Великая Победа.Правда Войны

Пакт о ненападении, план "Барбаросса", Великая Отечественная война, Брестская крепость, 1941, Битва за Москву, Красная Армия, лица войны, фронтовая разведка, 1942, народное ополчение, "Красная звезда", публицистика войны, СССР, Сталинград, документы, каратели, немецкая армия, артиллерия, сводки с фронтов, 1943, Ржевская трагедия, блокада Ленинграда, НКВД, воспоминания, солдаты, плакаты, Курская дуга, десантники, память войны, танковые сражения, годы войны, партизанское движение, воздушные дуэли, операция "Багратион", самоотверженный подвиг, архив, союзники, подводники, 1944, офицеры, освобождение Европы, "Правда", мемуары, Крым, будни войны, 1945, Акт о капитуляции Германии, взятие Берлина, Победа

1941-1945

Воспоминания ветеранов вермахта

Алоис Цвейгер

"Переживший безумие"

Издание — Москва: Яуза-Пресс, 2009 год.

(сокращённая редакция)

Был конец января 1943 года. 6-я армия Паулюса уже перестала существовать, попав в сталинградский котел. Теперь линия фронта проходила западнее Харькова и чуть восточнее от нашего тогдашнего местонахождения. Мы узнали, что нам предстоит Hacтynaть до Курского выступа - именно там располагалась главная полоса обороны. Именно там нам предстояло сдержать рвавшихся вперед русских и оттеснить их.

Наш марш на восток продолжался, но пока что до боевого соприкосновения с противником дело не доходило, хотя по ночам иногда до нас доносилась стрельба. Русская зима доставляла нам массу трудностей. Ночевать приходилось под открытым небом. Если повезет, можно было устроиться за кустами или в защищенных от ветра балках.

И уж совсем редко в деревнях, в амбарах и сараях. Каким желанным казался мне наш теплый и уютный домик. О таких условиях ночевки здесь и думать было нечего. Так что приходилось довольствоваться наскоро поставленными палатками.

Медленно наступала весна, хотя это время года сулило нам новые неприятности. Холода уже не такдонимали, зато земля превратилась в кашу, а дороги - в непроходимое болото. Грузовики, легковушки, подводы, люди, лошади - все увязало в жидкой грязи. Приходилось неделями одолевать пустяковые расстояния. О гигиене пришлось вообще позабыть.

В деревне Меженевка мы стали на постой на целых три недели и заняли там позиции. Мы дожидались, пока подсохнут дороги, чтобы по ним хоть как-то можно было передвигаться с техникой. И в самом деле, эта пауза была желанной для всех нас - мы нуждались хотя бы в краткой передышке. Часто приходилось стоять в боевом охранении.

Читайте также:

Сталинград

"Ржевская мясорубка"

"Кроваво-красный снег"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

Женщины-солдаты

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Блокада Ленинграда"

Штрафные батальоны

"Хроника рядового разведчика"

Каратели

"Последний солдат третьего рейха"

Май 1943 года. Потом снова двинулись маршем. Пока что по всему Восточному фронту наблюдалось затишье. Хотя на нашем участке было видно заметное увеличение численности немецких войск.

Июль 1943. Помню дрожь в коленках, которую ничем не уймешь. Пусть нас до этого неделями муштровали, но фронт - дело совсем другое, здесь все куда серьезнее. И как-то не возникало желания убедиться на своей шкуре, насколько серьезнее.

Начиная с 15 часов над нами с равными интервалами стали пролетать целые эскадрильи наших пикирующих бомбардировщиков, истребителей и штурмовиков, отправлявшихся бомбить позиции русских. До нас доносился непрерывный гул взрывов. Наш полк тоже открыл огонь из всех калибров. Грохот стоял такой, что ушам было больно.

Приходилось суетиться - навести орудие, потом заряжай, огонь, и снова, и снова, и так до бесконечности. Тут уж думать и размышлять было некогда. Только успевай поворачиваться. Лица наши почернели от пороховой гари, мы оглохли, несмотря на защитные наушники. Так продолжалось до ночи. со стороны русских ответного огня не последовало. На следующий день мы передвинули наши изрыгающие огонь и металл чудища немного вперед. И снова артОбстрел. И снова грохот, гарь и беготня у орудий до упаду.

После нескольких дней обстрелов и продвижений вперед мы почти вплотную приблизились К позициям русских. Нашим танкам при поддержке авиации и нас, артиллеристов, удалось даже на отдельных участках прорвать оборону противника. Вот тогда я и увидел первые трупы, ими была усеяна перепаханная снарядами земля у окопов русских, а мы шли, перешагивая через них, по только что отвоеванной территории дальше на восток.

Уже к 13 июля мы с боями дошли до деревни Прохоровка. Наш путь усеивали трупы погибших красноармейцев. Здесь разыгралась самая кровавая, самая грандиозная танковая дуэль Второй мировой войны. Сражение проходило на узком участке территории, обе стороны действовали при поддержке сил авиации. В небо вздымались черные клубы дыма - повсюду горели подожженные грузовики и бронетехника. Постепенно война открывала нам свою ужасную личину.

Мы были в гуще войны. Конечно, и русским тоже кое-где удавалось прорвать нашу оборону, и мы, не щадя сил, отбивали ихатаки. Я благодарил судьбу за то, что мне выпало служить в артиллерии - мы как-никак располагались все-таки в известном отдалвнии от передовой, но в любую минуту можно было ожидать того, что тебя накроет снарядом противника. Мы ведь использовали и заряды со сжатым воздухом. Варварское оружие, на мой взгляд: у солдат противника разрывало легкие. Командование Красной Армии предупредило, что если мы не прекратим использование этого вида боеприпасов, они применят ядовитые газы. Пару дней спустя мы больше эти заряды не использовали.

Какое-то время мы продолжали удерживать фронт на курском выступе. Расширяли траншеи, доставшиеся нам в наследство от русских, окапывались поmубже, но потом нас отчего-то взяли да заставили отходить в направлении Киева.

Август 1943 года. Ночь с 3 на 4 августа мы провели в землянке под Прохоровкой. До 3 часов утра все было относительно спокойно, но потом русские открыли ураганный артиллерийскиЙ огонь. В канонаде участвовали и знаменитые "сталинские органы" (многоствольные реактивные минометы). К этому следует добавить и действовавших с воздуха штурмовиков, осыпавших нас градом бомб и щедро поливавших из бортовых пулеметов. Земля тряслась, снаряды в буквальном смысле перепахивали ее, грохот стоял такой, что хоть уши затыкай, но и это помогало мало.

Ужас, да и только. Я не мог представить себе в кошмарном сне, что мне придется пережить подобное. Чувствуя неотвратимый конец, мы инстинктивно пытались зарыться поглубже. Признаюсь, такого безграничного страха я не испытывал никогда, казалось, что вот еще немного, и тебя накроет очередным снарядом. Создавалось впечатление, что Красная Армия только и ждала нашего наступления, чтобы продемонстрировать нам свою безграничную мощь и тем самым обозначить коренной перелом в ходе этой войны.

Какое-то время спустя поступило расперяжение: «К орудиям! Открыть ответный огонь!» Но все мы были в таком состоянии, что об ответном огне и речи быть не могло. Все словно окаменели в своих временных укрытиях. К тому же никто не знал, сколько вообще осталось в живых из нашего дивизиона - отовсюду раздавались крики раненых и призывы о помощи. Сомневаюсь, что в этом хаосе удалось оказать им помощь.

К 18 часам этот ад понемногу стих. Мы стали выбираться из окопов и полузаваленных землянок на воздух, но вскоре на нас стали надвигаться русские танки "Т-34». И снова команда: .. к орудиям! Открыть ответный огонь!» Дрожа от страха, мы кое-как стали наводить еще оставшиеся целыми орудия на танки и все же открыли ответный огонь.

Чего только не сделаешь из желания выжить. И нам даже удалось подбить несколько машин врага. Но танки продолжали наползать на нас, следуя извилистым курсом, петляя, как зайцы, чтобы не дать нам прицелиться. Они вели по нам огонь из пушек, а потом проехались по нашим позициям. Все попытки удержать позиции перед натиском стальной армады были бессмысленны, все, кто еще стоял на ногах, брали эти самые ноги в руки и покидали позиции. Я в панике тоже выскочил из своей землянки и без оглядки понесся вперед.

Справа и слева земля вздыбливалась от разрывов танковых снарядов, но я, невзирая ни на что, чесал вперед, подгоняемый лишь одной мыслью: «Прочь отсюда! » И многие мои оставшиеся в живых товарищи тоже спасались бегством. Мы мчались, огибая воронки, едва не спотыкаясь о тела погибших. Это был не организованный отход, а просто паническое бегство, отчаянная попытка спасти свою жизнь, когда тебе надеяться уже не на кого и не на что, а лишь на себя самого.

Не знаю, сколько я километров отмахал, страх свел на нет чувство времени, я не прислушивался к себе, не забивал себе голову мыслями вроде, мол, выдержу ли я, не упаду ли я, нет - я просто несся вперед. И вскоре понял, что всетаки спасся, что я уже вне досягаемости русских танкистов. да и грохот боя ощущалея здесь слабее. Но я все равно по инерции продолжал бежать; Отмахав так несколько километров, я понял, что сердце вот-вот выскочит из груди. И тут впереди снова заметил танки противника. «Ну вот И все, теперь точно конец», - мелькнула мысль, но тут один мой товарищ воскликнул: «Эй, погляди-ка, наши!» Это были и вправду наши. Подразделение «тигров» все-таки сумело прорваться сюда и сдержать натиск русских, что и позволило нам продолжить путь отступления.

Да, повезло мне тогда в тот знаменательный день 4 августа. А не то быть мне в покойниках. Мой 332-й полк под командованием майора Лодта продолжил отход на запад. Мы потеряли все наши орудия и большую часть наших боевых товарищей. Пару дней все было спокойно, и мы имели возможность передохнуть в одной из близлежащих деревень. В садах и на огородах было полно помидоров и арбузов, мы набросились на них, как дикари, неудивительно, что все кончилось жутким расстройством желудка. В эти «спокойные дни» полк вооружили трофейными орудиями из запаса. Сомнительно, чтобы это могло что-нибудь изменить для нас. Куда разумнее было просто без проволочек отступить.

13 августа в 16 часов небо потемнело. Сотни советских бомбардировщиков освобождались от бомбового груза как раз над нашей деревней. И снова содрогал ась земля, и снова приходилось улепетывать от разрывов. Было приказано незамедлительно сменить позиции: «Отступить вместе с техникой!» Для контрудара не оставалось ни времени, ни сил - мы видели, как на нас опять устремились русские танки, вынудившие нас бежать наперегонки со смертью.

Полк понес страшные потери - до 50% живой силы и техники. Сильнее всего донимали шедшие на бреющем Штурмовики. Они всегда появлялись внезапно и нещадно косили нас из пулеметов. Вследствие уменьшения численности подразделения было принято решение слить наш 8-й дивизион с 7-м. После этого наш расчет снова получил орудие на конной тяге, и мы стали отступать в направлении Киева.

Сентябрь 1943 года. Во время отступления через Украину 9 сентября мы снова подверглись сильной атаке русских. Орудия, техника - все пришлось бросить на съедение танкам противника. А нам, солдатам, опять пришлось спасаться бегством. Очень и очень многим спастись таким образом не удалось, и они навеки остались на поле боя. Но мне и на этот раз повезло - я уцелел вместе с лошадьми. Почему мы постоянно подвергanись внезапным атакам врага?

Наша связь, наша разведка никуда не годились, причем на уровне офицерского состава. Командование не имело возможности ориентироваться во фронтовой обстановке, с тем чтобы своевременно принять нужные меры и. снизить потери до допустимых границ. Мы, простые солдаты, разумеется, не знали, да и не могли знать истинного положения дел на фронтах, поскольку служили просто-напросто пушечным мясом для фюрера и фатерланда. Невозможность выспаться, соблюсти элементарные нормы гигиены, завшивленность, отвратительная кормежка, постоянные атаки или обстрелы противника. Нет, о судьбе каждого солдата в отдельности говорить не приходилось.

Общим правилом стало: «Спасайся, как можешь!" Число убитых и раненых постоянно росло. При отступлении специальные части сжигали собранный урожай, да и целые деревни. Страшно было смотреть на то, что мы после себя оставляли, неукоснительно следуя гитлеровской тактике «выжженной земли". 28 сентября мы вышли к Днепру. Слава богу, мост через широченную реку был в целости и сохранности. Ночью мы наконец добрались до столицы Украины Киева, он был еще в наших руках. Нас поместили в казарму, где мы получили довольствие, консервы, сигареты и шнапс. Наконец желанная пауза.

На следующее утро нас собрали на окраине города. Из 250 человек нашей батареи в живых осталось только 120, что означало расформирование ЗЗ2-го полка. Октябрь 1943 года Между Киевом и Житомиром вблизи рокадного шоссе мы, все 120 человек, стали на постой. По слухам, этот район контролировали партизаны. Но гражданское население было настроено к нам, солдатам, вполне дружелюбно.

3 октября был праздник урожая, нам даже позволили потанцевать с девушками, они играли на балалайках. Русские угощали нас водкой, печеньем и пирогами с маком. Но, самое главное, мы смогли хоть как-то отвлечься от давящего груза повседневности и хотя бы выспаться. Но неделю спустя снова началось. Нас бросили в бой куда-то километров на 20 севернее Припятских болот. Якобы там в лесах засели партизаны, которые наносили удары в тыл наступавшим частям вермахта и устраивали акции саботажа с целью создания помех войсковому снабжению.

Мы заняли две деревни и выстроили вдоль лесов полосу обороны. Кроме того, в нашу задачу входило приглядывать за местным населением. Мы с моим товарищем по фамилии Кляйн неделю спустя снова вернулись туда, где стояли на постое. Вахмистр Шмидт заявил: «Оба можете собираться в отпуск домой». Слов нет, как мы обрадовались. Это было 22 октября 1943 года. На следующий день от Шписа (нашего командира роты) мы получили на руки отпускные свидетельства. Какой-то русский из местных отвез нас на телеге, запряженной двумя лошадками, к рокадному шоссе, находившемуся за 20 километров от нашей деревни.

Мы дали ему сигарет, а потом он уехал обратно. На шоссе мы сели в грузовик и на нем добрались до Житомира, а оттуда уже поездом доехали до Ковеля, то есть почти до польской границы. Там явились на фронтовой распределительный пункт. Прошли санитарную обработку - в первую очередь надо было изгнать вшей. А потом с нетерпением стали дожидаться отъезда на родину. У меня было ощущение, что я чудом выбрался из ада и теперь направлялся прямиком в рай.

Рождество мы отпраздновали в землянке при минус 18 градусах. На фронте было затишье. Мы сумели раздобыть елку и парочку свечей. Прикупили в нашем военторге шнапса, шоколада и сигарет. К Новому году нашей рождественской идиллии пришел конец. Советы развернули наступление по всему фронту. Мы беспрерывно вели тяжелые оборонительные бои с советскими танками, артиллерией и подразделениями «катюш». Ситуация с каждым днем становилась все более угрожающей.

Январь 1944 года К началу года почти на всех участках фронта немецкие части отступали. А нам приходилось под натиском Красной Армии отходить, причем как можно дальше в тыл. И вот однажды буквально за одну ночь погода резко сменилась. Наступила небывалая оттепель - на термометре было плюс 15 градусов. Снег стал таять, превратив землю в непролазное болото.

Потом, как-то во второй половине дня, когда в очередной раз пришлось сменить позиции - русские насели, как полагается, - мы пытались оттащить пушки в тыл. Миновав какое-то обезлюдевшее село, мы вместе с орудием и лошадьми угодили В самую настоящую бездонную трясину. Лошади по круп увязли в грязи. Несколько часов кряду мы пытались спасти орудие, но тщетно. В любую минуту могли появиться русские танки.

Несмотря на все наши усилия, пушка погружалась все глубже и глубже в жидкую грязь. Нам это оправданием служить вряд ли могло - мы обязаны были доставить к месту назначения доверенное нам военное имущество. Близился вечер. На востоке вспыхивали русские сигнальные ракеты. Снова послышались крики и стрельба. Русские были в двух шагах от этой деревеньки. Так что нам ничего не оставалось, как распрячь лошадей и назад к нашим. Хотя бы конную тягу уберегли. Почти всю ночь мы провели на ногах. У коровника мы увидели наших, батарея заночевала в этом брошенном коровнике.

Часа, наверное, в четыре утра мы доложили о прибытии и описали, что с нами стряслось. Дежурный офицер заорал: «Немедленно доставить орудие!» Гутмайр и Штегер попытались было возразить, мол, нет никакой возможности вытащить увязшую пушку. Да и русские рядом. Лошади не кормлены, не поены. какой С них прок. «На войне невозможных вещей нет!» - отрезал этот негодяй и приказал нам немедленно отправляться назад и доставить орудие.

Мы понимали: приказ - есть приказ, не выполнишь - к стенке, и дело с концом. Вот мы, прихватив лошадей, и зашагали назад, полностью сознавая, что есть все шансы угодить к русским. Перед тем как отправиться в путь, мы, правда, дали лошадям немного овса и напоили их. У нас же с Гутмайром и Штегером уже сутки маковой росинки во рту не было. Но даже не это нас волновало, а то, как мы будем выкручиваться. Развиднелось, шум боя стал отчетливее. Через несколько километров нам по встречался отряд пехотинцев с офицером.

Офицер поинтересовался у нас, куда мы путь держим. Я доложил: «Нам приказано доставить орудие, которое осталось там-то и там-то». Офицер выпучил глаза: «Вы что, совсем сдурели? В той деревне уже давно русские, так что поворачивайте назад, это приказ!" Вот так мы и выпутались. Я чувствовал, что еще немного, и свалюсь. Но главное - я был пока жив. По два, а то и три дня без еды, неделями не мывшись, во вшах с ног до головы, форма колом стоит от налипшей грязи. И отступаем, отступаем, отступаем ...

Черкасский котел постепенно сужался. В 50 километрах западнее Корсуня всей дивизией мы попытались выстроить линию обороны. Одна ночь прошла спокойно, так что можно было поспать. А утром, выйдя из лачуги, где спали, тут же поняли, что опепели конец, а раскисшая грязь превратилась в камень. И вот на этой окаменевшей грязи мы заметили белый листок бумаги. Подняли. Оказалось, сброшенная с самолета русскими листовка.

28 января 1944 года Под 3венигородкой русские превратил и изгиб линии фронта в котел, нанеся нам в тыл два сходящихся удара. Близились ставшие ДЛЯ нас роковыми попытки прорвать кольцо окружения. В котле оказались шесть с половиной наших дивизий. И вот Верховное главнокомандование вермахта задумало ценой огромных потерь попытаться вытащить из котла эти дивизии.

В штабах вовсю ковали планы деблокирования под кодовым названием "Свобода!». Во внутреннем кольце оставались всего лишь три занятые нами деревни. Хаты были переполнены - требовалось срочно кое-как разместить около 4000 раненых.

Большинству из них все равно было уже ничем не помочь. Вывезти их самолетом не представлялось возможности - аэродром с грунтовым покрытием в Корсуне тоже раскис, и вот уже несколько недель там не приземлялись и не поднимались в воздух самолеты. Прямо в садах и у домов скопилось множество техники - орудий, танков, повозок, грузовиков и т. д. Все это приходилось оставлять, а предварительно приводить в негодность, чтобы враг не смог воспользоваться нашими вооружениями.

Грузовики сжигались, у танков снимали гусеницы, у автомобилей простреливались шины. С собой прихватывали лишь самое необходимое. Всего под командованием генерала Либа насчитывалось около 50 000 солдат, готовых идти на прорыв. Каждый солдат понимал, с каким риском связан прорыв и какой кровью он нам обойдется. Но мы все-таки надеялись, что среди убитых не окажемся.

Февраль 1944 года Вблизи населенного пункта Шевченковский мы (40 человек) ночевали в деревенской хате. Ночью снова загрохотала русская артиллерия - ураганный огонь. К счастью, место нашего временного постоя не пострадало. А утром, когда канонада немного утихла, я получил от Шписа приказ забрать кухню 12-й батареи. И после обеда я на двух лошадях прибыл в расположение 12-й батареи. Она находилась метрах в 200 от нас. У кухни меня накормили и еще дали с собой хлеба и консервов. Я знал, что вечером предстоит прорываться. И уже сейчас мне было не по себе.

Повсюду чувствовал ась нервозность. Раненых спешно укладывали на телеги. Нетранспортабельных просто бросали. С ними оставались двое врачей, которые должны были передать их русским. Мне показалось, что эти люди были обречены на гибель. Да и вообще, что это значит? Ведь даже если тебя тяжелораненого немедленно отравить в госпиталь, шансы выжить так и так мизерные. И вот этих несчастных обрекали на медленную и мучительную смерть. Сегодня, разумеется, трудно представить себе нечто подобное.

По левую сторону дороги я заметил два вполне исправных штурмовых орудия из подразделения СС. Это отчего-то прибавило мне уверенности. Может, все-таки удастся выскочить; мелькнула у меня тогда мысль. Все началось 16 февраля. День тот тянулся невыносимо. Мы понимали, что для многих он станет последним. Подготовка шла полным ходом. Наконец стемнело. В 22 часа мы были готовы выступить. Предстояло с боем прорываться через линию обороны русских.

Перед этим нам было приказано вести себя тихо, ни в коем случае не курить и вообще как можно дольше оставаться незамеченными. Но русские - не дураки, они отлично понимали, в чем дело. Мы ведь не один день проторчали в кольце окружения, за нами наблюдали, нас не раз атаковали, и потом - как это 50 000 человек, пусть даже с легким вооружением, можно незаметно протащить через оборонительные позиции неприятеля?

Колонны тронулись. И для меня и моей запряженной лошадьми повозки началась смертельная игра. Над нами то и дело свистели снаряды, разрывавшиеся гдето в хвосте колонны и уноси.вшие жизни солдат. Путь дивизии проходил через село 3венигородка. Вот там был самый настоящий ад. Узкие улицы подвергались обстрелу русских, проехать было совершенно невозможно. Повсюду были разбросаны обломки орудий, тут и там торчали разрушенные стены хат.

И разрывы снарядов, разрывы, разрывы ... Саперы пытались привести в порядок поврежденный мост, который нашей колонне предстояло миновать. Но огонь врага становился интенсивнее, снаряды ложились все гуще, в воздухе свистели раскаленные осколки стали, кроившие людей на куски. Взрывающиеся грузовики, крики, призывы о помощи - одним словом, паника, хаос. Продвижение застопорилось. Я со своей кухней пока что оставался целехонек и медленно, но упорно продвигался дальше, время от времени пережидая обстрел за чудом сохранившейся стеной. Единственным спасением было продвигаться вперед и только вперед. Не понимаю, как мне это удалось, но я все же сумел выбраться из этой деревни, которую снаряды едва ли не сровняли с землей.

Мы выехали в поле - повсюду, куда ни mянь, перепаханные поля, луга и грязь, жуткая, промерэшая грязь. Не видно ни зги, на небе ни зве;щочки, ледяной ветер, вскоре перешедший в снежный буран. По-прежнему гремели разрывы снарядов. Но я, ни о чем не думая, продвигался вперед. Можно без всякого преувеличения сказать, что все мы в ту ночь совершили экскурсию в преисподнюю.

Небо постепенно светлело. В отдалении я различил небольшой подъем, а на нем, к своему ужасу, поджидавшие нас русские танки. Стало быть, нашей З-й танковой дивизии не удалось прорвать кольцо окружения снаружи, в чем нас наперебой уверяли. Внезапно танки открыли по нам ужасающий огонь. Вокруг чистое поле, укрыться негде совершенно. И снова кошмарные сцены. Солдаты, побросав все, что мешало, бросились вперед. Бросали все, даже повозки с ранеными - им наверняка было суждено оказаться под гусеницами русских танков. В этом бедламе каждый думал только о себе, ни о какой взаимовыручке и речи не было.

Когда я на своей повозке добрался до возвыщенности, рядом со мной жутко грохнуло, а мою шедшую справа лошадку неведомая сила приподняла вверх и отшвырнула в сторону. В нас угодил танковый снаряд, полевую кухню разбило всмятку. На мое счастьe, я сидел на другой лошади, та от испуга шарахнулась, но я успел все-таки соскочить на землю. Пробежав несколько метров, ткнулся лицом в снег и долго лежал, трясясь от ужаса и холода. В любую минуту можно было ожидать смертельного попадания.

Я было подумал распрячь уцелевшую лошадь и продолжить путь верхом, но земля вокруг вздымалась от разрывов снарядов. Нет, нельзя, подумал я, слишком велик риск. Поднявшись, я решил последовать примеру других солдат, спасавшихся от врага бегством. Повторяю, каждый тогда спасал только собственную шкуру. Пройдя или пробежав немного вперед, я поймал одну из бесхозных лошадей, соорудил из болтавшейся у нее на шее веревки подобие уздечки, взобрался на нее и без седла поскакал прочь. И тут У меня над головой вновь засвистели пули. На вытянутой в длину горке я рассмотрел группу русских, явно взявших меня на прицел. Пришпорив лошадь, я поскакал быстрее.

И тут снова взрыв, и меня швырнуло наземь. Лежу и думаю: «В меня попали, все, крышка». Но боли никакой. Оглядевшись украдкой, метрах в десяти увидел свою лошадь всю в крови. Животное, лежа на спине, конвульсивно дергало поднятыми копытами. Осколок попал ему в грудь, положив конец мукам моей помощницы. Поднявшись на ноги, понял, что мне и на этот раз повезло - я отделался легким испугом. Разве что тело гудело, словно тебя отходили чем попадя, С неба крупными хлопьями падал снег. Надо было идти дальше, и побыстрее.

Некоторое время спустя я прибился к группе таких же как и я спасавшихся бегством. Но вскоре спереди по нам открыли пулеметный огонь. Почувствовав, что передвигаться с большой группой опасно, я и еще несколько человек, отделившись, решили пробиваться на юго-запад самостоятельно. «Неужели мы сбились С пути?» - в ужасе подумал я. Слишком уж сильно простреливается здесь местность.

Впереди лежали поросшие кустарником болота. Хоть какое-то прикрытие. Вдали я увидел дерево, у которого сгрудились лошади. Подобравшись поближе, разглядел, в каком ужасном состоянии они были. У многих на теле зияли раны, животные стояли с безучастным видом, будто покорившись судьбе. Одна, правда, на вид была здоровой. Я и решил ее выбрать, чтобы продолжить путь. Необходимо было выйти к речке, перебраться через нее, тогда русским танкам меня уже не достать. Но сначала предстояло преодолеть заболоченный участок.

Здесь среди кустов и низких деревьев я почувствовал себя в относительной безопасности. Но меня поджидал очередной дурной сюрприз - лошадь задними ногами провалилась в трясину. Ценой жутких усилий мне все же удалось ее вытащить. Я подумал, что раз здесь болото, то где-то неподалеку должна быть и речка. И верно, вскоре вдали показалась река.

Но по мере приближения к н~й нарастал и шум боя. Выйдя на берег, я убедился, что он под обстрелом. Все, кто смог добраться сюда, думали только об одном - скорее на другой берег, чего бы это ни стоило. Многие бросались в ледяную воду, пытаясь спастись вплавь, другие цеплялись за льдины. Горько описывать ужас виденного мною. Разрывы снарядов, вздымавшие вверх фонтаны воды, изуродованные трупы. У меня голова пошла кругом от этого кошмара. Трудно, невозможно сразу освоиться в таком аду.

Может, оно и к лучшему, потому что будь по-другому, я бы давно уже поставил точку на всех своих попытках. И я прыгнул в ледяную воду, иного выхода не было. К счастью, у меня была лошадь, кроме того, я выбросил винтовку, снял шинель, избавившись таким образом от лишнего балласта, и поплыл к противоположному берегу. Несколько человек прицепились к моей кобыле сбоку, каким-то образом держась за круп. Плыли мы медленно, с трудом, и я подумал, разорвись сейчас рядом снаряд, и все, нам конец. Но все-таки мы добрались до берега, хоть и промокли буквально до нитки. Если бы не это несчастное животное, нам ни за что бы не переплыть эту злосчастную реку.

Оказавшись на суше, мы первым делом вылили воду из сапог, и тут же продолжили путь. Километра через два увидели покинутую деревню. Мы, недолго думая, ухитрились поджечь пару пустых сараев и обсушиться около этого «костра». Не поступи мы так, мы бы просто окоченели. Я тоже стащил с себя затвердевшую на морозе одежду. Приходилось спешить, доносились взрывы, вполне можно было рассчитывать на скорое появление русских.

День клонился к вечеру. с наступлением темноты было решено продолжить путь. К полуночи, окончательно выбившись из сил, мы набрели еще на одну деревню. Переночевали на западной окраине села. Самое трудное было отыскать относительно теплое и сухое местечко - все хаты были до предела забиты солдатами и ранеными. Наконец мне удалось пристроиться в сенях одной из хат, где я просто рухнул на пол. Но, несмотря на чудовищную усталость, события минувшего дня долго не давали мне заснуть.

В 6 утра я проснулся от холода. Но мне безумно хотелось урвать еще пару часиков на отдых. Мой товарищ предостерег меня: «Мы все еще в опасности». Подкрепившись из запасов сухого пайка, мы снова километр за километром одолевали путь на запад. К вечеру мы наткнулись на колонну наших машин из 3-й танковой дивизии. Эта дивизия должна была прорвать кольцо окружения под Черкассами.

Но техника безнадежно увязла в грязи, и ни о каких боевых действиях нечего было и думать. В одной из машин я обнаружил ничейную винтовку и решил на всякий пожарный прихватить ее с собой. Моя осталась лежать на дне речки. Зная о том, что солдата, потерявшего свою «невесту» (оружие), ждет отправка в штрафную роту, я вздохнул с облегчением. Ночевали мы снова в маленьком селе. Один из моих товарищей раздобыл где-то поросенка. Его тут же забили и отварили с луком. Наконец два десятка человек смогли впервые за много дней поесть горячего.

На следующий день мы продолжили марш. Дойдя до развилки дорог, мы увидели указатель с надписью: "Умань. Сборный пункт майора Либа». На следующий день к полудню мы добрались до Умани. Каждому из нас выдали горячий обед, колбасы и шоколад. Вот только хлеба не было - весь вышел. Прибыла еще группа вышедших из окружения. В числе прибывших, к моей великой радости, оказались Кляйн, Гутмайр и Штегер. Я обрадовался еще больше, узнав, что никто из них при выходе из окружения не получил ни царапины.

Вместе мы отправились в близлежащую деревню. Там нас встретили Шпис и наш командир батареи. Мы поделились впечатлениями о том, как выбирались из котла и почему явились без орудий, без автотранспорта, без лошадей и даже без оружия. Мне тоже было что рассказать о пережитом аде, которого остальным, как я понял, удалось благополучно избежать.

Потом мы продолжили путь уже на северо-запад, в Винницу. Только там мы почувствовали себя в относительной безопасности. Впервые за много дней я смог по-настоящему выспаться, не опасаясь, что меня разорвет шальным снарядом. В живых из моей батареи осталось всего 56 человек. Все огневые взводы, вся служба связи, отделение боепитания и обозные - все они погибли.

Всего в котел попало 56 000 человек. Из них: - 35 000 удалось спастись, 21 000 погибла. В Виннице из остатков частей и подразделений сформировали эшелон, проследовавший сначала в Лемберг, а потом дальше на Пшемысл. Когда я прочел об этом в газете, я не поверил в газете сообщалось, что командующие дивизиями, действовавшими в районе Черкасс, уже 22 февраля были приняты Гитлером в его ставке "Волчье логово", где им были вручены высокие награды за удачный выход из окружения. Я просто отказывался верить этому - ведь выход из окружения начался только 16 февраля. Вероятнее всего, они успели выскочить благодаря танкистам из частей ее и таким образом спастись. А остальные? Простые солдаты? Они просто бросили их в беде!

Из нацистского пропагандистского листка. Вторник, 22.02.1944 «Фюрер принял командующих вышедших из окружения войсковых частей. В знак признательности их заслуг им были вручены высокие награды. После деблокирования оказавшихея в кольце окружения частей фюрер в воскресенье принял у себя в ставке следующих командующих: - командующего передовыми частями генерал-лейтенанта Либа, возглавившего группу прорыва из кольца окружения противника; - командующего танковой дивизией ее группенфюрера и генерал-лейтенанта Гилле, чья дивизия из добровольцев проявила героизм в тяжелейших боях; - командующего бригадой добровольцев ее «Валлония"; - гауnтштурмфюрера Леона Дегреля, который после героической гибели командующего бригадой взял на себя командование и обеспечил выход соединения с боями из кольца окружения. Фюрер лично вручил вышеназванным офицерам награды: Генерал-лейтенанту Либу - дубовые листья к Рыцарскому кресту; Генерал-лейтенанту Гилле - мечи и дубовые листья к Рыцарскому кресту; Гауптштурмфюреру Дегрелю - Железный крест. Многие другие бойцы и командиры также получили высокие награды за проявленные героизм и мужество при выходе из окружения, они были вручены им командирами частей по месту службы».

Обстановка в целом в кольце окружения К середине января войска группы армий «Юг» стояли у города канев, около 100 километров юго-восточнее Киева. Западнее находились русские войска, они были уже в Белой Церкви, то есть сумели прорваться южнее, создавая угрозу для находящейся восточнее нашей группировки. Кроме того, со стороны Кировограда на северо-запад наступали крупные танковые силы русских и потом соединялись под Звенигородкой. В результате два немецких армейских корпуса в составе 9 дивизий, среди которых была и моя 112-я, а также множество небольших частей и подразделений оказались в окружении.

Март 1944 года По прибытии в Пшемысл первым делом нас отправили на дезинсекцию - избавлять от вшей. Мы не только психически дошли до ручки, но и физически находились в таком состоянии, которое и свинье не к лицу. После нескольких недель впервые горячая баня - это мы воспринимали как манну небесную. Потом нас перебросили на 25 километров южнее в деревню Добромил. Штегер, Гутмайр и я стали на постой в польской семье железнодорожника. У них был десятилетний сын и шестнадцатилетняя дочь. Девушка ходила в Пшемысле в немецкую школу, так что языковых проблем практически не было. Наш войсковой рацион мы делили с хозяевами. Хозяйка часто готовила фасолевый суп с сушеными грибами, совсем как у меня дома.

Командовали остатками нашей батареи (156 человек) лейтенант по фамилии Шварцвальд и Шпис, вахмистр Шпис. Каждый вечер в 20 часов у нас проходило построение, где нас распределяли в наряд. А вообще мы должны были при водить В порядок форму, себя самих и вообще отходить от перенесенных тягот войны. Наконец выдалось достаточно времени написать домой. Ведь из котла письма не пошлешь. Разумеется, писать обо всем я не мог, не имел права - наши письма просматривались военной цензурой.

Вот что я написал: Дорогие родители, дорогие братья и сестры! Мне удалось целым и невредимым выйти из окружения под Черкассами. Правда, форма изорвалась, но ее после заменили на новую. За наши заслуги командование наградило нас медалями. я получил: - от имени фюрера Алоису Цвайгеру (7 -я батарея 86-го артиллерийского полка) «Крест за заслуги» второго класса с мечами. Надеюсь, что вы все здоровы, и до скорой встречи! ваш сын Лоис.

Май 1944 года. Когда меня перестали использовать как корректировщика огня, наш лейтенант отправил меня наводчиком на второе орудие. Командиром расчета был 16-летний кандидат в офицеры, только что из военного училища. Внезапно весь наш дивизион срочно отправили в тыловой район на борьбу с партизанами. Целые сутки мы подвергали беспрерывному обстрелу обширный участок леса. Пехота также участвовала в этой операции. Она прочесывала местность. Целью операции было предотвращение окружения нас врагом в Орше и ликвидация партизан в нашем тылу. После этого неожиданного рейда нас снова бросили на передовую. Мы обстреливали стратегически важные цели - мосты, участки дорог, чтобы замедлить передвижение войск противника.

До 20 июня мы еще удерживали линию обороны, но потом контратаки русских участились. В ночь на 17 июня создалась угроза прорыва русских танков на наш правый фланг. Мы оказались втянуты в ожесточенные оборонительные бои. Весь дивизион не отходил от орудий - мы стреляли и стреляли. Руководимые страхом, мы творили немыслимое. И нам все же удалось совладать с натиском русских, хотя мы понимали, что предприми они еще одну такую попытку, и нам не удержаться. После этого началось отступление нашей 157 -й дивизии. По ночам мы сменяли позиции, отходя в тыл, а днем кипели оборонительные бои. Мы не давали русским подойти к нам вплотную, чтобы всегда иметь возможность отхода.

Задним числом вынужден констатировать, что нами правил режим, для которого было совершенно безразлично, к какой расе ты относился, к «нашей» или же к «чужой». К этому следует добавить, что эти безумцы не имели ни малейшего представления ни о военной стратегии, ни о ведении войны вообще. В своей мании величия они были склонны к неверной оценке любой ситуации. Не говоря уже о том, что привело к гибели огромного числа солдат, о миллионах погибших в концлагерях и в результате варварских бомбардировок обеих сторон. 22 июня Советы перешли в наступление. Размах этой операции далеко превосходил все, что предпринималось до сих пор в ходе Второй мировой войны. Для нас же, солдат 7-й батареи, это снова означало безнадежное отступление с боями, новый этап гонок со смертью. Ни о капитуляции, ни о добровольной сдаче в плен никто и не помышлял. К тому же нам постоянно втемяшивали в голову: «Русский плен - гибель!» Соответственно, русского плена страшились пуще чумы, вот поэтому и выбирали бегство как наименьшее из зол.

И мы по непроезжим дорогам отступали, отходили с боями. Чаще всего ночью. Мимо Орши, превращенной бомбежками и артобстрелами в сплошные руины. Занимался день. Мы до сих пор так и не вышли к рокадному шоссе, тому, которое на протяжении всей кампании в России служило основной транспортной артерией, по которой осуществлялся войсковой подвоз. Вдруг нам было приказано: немедленно занять позиции в открытом поле - рокадное шоссе уже в руках Красной Армии. В тот день нас непрерывно поливала снарядами русская артиллерия, включая знаменитые «катюши". Земля содрогалась, вокруг грохотало до боли в ушах. В воздух швыряло и технику, и людей. Впряженные в телеги лошади, обезумев, носились повсюду.

Многие погибли от прямых попаданий. Мы оказались в безвыходной ситуации. Кое-кто, кто еще мог; пытался укрыться и даже окопаться в свежих воронках. НИ о каком отпоре неприятелю речи не было. В любую минуту можно было ожидать, что и в тебя угодит снаряд. Вот тогда сразу все бы и кончилось. Немецкая сторона уже была не в состоянии организовать воздушную оборону. Часть наших «тигров» И мы вместе с нашими пушками обороняли восточные подходы, откуда на нас неумолимо надвигались русские танки. Я вообще не представлял, как вырваться живым из этой мясорубки. Русские «тридцатьчетверки» обложили нас со всех сторон.

И солнце палило страшно. Насколько свирепыми были здесь, в России, зимы, настолько жарким лето. Густой дым, валивший, казалось, отовсюду, смрад гари едва ли не лишали нас рассудка. Во второй половине дня~ наш командир расчета сказал мне: «Если до вечера не погибнем, тогда уйдем с этой позиции». Никто В ответ и слова не промолвил, но каждый думал: скорее всего, конец наш близок. Когда начало смеркаться, артиллерийская канонада чуть утихла. Вероятно, русские подумали, что, дескать, всех нас перемолотили.

Поэтому нашим танкам и нескольким орудиям удалось через неширокую просеку все же пробиться поближе к рокадному шоссе. И когда мы уже подумали, что вырвались, неожиданно из кустов справа загремел пулемет. На моих тазах несколько моих товарищей упали и больше не поднялись. Одного унтер-офицера из нашей группы пули в считаные секунды превратили в решето. Я, обезумев от ужаса, стал подгонять лошадей. Как мы вырвались из этого ада тогда, мне до сих пор непонятно.

В конце концов мы вышли к шоссе и почти до полуночи вместе с другими отбившимися от своих частей пробивались к Минску. На какой-то длинной-предлинной просеке решено было сделать привал. Выставив посты боевого охранения, мы впервые за несколько ночей немного поспали и даже поели из прихваченных с собой запасов провианта. На следующее утро отход продолжился. Мы шли лесами, полями, оставляя в стороне горящие села. Время от времени случались стычки с врагом.

Больше всего потерь проис~одило от атаковавших нас на бреющем штурмовиков и истребителей. Эти всегда выныривали откуда-то и посыпали нас бомбами и обстреливали из пулеметов и пушек. После таких атак мы всегда недосчитывались повозок или грузовиков, не говоря уже о наших товарищах. От тех, кто получал пулю в голову, говорили, что им, мол, «повезло» - потому что другие бойцы погибали в страшных муках от полученных тяжелых ранений, призывая смерть как избавление.

29 июня 1944 года мы, едва забрезжил рассвет, добрались до реки у Борисова. Метрах в двухстах от деревянного моста мы остановились. Через равные интервалы мост лодвергался атакам русских с воздуха - штурмовики противника без устали бомбили его.

Бойцы саперного батальона к полудню каким-то образом ухитрились кое-как восстановить его, и мы сломя голову переправились на другой берег. Едва оказавшись там, мы замаскировали орудия в прибрежных кустах. Восточный берег уже вовсю обстреливали русские. Окопавшись на берегу, мы рассчитывали, что нас никто не заметит. Несмотря на страшную усталость, спать никто не мог. Только к ночи мы смогли продолжить отступление.

На следующий день утром, увидев недалеко от дороги кукурузное поле, мы решили укрыться на нем и отдохнуть. Внезапно с того места, где мы оставили третье и четвертое орудия, защелкали выстрелы, послышались крики. Над нашими головами засвистели пули. Русские, заметив нас, неслышно подкрались и, обстреляв несколько наших орудийных расчетов, наповал убили нескольких наших солдат. Счастье, что я находился у первого и второго орудия, которые попались на глаза русским уже потом. Но тут мы не выдержали.

Взявшись за оружие, мы стали обороняться. Русские были удивлены не на шутку. Поскольку на подкрепление им, судя по всему, рассчитывать не приходилось, они были вынуждены отступить. В этом бою 16-летний кандидат в офицеры получил ранение в живот. Мы с несколькими товарищами оттащили его к шоссе, а там погрузили на чудом подвернувшийся санитарный грузовик. Но мальчишка вряд ли выжил. И не только по причине серьезности ранения, но еще и потому, что и грузовик этот мог спокойно не доехать до места назначения. А остальные шестеро так и остались лежать на том кукурузном поле. Пришлось оставить и два орудия.

Июль 1944 года. Наше отступление продолжалось, нам ничего не оставалось, как отходить. Мы как могли пытались срезать путь, потому что продвигаться непосредственно по шоссе было весьма рискованно - русские не оставляли его в покое. Иногда, чтобы укрыться от вездесущих штурмовиков, мы выбирали полуразрушенные деревни. Но они настигали нас и там. Жуть, да и только - повсюду у обочин трупы, часть из них обезображены до неузнаваемости.

Никто из водителей даже не соглашался увезти их. Впрочем, и наши командиры руки опустили, короче говоря, мы медленно скатывались к хаосу, анархии. Каждый спасал только себя, и нечего было рассчитывать на чью-то помощь. Царило всеобщее отчаяние. Вот я пишу сейчас об этом, восстанавливая в памяти пережитое, и у меня не укладывается в голове, как подобное безумие вообще стало возможным.

Мы в буквальном смысле слова оказались брошенными на произвол судьбы. И кошмарные события тех дней запечатлелись в памяти на всю оставшуюся жизнь. Это был такой кошмар, что я до сих пор не могу понять, как я вообще остался жив. Скольких же ангелов-хранителей нужно иметь, чтобы вырваться из такого ада? А тысячи моих товарищей, похоже, и одного-то не имели. Нет, словами этого не описать. Да и никакому кинофильму не под силу передать тех ужасов.

Под вечер, добравшись до какой-то полянки, мы решили стать на привал. Легкие орудия мы уничтожили - они только обуза при отступлении. Боеприпасы пришлось зарыть в землю - чтоб враг не воспользовался. Внезапно появился лейтенант, командир батареи. Последние два дня о нем не было ни слуху ни духу. Он явился с приказом, поступившим по радио: «Пробиваться на запад на свой страх и риск». Этот приказ и послужил окончательным подтверждением тому, что группа армий «Центр» перестала существовать.

Мы быстро разобрали целый грузовик с провиантом. Я тоже запасся впрок консервами и хлебом. Прихватил и патронов. Теперь у каждого оставалось лишь одно оружие - винтовка. От нашей батареи осталось всего 50 снебольшим человек. Где были остальные, обозные, например, или из подразделения боепитания - то ли погибли, то ли отправились другим путем, мы не знали. Решено было разделиться на группы по шесть человек с унтер-офицером во главе. «Когда стемнеет, выходим, если кого-то ранит, его обязательно забрать с собой, а группу ни в коем случае не разбивать» - таков был приказ. Мы прихватили с собой пулемет и трассирующие пули. Через лес мы к десяти часам вечера благополучно добрались до шоссе.

Там нашим взорам предстала ставшая обычной картина разрушения и уничтожения. На многие километры протянулись подожженные или сгоревшие грузовики. Исправные машины приходилось все равно бросать - большинство были с пустыми баками, но будь даже они с полными, толку от этой техники было мало: дорога была сплошь изрыта воронками, да и партизаны не дремали - заваливали шоссе спиленными деревьями. Вдруг непонятно откуда ударил пулемет. Мы бросились врассыпную, пытаясь укрыться за полусгоревшими машинами. «Нет, лучше уж отсидеться и не терять надежды! » - сказал я себе, а другие попытались пробежать дальше. Наша крохотная группа моментально рассеялась.

Когда стрельба прекратилась, я решил бежать дальше. К четырем утра я вышел к речке и там наткнулся на наших. Мост через эту речку оказался взорван, но мы по оставшимся балкам кое-как перебрались на противоположный берег. Там мы первым делом вдоволь напились и наполнили фляжки, в которых уже ни капли не осталось. Потом все утро топали через равнину, пока не добрались до железнодорожного полотна. Это была линия Борисов - Минск. Пару дней назад здесь кипел бой - повсюду валялись трупы, в том числе и русских. Едва мы перешли через насыпь, как на нас вновь обрушились снаряды неприятеля. Один из них разорвался метрах в десяти позади меня.

Взрывной волной меня отбросило в сторону, осколки провизжали у самого уха. у меня дыхание перехватило. Липкая от крови спина словно огнем горела - меня полоснуло осколками. Но времени опомниться не было. Нужно было уходить из опасной зоны. И мы снова побрели на запад. День уже клонился к вечеру, когда мы, теперь уже семеро, причем никого из этой группы я не знал, остановились заночевать в небольшом лесочке.

Один из бойцов наскоро обработал мои раны и перевязал их. Слава богу, они оказались неопасными. Я разделил остававшиеся у меня хлеб и консервы на всех. Мы валились с ног от усталости и выпавших на нашу долю нечеловеческих испытаний и не надеялись на лучшее. Никто представления не имел, как действовать дальше. Мы были на пределе сил, натертые сапогами ноги распухли - вот мы и свалились там, где стояли. Но я все же решил предупредить: давайте хоть одного выставим в охранение. Выставили. И каждый час сменялись. Вот так мы сумели урвать несколько часов на отдых.

4 июля 1944 года. В 3 часа утра мы поднялись и снова зашагали вперед. Добрались до пригородов Минска. Оказывается, русские еще дня два назад захватили город. Мы решили обогнуть Минск с юга через кустарник. Но тут снова раздался ставший хорошо знакомым вой самолетов. Русские подвергали участок, где мы оказались, постоянной бомбежке. Небо заволокли клубы черного дыма. Повсюду убитые лошади, расщепленные снарядами и бомбами деревья. В знойном воздухе стоял смрад разлагающейся плоти. При угрозе с воздуха приходилось укрываться за корневищами выкорчеванных взрывами деревьев. На нас градом сыпались осколки. И никто тогда не решался загадывать дальше, чем на минуту вперед.

Страх не покидал нас ни на минуту. Страх оказаться раненым и мучительно умирать. Страх быть убитым или плененным. Один кошмарный день сменялся другим таким же, я даже не утруждал себя тем, чтобы спросить, какое сегодня число. Время утратило значение. В неглубоком овражке собралось около полутора сотен наших бойцов. Присутствовали и офицеры. В распоряжении этой группы имелось даже вполне исправное штурмовое орудие.

И, к моему изумлению, я обнаружил вахмистра Шмидта и Александра КляЙна. Шмидт тут же ввел меня в курс обстановки: «Русские заняли всю западную часть города, мы с Кляйном тихонько проберемся туда и узнаем, в чем дело». Вероятно, это было ошибкой, при условии, что к подобным ситуациям вообще применимо такое понятие, как ошибка - тут уж приходится целиком и полностью полагаться на чутье. Я долго прождал их обоих на опушке леса. Но тщетно. Больше я ни Шмидта, ни Кляйна не видел.

Некоторое время спустя послышался зловещий гул танковых двигателей. И вот показался первый. Мы в панике стали разбегаться. Кто-то из офицеров крикнул: «Ложись!» А один лейтенант все же подбил танк из фаустпатрона. Когда стемнело, на нас стала надвигаться еще парочка танков. Они как раз и занимались поиском и отстрелом вот таких отбившихся от своих частей горемык, как мы. Расчет штурмового орудия тут же занял оборону. Последовала непродолжительная схватка. Скорее всего, русские никак не рассчитывали, что им дадут отпор, в противном случае они действовали бы по-другому. Нашим удалось поджечь обе вражеских машины. Никто из экипажей и сопровождавших танки русских пехотинцев не выжил.

Мы возобновили путь на запад. Но далеко уйти не удалось - вдруг мы набрели на вражеские позиции, преодолеть которые не было никакой возможности. В общем и целом нас обложили со всех сторон, так что нечего было и думать выбраться из кольца окружения незамеченными. В конце концов офицеры, посовещавшись, решили: «Если хотим все же выйти к нашим позициям на западе, русских все равно не обойти, так что ночью придется прорываться с боем. Иного выхода нет». Война есть война, а приказ есть приказ. Все понимали, что они - реальные кандидаты в покоЙники. Записали для порядка номера наших прежних дивизий, а для нас, 150 человек, это означало, что ночью, улучив момент, предстоит вступить в открытую схватку с врагом. Плен? Да подобные вещи просто никому не приходили в голову, потому что русского плена страшились куда сильнее, чем гибели в бою.

Под покровом темноты мы почти вплотную подползли к позициям русских. Как только противник обнаружил нас, мы, стреляя на ходу, с криками «ура!» устремились вперед. Вспышки выстрелов, свист пуль над головой, крики раненых - словом, снова все та же бессмысленная, кровавая бойня. Никто ничего не видит, тьма кромешная. Меня пока что даже не зацепило. Я укрылся за толстым стволом дерева и, трясясь от страха, выжидал. И даже когда стрельба утихла, я не решался сдвинуться с места, хотя и понимал, что долго засиживаться здесь рискованно.

Я был один и не знал, кто из наших погиб, а кто остался жив. Какое-то время спустя, глубокой ночью я попытался определить, где запад. Каким-то образом я сумел проскользнуть незамеченным через позиции врага. Похоже, русские особо не тревожились, считая, что с нами покончено, и не желали лишний раз подвергать себя опасности. Тем лучше для меня. Оставшиеся ночные часы прошли спокойно. Вдали то и дело мелькали сигнальные ракеты - ориентир для рассеявшихся бойцов, малыми и большими группами со всех сторон устремлявшихся сейчас к западу через территорию, занятую врагом.

6 июля 1944 года. Едва рассвело мы, отступающие, поняли, что мы для неприятеля как на ладони - мы очутились на бескрайней равнине. И верно, не прошло и нескольких минут, как вдали показались русские танки. Они явно ехали прямо на нас. Д позади под защитой бронированных колоссов двигались и пехотинцы. Наши группы тут же рассыпались - самое главное не попасть под обстрел, выйти из зоны досягаемости огня.

Никаких возможностей противостоять такому натиску у нас не было. Только бежать прочь. Неважно куда. Куда угодно, но бежать. И вновь бежал, спасая жизнь. Нас оттеснили к низине, где протекала речка, берега поросли кустарником, за которым можно было укрыться. Течение было довольно бурным, но, невзирая на это, мы должны были во что бы то ни стало перебраться на другой берег - только так можно было уйти от танков противника.

Недолго думая, мы бросились В воду И попытались вплавь преодолеть водную преграду. Кое-кто из бойцов попытался сделать это верхом на лошадях. Я уцепился за хвост одной из них. Промокнув до костей, я выбрался на берег. Сам бог велел передохнуть. Тут мы и попались на глаза местным крестьянам, которые, глядя на нас, сочувственно качали головами и говорили: «Вот те на! Вчера наши на постой пришли, а сегодня, выходит, опять немцы! Ну и ну!»

Несмотря на жару, я жутко продрог. И тут на меня черт знает, что нашло - я стал кричать: «Какого черта! Нам все равно не добраться до своих!» А потом улегся на землю, заявив, что дальше никуда не пойду. Да, все эти ужасы, тяготы, голод, неотступно преследующая тебя смерть кого угодно с ума сведут. Вот и я дошел до точки - мне вдруг стало на все наплевать. Какое-то время спустя ко мне подошел один из наших. Поскольку враг себя пока что не обнаруживал, я понемногу пришел в себя.

Поднялся, и мы, не торопясь, одолели пару километров и подошли к засеянному полю. И решили здесь отдохнуть. На этом поле нашли временное пристанище еще с полсотни наших отступающих. Я и не заметил, как провалился в глубокий сон. Самое главное было сейчас поспать, а то я и не знаю, что стало бы со мной. Когда я несколько часов спустя проснулся, тут же заметил, что офицеры, тоже отдыхавшие поблизости, уже успели улепетнуть.

Вот я и предложил своему товарищу, тому самому, который привел меня в чувство и с которым мы сюда пришли: «Давай-ка тоже делать отсюда ноги, лучше все же не идти скопом, так безопаснее». Нас собралось пять человек, и мы проскользнули К краю поля. И тут где-то неподалеку раздался шум моторов. Почти рядом пролегала дорога, по которой двигалась колонна грузовиков русских. Мы замерли. Когда машины прошли, мы по одному перебежали дорогу. Так мы шли весь день, потом набрели на какое-то болото.

Трудно было идти по трясине и, самое главное, медленно. А тут еще и эти проклятущие комары. Но зато множество кустов, за которыми не составляет труда укрыться. И вот у одного из них мы решили сделать привал. Солнце палило как в тропиках. И пить хотелось страшно. Пришлось довольствоваться затхлой водой из луж. Eдва утолили жажду, как дал о себе знать голод. И мы решили передвигаться только в темное время суток, а днем гденибудь отсиживаться.

Но все вышло не так, как мы задумали. Едва мы скинули сапоги, чтобы дать отдых натруженным ногам, как услышали гул разведывательного бронетранспортера. Машина перла прямо на нас, наверняка русские заметили нас и торопились разделаться с нами. Не доехав пару десятков метров, бронетранспортер замер на месте. Двое русских сидели впереди, а трое стояли за пулеметом. Ствол медленно повернулся к нам.

Читайте также:

Брестская крепость

Сталинградская битва

"Стальные гробы"

"Беспощадная бойня Восточного фронта"

"Война всё спишет"

"Передовой отряд смерти"

"Я был власовцем"

"Моя война"

"Последний солдат третьего рейха"

«Ну, все, - подумал я, - вот и пришел твой конец». Мы все едва не наложили в штаны от страха и неожиданности. Русские жестами дали понять, чтобы мы сдавались. А мы понятия не имели, как в данной ситуации поступить. И вот в одну секунду мы бросились врассыпную, как перепуганные куры. И тут же за спиной затрещал пулемет. Но пуnи на удивление прошли поверх голов.

Ведь им ничего не стоило перестрелять нас, как зайцев. Как мне представляется, они не пошли на это потому, что мы пОбросали наши винтовки. Как, разумеется, и сапоги. Отмахав несколько метров, я сообразил, что и носки тоже потерял. Добежав до кустарника, мы залегли и прислушались. Русские не бросились за нами вдогонку.

Потом мы пробирались полями. В небольшой балке стояло несколько домов. В километре от нас на возвышении расположилось село. Подойдя поближе, мы увидели, как из домов вышли несколько старушек. Мы попросили дать нам напиться. Они сразу же поняли, что мы удираем, и видом своим выразили сочувствие. Нам вынесли большой деревянный таз с кружкой. Прохладная вода показалась нам удивительно вкусной. Дали нам и по ломтю хлеба. Мы были очень благодарны этим людям. Неподалеку на холме мы заметили группу мужчин, правда, так и не разобрались, кто это - немцы или русские. Решили расспросить местных женщин, но те в ответ пожимали плечами и говорили, что, мол, не понимают, чего мы от них хотим.

Мы все-таки направились к этому селу. Село было маленькое, несколько хат. И в этих хатах разместилось около трех десятков немцев. На противоположной стороне в окопах залегли русские. Ни стрельбы, ни криков оттуда не доносилось. Вдруг я почувствовал страшную усталость, да и остальные едва ноги волочили. Усевшись за каким-то сараем, я тут же уснул.

Еще не наступил вечер, как я проснулся от грохота. Русские открыли огонь по селу. Домишки тут же занялись огнем - ведь в России в сельской местности каменных домов практически не встретишь, только деревянные с крытыми соломой крышами. Мы решили отступить, спускаясь вниз по обрыву, но не учли, что тут же станем для русских мишенями. И поплатились за свою беспечность - несколько наших погибло. Прямо у моих ног замелькали фонтанчики земли. И как это уже не раз случалось, мне и сейчас повезло - ни одна из русских пуль меня не задела.

Мне начинало казаться, что идет нескончаемая охота, а я выступаю в роли дичи. И все же мне и еще десяти нашим солдатам удалось уйти. Мы двинулись за заходившим солнцем на запад. И всю ночь так и прошагали вместе. Снова перед нами лежала охваченная огнем деревня. В воздухе отчетливо пахло горелым мясом, тленом, повсюду валялись винтовки, автоматы. Тем из нас, кто потерял личное оружие, было что прихватить с собой.

Мы до сих пор надеялись пробиться к своим. Зная, что русские опесняют их на запад, мы понимали и другое - что расстояние до нашей линии обороны с каждым днем увеличивается. Весь этот район находился под полным контролем Красной Армии, русские были повсюду: в лесах, лолях, селах, подкарауливая заблудившихся немецких солдат, чтобы тут же без долгих разговоров расправиться с ними. Днем мы обычно отсыпались в укромных местах, а ночами продолжали идти. Ведь речь шла о жизни и смерти. Кроме постоянного страха нас донимали голод и жажда. Иногда нам везло - удавалось накопать немного картошки на крестьянских огородах или полях, пришлось попробовать и зерно прямо в колосьях. Пить приходилось из луж или речек. Так что понос и рези в животе стали для нас делом обычным.

9 июля 1944 года. Наступил последний день свободы, при условии, что выпавшие на нашу долю адские муки можно считать свободой. Незаметно передвигаться с каждым днем становилось все труднее и труднее. Зайдя в лес, мы все расположились в куче хвороста. Однако сидеть в ней в такую жару было невмоготу. Ни еды ни питья. Приходилось переговариваться шепотом, потому что вокруг ежеминутно шныряли русские солдаты. С наступлением темноты мы снова отправились в путь. Ноги мои были изодраны в кровь, ведь уже несколько дней я шел без сапог.

После странствования по полям и лугам часа в три утра вдалеке мы разглядели кусты и деревья. Там мы и решили укрыться на день. Кое-кто из нас, те, кто окончательно выбился из сил, стали поговаривать о том, чтобы сдаться русским в плен. Мол, все равно, шансов добраться до своих практически никаких.

Добравшись до этого небольшого лесного массива, мы вдруг услышали русскую речь. Русские солдаты уже давно наблюдали за нами. Мы тут же бросились на землю, но стрельбы не последовало. Тогда мы бросились в кусты и затаились там - жест чистого отчаяния. Русские, а их тут было не меньше роты, окружили нас на бронетранспортерах. Все, нас взяли в клещи. Ситуация создалась безвыходная.

Русский лейтенант, немного говоривший по-немецки, выкрикнул: «Товарищи! Выходите! Вам ничего не будет!» Выбора не было. Положив оружие на землю, мы все лихорадочно стали срывать с себя награды и знаки различия. Я с поднятыми вверх руками вышел первым, за мной и остальные.

В Гросраминге нет семьи, которая не испытала бы горечь потери родных и близких. Увы" судьба не оказалась столь же милосердна к моему брату Берту. И хотя мы так и не получили официального извещения о его гибели, но он считается пропавшим без вести под Сталинградом. "Да благословит бог душу его!»

Всего в развязанной Гитлером войне погибло 700 тысяч австрийцев, среди них и 176 жителей Гросраминга.