 5-6 метрах, передвигались связные от каждого взвода. Старший сержант Менжинский шел на правом фланге с первым отделением автоматного взвода. Мы наступали по частично убранным кукурузным полям. Вглядывались в ночь. Что там разглядишь. Обычно обстрелы начинались именно из таких полос, где можно спрятаться, затаиться. Стали приближаться к насыпи, где пересекались шоссейная и железная дороги. Впереди ярко полыхали пожары. Что там горело, неизвестно. Связи не бьmо ни с первым эшелоном, ни со штабом батальона. Никто не заботился об этой связи. Никого не выслали вперед. Над головами уже пролетали очереди трассирующих пуль. Еще днем я зашел на огневые к артиллеристам и там из разговоров со знакомыми офицерами, командирами взводов, понял, что левее нашей 4-й гвардейской стрелковой должна наступать 40-я гвардейская стрелковая дивизия.

Артиллеристы - народ осведомленный. И связь у них получше нашей, и перемещаются они на транспорте. у них больше возможности общаться с соседями. Возможно, впереди вел бой один из полков этой дивизии. Мы продолжали движение, не отклоняясь от заданного направления.

Придерживались грунтовой дороги. Когда наша рота вплотную приблизилась к шоссейной дороге, из копен, темневших слева от дороги, ударили пулеметы. Огонь велся по левому нашему флангу и по центру. Этого удара мы не ожидали, потому что находились в тылу первого эшелона. Откуда здесь немцы? Потом, уже когда бой загрохотал вовсю, стало понятно, что никакие это не копны, а тщательно замаскированные кукурузными стеблями танки. Над «копнами» взвились красные ракеты, и тут же заработали танковые пулеметы. Все произошло в тот момент, когда мои второй стрелковый и первый автоматный взводы вышли в открытое поле.

Как могло случиться, что нас, второй эшелон, фактически вывели под огонь немецких танков? Третий стрелковый взвод лейтенанта Куличкова немцы не заметили. Третий взвод оказался в глубине поля. А середина ротной цепи оказалась под огнем. В третьем автоматном отделении сразу же были убиты двое автоматчиков. В числе убитых оказался и Николай Хохотова. Трое получили ранения, в том числе и я.

Рота сразу залегла. Чувствуя, что ранен, я передал по цепи: - Лейтенанта Куличкова - к командиру роты! Куличков тут же приполз. Я ему сказал, что ранен и что он должен принять на себя командование ротой. Он спросил, куда я ранен. Пуля из танкового пулемета ударила мне в спину. - Проверь в каждом взводе, кто убит, кто ранен, - сказал я ему. - И веди ротУ дальше.

- Как тут поведешь? Видишь, что творится? - сказал он. - Прими правее, к грунтовой дороге. Там есть кюветы. Проползете это пространство перед танками по кюветам. Там уже и до Пакозда недалеко. А танки оставьте капитану Утешеву. И еще: постарайся предупредить старшего лейтенанта Сурина. Чтобы он знал, где стоят танки, и думал сам, как их лучше обойти. Это был наш последний разговор. Петя Куличков спросил: - Ну, как ты?

- Терпимо, - ответил я ему. Подошли санитары. Когда меня перекладывали на плащ-палатку, я успел увидеть, как к лейтенанту Куличкову подползли связные и он отдал им распоряжение. Нас, троих раненых, перенесли к скирде. Вскоре туда, к скирде, пришел старший сержант Менжинский. Он услышал, что я ранен, и прибежал навестить. Я ему сказал о дорожных кюветах. - Давай, Менжинский, веди взвод по этим кюветам. Другого пути нет. Мы с ним еще немного поговорили, и он пополз к своим автоматчикам. Так мы с ним расстались возле той скирды. Как оказалось, навсегда.

Пока нас перевязывали, солдаты принесли туда же, к скирде, убитых. В том числе и Николая Хохотова. Мне его было особенно жалко. Надо было его все же оставить со старшиной Серебряковым. Найти какой-нибудь предлог и оставить в тылу. Вскоре прибыла санитарная повозка. Нас погрузили на нее и доставили в полковой медпункт. Туда уже поступали раненые из других батальонов. Мне хотелось узнать, откуда они прибывали и как у них там шли дела. Но спрашивать у стонущих раненых, что да как, я постеснялся. Не до того им.

Нам срезали повязки, обработали раны, наложили новые повязки, сделали противостолбнячные уколы и начали готовить к перевозке в армейский госпиталь. Ночью пришли грузовики. Нас погрузили в кузова, и после двухчасового пути мы прибыли в полевой госпиталь в город Шабогард.

В госпитале я узнал, что 21 декабря 1944 года населенный пункт Пакозд был очищен от противника атакой стрелковых батальонов 8-го гвардейского стрелкового полка и 11-го гвардейского стрелкового полка. Дорога из Секешфехервара на Будапешт была перехвачена, немцы и венгры лишились важнейшей коммуникации, по которой перебрасывали подкрепления, горючее, боеприпасы, продовольствие в помощь все еще обороняющемуся Будапешту. Узнал я, что немцы несколько раз пытались контратаковать, чтобы отбить Пакозд и оттеснить наши роты от автомагистрали. Но их атаки отбивали. Однако артиллерия и минометы, установленные на окрестных высотах, продолжали вести огонь. Одной из мин, выпущенных из тяжелого миномета, были убиты одиннадцать офицеров и сержантов нашего батальона.

Случилось это так. Начальник штаба батальона собрал на батальонном КП командиров рот и взводов, чтобы поставить очередную задачу. Собрались они не в закрытом помещении, а во дворе. Видимо, их обнаружил артиллерийскцй наблюдатель. Среди убитых оказались мои боевые товарищи: исполняющий обязанности командира первой стрелковой роты лейтенант Куличков, исполняющий обязанности командира первого автоматного взвода старший сержант Менжинский, командир второй стрелковой роты старший лейтенант Сурин. Капитана Утешева во дворе во время постановки задач офицерам батальона не оказалось.

- После ранения под Пакоздом близ венгерского озера Веленце я попал в город Шабогард. Ранило меня в ночь с 20 на 21 декабря 1944 года. А 10 января 1945 года меня уже выписали из полевого госпиталя и направили в свой полк. Запомнилась мне фамилия начальника лечебного отделения полевого госпиталя старшего лейтенанта медицинской службы Просековой. Очень чуткий и внимательный врач. Выдала мне справку о ранении. Я ее до сих пор храню. На ней ее роспись: «Н. Просекова». В госпитале мне сказали, что вечером или утром должна прибыть машина из нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии. Машина при возила раненых. Иногда, когда шли бои, она за день делала несколько рейсов, а потом, когда на передовой устанавливалось затишье, - один раз в два-три дня.

Ждать машину я не стал. Вышел на дорогу. Сориентировался по трофейной топографической карте масштаба 1:200000, которую я захватил в бою в селе Гардонь. Решил идти пешком. Надеялся, конечно, на попутку. Но за время моего похода ни одной машины на дороге не показалось. Я шел и проверял точность венгерской топографической карты на местности: все населенные пункты и дороги оказались тщательно нанесенными на нее.

Во второй половине дня, пройдя 15 километров пути, уже к вечеру я вышел к шоссейной дороге. Вела она в Секешфехервар. Неподалеку увидел новенький истребитель Як-З, уткнувшийся трехлопастным винтом в грунт обочины дороги. Вероятно, самолет пытался сесть на асфальтовое полотно шоссе, но промахнулся и стал «на козла».

Признаков гибели летчика я не обнаружил. Моторная часть признаков горения не имела. Пробоин ни на фюзеляже, ни на крыльях тоже не было. Як-З опирался на три точки: на два колеса и на погнутые лопасти. Кабина пилота была открыта. От упавшего истребителя я отошел километра три, когда меня догнала колонна «Студебеккеров». Грузовики везли к передовой боеприпасы. Я обрадовался, поднял руку. Офицер, сидевший в кабине головного «Студебеккера », открыл дверцу.

Я подбежал к нему и предъявил свои документы. Пока старший автоколонны изучал мои документы, я сказал ему, что в декабре был ранен под Пакоздом и что находился на излечении в городе Шабогарде, а теперь добираюсь в свою 4-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Офицер вернул мне мои документы и сказал, что иду я в правильном направлении, что километра через три-четыре будет поворот на село Пакозд, а они проследуют дальше, на передовой командный пункт управления 46-й армии, который находится в селе Ловашберень.

Я посмотрел по трофейной карте: где этот Ловашберень? Оказалось, в 10-12 километрах от Пакозда, западнее. Вот куда наши ушли за то время, пока я валялся в госпитале. Узнал я, что штаб нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии находится в городе Бичке. - Садитесь во вторую машину. Там свободно, - распорядился офицер. Доехали до села Ловашберень. Старший автоколонны доложил оперативному дежурному о прибытии. Указал на меня: - Лейтенанта подобрали дорогой. Добирается из госпиталя в свою дивизию. Документы проверил. В порядке. Я поблагодарил офицера за его доброе отношение ко мне. И пошел в штаб.

Конечно, если бы меня в пути застала ночь, пришлось бы где-то искать ночлег. Неизвестно, как отнеслись бы к одинокому русскому офицеру венгры. Правда, у меня с собой был мой ТТ с шестнадцатью патронами. В полевом госпитале офицерам разрешалось иметь личное оружие. Не изъяли у меня и мой пистолет. Я зашел в штаб в тот момент, когда с передовой в оперативное управление пришло сообщение: к селу Ловашберень подходят немецкие танки.

Дежурный подполковник, которому я представился , принял это сообщение спокойно. Сказал, чтобы я ждал его возвращения здесь, в его комнате. А сам на автомашине помчался на артиллерийские позиции, находившиеся где-то неподалеку. Кроме меня, в комнате находилось несколько офицеров оперативного управления штаба нашей 46-й армии. Мы вышли на улицу. Все с тревогой всматривались и вслушивались в ночь. Вскоре за селом в поле загрохотало.

Вспыхнули зарницы. А по другой дороге из села спешно выезжала колонна с боеприпасами. Через несколько часов вернулся дежурный подполковник. Сразу же проверил мои документы. Меня накормили. Ночь я провел в смежной комнате, которая была отведена для отдыха офицеров. Утром в Ловашберень из нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии прибьши машины за боеприпасами. С ними я уехал в дивизию. А потом с офицером связи добрался до штаба своего полка и сдал документы. Когда я прибыл в свой полк для представления, в штабе на столе у делопроизводителя увидел документы погибших в боях в декабре 1944 года офицеров полка. Среди других лежало окровавленное удостоверение старшего лейтенанта Сурина, командира второй стрелковой роты.

Меня зачислили в резервную группу офицеров при штабе полка. Через двое суток меня направили в первый стрелковый батальон, в первую стрелковую роту к командиру старшему лейтенанту Кокареву. Он к тому времени тоже уже вернулся из госпиталя. Офицеры резерва исполняли обязанности курьеров связи. За ужином, когда все собирались за стаканом венгерского вина, рассказывали разные истории, в том числе о том, как однажды они хотели женить своего товарища на венгерке по имени Мария.

В резерве полка мы пробыли недолго. Бои шли жестокие. То в одном батальоне появлялась освободившаяся вакансия командира роты или взвода, то в другом. А я хотел вернуться в свою роту. Перед уходом в свой батальон я вышел во двор покурить. Во дворе увидел старика. На протезе, без правой ноги. Поздоровался с ним по-венгерски: - Сербус.

Он знал хорошо всех резервистов. Увидев во мне свежего человека, подошел и по-русски ответил: - Здравствуйте. Я спросил старика: где он потерял ногу? Старик мадьяр ответил, что в Первую мировую войну в составе австро-венгерской армии воевал на Юго-Восточном фронте. Раненного, его подобрали русские санитары, привезли в свой лазарет. Там русские врачи сделали операцию. У него уже началась гангрена. Ампутировали ногу. Дальше - плен. Сибирь. Там, в Сибири, научился говорить по-русски. Потом вернулся в родную Венгрию. Поселился в городе Бичке. Я собирался уже уходить, когда из дома вышла молодая венгерка. Я понял, что это бьmа его дочь Мария. Ее-то и хотели высватать офицеры за своего товарища. Конечно, это была шутка. Тот офицер уже отбыл на вакантную должность в один из батальонов 8-го гвардейского стрелкового полка. Я даже не поинтересовался фамилией того офицера, не стоило.

Венгерка обратилась к отцу на венгерском языке. Он, чтобы не вводить меня в смущение, ответил по-русски. Я понял, что она тоже знала русский язык. Одета она была затрапезно. Передник-фартук в пятнах. На голове черная грязная косынка, давно не стиранная. Лицо слегка испачкано сажей. Но была она стройна, высока, красива. Грязно выглядела она намеренно, чтобы к ней, замухрышке, не приставали со своей любовью русские солдаты и офицеры.

14 или 15 января, точно не помню, прибыл в штаб батальона. Там встретил своего связного Петра Марковича Мельниченко. Он нахqдился там, выполняя какоето поручение командира роты старшего. лейтенанта Кокарева. Он рассказал, что после гибели лейтенанта Куличкова и старшего сержанта Менжинского из санбата вернулся командир нашей роты старший лейтенант Кокарев. Мы поговорили о гибели наших товарищей. Он подтвердил, что Куличков и Менжинский погибли одновременно, сраженные осколками разорвавшейся рядом мины. Рассказал, что первая рота стала малочисленной и двух полнокровных взводов нет. Вторым стрелковым взводом по-прежнему командует лейтенант Осетров. Остальными - сержанты.

Штаб батальона находился за городом Бичке на высоте 213,3. Ниже высоты шла холмистая гряда до самых сел Ман и Джалебек. На высоте стоял дом и капитальные постройки из красного кирпича. Перед грядой холмов вправо уходила большая впадина и тянулась 3-4 километра до села Ман и высоты с крестом. На юго-восточных скатах высоты 213,3, где мы находились, в сторону города Бичке шли сплошные виноградники. Там же были построены винные погреба. Много погребов.

Протяженность этих виноградников с винными погребами составляла примерно 4-5 километров, а может, и больше. Вся земля, виноградники, фруктовые деревья, крыши погребов были покрыты снегом. Стояли трескучие морозы 20-25 градусов ниже нуля. Как в России. Где-то там, среди виноградников, проходила линия немецкой обороны. В штабе я представился новому начальнику штаба.

Сказал, что хочу вернуться в свою роту и возглавить свой автоматный взвод. Он выслушал меня, понимающе кивнул, но сразу ничего не ответил. Сказал, что со мной хочет поговорить исполняющий обязанности командира полка майор Зотов. Я зашел к нему. Представился: - Лейтенант Ткаченко. Прибыл из полевого госпиталя после излечения. - Понятно ваше желание вернуться к своим, - сказал майор Зотов, - но у нас появилась новая вакансия, очень перспективная. Ранило командира взвода полковой разведки. Я с минуту подумал - больше мне майор Зотов не дал - и сказал, что хочу вернуться к своим. Вернется из госпиталя лейтенант; Он во взводе свой. А я там буду в любом случае чужой и временный человек. Снова начнeтcя. передача должности и новое назначение. - Ну что ж, - сказал майор Зотов и пожал мне руку. - Удерживать не будем.

На КП первой стрелковой роты я застал всех офицеров, которые к тому времени остались в строю: командира роты старшего лейтенанта Кокарева и лейтенанта. Осетрова. Увидев меня, они обрадовались. Сразу стали решать, что делать с ротой. Когда я убыл, мой автоматный взвод фактически расформировали, распределив моих автоматчиков и пулеметчиков частично между двумя стрелковыми взводами, а частично и между стрелковыми ротами, где были большие потери. - Собирай свой автоматный взвод и принимай участок обороны, - сказал старший лейтенант Кокарев и указал на карте отрезок траншеи.

Потом пошли смотреть окопы. Оборона нашего стрелкового батальона тянулась по западным скатам холмов, обсаженных виноградниками. Везде внизу виднелись винные погреба. Старший лейтенант Кокарев сразу же ввел меня в курс дела: в погребах полно вина, до 24.00 их посещает наш батальон, а после 24.00 - немцы. - Смотри, - предупредил он меня, - чтобы ночью - никакой стрельбы. И правда, ночью на нейтральной полосе стояла поразительная тишина. Только иногда вдали поскрипывал снег под ногами солдат, отправившихся за вином. Ни немцы, ни мы, установив это негласное соглашение, не нарушали его ни единым выстрелом.

Так длилось до 13-15 февраля 1945 года. Я собрал свой взвод. Но перед этим пришлось вновь побывать в штабе полка у майора Зотова. - я же предлагал вам хорошую должность, а вы отказались. - Отказался. Хочу воевать со своими боевыми товарищами. - Я стоял на своем.

- Давно с ними на фронте? - С осени сорок третьего. Вместе были и под Никополем, и на Днестре, товарищ майор, - сказал я. И майор Зотов разрешил мне собрать свой взвод. По пути я зашел к полковым разведчикам. Они уже пронюхали, что меня к ним прочат взводным. Некоторых из них я хорошо знал. Расспросил, как ранило их лейтенанта. Пожелал, чтобы он поскорее выздоровел и вернулся к ним назад во взвод. Покурили и разошлись. Первым, кого я отыскал за пределами своей роты, был пулеметчик Иван Захарович Иванов. Обнялись, поговорили. Мы были рады видеть друг друга. Иван Захарович обрадовался еще сильнее, когда узнал, что я прибыл с приказом вновь восстановить автоматный взвод первой стрелковой роты. Сразу быстренько собрал свои вещички. А что солдату собраться? Как говорят, солдату собраться - только подпоясаться. Подпоясался Иван Захарович, перебросил через плечо свой ручной пулемет, навесил на плечо сумку с дисками и пошел за мной.

Некоторые командиры рот не хотели отпускать моих автоматчиков. Но я настойчиво напирал на приказ исполняющего обязанности командира полка майора Зотова, и в первый день во взвод вернулись семеро автоматчиков и пулеметчик Иван Захарович Иванов. Мы заняли оборону на правом фланге роты в окопах второго стрелкового взвода. Лейтенант Осетров сдвинулся левее. Ячейки роты сразу заметно уплотнились. Когда я ходил по передовой, собирая своих автоматчиков, встречался со знакомыми офицерами из других батальонов.

Как всегда в таких случаях, останавливались и обменивались новостями. Я всегда интересовался боем за Пакозд. Выяснилась такая картина. В наступление мы шли следуюшим порядком. Наш батальон наступал во втором эшелоне на правом фланге. Третий батальон - на левом. Нас поддерживала дивизионная и корпусная артиллерия, гвардейские минометы. Когда мы напоролись на немецкие танки, замаскированные в кукурузе, туда спешно перебросили часть ПТО. Они-то и разделались с «коробочками», не дав им выполнить никакого маневра, ни атаковать, ни уйти.

Роты в это время отошли к озеру Веленце и укрылись в кюветах. Два батальона 11-го гвардейского стрелкового полка, которые шли в первом эшелоне, обнаружили замаскированные танки и обошли их. О танковой засаде из первого эшелона тут же сообшили во второй. Радиосвязь между штабом полка и наступавшими во втором эшелоне вторым и третьим стрелковыми батальонами была. Но что произошло дальше, никто ничего толком сказать не мог. То ли из штаба полка не передали в наш батальон. То ли передали, но из штаба батальона в роты приказ не пошел. Почему? Это еще один вопрос, на который уже невозможно было ответить.

Немцы все продумали. Перед нами справа было озеро, а слева выступал глубокий рукав канала. Мы, хочешь не хочешь, конечно же пойдем в естественную горловину между этими естественными препятствиями. Горловину они контролировали танками. Перед танками расчистили секторы огня, вырубили кукурузные стебли, открыли перед собой пространство, Когда мы вышли на расчищенный участок, приняв его за убранное крестьянами поле, немцы открыли пулеметный огонь.

Пока мы шли по кукурузе, ни один из немецких танков не про извел ни единого выстрела. Связные еще могли бы догнать нас и предупредить об опасности. Никто к нам не пришел. Командиры рот вели своих людей прямо на немецкие танки. Эта история была единственной неприятностью, произошедшей в ходе боя за Пакозд. Вся дивизия рассказывала историю, произошедшую в тот день, когда бой уже утих. Стрельба уже утихала. В очищенный от противника Пакозд входили свежие стрелковые и артиллерийские части. По дороге шли тягачи- «Студебеккеры», тащили на прицепе передки, нагруженные снарядными ящиками, и длинноствольные противотанковые орудия. По обочинам в село входила пехота. Когда последний тягач повернул в переулок, на шоссе со стороны Будапешта появились немецкие танки. Пехота, завидев опасность, мигом очистила грунтовую дорогу и хлынула в камыщи озера Веленце. Офицер Закричал артиллеристам. Те услышали. Быстро, в одно мгновение, отцепили 57-мм противотанковое орудие, развернули его в боевое положение.

Танки тем временем замедлили ход. Орудие оказалось немного сбоку, так что расчету хорошо бьши видны бока немецких танков. Первым же выстрелом они подожгли головной танк. Огонь вели подкалиберными. На шоссе сразу возникла неразбериха. Немцы, видимо, не знали, что Пакозд уже оставлен их войсками, поэтому двигались без боевого охранения, открыто. После второго выстрела загорелся второй танк. Орудие стреляло из-за домов, и немцы не могли засечь вспышки выстрелов. Третий выстрел - и третий танк горит. Артиллеристы стреляли не спеша. Каждый раз командир расчета вносил поправки. Семь выстрелов - семь горящих танков на шоссе. Вся колонна была расстреляна за несколько минут. Немецкие танкисты выпрыгивали из горящих танков и бросались спасаться в камыши. А там, затаившись, сидела наша пехота. И вот когда танкисты достигли густых зарослей камыша, оттуда им навстречу с саперными лопатами выскочили наши пехотинцы. Ни одного не выпустили живым, всех изрубили лопатами.

Семь танков горели. Остальные открыли люки. Танкисты вышли на дорогу и подняли руки. Их окружили пехотинцы. И в это время появился «Виллис» командира корпуса. Из машины вышел генерал-майор Бобрук, командир 31-го гвардейского стрелкового корпуса. Другие говорили, что это был командующий 4-й гвардейской армией генерал-полковник Захватаев. Одним словом, когда генерал влетел на своем «Виллисе» в Пакозд, расчет уже цеплял свое орудие к прицепу тягача.

Им нужно было догонять своих. Основная колонна ушла. Они не заметили немецких танков и не услышали крика пехотного офицера. Генерал подошел к артиллеристам. Командир расчета, старший сержант, доложил ему. Генерал расспросил о подбитых танках, выслушал офицера-пехотинца и тут же, на дороге, возле орудия, вручил старшему сержанту орден боевого Красного Знамени, а остальным артиллериcтaм ордена Красной Звезды и Славы 111 степени. О подвиге артиллеристов я слышал несколько раз. Память у солдат на такие случаи крепкая. Обманывать не будут.

Будапешт был уже в двойном кольце. Танковые бригады 18-го танкового корпуса добивали отдельные группы окруженных немцев, перехватывая их на дорогах. Эта колонна уходила из Будапешта. Единственная дорога на отход проходила через село Пакозд. Немцы рассчитывали, что Пакозд еще в их руках. Но наш полк, а также ll-й гвардейский заняли село и, таким образом, замкнули внешнее кольцо окру.жения на этом участке. За немецкой колонной уже по пятам следовала группа наших танков. Но участь немецких танкистов решили артиллеристы всего лишь одного расчета. Моему автоматному взводу перед наступлением ночи часто приходилось выдвигаться на южную окраину города и занимать оборону на самоЙ окраине города Бичке. Город был выстроен на холмах и во впадине между этими холмами. Все коммуникации на ночь мы перекрывали.

Первый автоматный взвод перекрывал дорогу из города на высоту 213,3. Отдежурив ночь в окопах, утром мы снимались и уходили на высоту 213,3. Там занимали свои окопы. Рядом стояла 152-мм пушка-гаубица. На ночь наши окопы возле гаубицы занимал другой взвод. Утром, еще до нашего прихода, он уходил в свои окопы. Стояли морозы. Иногда - до 25 градусов ниже нуля. Временами теплело и шел снег. В ротах шутили: на венгерскую землю вместе с нами пришла и русская зима. Ночью в обороне на таком морозе никто не спал. Но если засыпали, то могли получить обморожение. И поэтому всю ночь приходилось ходить по траншее и беспокоить задремавших. Днем было проще. Видимость отличная. Взвод мой теперь состоял из двух отделений. Одно я отправлял на отдых в подвальное помещение. Там было тепло. Солдаты заваливались спать. Другое отделение тем временем несло дежурство в окопах возле гаубицы. Потом, через несколько часов, производили смену.

Шли дни. Из госпиталей один за другим возвращались солдаты моего автоматного взвода. Постепенно собралось и третье отделение. Еще одна 152-мм гаубица стояла на огневой во дворе, за кирпичной стеной. Та стена помогала и нам. Мы выбивали два кирпича, и получалась удобная во всех отношениях амбразура для ведения огня из автомата или ручного пулемета. Недалеко от гаубицы было замаскировано несколько танков. Танки американского производства - «Шерман».

Возле гаубицы лежали зарядные ящики. Зарядов у артиллеристов было мало, всего десять штук. Вес каждого из них - 43 килограмма. Увесистый «чемодан». Немцы с Арденнского фронта, где наступали наши союзники, перебросили в Венгрию несколько танковых корпусов, всего шесть танковых дивизий. Несколько танковых дивизий сосредоточились на участке от Эстергома до Бичке, чтобы пробить внешнее кольцо наших войск и вырваться через наши порядки к окруженной группировке в Будапеште.

На главных направлениях возможного прорыва были созданы противотанковые районы. Минные поля. Противотанковые дивизионы и полки. 57-мм и 76-мм орудия контролировали все дороги и подступы. За ними, в 4-5 километрах, гаубичные батареи калибра 122 мм и 152 мм. На нашем участке одна 152-мм гаубица стояла на прямой наводке. Мы держали оборону чуть ниже, охраняя орудие и расчет от возможного нападения немецкой пехоты. Пушка такого калибра - сила неимоверная. На полтора километра она буквально срывала башню тяжелого танка «Тигр». Так что на артиллеристов мы смотрели с уважением.

Иногда впереди, очень далеко, начиналось какое-то движение. Как потом выяснялось, это появлялись немцы, их танковые колонны. Артиллеристы открывали огонь. Я видел в бинокль, как в белом поле вспыхивали костры и ветер сносил в сторону черный дым. Это горели танки и бронетехника. Немцы снова откатывались. Близко их не подпускали. Населенный пункт Ман и высота с крестом от нашей высоты отстояла примерно на 3,5-4 километра.

В ясную солнечную погоду окраина Мана и высота с крестом были хорошо видны даже без бинокля. Немецкие танки прорвались к селу Ман, но там были остановлены нашей противотанковой артиллерией. Бои там шли каждый день. Участок обороны в окрестностях села Маи и на западных склонах высоты с ~eCTOM держали наши соседи, подразделения 4-й гвардейской армии. Немцы интенсивно обстреливали село из орудий и минометов. Гибло мирное население.

Мы тоже ждали танковой атаки немцев. Чтобы предотвратить возможный прорыв танков к городу Бичке, командование полка выдвинуло нашу роту немного вперед. Мы прошли примерно 2 километра и на выгодных скатах холмов начали окапываться. Трое суток мы долбили мерзлую землю. Позади наших позиций проходила лесополоса. Мы замаскировали наши траншеи кустарниками. Пошел снег и довел маскировку до совершенства. От села Ман по лощинкам и скатам в сторону нашей обороны проходила проселочная дорога. В первой половине дня по ней под конвоем наших солдат прошли колонны жителей села Ман. Шли они с вещами и домашним скотом. Мимо нашей траншеи, в сторону города Бичке.

К тому времени помощником командира взвода я назначил нового сержанта - Гордиенко Григория Львовича. И вот, когда шла очередная колонна мимо нашей обороны, мы с ним вышли из траншеи и стали наблюдать за движением эвакуируемых. Вышли из блиндажа и артиллеристы 45-мм орудия, которое стояло на огневой позиции на правом фланге нашей траншеи метрах в ста от нас.

Ночью они сходили за вином. Разговаривали громко, словно о чем-то спорили. И вдруг двое из них побежали к колонне венгров. Схватили за руку одну молодую красивую венгерку и вытащили из колонны. Потом подбежали к другой. Рядом с нею шел муж. Они подхватили ее под руки, а мужа оттолкнули в сторону, назад, в колонну. Женщину они потащили к блиндажу. Она сопротивлялась, отталкивала артиллеристов. Тогда муж снова выскочил из колонны, догнал ее и обхватил руками, давая понять, что он ее не отпустит от себя. Артиллеристы навалились на него и избили. Колонна замедлила движение, среди жителей раздался ропот возмущения. Колонна остановилась. Послышался плач, крики.

Артиллеристы, не обращая ни на кого внимания, тащили женщину к своему блиндажу. Намерения их были выражены совершенно определенно. Я несколько раз окликнул их, но они никак не отреагировали. Закричали мои солдаты, но и это никакого действия не возымело. Все происходило в зоне ответственности моего автоматного взвода. Я сказал своему помкомвзвода, чтобы взял с собой ППШ. Мы пошли к блиндажу, к которому с другой стороны карабкались и артиллеристы, толкая перед собой плачущую венгерку. Оттолкнули артиллеристов- от женщины. Она тут же метнулась к мужу. Тот весь в крови.

Артиллеристы с кулаками кинулись на нас. Венгерка их как будто уже не интересовала. Выпили они местного вина, видать, хорошенько. Я выхватил свой ТТ и дважды выстрелил поверх голов. Те присели. Заматерились. Видя, что их не берет, кинулись к орудию. До орудия бежать порядочно. Наша траншея ближе.

- Товарищ лейтенант, - сказал мне сержант Гордиенко, - они не остановятся. Мы побежали к своим окопам. Тем временем третий артиллерист побежал за своими товарищами. Догнал, начал их отговаривать. Но все у них кончилось потасовкой между собой. Орудие они развернули лихо, в один момент. Сноровка чувствовалась. Дослали в казенник снаряд - бах! Мы поняли, что ИХ просто так не остановишь. На дне моего окопа стоял станковый пулемет «Максим) И коробка с лентой, набитой патронами.

- Давай, Гордиенко, помоги! - крикнул я сержанту. Вдвоем мы живо подняли и установили на площадку пулемет. Я быстро вставил ленту в приемник, отвел рукоятку перезаряжания. Все, патрон в патроннике. Стрелять? Еще раз посмотрел, чем они там заняты. А солдаты уже кричат со всех сторон: - Стреляй, лейтенант! Заряжают второй снаряд! И правда, один копошится возле зарядных ящиков, а другой открыл затвор казенника.

Я навел пулемет на орудие. В прицеле оказалось колесо, станина и боковая часть щита. Дал короткую очередь поверх голов. Они присели и залегли между станинами. пушки. Вторую очередь выпустил по щиту. Сделал паузу. В это время из окопа встал командир расчета и крикнул, чтобы мы не стреляли. Но снаряд они уже успели дослать. Один из «кавалеров) встал, оттолкнул командира расчета и произвел второй выстрел. Второй снаряд лег за нашей траншеей. Вреда он никому не причинил, но разорвался значительно ближе первого.

На выстрелы из блиндажа выскочили остальные артиллеристы. Побежали к огневой. Схватили своих стрелков и потащили в блиндаж. - Отбой, Гордиенко, - сказал я сержанту. Мы опустили «Максим» В окоп. Делать нечего, надо идти докладывать о происшествии. Я пошел на КП командира роты и доложил старшему лейтенанту Кокареву о случившемся, в том числе и о своих действиях.

Вечером меня через посыльного вызвали на КП полка. И. о. командира гвардейского стрелкового полка майор Зотов выслушал меня. Потом стоявшего рядом командира батареи. Лейтенант-артиллерист чувствовал себя виноватым. Но второй очередью из «Максима» Я сильно повредил прицел «сорокапятки», по сути дела вывел орудие из строя. Лейтенант заговорил тверже, когда речь пошла о разбитом артиллерийском прицеле. Майор Зотов мгновенно успокоил его: - Обоих бы вас в штрафную ...

Я посмотрел на артиллериста и вспомнил его младшим лейтенантом. В начале апреля 1944 года мы освободили село Котовское. Это недалеко от станции Раздельной Одесской области. Точнее: между станцией Раздельной и Днестром. Бой за село начался с форсирования речушки Кучурган и штурма высот, на которых засели немцы. Бой длился ночью, днем, и только к вечеру село Котовское мы отбили. Сержант Кизелько огнем из своего «Максима» сразил расчет пулемета МГ -42. Этот пулемет не давал нам продвигаться вперед очень долго. И вот мы, наконец, зацепились за первые дома, начали продвигаться в глубь села.

Сержант Кизелько тут же передвинул вперед свой пулемет, установил его в саду рядом с сараем за первой улицей. Немцы постреливали из винтовок и пулемета. Потом затихли. И вскоре начали отходить. Я пошел к автоматчикам третьего отделения. Убедившись, что у них потерь не было, попросил махорки на закрутку. Я свернул цигарку и подошел к забору, чтобы раскурить ее. И в это время по улице загремела колесами артиллерийская батарея 45-мм орудий на конной тяге.

- Что ж так поздно выезжаете на огневые? - сказал я с укором расчету, который как раз в то время проезжал мимо. Один из артиллеристов ответил: - Коней ждали. - Вы коней ждали, а мы тем временем бой вели и закончили его без вас. С повозки соскочил младший лейтенант примерно моих лет и сказал: - Делать замечания людям, не подчиненным вам, не в вашей компетенции!

- А опаздывать к бою - это конечно же в вашей компетенции, - сказал я. Младший лейтенант посмотрел на меня, на мою изорванную гимнастерку, на раненых, которых мы сложилц возле плетня, ничего не сказал и пошел догонять свои орудия. Не знаю, узнал ли он меня там, на докладе у майора Зотова. Я узнал.

Наша стрельба, к счастью, никаких последствий не имела. Мы вышли из штаба полка и молча разошлись в разные стороны. На второй день расчет «сорокапятки» сменили другим. Бои на внешнем кольце окружения под Будапештом закончились 15-16 февраля 1945 года. Правда, к нам, на внешнее кольцо, иногда выходили прорвавшиеся группы числом до полка. Их окружали и, если они не сдавались, добивали из орудий и минометов. После боев под Будапештом по неизвестным нам причинам из полка выбыл капитан Утешев. Случай редкий, когда комбат убывал в другой полк или еще кудато. Мы так и не узнали, куда выбыл Утешев. На его место прибыл майор Бойцов.

Полк покинул свои окопы в районе города Бичке и переместился западнее села Ловашб.ерень с задачей: сдерживать натиск немецких войскна внешнем кольце окружения. В отдельные дни батальон потихоньку пополнялся. Но В основном за счет возвращающихся из госпиталей. Количество солдат во взводах доходило до 25 человек, а в стрелковых ротах - до 75. Командир 8-го гвардейского стрелкового полка перед строем рот первого стрелкового батальона представил нового командира батальона майора Бойцова. Первое впечатление у нас от нового комбата сложилось хорошее. Роты занимались боевой подготовкой, солдаты приводили себя в порядок. Дня через два майор Бойцов вызвал меня в штаб. Когда я вошел, он сидел за столом, заваленным бумагами.

На гимнастерке два ордена: Красного Знамени и Красной Звезды. Он внимательно выслушал мой рапорт. Спросил, как укомплектован взвод. Я доложил, что в автоматном взводе по списку 23 человека, на вооружении три ручных пулемета и двадцать автоматов. Затем спросил: способен ли взвод вести борьбу с немецкими танками? Я ответил, что с танками внепосредственной близости бой вести пока не приходилось. Но в каждом отделении имеется два танкоистребителя, и у них в вещмешках всегда лежит по две противотанковых гранаты. РПГ -43 имеются также у каждого сержанта и у меня. Одну запасную всегда носит мой связной. - Не боятся гранат ваши автоматчики? - Нет, не боятся, - ответил я. - Опыт применения уже есть.

И я рассказал об уличных боях. Там часто приходилось применять именно противотанковые гранаты, так как мощность противопехотных была слабоватой. - Вот что, лейтенант Ткаченко, - сказал комбат, - поручаю вам провести в вашей роте практические занятия по метанию РПГ-43.

Два приема: под гусеницу танка и на моторную часть. Времени на занятия я вам отвожу два дня. Если учесть,. что некоторые солдаты ни разу не держали в руках противотанковую гранату и надеялись, что никогда ее держать не придется, то времени мало. На следующий день после завтрака я собрал всех сержантов и танкоистребителеЙ. Их оказалось 18 человек. В селе, где мы стояли, немцы, отступая, бросили 105- мм штурмовое самоходное орудие. Оно стояло прямо на дороге в переулке с открытыми люками. Оставленные немцами блиндажи, дома, технику нужно было всегда проверять на предмет минирования.

Если у них было время, перед уходом они всегда все минировали. Самоходка, видимо, горела. На моторной части было много копоти. Хотя пробоин Я не обнаружил. Мин и растяжек тоже. Выстроил танкоистребителей возле самоходки. Потом мы ее осмотрели. Отрыли два окопа. Один в 15 метрах спереди. Другой на таком же расстоянии позади моторной части. Первое метание произвел сам.

Спрыгнул в окоп, зарядил РПГ -43 и метнул в правую гусеницу. Граната ударного действия. Я секунду проследил за ее траекторией и пригнулся за бруствер. Мои курсанты тем временем были отведены на безопасное расстояние и наблюдали за моими действиями из укрытия.

Раздался сильный взрыв. Мы подошли, начали осматривать результаты попадания гранаты в гусеницу. На одном из звеньев гусеницы, во всю его длину, виднелась трещина. - Вот и результат! - сказал я своим танкоистребителям. - При движении самоходки или танка поврежденная взрывом гусеница тут же разорвется от напряжения.

Потом перешли в другой окоп. Но на моторную часть гранату я бросать не стал. Загорится топливо. А рядом стояли сараи. Наделаем пожара. Поэтому гранату я намеренно перекинул на некоторое расстояние дальше. И она разорвалась на кожухе пу~и. - Вот так и бросайте. Если танк будет двигаться, цельтесь в кожух или в башню. Как раз попадете на моторную часть.

Пошли осматривать результаты взрыва гранаты. Кожух, толщина которого составляла полтора-два сантиметра брони, имел пробоину в диаметре около двух сантиметров с радиальными трещинами. Объяснил, что этого вполне достаточно, что толщина бронирования моторной части не превышает двух сантиметров. Такой взрыв на кожухе пушки никого не оставит в живых в самоходке. Практический показ метания гранаты РПГ -43 убедил солдат, что гранатой вполне можно вывести из строя, а потом и полностью уничтожить танк врага. Затем мы отработали приемы метания гранаты по дотам и амбразурам. В время показа я неудачно залег, меня взрывной волной подбросило вверх, при этом несколько мелких осколков пробили шинель и сапог. Царапины на теле пришлось перевязывать санинструктору.

Солдатам метать противотанковую гранату не пришлось. Их было мало в наличии. Берегли для боя. На второй день я выстроил всю роту. Тема занятий: метание ручной гранаты наступательного действия РГ -42. Спросил, показывая снаряженную для броска гранату: - Кто никогда не метал гранату РГ -42, поднять руки! Меня удивило то, что примерно половина моих автоматчиков подняли руки. Вот так! А я ходил с ним в бой и был вполне уверен в том, что все они умеют обрашаться с этой простейшей гранатой. Перед боем раздавал «карманную артиллерию». После боя проверял наличие.

Почти все гранаты всегда были израсходованы. Взрывы во время боя гремели по всему взводу. Когда сближались с противником, это, конечно, могли рваться и немецкие гранаты. Но я уже хорошо различал их по звуку и безошибочно мог определить, когда взрываются свои, а когда чужие. Конечно, многие автоматчики могли передавать свои гранаты товарищам, которые шли рядом и умели бросать гранаты.

Потому что за оставленную в окопе гранату я или командир роты могли строго наказать. Такие проверки проводились почти после каждого боя. Если, к примеру, я вдруг замечал, что какое-то отделение слабо применяло в бою «карманную артиллерию », проводил проверку. Опрашивал сержантов и солдат, осматривал окопы и маршрут движения солдата в бою. И если там находил брошенную гранату или потерянные части ее, то следовало наказание. Мои солдаты это знали. Брошенных гранат я не находил.

В бою гранаты гремели по всему фронту, занимаемому моим взводом. Значит, бросали те, кто умел. Не умеющих бросать гранату РГ -42 оказалось почти половина личного состава роты. Шел уже 1945 год. Мы прижали противника на последних его позициях. А у нас половина подразделений ни разу не бросали гранат! Начал показывать перед строем правила снаряжения гранаты и подготовки ее к броску. Вставил запал в кожух. Затем ввинтил трубку. Показал и объяснил, что перед броском, держа гранату в правой руке, рычаг запала необходимо плотно прижать к корпусу, затем расшплинтовать кольцо, выдернуть его и бросить в цель.

Разлет осколков РГ-42 не превышал 25 метров, а убойная сила сохранялась на расстоянии 5 метров. На огневой рубеж я выводил по одному. Впереди бьmа отрыта траншея. Гранату нужно бьmо забросить в траншею. Иногда она перелетала, иногда взрывалась с недолетом. После каЖдОГО броска шли смотреть результаты взрыва. Израсходовали больше ящика гранат.

Я предполагаю, что и после этих практических занятий некоторые из солдат так и не бросали гранаты в бою. Но таких после двухдневных курсов осталось значительно меньше. Гранату ф-l не метали. Ее нужно метать из укрытия. Разлет осколков - до 200 метров. Опасно. Отличие ф-l от РГ-42 состоит в следующем. Корпус Ф-l цельный чугунный, с ребристой насечкой по поверхности.

Во время взрыва по этой насечке она и разделяется. Если вес РГ-42 составляет 420 граммов, то вес Ф-l на 200 граммов больше. РГ-42 внутри корпуса имеет металлическую ленту, насеченную на квадраты. Лента плотно прилегает к оболочке корпуса. Затем идет заряд тротила. В заряд со стороны днища вставляется трубка запала. По прошествии двух дней комбат собрал командиров рот и стрелковых взводов. Мы докладывали. Он слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. После совещания дал задание каждой роте провести пристрелку оружия. Отстреливали, как мы выражались, упражнение на 100 метров по грудной мишени. На следующий день приказ майора Бойцова исполнили все роты. Вторую половину февраля 1945 года наш первый стрелковый батальон усиленно занимался боевой учебой.

В начале марта наш 8-й гвардейский стрелковый полк сменил свое место расположения, совершил марш в сторону города Секешфехервар. Батальон расположился в районе большой каменной мельницы. Мы занимали трехэтажное здание. Наша первая рота целиком расположилась в чердачном помещении этого просторного здания. Другие роты разместились по этажам. К тому времени наш батальон оброс порядочным обозом. Подводы, на которых перевозились минометы, пулеметы и хозяйственные грузы, прибывали и прибывали. Хозвзвод со своими кухнями, вошебойками, другим необходимым снаряжением и инвентарем вместе с лошадьми разместился в хозяйственных постройках мельницы и во дворе.

Перед маршем на Секешфехервар стрелковые роты получили пополнение людьми из Черновицкой области и районов Западной Украины. Обучать их уже не было времени. А не обученный основным приемам владения оружием солдат - это для подразделения настоящая обуза. Это пополнение. было оторвано от женских юбок нашими полевыми военкоматами. Они при немцах поддерживали бандеровцев и украинских националистов разных мастей. Многие из западников (так мы их называли) боялись идти в боевое охранение и не стеснялись своей боязни перед товарищами. Такого у нас никогда не водилось. Спрашиваю такого: - Почему отказываетесь идти в патруль?

- Боюсь, - отвечает. - Чего боитесь? Вы же не один идете, с товарищами. - А вдруг в плен попаду к немцам? А у меня дома семья. Жена, дети ... Что они будут делать без отца? - У ваших товарищей тоже дома жены и дети. Вон у Петра Марковича четверо! Кто за вас воевать будет! Насупится, молчит, глаза отводит. Дело-то в другом. Не хотели они служить в Красной армии и воевать за наше общее народное дело. Понимали себе - они народ другой ... Лучше бы их не присылали. Сколько было муки с ними! Среди стойких солдат вдруг появились нытики, паникеры. Переломить их психологию было не так-то просто. И возраст у них был немолодоЙ. Они постоянно общались между собой, в своем замкнутом кругу. Подойдешь, замолкают. Ну что это за солдаты? Только и думали о том, как бы поскорее на свою бандеровщину вернуться.

Прошли сутки, как мы обосновались на мельнице. Нужно былo провести разведку местности, чтобы роты вывести в поле и занять там оборону. Находиться так, в одном месте, стало опасно. Перед тем как выступить вперед, комбат собрал всех командиров стрелковых рот, а также командиров минометной и пульроты. Неожиданно на совещании через посыльного вызвали и меня. Смотрю, старшего лейтенанта Кокарева нет. Майор Бойцов мне тут же отдал приказ на временное исполнение обязанностей командира первой стрелковой роты. Оказывается, ротный опять заболел.

От мельницы ехали по шоссейной дороге. Потом с асфальта повернули на грунтовую дорогу. Остановились в лесополосе. Опять нас, офицеров, вызвали к майору Бойцову. Я бежал вдоль взводных колонн и смотрел в поле. Здесь совсем недавно шли бои. Кукурузное поле делилось полевой дорогой на две примерно равные части. На краю поля, у самого проселка, стоял сгоревший немецкий танк «Пантера». Майор Бойцов указал участок обороны первой роты, и я тут же побежал исполнять приказ. От танка взводные колонны повернули из лесополосы на открытый участок. Там, впереди, стоял наш подбитый Т -34. Следом за нашей первой ротой начали выдвигаться и другие. Командир минометной роты старший лейтенант Ксенофонтов, командир пулеметной роты капитан Прохоров и другие офицеры шли п.озади. Я все время оглядывался на подбитую «тридцатьчетверку».

Хотелось узнать, куда ей угодила «Пантера». Орудийный ствол немецкого танка был точно направлен в сторону Т -34. Заметил, как старший лейтенант Ксенофонтов поднял с земли фаустпатрон. Я его видел: валялся у обочины без гранаты. Ксенофонтов повертел его в руках и отбросил в сторону. А шедший следом капитан Прохоров поднял его. Я в это время забежал за танк Т -34, чтобы посмотреть пробоину. Отверстие в броне находилось на правой стороне башни рядом с орудийной маской. И в это время раздался выстрел. Прозвучал он в группе командиров. Там же шел и майор Бойцов. Они уже подходили к танку и поворачивали ко мне.

Майор Бойцов упал. Его подхватили на руки. Вся затылочная часть его была снесена. А что произошло? А вот что. Капитан Прохоров шел следом за комбатом. Поднял фаустпатрон и нажал на спуск. Заряд сработал, металлический фланец вышибло из трубки, и он угодил прямо в голову шедшего впереди майора Бойцова. Видимо, немец, сидевший здесь с этим фаустпатроном, гранату вставить не успел. Я потом ее искал - не нашел. Подбежал вестовой майора Бойцова, закричал: - Что вы с ним сделали!

Тут же подъехал командир полка полковник Панченко. Он приказал погрузить майора Бойцова на его пролетку, запряженную парой хороших коней и мигом вести его в медсанбат. Была еще какая-то надежда. Но когда я увидел рану, сразу понял, что комбат уже мертв.

Полковник Панченко отдал распоряжение, отменил проведение разведки местности офицерами батальона и ускакал на верховой лошади коновода. Не везло нашему батальону на комбатов. В бою под Талмазом погиб майор Лудильщиков. От руки подчиненного офицера, без злого умысла, из немецкого брошенного в бою оружия был убит майор Бойцов. В лице майора Бойцова солдаты и офицеры первого батальона видели опытного, отважного и мужественного офицера. У него была та редкая притягательная сила, которая объединяла лучших, выявляла в подчиненных лучшие качества. К нему тянулись люди. Он умел ценить людей и верил в них. Когда вестовой вернулся из медсанбата и сообщил нам, что майор Бойцов скончался, я спросил у него: кто из родителей остался у нашего комбата? Он ответил: - Мать.

Почему я спросил вестового о родителях? Наверное, потому, что мне всегда казалось, что, когда гибнет на войне солдат, самое большое горе испытывают его родители. А ведь у майора Бойцова, видимо, была и жена, и дети. Н о спросил я о родителях ... Каждый из нас осознавал, что может быть убит. Даже не в бою, а вот так, как майор Бойцов. Нелепо. Случайно. По сути дела от руки своего боевого товарища. И каждый из нас думал о том, кто будет о нем горевать.

Пока офицеры стояли и обсуждали случившееся, я прошел вперед от нашей подбитой «тридцатьчетверки», вышел снова на полевую дорогу и примерно в 150 метрах на обочине дороги в кукурузе увидел вторую сгоревшую «Пантеру». Это была классическая засада, рассчитанная на поражение колонны бронетехники противника. Обычно из такой засады поражался первый и последний танки колонны. Потом, в подставленные борта, среди неразберихи и хаоса внезапного боя, истреблялись другие машины. Но тут «Пантеры)) подбили всего лишь один наш танк.

После гибели майора Бойцова на должность командира первого батальона прибыл капитан Иванов, офицер оперативного отдела штаба 31-го гвардейского стрелкового корпуса. 4-5 марта 1945 года к нам подтянулись остальные батальоны нашего полка. С 6 по 15 марта наши войска вели ожесточенные бои. Немцы наступали. В бой бросили лучшие свои танковые дивизии из состава 11 и IV корпусов сс. Немцы атаковали в направлении села Гардонь и озера Веленце.

Мы стояли во втором эшелоне. А впереди все гремело и содрогал ось. Эскадрилья за эскадрильей туда пролетали наши штурмовики Ил-2. Видно было, как они там, впереди, над грядой высот, где засели остановленные немцы, выстраивались в огромное кольцо и штурмовали позиции противника. Иногда к ним подлетали немецкие истребители. Но их тут же отгоняли наши истребители. Иногда «Мессершмитты» попадали и под очереди пулеметов и пушек наших штурмовиков. Видно было, как стреляли немецкие «эрликоны». Мы с ними уже имели дело, когда атаковали немецкий аэродром под Ивановкой.

Но наши самолеты тоже несли потери. Один Ил-2 загорелся и упал, перелетев нашу траншею. Никто из экипажа не успел выброситься на парашюте. Слишком маленькой была высота. Самолет ударился в землю. Но вначале не взорвался. Пожар начался примерно через минуту. Что произошло с летчиками, я не знаю. Связисты, прокладывавшие в то время кабель неподалеку, говорили, что пилоту и стрелку-радисту удалось спастись. Другие говорили, что все погибли.

Я потом ходил к упавшему штурмовику. Ил-2 сел на брюхо. Шасси выпустить не успел или не смог. Сел, можно сказать, удачно, не повредив ни крыльев, ни фюзеляжа. Те же связисты рассказывали, что приезжали летчики этого экипажа и техники и что-то искали в кабине. Как будто нашли там ордена Красного Знамени и Красной Звезды.

Впереди, километрах в трех от наших окопов, тянулась гряда высот. Там немцы укрепились, зарыв в землю свои танки. У подножия высот стоял в обороне наш первый эшелон. Стрелковые батальоны и самоходные артиллерийские установки СУ-I00. На всю видимость пространства, открывавшегося перед нами, простирались кукурузные поля и редкие между ними скирды соломы.

Однажды утром после непродолжительной артподготовки наши стрелковые роты первого эшелона при поддержке дивизионов СУ-I00 и штурмовиков Ил-2 поднялись в атаку. Верно сказано: каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. И мы в тот раз атаку нашего первого эшелона вынуждены были наблюдать с расстояния пушечного выстрела. Самоходки бьmи пушены вперед. Пехота пошла за ними, как за танками. Но ведь СУ-I00 не такая маневренная, как даже наши тяжелые танки КВ и ИС, не говоря уже о Т -34. Самоходки обычно продвигаются позади атакующих и подавляют огневые точки противника. Потеряв несколько замечательных боевых машин, которым в других условиях и обстоятельствах цены нет, наши батальоны вынуждены были отойти на исходные. А сколько там, на нейтральной полосе, осталось нашего брата, пехотинца, истерзанного пулями и осколками, об этом можно было только догадываться.

Самоходчики из подбитых машин собрались возле скирды соломы в километре от нашей траншеи. Я наблюдал в бинокль за всем, что там происходило. Солдаты тоже все сидели на брустверах и обсуждали увиденное. Я видел, как они расстроились после неудачной атаки. Все понимали, что там произошло только что. К скирде подошли из тыла два грузовика. На кузова начали грузить раненых. Потом, уже после войны, я прочитал, что оборону между озерами Балатон и Веленце поддерживали танкисты 18-го танкового корпуса генерала п.д. Говоруненко, 23-й танковый корпус генерала А.О. Ахманова и 1-й гвардейский механизированный корпус генерала И.Н. Руссиянова. Спустя некоторое время моих автоматчиков так и сдуло с брустверов. Немецкие наблюдатели-корректировщики, видимо, обнаружили нашу траншею.

Отбив атаку, они, как всегда, готовились к своей. И вот завыл шестиствольный миномет, «ишак», как его называли солдаты, и серия снарядов разорвалась перед нашей траншеей. Они не долетели совсем немного, метров двадцать-тридцать. После мы ходили к тем воронкам. Внизу, наполовину в земле, торчали искореженные корпуса разорвавшихся снарядов. Десять дней и ночей длилось сражение наших войск с немецкими танковыми дивизиями СС. 15 марта обстановка изменилась. Мы это увидели из своих окопов второго эшелона. А на следующий день началось наступление. Мы увидели, как на высотах плотной стеной рвались снаряды. Потом туда понеслись штурмовики. Но мы простояли на месте еще несколько суток.

21 марта начали выдвигаться вперед. Шли всю ночь и под утро оказались на юго-восточной окраине города Секешфехервар. Мы уже выдвинулись в первый эшелон и в любую минуту готовы были вступить в бой. Наш первый батальон занимал исходное положение на юго-восточных склонах высот. Перед нами лежали городские кварталы. Моя первая стрелковая рота отрыла окопы у подножия пологого склона, засаженного виноградниками. Мы хорошо просматривали и простреливали перекрестье шоссейной и железной дорог с полосатой будкой между ними. Вдали, за насыпью, виднелся аэродром, постройки, ангары. В трофейный бинокль я вел постоянное наблюдение за перекрестьем дорог, за железнодорожной будкой и видимой частью аэродрома.

Во второй половине дня началась наша танковая атака. Атаковали «тридцатьчетверки». Появились они неожиданно, со стороны аэродрома. Шли развернутым строем, стреляя из курсовых пулеметов. Они сразу прижали немецкую пехоту. Почему наши танки атаковали без пехоты, не знаю. Но атака у них получилась лихая и жестокаЯ. Если бы в ней участвовала пехота поддержки, они бы не смогли так маневрировать. Вот они уже достигли траншеи, пошли вдоль линии окопов. Началась «утюжка». Те, кто остался в окопах, были раздавлены гусеницами и завалены землей. Те, кто выскочил и побежал в тыл, попадали неминуемо под огонь курсовых пулеметов. Особенно запомнился Т -34, который действовал на правом фланге.

Он был ближе остальных к нам. Вот наехал на участок траншеи, где, под перекрытием, спряталась группа немецких пехотинцев. Остановился и тут же резко развернулся на правой гусенице, потом на левой. Песок и дерн фонтаном вылетали из-под гусениц, отполированных до блеска. Танк даже немного осел. Сколько немцев осталось под его гусеницами, неизвестно. Несколько солдат в расстегнутых шинелях выскочили из-под обломков перекрытия. Т -34 тут же настиг их по одному: одного, другого, третьего. Всех по очереди подмял гусеницами. За траншеей танки прибавили ходу, и мы видели, как они догоняли немцев.

Когда танкисты расправлялись с остатками немецкой пехоты, из-за железнодорожной будки выехала наша полуторка и на предельной скорости понеслась в сторону наших атакующих танков. Зачем она туда поехала, неизвестно. Возможно, понадобились какие-нибудь запчасти для двух «тридцатьчетверок», которые неподвижно стояли среди разрушенных немецких окопов с открытыми люками.

Все это время немецкая артиллерия молчала. Видимо, противотанковых орудий на этом участке у них не было. А из минометов стрелять они опасались, чтобы не поразить свою пехоту. Но полуторку они засекли сразу и дали залп из реактивных минометов. Мгновенно машина, мчавшаяся по шоссе, исчезла в разрывах и клубах дыма. Но вскоре снова вынырнула из разрывов и на прежней скорости продолжала движение по шоссе. Постепенно бои в городе сместились к западным окраинам. Секешфехервар был взят 22 марта 1945 года. На Балатоне шли бои. Но теперь, после потери Секешфехервара, немцы начали отходить и занимать новые позиции, теперь уже на линии австро-венгерской границы, по реке Раба.

Мы шли по только что отбитому у немцев Секешфехервару ночью. Полк перебрасывали вперед. Когда проходили мимо старинного кладбища, я обратил внимание на то, что многие надгробные памятники были разрушены, а склепы вскрыты. То ли грабили и увозили, то ли здесь проходила их линия обороны и склепы использовались как блиндажи. За городом на рассвете нас встретил голый пейзаж. Сплошной пустырь, засыпанный галькой и гравием. Ни одного дерева. Теперь наш маршрут пролегал на город Мор, на винную столицу Венгрии. Мы передвигались на правый фланг по фронту нашей 46-й армии. Маршем прошли Мор и повернули на запад.

23 марта днем нас догнали наши полевые кухни. Мы остановились на привал. Подзаправились горячей кашей, отдохнули. И во второй половине дня поступил приказ: перейти в наступление. Мы развернули роты и цепями пошли вперед. Иногда локтевой связи между батальонами не бьшо. На западе Венгрии села крупные, и все они отдалены друг от друга на 10-12 километров. Батальоны получали приказ войти то в одно село, то в другое. Все пространство мы прочесать не могли. В каждом·селе католический костел. До вечера мы миновали два крупных населенных пункта и стали входить в третий. Впереди был виден шпиль костела.

Я вел свой автоматный взвод. Старший лейтенант Кокарев к тому времени уже вернулся в строй. Мы рассредоточились на огородах и в садах на трех усадьбах. Солдаты и сержанты, радуясь остановке, стали приводить себя в порядок. Кто умывался, кто перебирал свой вещевой мешок. Имущество свое и оружие расположили в канавах на задах огородов. Я вошел в средний дом, чтобы попросить воды умыться. Хозяева, венгр и венгерка, оказались дома. Я жестами стал объяснять им, что мне нужно: несколько раз провел ладонями по лицу и шее. Рядом со мной стоял мой связной Петр Маркович Мельниченко. Он набрал воды в котелок, вышел во двор и стал умываться. А мне хозяйка вынесла эмалированный таз и налила в него воды. Она, конечно, сразу поняла, что я офицер. Стала за мной ухаживать. Умылся. Стал вытирать лицо полотенцем. И в это время послышался вой авиационных моторов.

- Воздух! - закричал кто-то из солдат. - Да это наши! - успокоили его другие. Но на село налетели немецкие штурмовики «Фокке-Вульф». В последнее время немцы эти тяжелые истребители чаще использовали как штурмовики. Над домом, где мы остановились, послышался свист сброшенных бомб. Я стоял на пороге и наблюдал, как бомбы пролетали над домом. Их сносило в сторону. Тому, кто на фронте не первый день, понятно, что эти бомбы нам не страшны, они взорвутся где-то неподалеку, но всё же не рядом. Я быстро натянул на голое тело гимнаGтерку. В это время раздались взрывы. Целая серия. Из дому выскочила венгерка, схватила меня за руку, стала что-то кричать.

В глазах и интонациях ее голоса было потрясение, ужас. Она прижалась ко мне, обхватила руками, и я чувствовал, как она вся дрожит. Рядом «тоял мой вестовой. Конечно, появление немецких штурмовиков под вечер, в конце нащего марша, было неожиданностью. Днем мы не видели ни одного немецкого самолета даже на горизонте. Самолеты появились тогда, когда в село втянулся обоз, весь наш батальонный конный транспорт с кухнями и необходимым запасом боепитания.

В селе стоял католический собор. Возле него не разорвалось ни одной бомбы. Атаковали тем не менее именно центр села. Многие дома венгров оказались разрушенными прямыми попаданиями, многие сгорели. Под бомбы «Фокке- Вульфов» попал командир пулеметной роты капитан Прохоров. Когда самолеты начали заходить в первую атаку, он вскочил на своего коня и начал спешно разгонять транспорт по проулкам. Ездовые, к счастью, еще не успели распрячь лошадей. Одна из бомб разорвалась неподалеку от него. Осколок попал в ногу, раздробил кость. Вот не помню, миновали осколки его коня или тоже изувечили. Конь у него был хороший. Солдаты сняли его с седла. Прибежали санитары. Тут санитарам много было работы. Перевязкой и оказанием первой медицинской помощи занимались не только они, но и те из солдат, кто хоть немного разбирался в этом.

Перевязывали и своих раненых, и венгров. Сильно пострадал и конный транспорт. Было ранено две или три лошади, которых пришлось тут же добить. Немецкие штурмовики улетели, и хозяйка отпустила меня. Вышел из дому хозяин и наблюдал за хозяйкой. Потом подошел ко мне, положил руку на мое плечо и что-то тихо сказал по-венгерски. Я оделся. Мы с Петром Марковичем пошли осматривать взвод. Никто из наших не пострадал. Бомбы разорвались через два дома от нас. Одна угодила в хлев, где стояла корова. Животное погибло.

Недолго мы там простояли. Вечером приказ: первый стрелковый батальон вьщвинуть вперед. Уходя, я через переводчика, солдата-молдаванина, спросил хозяйку в присутствии хозяина (он теперь от нее не отходил): почему во время налета немецких самолетов она бросилась ко мне? Мой переводчик медленно, с трудом подбирал знакомые слова.

С румынами он беседовал свободно, а тут все-таки другой язык. Она ответила, смущенно улыбаясь, что, когда из окон полетели стекла, она сильно испугалась. Вот и все. Мы попрощались. Уже на улице она указала на выбитые стекла домов. Действительно, почти нигде не осталось целого окна, все чернели пустотой. На костеле нашли брошенный радиопередатчик. Координаты передали оттуда. Корректировщик исчез. 25 марта наш первый стрелковый батальон после ночного марша остановился на берегу одного из каналов реки Раба. Уже встало солнце и хорошо припекало, когда я расположил свой автоматный взвод на откосах дамбы. Укрыться особо негде. Кругом ровный откос, поросший редким кустарником. Надо окапываться. Солдаты попадали на землю. Многие мгновенно уснули. Смотрю, прибыла кухня.

И я подумал: ладно, пусть полежат, позавтракаем и тогда начнем окапываться. Но тут прибежал связной: срочно вызывает командир роты. Старший лейтенант Кокарев отдает такой приказ: вне очереди накормить взвод горячей пищей и пешим порядком отбыть в расположение штаба полка, который находится в 6 километрах от канала. Мы направлялись для несения службы по охране штаба полка. Мы быстренько позавтракали, помыли котелки и ложки, уложили их в вещмешки, построились и тронулись В обратный путь. Шли ускоренным маршем. Через час были на месте. Населенный пункт, в котором расположился штаб полка со своими службами, походил не на деревню, а скорее на хутор. Всего десять-пятнадцать дворов. Непривычно для этой местности. В центре отдельный особняк, построенный из красного кирпича. Здание капитальное, с подвалами. В восточной части хутора господский пар к с водоемами.

О прибытии взвода я тут же доложил начальнику штаба полка майору Морозову. Это была вторая наша встреча. Первая - перед рекой Прут. Он приказал организовать круговую оборону штаба полка. В те дни, когда мы быстро продвигались вперед, за нашими спинами оставались разбитые немецкие и венгерские части. Иногда довольно большие группы, с танками и транспортом. Они стремились выйти к своим, к новому рубежу обороны по австро-венгерской границе. Блуждающие группы были опасны.

Особенно для наших тылов. Всего несколько дней назад мы наблюдали такую картину. Параллельно нашему продвижению вперед, когда мы уже двигались колоннами, отступала немецкая колонна. Разведка быстро ее засекла. Дивизион «Катюш », который двигался вместе с нами, тут же развернулся в боевой порядок, дал несколько залпов, и немцы начали выходить к нашей дороге с поднятыми руками. Но сдавались, как правило, не все. Мелкие группы продолжали идти на запад.

Я быстро составил постовуж ведомость. От каждого отделения на трехсменные посты выделил по три автоматчика. Пост выставил у входа в штаб полка. Первое и второе отделения расположил подковой с северо-востока. Третье отделение окопалось на южной стороне. Ручные пулеметы расположил в центре отделений. В каждом окопе по два автоматчика. Один наблюдает в своем секторе, а другой тем временем отдыхает. Полнопрофильные окопы были отрыты уже через пятьдесят минут. Таким образом, уже через два с половиной часа после получения приказа мы приступили к охране порученного нам объекта. Я обошел все окопы. Брустверы были тщательно замаскированы, так что со стороны их не разглядеть. Убедившись в том, что вокруг штаба прочно занята оборона, пошел докладывать майору Морозову.

В самом большом зале стояли столы, принесенные, как видно, из других комнат дома. На столах лежали топографические карты. Над картами склонились офицеры. Их здесь было пять-шесть человек. Я знал только двоих: начштаба полка майора Морозова и его заместителя капитана Чугунова. За столами, расставленными вдоль стены, работали радисты. Работа штаба, как я понял, пока находился там, была организована следующим образом. Одна радиостанция работала со штабом дивизии. И одна топографическая карта имела другой формат, и пометки на ней наносились более масштабные. Другая радиостанция (с картой к ней) работала непосредственно на командира полка.

Третья - с командирами стрелковых батальонов. И одна топографическая карта была предназначена для того, чтобы управлять нашими батальонами. Здесь были пометки всех передвижений, а также намечаемых задач. Рабочую обстановку излагаю по памяти. В записях об этом ничего нет. Если в чем-то ошибаюсь, то незначительно. Радиостанции принимают закодированные сообщения, записывают их столбиками цифр. На отдельных листках.

Тут же, на листках, указывают дату и время передачи. Офицеры работают с картами и раскодированными сообщениями, наносят на карты условные знаки и обозначения. Тут и движение пехоты, и танков, и артиллерии. Как своих, так и противника. Потому что сюда, в штаб, стекаются также все разведданные. Все радиостанции имеют свои позывные. Начальник штаба полка всегда над картой, если бой ведет хотя бы один батальон. Он тут же планирует развитие боя, перспективу дальнейших событий, с учетом участия в них танков, артиллерии, авиации и других средств усиления. Все это делается на отдельной карте.

Впервые я имел возможность наблюдать работу штаба полка. Большая работа. Вечером нас сменили. Мы отбыли в свою роту. Тут необходимо дополнить. Для организации связи в полку имелась рота связи. В нее входили кабельнотелефонные взводы и радиовзвод. В бою полковые связисты тянули кабель и обеспечивали связь от штаба полка к КП командиров батальонов. А уже командиры батальонов, в свою очередь, обеспечивали связь с ротными. То есть сверху вниз. Таким образом, командир полка и начальник штаба полка имеет постоянную связь не только с комбатами, но и с командирами рот и взводов. Потому что командиры рот обязаны иметь телефонную связь со взводами. В наступлении с командирами батальонов связь чаще всего поддерживалась с помощью радиостанций. А в роты и взводы прибегали посыльные, связные. Карты нам, командирам взводов, выдавали масштаба 1:2500 или 1:5000. На них все населенные пункты, реки, овраги, дороги и отдельно стоящие дома наносились довольно точно. Так что мы были обеспечены хорошими картами. И связь у нас была налажена хорошо. Хотя радиостанций не хватало. Даже командиры рот их не имели, не говоря уже о взводах. А немцы рации имели даже в небольших подразделениях.

26-27 марта 1945 года наш батальон вывели вперед и с ходу бросили в бой с задачей атаковать во фланг немецкой обороны на реке Раба. Река Раба - это не только река, а еще и многочисленные ее каналы. Сооружены они были с целью орошения окрестных земель. Наша рота вышла к населенному пункту. Шли цепью. Охватили село. Немцы открыли огонь. Мы нажали из пулеметов. Нас поддерживали минометчики. Начали продвигаться вперед, прикрываясь своим огнем. И немцы вскоре отошли, так и не приняв настоящего боя. Мы миновали село. Вышли к каналу, через который проходил мост. Перед мостом увидели наши танки Т -34 и несколько «Шерманов». Они двигались вдоль канала к мосту. Туда же шли и мы.

«Шерманы» наши танкисты не любили. Поставляли их нашей армии американцы. Танкисты называли их по-разному: «гроб на четверых», «могила на четверых». Все калибры немецких противотанковых пушек свободно пробивали броню американского ленд-лизовского танка. Вооружен он 76-мм пушкой И двумя пулеметами. Да еще бензиновый двигатель. Танки «Шерман», обгоняя нашу роту, устремились к мосту. Мост земляной. По сути дела дамба. Но внизу со шлюзами, сделанными из бетона и железа. «Шерманы» промчались по мосту, на спуске повернули влево.

Они шли по дороге. Открыли свои правые борта. И тут же послышались орудийные выстрелы. Кто стрелял, мы не видели. Но стреляли прямо по фронту. Переправу «Шерманов » прикрывал наш Т -34. Он шел медленнее и, когда послышались орудийные выстрелы, остановился перед мостом.

Как всегда после боя, вся картина схватки раскрывается потом. Что произошло? Немецкие артиллеристы до подхода наших танков возле животноводческой фермы, стоявшей напротив моста, замаскировали два 75-мм противотанковых орудия. И эти пушки с расстояния не более 300 метров, считай, в упор расстреляли наши танки. Как дальше действовал экипаж «тридцатьчетверки» ? Позиции немецких ПТО они обнаружили мгновенно, по дульным вспышкам. И сразу же произвели два выстрела.

Оба - исключительно точно. Мы потом осмотрели позиции немецких артиллеристов. Воронки осколочных снарядов, выпущенных экипажем Т-34, еще дымились. Вокруг орудий лежали тела немецких артиллеристов. Спасся ли кто из прислуги, неизвестно. Я обратил внимание на одно из орудий. Оно лежало с искореженным щитом, разбитым прицелом вверх колесами. Рядом лежали четыре трупа немецких артиллеристов и разметанные взрывом ящики со снарядами. Готовились к долгому бою. Правда, надо отдать должное, стреляли они точно, действовали быстро. За одну минуту - взвод наших танков.

Второй взвод оказался в момент поединка немецких артиллеристов и наших танков ближе всех к мосту. Они поспешили на помощь танкистам. Все три· «Шермана» горели. Особенно сильно разгорался первый. Из подбитых танков выбирались танкисты: Покидая танки, они включали аварийные огнетушители. Вскоре и в первом танке пожар ослаб. Из двух танков, шедших следом за головным, быстро вытащили всех танкистов.

Наши стрелки за некоторыми залезали даже внутрь машин. Вытаскивали раненых и убитых. Затем кинулись спасать экипаж первого танка, который особенно сильно пострадал. В него немцы выпустили несколько снарядов. В первом танке сгорел механик-водитель. В других экипажах тоже были убитые. Их поразило осколками брони в момент, когда бронебойные болванки пробили борта танков. Раненым танкистам наши санитары тут же оказали первую медицинскую помощь и отправили в медсанбат.

Мы вышли к позициям немецких артиллеристов возле животноводческой фермы. Немецкая пехота покинула свои окопы, не приняв боя. Видимо, выстрелы нашей «тридцатьчетверки» про извели на них сильное впечатление. Они отошли на другие каналы. Наш Т -34 остался возле моста. У танкистов бьmа задача захватить мост. Они его захватили. И «тридцатьчетверка» теперь охраняла его до подхода основной колонны. К концу дня мы подошли к другому каналу. Он пересекал наш путь вперед. За каналом виднелось венгерское село с колокольней костела в центре. Мы выслали вперед охранение. Солдаты. поднялись на насыпь. И тут по ним из села открыли огонь. Пулеметы стреляли с колокольни и из окон крайних домов.

Я взял один из пулеметов, установил его на насыпи канала и начал обстреливать колокольню. Вскоре огонь с колокольни стал утихать .. Перенес пулемет на новую позицию и повел огонь по домам. Стрелял зажигательными и трассирующими, чтобы видеть свою трассу и попадания. Крыши домов сразу задымились, а минуту спустя там уже полыхали пожары. Стрельба из села сразу прекратилась.

До наступления ночи мы успели окопаться вдоль канала. В темноте вдоль наших окопов разорвал ось несколько мин. Немцы и венгры обстреляли нас из минометов. Это была пристрелка. Мины разорвались с перелетом. Никто из наших не пострадал. Но наличие у противника минометов угнетало. Все понимали, что за пристрелкой последует налет. Каким он будет и когда, никто не мог знать. Оставалось только ждать.

27 марта рано утром немецкие минометчики вновь обстреляли наши окопы на дамбе канала. Обстрел был несильным. Видимо, у противника туговато было с боеприпасами. Несколько мин разорвалось за окопами. Последние три легли на огневой ручного пулемета, который ночью обстреливал беспокоящим огнем деревню. На рассвете я приказал пулеметчику переместиться на запасную позицию. Так что его в окопе не оказалось. Но одна из трех мин влетела в соседний окоп. Мина скользнула по вертикально обрубленной стенке одиночной ячейки и пробила телогрейку бойца, сидевшего в ней. Мы услышали его испуганный крик. Старший сержант Гордиенко, Петр Маркович и я поспешили к окопу. - Подняться не могу! Что-то держит! - кричал он.

Я лег на край окопа, запустил руку за его спину и в какое-то мгновение отдернул ее. Мина торчала в днище окопа, пробив полу телогрейки и пригвоздив ее, таким образом, к земле. Я нащупал ее стабилизатор, перья. Они были еще горячими. Солдат лежал ничком. Он боялся даже пошевелиться. Сантиметр за сантиметром я высвобождал телогрейку из-под перьев мины. - Вылезай, - сказал я солдату, когда телогрейка была освобождена.

- Боюсь, - ответил солдат. - Она может взорваться. Мина действительно могла в любое мгновение взорваться. Тогда я сказал солдату, чтобы поднял вверх правую руку и левую ногу. Он исполнил мой приказ. И его тут же за руку и за ногу из окопа подняли Гордиенко и Мельниченко. Посмеялись. Солдат только теперь разглядел, что его держало на дне окопа.

Вытащили автомат и вещмешок. Потом кто-то принес кусок телефонного кабеля. Сделали петлю, накинули ее на стабилизатор и потянули. Но, прежде чем потянуть, все укрылись в окопах. Конец кабеля перекинули в соседнюю ячейку и оттуда раскачивали и дергали мину: Весь взвод смеется. Кто над солдатом тем подшучивает, кто советы дает. Взрыва не последовало. Мину извлекли из окопа и отнесли в кусты. Повезло солдату. Не сработал взрыватель. Видать, бракованный был. Обстрел из костела и из окон домов прекратился. Дамба прикрывала нас. Я выслал вперед разведку, чтобы проверили, можно ли перейти канал. Разведка обыскала плотину со створами, регулирующими уровень воды в канале. Мы обошли село южнее и перешли канал по плотине.

За селом батальон принял боевой порядок «в цепь» и двинулся в направлении города Чорна. Но еще предстояло перейти или форсировать реку Раба. 28 марта. Каждый командир имеет свой почерк боя. Наш новый комбат капитан Иванов стал больше делать упор на проведение ночных боев. В ночном бою наступающая сторона несет меньше потерь. Ближе к вечеру комбат вызвал меня в штаб и сказал, чтобы я готовил роту к ночному бою. - Почему роту? - спросил я. - Я командую автоматным взводом.

- Роту, - повторил капитан Иванов. - Старший лейтенант Кокарев болен. В бою участвовать не может. Все понятно, подумал я. Роту-так роту. За период боев на каналах реки Раба наша первая стрелковая рота больших потерь в людях не имела. Рота состояла из трех стрелковых взводов. 70 человек списочного состава. По фронтовым меркам - полнокровная рота. С лейтенантами. Лейтенанта Осетрова перевели на второй взвод, а в третий недавно прибыл лейтенант Кулгарин. Отделениями командуют сержанты. Через два часа рота сосредоточилась вблизи дороги в ожидании подвоза боеприпасов. Почти в это же время к дороге подошли и другие роты. Пока ждали старшину, я собрал командиров взводов и их помощников, ознакомил с приказом комбата. Командирам взводов посоветовал на флангах поставить опытных солдат, чтобы во время движения в темноте постоянно поддерживалась локтевая связь.

Нам подвезли не только боеприпасы, но еще и горячую кашу. поели. Уложили вещмешки, чтобы ничего там не гремело и не демаскировало наше передвижение. Сержанты проверили у каждого наличие индивидуальных медицинских перевязочных пакетов. Своим заместителем я назначил лейтенанта Осетрова. Что бы ни случилось, а рота всегда должна быть управляемой. Подъехали «Студебеккеры». На каждую роту с приданными пулеметными расчетами выделялось по три грузовика. Погрузка прошла быстро. Пока грузились, подошли три танка Т -34 и тягачи с поддерживающей артиллерией. Танки прошли вперед, не останавливаясь. За ними начали выезжать на грузовиках роты. Замыкал колонну дивизион 122-мм гаубиц. Предстояло наступать на венгерский город Чорна. До города примерно 20 километров пути. Наша группа должна войти в боевое соприкосновение с противником и как можно глубже вклиниться в его оборону. Первый бой произошел на полпути к Чорне, на железнодорожной станции, к которой примыкал довольно крупный населенный пункт. На станции, как мне запомнилось, скопилось много грузовых вагонов.

Немцы занимали окопы перед населенным пунктом и сразу же открыли пулеметный огонь. Наши «тридцатьчетверкю> сразу же приняли боевой порядок и открыли огонь из курсовых пулеметов по окопам. Ни одного выстрела из пушек они не произвели. С пулеметчиками разделались быстро, раздавив расчеты гусеницами. Взводы шли за танками. Задачей автоматчиков и стрелков бьшо очистить окопы, не дать возможность затаившимся фаустникам поразить танки из укрытия в непосредственной близости.

На переезде стояло замаскированное 105-мм самоходное орудие. Оно сделало один-единственный выстрел. Трасса бронебойного снаряда прошла мимо головного Т -34. За танком, по которому ударила самоходка, шел автоматный взвод. Я шел вместе с ним. Болванка пролетела над нами как комета. Никто не успел даже нагнуть головы.

«Тридцатьчетверка» тут же выстрелила с короткой остановки. И штурмовое орудие вспыхнуло ярким факелом, прогремел взрыв - сдетонировали боеприпасы. Второе немецкое штурмовое орудие стояло глубже, в переулке, за сараем. Оно произвело выстрел по танку, двигавшемуся на левом фланге. Снаряд попал в гусеницу.

Танк остановился. Но башня тут же начала разворот. Танкисты выстрелили буквально через мгновение - по угасающей вспышке и первым же снарядом поразили самоходку. Вспыхнул стоявший рядом сарай. Пламя мгновенно перекинулось на дом. Горел дом, горели самоходки. В них рвались снаряды боеукладки. Автоматчики добивали метавшихся между домов немецких самоходчиков. Постепенно бой стал смещаться к центру села.

А танкисты тут же принялись ремонтировать оборванную гусеницу. К ним на помощь прибежали их товарищи из двух других машин. Мы оставили возле каждого танка по одному отделению для охраны и пошли вперед, к железнодорожной станции. На путях стояло много вагонов. Какие в них были грузы, этого мы не узнали. Некогда было вагоны проверять. Вперед и вперед! Миновали пути, забитые вагонами, вышли на пустырь. И тут надо было укрыть людей от возможного огня немецкой артиллерии. Второй и третий взводы я тут же направил к штабелям шпал. А автоматный взвод занял оборону по левую сторону бетонного парапета. Первым взводом командовал старший сержант Гордиенко. Оставил за себя лейтенанта Осетрова и отправилcя вместе со связными в тыл. На перекрестье железной и шоссейной дорог встретил комбата. - Дальше здания вокзала не продвигаться, - приказал он. - Оборудуй свой КП. Через полчаса к вам придут связисты и проложат телефонный кабель. Дальнейшие указания - по телефону.

Новый комбат был краток. В бою действовал осторожно, людей под пули зря не совал. Всегда обеспечивал усиление. Мы выбрали дом. Стоял он крайним в ряду, возле самой железной дороги. Вскоре пришли телефонисты из штаба батальона. Они тянули телефонный кабель. Один из телефонистов вытащил из вещмешка телефонный аппарат, подключил его и остался на моем КП. Я взял с собой одного своего связного и пошел к танкистам.

«Тридцатьчетверки» все еще стояли на том же месте, где мы их оставили час назад. Ремонт гусеницы подходил к концу. Я это понял еще издали, по веселым возгласам танкистов. Некоторые из них стояли в стороне, курили с моими автоматчиками.

Немецкие штурмовые орудия догорали. Пламя над ними уже опало. В темноте отсвечивала раскаленная броня, изорванная взрывами изнутри. Пахло гарью. Когда мы проходили мимо одной из самоходок, на нас пахнуло зноем раскаленного металла. Как в кузнице, возле горна. Что бы мы делали тут без танкистов? Я подошел к лейтенанту, командиру танкового взвода и передал приказ комбата: готовиться к наступлению. - Еще пятнадцать минут, лейтенант, - ответил из темноты танкист. Он курил, торопил своих подчиненных. Лейтенантские погоны его были пришиты прямо на комбинезон.

Молодой, примерно моих лет. Среди танкистов, особенно среди механиков-водителей, были люди постарше. Командирам отделений сказал, где находится рота и КП. Приказал им пока находиться здесь, при танках. Затем двигаться с ними.

В полночь на ротный КП позвонил капитан Иванов. - Снимайте телефонную линию и всей ротой вьщвигайтесь к танкам, - приказал он. В помощь телефонисту я выделил одного солдата. Вдвоем они быстро сняли телефонный аппарат и начали сматывать кабель. Отправил связных во взводы, а сам отправился к танкистам.

Танки были уже готовы к маршу. Подошли взводы. Стали грузиться на машины. Тут же, на машинах, произвели проверку людей, наличие оружия и боеприпасов. Машина комбата Иванова с радиостанцией шла первой, следом за танками. За нею - наша рота. Танки шли на предельной скорости. Так, колонной, мы двинулись форсированным маршем в сторону города Чорна. Примерно через два часа мы были возле города.

Немцы покинули окопы на окраине города. В город мы не входили. По рации пришел новый приказ: двигаться на город Капувар. До Капувара предстояло пройти около 30 километров. Комбат выдал нам новые топографические карты и сказал: - Вот и хорошо. Подойдем к городу как раз к ночи. С ходу и атакуем. Разведка - вперед.

Понравилось нашему комбату атаковать немцев ночами. У нас все получалось. А главное, потери были минимальными. Здесь мы немца уже добивали. Держать сплошную линию обороны силенок у него уже не хватало. К Капувару подошли, когда уже стемнело. Разведка доложила, что город занят пехотной частью и что танков и артиллерии нет. Стрелковые роты покинули машины, ждали приказа. Нашей первой роте приказано было обойти город с северо-запада и занять северо-западную окраину. Нас прикрывал один Т -34. Ротная цепь подходила к крайним домам, когда оттуда заработал пулемет. Рота залегла и перекатами начала передвигаться вперед. Немцы усилили огонь. Теперь стрельба велась и из автоматов, и из винтовок. Вспышки виднелись и из окон домов, и понизу.

Значит, окопались. Танк, шедший за нами, произвел выстрел. Взрыв выпущенного танкового снаряда накрыл пулеметную вспышку. После того как замолчал пулемет, прекратили огонь и стрелки. Это было боевое охранение. Оно поспешно отошло к центру города. Второй взвод вышел на пулеметный окоп. Взрывом 85-мм танкового снаряда разворотило угол окопа. Пулеметчики лежали рядом, иссеченные осколками. К рассвету рота заняла северо-западную окраину города. Тем временем танки и вторая рота прошли через город и остановились в 2 километрах к западу от Капувара. Там же занял огневые дивизион 122-мм гаубиц. Третья рота заняла оборону на юго-западной окраине. Вскоре к нам в роты протянули телефонную связь.

29 марта капитан Иванов позвонил мне по телефону и приказал срочно прибыть к нему в штаб и взять с собой отделение автоматчиков, людей отобрать наиболее надежных. В штабе батальона собрались командиры рот, в том числе пулеметной и минометной, другие офицеры. Состоялось короткое совещание. Обсудили итоги последних боев. Комбат отдал необходимые распоряжения: пока возникла пауза, личному составу рот привести себя в порядок, почистить оружие, пополнить комплекты боеприпасов, ротным со взводами поддерживать постоянную связь. Затем комбат сообщил, что на окраине города, в монастыре, разведчики обнаружили немецкий госпиталь, эвакуировать его не успели. Кивнул мне: - Лейтенант Ткаченко, берите своих автоматчиков и поедемте проверим, что там за богадельня.

Прибыли в монастырь. Нас встретил настоятель. Помещение, в котором находились раненые немецкие солдаты и офицеры, просторное, но потолки низкие, сводчатые. В стенах небольшие зарешеченные окна. Потолки подпирает колоннада, которая одновременно разделяет помещение на две равные части. В каждой половине два ряда госпитальных коек, окрашенных в белый цвет. У изголовья стоят тумбочки. Проход вдоль каждого ряда коек свободен.

Увидев русских солдат с автоматами на изготовку и группу советских офицеров, раненые стали натягивать на себя серые солдатские одеяла, укрывать свои головы. Обвешанный гранатами, вооруженный автоматом ППШ, я с двумя автоматчиками обошел все ряды. Некоторые при моем подходе закрывали глаза. Я видел их бледные лица. Они побледнели не только от ран и плохого самочувствия. Боялись за свою жизнь. Вспоминали, что натворили у нас на Родине, и теперь. думали: будет им за это кара или нет.

Следом шел командир батальона капитан Иванов в сопровождении настоятеля монастыря и батальонного связиста, который хорошо владел немецким языком. Комбат через переводчика задавал вопросы. Аббат отвечал. Вслед за ними шли командиры рот. Некоторые, я заметил, передвинули кобуры свои пистолетов вперед и на всякий случай расстегнули ремешки. Когда комбат и офицеры разговаривали с аббатом, я несколько раз слышал слово «Ватикан». Его чаще всего произносил настоятель монастыря. Произносил таким тоном, словно слово это имело некую магическую силу и должно было подействовать и на нас. Оказывается, немецкий госпиталь находился на попечении и под покровительством Ватикана и папы римского.

В госпитале находилось 237 раненых. Мы осмотрели основную палату. В другие помещения даже не заглядывали. Ротным нужно было срочно возвращаться в расположение своих подразделений. В любой момент обстановка могла измениться. Перед уходом комбат спросил: - Как госпиталь обеспечивается продовольствием и медикаментами? - Продовольствия осталось на три дня, а медикаментов на семь суток, -четко, почти по-военному, ответил настоятель.

Через переводчика капитан Иванов предупредил аббата, что с этого часа он отвечает головой за количество раненых. А мне приказал выставить охрану госпиталя: две пары автоматчиков на наружной стороне и две пары на внутренней. Смене приказано располагаться при штабе батальона.

Я выставил охрану и предупредил часовых: следить за окнами, дверями, стенами, переходами, чтобы не было попытки к бегству; при попытке к бегству или нападении на охрану стрелять без предупреждения. Ночью охрану немецкого госпиталя комбат распорядился усилить за счет третьей роты. В штабе батальона комбат показал венгерского полковника, задержанного с двумя чемоданами, набитыми чертежами. На чертежах были ракеты. В нашем присутствии капитан Иванов радировал обо всем этом в штаб полка и дивизии. Ночью в Капувар из второго эшелона прибыл стрелковый батальон и группа военных врачей. Батальон взял все важные объекты города под. охрану, в том числе и госпиталь.

Немецких врачей в госпитале мы не видели. 30 марта 1945 года наша группа разделилась: танки и артиллерия остались на месте, а батальон получил задачу наступать на город Шопрон. Видимо, находка чертежей и обнаружение госпиталя без врачей насторожили штабы, и приказано было усиление оставить на месте. Утром в штабе батальона началась выдача боеприпасов. у нас в роте имелось по одному боекомплекту. Но от запаса патронов и гранат отказываться нельзя. Все придерживались такого правила: дают - бери, не возьмешь, потом жалеть будешь. Старшина роты Серебряков выдал нам два ящика патронов. Один - для автоматчиков, другой - для стрелков и пулеметчиков. Поручил их двум солдатам, как неприкосновенный запас. Сказал, чтобы в бою несли их, двигаясь позади боевых порядков. Перед самым выходом в штабе батальона получили еще один ящик винтовочных патронов. Пришлось выделять еще двух солдат для его переноски.

Прошли 10-12 километров, остановились в лесополосе. От комбата, через связного, поступил приказ: развернуть роты в боевой порядок и передвигаться в цепи, повзводно, в том же направлении до села, находившегося в 4 километрах. Развернулись. Пошли. Дело привычное. Дошли до села. Перед селом обороны противника нет. Значит, решили обороняться на более выгодных позициях. А тут - равнина. Такую оборону легко обойти с флангов и тыла. Село большое, больше пятидесяти дворов. Комбат приказал прочесать дворы. Разделили улицы: на каждую роту по улице. Я выделил отделение автоматчиков. Попарно, огородами и садами, они прошли свой сектор и вернулись, доложив, что ничего подозрительного не обнаружили. Конечно, дезертиры в селе были. Они прятались в подвалах, сараях и на чердаках. Но искать их не бьшо времени. Да и не до них нам было. Дезертир - это уже не солдат армии.

До полудня прошли и заняли еще три венгерских села. За последним занятым нами селом виднелись холмы скатами на восток. Мы на них посматривали с опаской. - Командиров стрелковых рот - к командиру батальона в центр второй роты! - передали по цепи. Комбат Иванов шел со второй ротой. В бою он всегда находился рядом с нами.

Первая рота получила приказ: дождавшись темноты, наступать в направлении на город Шопрон. Пока я ходил за получением приказа о наступлении, солдаты, утомленные маршем и боями предыдущих дней, мертвецки уснули прямо в цепи. Думая о том, как будем двигаться на Шопрон, я решил поменять местами стрелковые взводы. Третий взвод лейтенанта Кулгарина поставил в центр ротной цепи.

Второй - на левый фланг. На правом шел автоматный взвод. Локтевую связь договорились поддерживать голосом, а если придется окапываться - стуком малых саперных лопат. С командиром третьего взвода мы договорились периодически окликать друг друга: я его по фамилии, а он меня по имени - Александр. Стемнело. Я сверил маршрут по топографической карте. Мы должны бьши идти прямо на высоты. Когда подошел нужный час, негромко подал команду: - Вперед. Команду тут же передали по цепи. Взводы поднялись, пошли.

Мы прошли несколько километров. По времени шли около сорока минут. И - ни единого звука. Вскоре подошли к высотам. То, что мы уже идем по склону, чувствовалось - идти стало тяжелее. Тьма кругом густая. Рядом идущего не видать. Слышны только его шаги и дыхание. Я окликнул лейтенанта: - Кулгарин! И вдруг с высот отдалось гулким эхом: «Унгары! Унгары! » Эхо скрадывает некоторые звуки и усиливает другие. Именно это произошло и возле высот. Еще не отозвался командир третьего взвода, а,с высот на венгерском языке уже донеслось: - Е-е! Е-е! Венгры, занимавшие оборону на высотах, видимо, подумали, что их окликают старинным именем - унгры. И отозвались: «Мы здесь!» Через минуту и Кулгарин отозвался: - Александр! Я понял, что в ротной цепи разрыва нет. А на высотах эхо вновь отозвалось по-своему: -Шандор! Шандор! Шандор - по-венгерски и есть Александр.

И снова с высот: - Е-е! Так мы с противником немного поговорили. И я пошел вверх, взяв с собой отделение автоматчиков. Поднялись на среднюю высоту. Перед нами в развернутом строю лицом к нам стояли венгерские зенитчики. Позади них на расстоянии примерно 20-30 метров стояли четыре зенитных орудия. Стволы их были направлены в черное небо. Я осветил карманным фонариком строй венгров. Автоматчики мои, видя такое дело, опустили свои ппш. Венгры стояли без оружия, но с рюкзаками за плечами. Оружие было сложено у входа в блиндаж. Из строя вышел офицер, отдал честь и спросил по-венгерски: где находится русский комендант? Я понял, о чем он спросил, и ответил: - Совет катунами - Капувар. Что означало примерно следующее: советский военный комендант - Капувар.

Строй большой, около сорока человек и, кроме командира батареи, еще три офицера. Пусть шлепают в Капувар, к коменданту, решил я, никуда они не убегут. Куда им бежать с родной земли? В Австрию? Нет, в Австрию они не пойдут. Навоевались. Офицер подал команду, и строй венгерских зенитчиков пошел вниз, на восток. Там был Капувар. Мы пошли следом за ними. Брать под охрану зенитные установки тоже не имело смысла. Через несколько минут батарея останется в тылу нашего наступающего полка. Придут трофейщики и все здесь приберут как положено. Мы догнали ротную цепь, которая ушла уже вперед довольно далеко.

Утром, когда рота лежала в цепи и солдаты отдыхали, я вызвал к себе взводных и рассказал им о венграх и оставленной в тылу зенитной батарее. - Да, командир, - сказал лейтенант Осетров, - кто-то зачтет себе в актив взятых в плен сорок венгерских солдат при четырех офицерах. - Надо доложить комбату,- согласился лейтенант Кулгарин и покачал головой.- Надо ж, как они расчувствовались, когда их по-старинному назвали! - Случайно получилось, - сказал я.

Конечно, если бы они открыли огонь из своих установок, многих мы утром недосчитались бы. Но унгры сложили оружие и строем отправились в Капувар. Вскоре прибыл связной от комбата: срочно прибыть. Доложил ему о ночном происшествии. Показал на карте, где мы оставили зенитную батарею и стрелковое оружие капитулировавших венгров. - Я закодирую сообщение и передам в штаб полка координаты зенитной батареи, - сказал капитан Иванов. Было заметно по его лицу, что действиями первой роты он доволен. Вечером снова пошли вперед. Шли всю ночь. Ни единого выстрела. На рассвете впереди увидели городские кварталы. Это был Шопрон. И это было утро 31 марта 1945 года.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

Ночные бои и марши выматывали. Солдат уже шатало. Ротам нужен был отдых. Солдатам - хорошая кормежка и сон. Остановились на холмистой местности. Впереди дорога. Не ломая цепи, окопались. Всем, кроме наблюдателей, разрешили отдых. Мы лежали и слушали звуки дальнего боя. Бой шел на правом фланге нашего батальона. К вечеру прибыл с кухнями старшина Серебряков. Накормили людей горячим обедом, заодно и поужинали. Солдаты пополнили подсумки патронами. Неприкосновенный запас не трогали.

Днем припекало весеннее солнце. Можно было идти в одной гимнастерке. А ночью без шинели холодно. Вечером солдаты снимали с плеч скатки и надевали шинели. Мы все еще ходили в зимних шапках. Старшина в этот раз обещал на днях поменять шапки на пилотки.

Мы уже знали, что атаковать город придется ночью. Комбат не хотел лишних потерь. А кто их хотел? Но город брать надо. Наступила ночь, и мы пошли вперед. Немцы и венгpы обнаружив наше приближение, обрушили на атакующие цепи шквальный минометный огонь. Наша рота быстро миновала зону обстрела и захватила несколько крайних домов. Немцы поджигали дома, чтобы лучше нас видеть. Мы атаковали два многоэтажных дома в глубине улицы. Из окон и чердаков вели огонь пулеметы. Но мы захватили дворы и обстреливали дома со всех сторон. Патронов не жалели. Дома вскоре загорелись. Немцы покинули их. Но пришлось отойти и нам, потому что рядом с пожаром стоять было невозможно. Казалось, вот-вот вспыхнет на спине шинель.

Минут через сорок чердачные перекрытия обрушились внутрь зданий, затем у одного из домов рухнула на улицу стена. Когда пожар немного утих, мы пошли вперед. Постоянно вели огонь по чердакам и окнам, если там вдруг появлялись вспышки выстрелов. На рассвете вышли на простор. Пригород Шопрона остался позади. С другой стороны на город наступали танки и стрелки 1-го гвардейского механизированного корпуса генерала Руссиянова. У них был сильный бой на подступах к Шопрону. Днем они вошли в город. 1 апреля наш батальон в ротных колоннах совершал марш дальше на запад, к австро-венгерской границе.