Болит ли внизу живота при панкреатите

Поджелудочная железа очень болезненно отвечает на начавшийся воспалительный процесс. Подчас боль становится невыносимой, нередко именно боли при панкреатите вынуждают обратиться к врачу. Болезненность панкреатита делает его очень тяжелым заболеванием, нередко приводящим к смерти.

Где болит при панкреатите и куда отдает?

1По-разному болит при остром воспалении и хроническом. Когда воспаление острое, больной ощущает как бы кол в груди, а хронический панкреатит отличается схваткообразными болями, нарастающими и ослабевающими. Лишь у одного из десяти больных панкреатитом болезнь протекает без боли.

Во многом характер болезненных проявлений зависит от степени болезненных изменений поджелудочной железы, а локализация – от того, что воспалено: головка, тело или хвост железы.

Воспаление, протекающее в головке поджелудочной железы, проявляется болью в солнечном сплетении или в правом боку. При воспалительном процессе в теле и хвосте железы болезненность ощущается в левой подреберной области.

Если поражена вся поджелудочная, боль будет ощущаться как опоясывающая, охватившая верхнюю часть туловища. Острый панкреатит нередко имеет симптоматику стенокардии. У больного жжет за грудиной, болит под левой лопаткой и челюстью с левой стороны. Иррадиация боли под левую лопатку настолько сильна, что схожа с инфарктом миокарда.

Важно! Болевой приступ при хроническом течении болезни может начинаться под ребрами с правой стороны, в области печени, переместится в левый бок, охватить весь живот и все туловище. Живот распирает, ощущается жжение в отдельных местах и по всему животу.

Также хронический панкреатит проявляется болью внизу живота, отдающей в пах, болит спина в области почек. Возможен вариант болевого приступа, когда боль локализуется в районе пупка. Иногда болит в нескольких местах одновременно.

Как болит панкреатит?

Острое воспаление характеризуется болью, возникающей внезапно, лишь изредка появляются предвестники в виде изжоги и диспепсии. Обычно начинает болеть во второй половине дня, еще чаще ночью. Приступ развивается обычно спустя 20 минут после еды, реже через 1-2 часа.

3По-разному болит при остром воспалении и хроническом. Когда воспаление острое, больной ощущает как бы кол в груди, а хронический панкреатит отличается схваткообразными болями, нарастающими и ослабевающими. Лишь у одного из десяти больных панкреатитом болезнь протекает без боли.

Во многом характер болезненных проявлений зависит от степени болезненных изменений поджелудочной железы, а локализация – от того, что воспалено: головка, тело или хвост железы.

Воспаление, протекающее в головке поджелудочной железы, проявляется болью в солнечном сплетении или в правом боку. При воспалительном процессе в теле и хвосте железы болезненность ощущается в левой подреберной области.

Если поражена вся поджелудочная, боль будет ощущаться как опоясывающая, охватившая верхнюю часть туловища. Острый панкреатит нередко имеет симптоматику стенокардии. У больного жжет за грудиной, болит под левой лопаткой и челюстью с левой стороны. Иррадиация боли под левую лопатку настолько сильна, что схожа с инфарктом миокарда.

Важно! Болевой приступ при хроническом течении болезни может начинаться под ребрами с правой стороны, в области печени, переместится в левый бок, охватить весь живот и все туловище. Живот распирает, ощущается жжение в отдельных местах и по всему животу.

Также хронический панкреатит проявляется болью внизу живота, отдающей в пах, болит спина в области почек. Возможен вариант болевого приступа, когда боль локализуется в районе пупка. Иногда болит в нескольких местах одновременно.

Как болит панкреатит?

Острое воспаление характеризуется болью, возникающей внезапно, лишь изредка появляются предвестники в виде изжоги и диспепсии. Обычно начинает болеть во второй половине дня, еще чаще ночью. Приступ развивается обычно спустя 20 минут после еды, реже через 1-2 часа.

При остром панкреатите практически всегда начало приступа провоцирует прием пищи, болевые приступы хронического случаются часто при нервном перенапряжении, после физической нагрузки, могут быть вызваны вынужденным пропуском пищи или недостатком в рационе белков.

Хронический панкреатит сопровождают голодные боли, которые несколько стихают после приема пищи. При язвенной болезни после еды голодные боли проходят. Ночные «голодные боли» могут свидетельствовать об онкологии поджелудочной.

Признаки и симптомы болей

Приступ панкреатита похож на проявления болезней гепатобилиарной системы, почек, желудка и двенадцатиперстной кишки. Больного мучает тошнота, рвота, диспепсия. От всех заболеваний пищеварительного тракта больного острый панкреатит отличается внезапностью приступа. Хронический панкреатит отличается болевыми проявлениями часто без тошноты и рвоты – просто болит живот, иногда очень сильно, но рвота и тошнота отсутствуют. Боль при панкреатите чрезвычайно интенсивная, быстро охватывающая все внутренности. Больному бывает тяжело понять, что болит, кажется – болит все.

4При остром панкреатите больной быстро истощается, чувствует себя очень плохо. Неоднократная рвота не приносит облегчения, в рвоте присутствует желчь, жидкость зеленоватого цвета.

В особенно тяжелых случаях больной рвет каловыми массами с желчью и затем кровяными сгустками. Также происходит полная остановка работы кишечника. Врач отметит отсутствие звуков перистальтики.

Для заболевания характерно учащение сердцебиения. Дыхание больного тяжелое, прерывистое с неприятным запахом изо рта.

Нередко панкреатиту сопутствует головная боль, которую вызывает общая интоксикация организма и обезвоживание. При давнем хроническом течении болезни нередко в придачу ко всему болит кишечник. Очень часто приступ панкреатита сопровождает желтуха – окрашивание кожи и склер глаз в желтый цвет. Это происходит в случае закупорки протоков конкрементами, когда нарушается отток желчи.

Так называемая триада Мондора – боль, тяжелая рвота и вздутие живота позволяют почти достоверно утверждать, что у больного приступ острого панкреатита.

Поджелудочная железа находится примерно на ладонь выше пупка под желудком, несколько сзади него. Подкожный жир во время острого приступа на месте проекции поджелудочной железы истощается.

Черты лица заостряются, на коже ягодиц и живота можно различить точечные кровоизлияния диаметром 1-4 мм. Они появляются из-за выброса в кровь ферментов поджелудочной железы.

Для острого панкреатита характерна поза эмбриона, больной мечется в поисках наиболее удобного положения, и инстинктивно подтягивает ноги к груди или становится на четвереньки. Боль при остром панкреатите от такого положения не проходит, а при хроническом – немного облегчается. В положении лежа на спине болит намного сильней.

Сколько длятся?

Обострение хронического панкреатита может сопровождаться чередой болевых приступов разных по интенсивности, усиливающихся после приема пищи, и проходящих за 3-4 часа. Если в это время не соблюдать диету, боли нарастают и приступ продолжается длительное время. В результате больному может потребоваться госпитализация и лечение в стационаре. Игнорирование болезни неминуемо вызовет постоянные боли в животе.

Иногда боли при хроническом панкреатите не зависят от приема пищи, а возникают при физической усталости. В состоянии покоя облегчение наступает достаточно быстро. Положение тела также влияет на проявление болезненных ощущений. В период обострения больному тяжело сидеть, в животе и спине возникает жжение и ощущение вбитого кола.

Боли также различают:

  • тянущие;
  • ноющие;
  • сверлящие;
  • колющие;
  • острые;
  • тупые.

Они могут беспокоить больного неделями.

Длительность приступа острого панкреатита зависит от того, насколько отекла железа или какой объем некротизации. Если помощь оказана своевременно, купирование болевого синдрома происходит достаточно быстро, и приступ удается снять в течение суток. При осложнениях и тяжелом развитии ситуации он может длиться до трех суток.

7При остром панкреатите больной быстро истощается, чувствует себя очень плохо. Неоднократная рвота не приносит облегчения, в рвоте присутствует желчь, жидкость зеленоватого цвета.

В особенно тяжелых случаях больной рвет каловыми массами с желчью и затем кровяными сгустками. Также происходит полная остановка работы кишечника. Врач отметит отсутствие звуков перистальтики.

Для заболевания характерно учащение сердцебиения. Дыхание больного тяжелое, прерывистое с неприятным запахом изо рта.

Нередко панкреатиту сопутствует головная боль, которую вызывает общая интоксикация организма и обезвоживание. При давнем хроническом течении болезни нередко в придачу ко всему болит кишечник. Очень часто приступ панкреатита сопровождает желтуха – окрашивание кожи и склер глаз в желтый цвет. Это происходит в случае закупорки протоков конкрементами, когда нарушается отток желчи.

Так называемая триада Мондора – боль, тяжелая рвота и вздутие живота позволяют почти достоверно утверждать, что у больного приступ острого панкреатита.

Поджелудочная железа находится примерно на ладонь выше пупка под желудком, несколько сзади него. Подкожный жир во время острого приступа на месте проекции поджелудочной железы истощается.

Черты лица заостряются, на коже ягодиц и живота можно различить точечные кровоизлияния диаметром 1-4 мм. Они появляются из-за выброса в кровь ферментов поджелудочной железы.

Для острого панкреатита характерна поза эмбриона, больной мечется в поисках наиболее удобного положения, и инстинктивно подтягивает ноги к груди или становится на четвереньки. Боль при остром панкреатите от такого положения не проходит, а при хроническом – немного облегчается. В положении лежа на спине болит намного сильней.

Сколько длятся?

Обострение хронического панкреатита может сопровождаться чередой болевых приступов разных по интенсивности, усиливающихся после приема пищи, и проходящих за 3-4 часа. Если в это время не соблюдать диету, боли нарастают и приступ продолжается длительное время. В результате больному может потребоваться госпитализация и лечение в стационаре. Игнорирование болезни неминуемо вызовет постоянные боли в животе.

Иногда боли при хроническом панкреатите не зависят от приема пищи, а возникают при физической усталости. В состоянии покоя облегчение наступает достаточно быстро. Положение тела также влияет на проявление болезненных ощущений. В период обострения больному тяжело сидеть, в животе и спине возникает жжение и ощущение вбитого кола.

Боли также различают:

  • тянущие;
  • ноющие;
  • сверлящие;
  • колющие;
  • острые;
  • тупые.

Они могут беспокоить больного неделями.

Длительность приступа острого панкреатита зависит от того, насколько отекла железа или какой объем некротизации. Если помощь оказана своевременно, купирование болевого синдрома происходит достаточно быстро, и приступ удается снять в течение суток. При осложнениях и тяжелом развитии ситуации он может длиться до трех суток.

В медицине панкреатит в зависимости от длительности болевого приступа делится на:

  • тип А – боли продолжаются 7-10 дней, периоды обострения сменяются безболевыми паузами;
  • тип Б – боли длятся от одного до трех месяцев. Чаще всего поражают при алкогольном панкреатите;
    постоянная боль – требующая хирургического вмешательства.

Читайте также: Реактивный панкреатит можно пить пиво

Какие боли не сопутствовали бы панкреатиту, они подлежат немедленному купированию.

Обезболивающие препараты для домашнего применения

Боль при воспалении поджелудочной железы настолько сильна, что человек может потерять сознание и даже умереть от болевого шока. Важно суметь оказать первую медицинскую помощь до приезда скорой помощи. Тем, кто мучится от хронического течения болезни также нелишне знать, чем снять боль при приступе панкреатита.

8

Внимание! Больному помогают занять удобное положение, обеспечивают доступ свежего воздуха, на живот в области пупка кладут лед. Лед нужен для уменьшения отека больной железы. Как обезболивающие при панкреатите применяют спазмолитики, анальгетики и НПВС.

Спазмолитики

К этой группе препаратов относятся Но-шпа, Баралгин, Бускопан, Папаверин, Платифиллин, Спазмалгон. Они устраняют спазм гладких мышц, восстанавливают нормальный отток соков и тем самым обезболивают.

9Причем для обезболивания при панкреатите нужно делать уколы, таким образом, препарат подействует быстрее, чем если принимать его в таблетках.

При остром панкреатите принять обезболивающее в таблетках невозможно из-за рвоты и нарушения нормальной пищеварительной функции. Необходимо знать, как снять боль правильно.

Уколы делают внутримышечно, медленно вводя лекарство. Препараты комбинируют, чтобы они дополняли и усиливали свои свойства. Вводят совместно Папаверин с Платифиллином или Но-шпу (Дротаверин) с Папаверином. В случае если укол сделать невозможно, можно обезболивающее выпить, разбив ампулу и запив небольшим количеством воды.

Внимание! Лечение в домашних условиях возможно лишь при хроническом течении заболевания.

Анальгетики

Снять боль в домашних условиях помогут также анальгетики. Анальгин и Пенталгин способен обезболить приступ легкой или средней тяжести без особых побочных воздействий.

НПВС

Укол Парацетамола или прием Нимесила снимут воспаление и обезболят. Применение Диклофенака, Ибупрофена, Индометацина эффективно обезболят и снимут воспаление. Самым эффективным средством в своей группе является Кеторолак, снятие воспаления происходит моментально даже в тяжелых случаях.

Важно! Препараты из группы НПВС допустимы в домашних условиях как вынужденная мера обезболивания. НПВС отрицательно влияют на ЖКТ, печень и почки, поэтому дома их нельзя применять бесконтрольно.

10Причем для обезболивания при панкреатите нужно делать уколы, таким образом, препарат подействует быстрее, чем если принимать его в таблетках.

При остром панкреатите принять обезболивающее в таблетках невозможно из-за рвоты и нарушения нормальной пищеварительной функции. Необходимо знать, как снять боль правильно.

Уколы делают внутримышечно, медленно вводя лекарство. Препараты комбинируют, чтобы они дополняли и усиливали свои свойства. Вводят совместно Папаверин с Платифиллином или Но-шпу (Дротаверин) с Папаверином. В случае если укол сделать невозможно, можно обезболивающее выпить, разбив ампулу и запив небольшим количеством воды.

Внимание! Лечение в домашних условиях возможно лишь при хроническом течении заболевания.

Анальгетики

Снять боль в домашних условиях помогут также анальгетики. Анальгин и Пенталгин способен обезболить приступ легкой или средней тяжести без особых побочных воздействий.

НПВС

Укол Парацетамола или прием Нимесила снимут воспаление и обезболят. Применение Диклофенака, Ибупрофена, Индометацина эффективно обезболят и снимут воспаление. Самым эффективным средством в своей группе является Кеторолак, снятие воспаления происходит моментально даже в тяжелых случаях.

Важно! Препараты из группы НПВС допустимы в домашних условиях как вынужденная мера обезболивания. НПВС отрицательно влияют на ЖКТ, печень и почки, поэтому дома их нельзя применять бесконтрольно.

Приступ хронического панкреатита у взрослых в некоторых случаях можно предупредить. Это сделать гораздо легче, чем обезболить после стартовавшего воспаления.

Если планируется застолье, или прием непривычной пищи (при выходе из голода, диеты, поста) одновременно с началом трапезы необходимо принять 2 таблетки но-шпы с ферментным препаратом (Мезим, Фестал, Панзинорм).

Если хроническому панкреатиту не сопутствует желчнокаменная болезнь, следует принять желчегонное средство – Карсил, Аллохол.

Внимание! Эти меры послужат защитой от приступа. Однако не стоит полагаться целиком на лекарства, гораздо эффективней действуют ограничения в количестве еды и ее жирности.

Приступа панкреатита можно также избежать, питаясь регулярно в одно время небольшими порциями. Это лучшая профилактическая мера вкупе с отказом от алкоголя и жареной еды.

Полезное видео

Источник

При остром и хроническом панкреатите (воспаление поджелудочной железы) основными клиническими симптомами являются болевые ощущения. Именно боль доставляет многочисленные неприятности человеку, страдающему панкреатитом. Только после того, как появится боль, человек решается идти к врачу.

Одним из приоритетных направлений лечения панкреатита являются разные варианты купирования боли в домашних условиях.

Как возникают болевые симптомы при панкреатите

В механизме появления боли при панкреатите большую роль могут играть различные процессы, которые происходят в поджелудочной железе, например:

  • Нарушение микроциркуляции тканей (ишемия).
  • Обструкция протоков железы.
  • Дистрофические и воспалительные изменения.

Преобладание тех или иных изменений обусловлено характером заболевания (острая или хроническая форма).

При остром панкреатите пальма первенства принадлежит воспалительным изменениям в тканях самой железы. Наблюдается развитие всех классических симптомов воспаления:

  1. боль;
  2. отечность;
  3. нарушение функции;
  4. покраснение.

Отек, который вызван избыточным накоплением жидкости, оказывает дополнительно отрицательное воздействие. Он сдавливает ткани поджелудочной железы.

боль при панкреатите Возникновение некротических и дистрофических участков при остром панкреатите является индивидуальным признаком и может колебаться от единичных очагов поражения до тотального панкреанекроза.

При возникновении такой патологии, нарушение целостности долек паренхимы железы сопровождается выводом ее ферментов за анатомические границы протока.  Поэтому боли при панкреатите нарастают еще сильнее.

Воспалительные изменения при хроническом панкреатите менее интенсивны. Здесь преобладают процессы ишемические и замена железистой ткани соединительной. В некоторых участках поджелудочной железы появляются кисты и зоны обызвествления.

В результате этих изменений сдавливаются участки ткани, которые еще являются жизнеспособными, нарушается отток ферментов пищеварения поджелудочной железы. Боль при панкреатите становится интенсивнее.

При затяжном течении хронического панкреатита наблюдаются патологические изменения чувствительности – болевой синдром возникает в ответ на легкие раздражители (аллодиния).

Характеристика боли

Характер и локализацию боли при панкреатите можно считать индивидуальными, но с другой стороны они зависят от течения воспалительного процесса. При остром панкреатите боль возникает непосредственно после употребления пищевого раздражителя. С прогрессированием патологических нарушений боль при панкреатите постепенно нарастает.

боли при панкреатите Возникновение некротических и дистрофических участков при остром панкреатите является индивидуальным признаком и может колебаться от единичных очагов поражения до тотального панкреанекроза.

При возникновении такой патологии, нарушение целостности долек паренхимы железы сопровождается выводом ее ферментов за анатомические границы протока.  Поэтому боли при панкреатите нарастают еще сильнее.

Воспалительные изменения при хроническом панкреатите менее интенсивны. Здесь преобладают процессы ишемические и замена железистой ткани соединительной. В некоторых участках поджелудочной железы появляются кисты и зоны обызвествления.

В результате этих изменений сдавливаются участки ткани, которые еще являются жизнеспособными, нарушается отток ферментов пищеварения поджелудочной железы. Боль при панкреатите становится интенсивнее.

При затяжном течении хронического панкреатита наблюдаются патологические изменения чувствительности – болевой синдром возникает в ответ на легкие раздражители (аллодиния).

Характеристика боли

Характер и локализацию боли при панкреатите можно считать индивидуальными, но с другой стороны они зависят от течения воспалительного процесса. При остром панкреатите боль возникает непосредственно после употребления пищевого раздражителя. С прогрессированием патологических нарушений боль при панкреатите постепенно нарастает.

Больной мечется в безуспешных поисках облегчающей позы. Однако в большинстве случаев ни поза «эмбриона» (подтянутые к животу ноги), ни положение на боку, ни положение полусидя не приносят долгожданного облегчения. В лежачем положении на спине отмечаются более выраженные болевые симптомы.

Зачастую боли при панкреатите локализуются в верхней области живота. Обычно это эпигастральная часть, но иногда боль может сместиться в левое или правое подреберье. Изредка болевые ощущения при остром панкреатите напоминают боли, характерные для стенокардии.

Проявляются они пекущими, жгучими неприятными симптомами в загрудинной области, распространяющимися на левую часть спины, левую часть нижней челюсти или руку. Хронический панкреатит проявляет себя тем, что боли не имеют четкой локализации. Они могут быть разными и по интенсивности:

  1. В области поясницы в виде полного пояса или левого полупояса.
  2. В области спины без распространения в близлежащие зоны.
  3. В районе нижней части грудины (в области нижних ребер).
  4. В средней или верхней зоне живота.

Читайте также: Диета для больного диабетом и панкреатитом

Большинство пациентов, страдающих хроническим панкреатитом, наблюдают периодичность возникающих болей, другими словами, схваткообразный тип. При панкреатите боль может быть разной интенсивности. Но чаще всего она настолько высока, что могут возникнуть даже психические нарушения.

Обратите внимание! Боль при хроническом панкреатите напрямую взаимосвязана с употреблением жирной, острой или жареной пищи и алкоголя. Первые признаки боли наблюдаются спустя полчаса после еды.

Язвенноподобная боль, то есть боль на пустой желудок наблюдается очень редко. Иногда после периодов улучшения наступают промежутки усиления боли.

Если боль исчезла, это не всегда повод для радости. Особенно это касается тех ситуаций, когда боль была очень сильной. Ее внезапное исчезновение сигнализирует о том, что в большей части тканей развивается некроз.

Как снять боль в домашних условиях

боли при воспалении поджелудочнойПри остром панкреатите исчезновение сильной и внезапной боли может иметь отрицательные последствия. Появившаяся картина «острого живота» правильно диагностируется и оценивается врачом хирургом только в естественных условиях.

То есть применение любых обезболивающих препаратов притупляет болевые ощущения, в результате чего болезнь трудно поддается диагностике. При развитии острого панкреатита самым эффективным методом считается прикладывание на живот грелки со льдом.

Снять панкреатическую боль в домашних условиях можно при помощи ненаркотических (нестероидных) анальгетиков. Наиболее эффективными веществами в данном сегменте являются:

  • Парацетамол.
  • Ибупрофен.
  • Диклофенак.

Парацетамол выпускается в таблетках, сиропе или капсулах с жидким содержимым. Доза препарата в каждом случае подбирается индивидуально. Начинать лечение целесообразно с минимальной дозировки, а при необходимости ее следует постепенно повышать.

Если обезболивающий эффект очень слаб, назначают ибупрофен или диклофенак. Снять боль с помощью потенцирования эффекта НПВС транквилизаторами или нейролептиками можно лишь при крайней выраженности болевых ощущений.

В комплексное лечение хронического панкреатита входят следующие группы препаратов.

Панкреатические ферменты

Другими словами панкреатин. С одной стороны он улучшает процессы пищеварения и снижает нагрузку на железистую ткань. А с другой стороны, снижение функциональной нагрузки может непосредственно снять болевые ощущения или на крайний случай их интенсивность.

Гормон соматостатин и синтетические соединения с ним

Соматостатин имеет свойство снижать чувствительность организма к боли и в частности к болевым ощущениям при панкреатите. Синтетическим аналогом препарата является октреотид. Лекарственное средство обладает большой продолжительностью действия, поэтому даже трехдневный кратковременный курс позволяет добиться довольно длительного эффекта.

Однако соматостатин имеет довольно широкий диапазон противопоказаний и побочных эффектов, поэтому его и его аналоги нельзя использовать для лечения абсолютно всех пациентов. Препарат назначается индивидуально, как и лечение панкреатита медикаментами.

Блокаторы Н2-гистаминовых рецепторов

Так называемый «функциональный покой» для поджелудочной железы можно создать не только прямым подавлением секреции панкреатическими ферментами. Можно использовать непосредственное влияние на данный процесс ингибиторов протонной помпы или блокаторов Н2-гистаминовых рецепторов.

ФАМОТИДИНПри остром панкреатите исчезновение сильной и внезапной боли может иметь отрицательные последствия. Появившаяся картина «острого живота» правильно диагностируется и оценивается врачом хирургом только в естественных условиях.

То есть применение любых обезболивающих препаратов притупляет болевые ощущения, в результате чего болезнь трудно поддается диагностике. При развитии острого панкреатита самым эффективным методом считается прикладывание на живот грелки со льдом.

Снять панкреатическую боль в домашних условиях можно при помощи ненаркотических (нестероидных) анальгетиков. Наиболее эффективными веществами в данном сегменте являются:

  • Парацетамол.
  • Ибупрофен.
  • Диклофенак.

Парацетамол выпускается в таблетках, сиропе или капсулах с жидким содержимым. Доза препарата в каждом случае подбирается индивидуально. Начинать лечение целесообразно с минимальной дозировки, а при необходимости ее следует постепенно повышать.

Если обезболивающий эффект очень слаб, назначают ибупрофен или диклофенак. Снять боль с помощью потенцирования эффекта НПВС транквилизаторами или нейролептиками можно лишь при крайней выраженности болевых ощущений.

В комплексное лечение хронического панкреатита входят следующие группы препаратов.

Панкреатические ферменты

Другими словами панкреатин. С одной стороны он улучшает процессы пищеварения и снижает нагрузку на железистую ткань. А с другой стороны, снижение функциональной нагрузки может непосредственно снять болевые ощущения или на крайний случай их интенсивность.

Гормон соматостатин и синтетические соединения с ним

Соматостатин имеет свойство снижать чувствительность организма к боли и в частности к болевым ощущениям при панкреатите. Синтетическим аналогом препарата является октреотид. Лекарственное средство обладает большой продолжительностью действия, поэтому даже трехдневный кратковременный курс позволяет добиться довольно длительного эффекта.

Однако соматостатин имеет довольно широкий диапазон противопоказаний и побочных эффектов, поэтому его и его аналоги нельзя использовать для лечения абсолютно всех пациентов. Препарат назначается индивидуально, как и лечение панкреатита медикаментами.

Блокаторы Н2-гистаминовых рецепторов

Так называемый «функциональный покой» для поджелудочной железы можно создать не только прямым подавлением секреции панкреатическими ферментами. Можно использовать непосредственное влияние на данный процесс ингибиторов протонной помпы или блокаторов Н2-гистаминовых рецепторов.

Среди блокаторов Н2-гистаминовых рецепторов самой большой популярностью пользуется препарат фамотидин. Он обладает активностью антиоксидантов, имеет минимум побочных эффектов, улучшает реологические характеристики крови.

С помощью фамотидина можно свести к минимуму активность секрета сохранившихся остатков поджелудочной железы. Это обусловлено тем, что препарат довольно быстро подавляет выделение в желудке соляной кислоты.
Ингибиторы протонной помпы

К ингибиторам протонной помпы относятся:

  • Рабепразол.
  • Эзомепразол.
  • Лансопразол.

Эти лекарственные средства обладают меньшим количеством побочных эффектов. Поэтому применение  данных препаратов практически безопасно. При индивидуально подобранной дозировке ингибиторы протонной помпы можно принимать длительное время.

Можно отметить, что иногда помогают и травы для поджелудочной железы, которые не могут быть основным лечением, но в комплексе отлично справляются со своей задачей.

Снятие боли в стационаре

В случае тяжелого панкреатита больного необходимо срочно госпитализировать в стационар. Для снятия боли в стационаре могут применяться наркотические анальгетики. Какие из них обычно используют при остром панкреатите? Чаще всего применяют:

  1. Кетанов.
  2. Трамадол.
  3. Омнопон.
  4. Промедол.

В особенно отягощенных ситуациях наркотические анальгетики комбинируют с транквилизаторами, антидепрессантами и нейролептиками. Эти лекарства усиливают действие друг друга.

Источник

Для воспаления поджелудочной железы в медицине есть название — панкреатит. Причина воспаления чаще всего одна — ухудшение работы поджелудочных протоков. Каковы признаки панкреатита, симптомы, где болит у женщин, как отличить от других болей? Если заболел живот, как узнать, что болит именно поджелудочная? Для этого сначала рассмотрим характер боли и другие симптомы при панкреатите и иных заболеваниях.

У девушки боль в животе

Характер боли при панкреатите

Самый важный симптом острого воспаления поджелудочной — боль. Она носит постоянный характер, очень сильная. Боль при вспышке острого панкреатита так сильна, что может наступить болевой шок с потерей сознания. Боль чувствуется с той стороны, где воспален орган. Если он весь подвергся воспалению, то боль будет опоясывающей, отдающей в спину.

Важно, что при остром панкреатите, боль наступает в связи с провоцирующей ее ситуацией. Боль имеет жгучий, режущий окрас, она не снимается приемом анальгетиков. Лёжа в постели, невозможно найти положение тела, при котором боль утихает. Не спасает ни поза эмбриона, ни лежание на боку. Поэтому рекомендуется лечь на спину, на высокую подушку и меньше двигаться, поджелудочная любит покой.

Проблемы с состоянием поджелудочной

Болезненные ощущения при воспалении поджелудочной концентрируются в желудочном отделе брюшной полости, обычно — в центре (эпигастральная область). Бывает, что она отдаёт в левую лопатку или плечо.

Сравнительные характеристики боли

Болезненность при панкреатите и иных проблемах у женщин — отличия:

  1. Стенокардия — пекущие сильные боли в загрудинной области, разливаясь на левую часть спины, левую руку. Даже может так же болеть нижняя челюсть. Отличия: боль при панкреатите отдаёт в спину, опоясывает, присутствует сжимающее ощущение, распирает, как надувающийся внутри поджелудочной шарик.
  2. Аппендицит — боли начинают развиваться в верхней части живота, после чего опускаются в правую часть живота вниз. Больного тянет согнуться вправо. Отличия: при панкреатите надавливание на нижнюю часть живота с резким отпусканием не провоцируют острую боль, как при аппендиците.
  3. Гастрит или язва желудка — боли ноющие и распирающие, могут быть острые и отдавать за грудину. Отличия: при рвоте боль исчезает.

    Боли при различных заболеваниях

  4. Холецистит — боли резкие, сжимающие. Отличия: при холецистите боли отдают в правую часть тела, па при панкреатите в левую. Холецистит сопровождает горечь во рту, в результате неправильного выделения желчи.
  5. Кишечные колики — резкие, схваткообразные боли, может быть слабый озноб. Отличия: легко снимаются спазмолитиками.
  6. Аднексит или эндометриоз — боли тянущие, непостоянные. Отдают в промежность, в низ живота по бокам. Отличия: гораздо сильнее проявляются от холода, в отличии от панкреатита. При панкреатите боль от приложенного холода утихает. Панкреатит не провоцирует влагалищных выделений.
  7. Разрыв, либо киста на придатках, внематочная беременность — боль возникает внезапно, резко, очень сильно, может отдавать в анус. Головокружение и обморок возможны при таких заболеваниях. Отличия: наступает такая боль, как правило после полового контакта, либо через пару недель после того, как месячные не пошли по графику.

    О какой болезни говорит боль

  8. Гипертонус матки при беременности — боли резкие, тянущие, острые. Локализация внизу живота. Отличия: разная локализация болевых ощущений. Панкреатит отзывается болью в верхней части живота.
  9. Предменструальные боли — тянущие, ноющие, иногда жгучие боли. Они располагаются в нижней части живота, могут отдавать в крестцовую зону, болит область проекции матки. Отличия: боль располагается гораздо ниже, чем при панкреатите. Также легко снимается обезболивающими.

Несмотря на небольшие размеры органа, он важен для жизнедеятельности организма не менее, чем сердце.

Что еще стоит знать о панкреатите

Знать врага лучше с разных сторон. Итак, воспаление поджелудочной — это нарушение выведения ферментов, которые призваны принимать участие в процессе переваривания. В результате спазма протоков, ферменты не попали в желудок, не найдя целевого объекта — пищи, остаются внутри поджелудочной и приступают к перевариванию ее самой. Разъедание ткани поджелудочной провоцирует воспалительные явления.

Читайте также: Яйцо всмятку при панкреатите хроническом

Если с болью разобрались, как еще понять, что столкнулись именно с этой проблемой?

Изменения в состоянии поджелудочной

Другие симптомы панкреатита

При остром воспалении поджелудочной, симптомы несколько похожи на признаки отравления. Ферменты, что не вышли из поджелудочной, а остались в ней, стали перерабатывать ткани органа, разрушая его. Все продукты переработки попадают в кровь, вызывая быструю интоксикацию. Поэтому кроме боли наблюдаются следующие симптомы:

  1. вздутие живота — еще один признак неполадок с поджелудочной;
  2. рвота может начаться активная, но не приносящая особого облегчения, а лишь временное;
  3. понос со специфическими вкраплениями в виде молотого черного кофе;

    Симптомы патологии поджелудочной железы

  4. в случае обезвоживания и постоянной боли развивается одышка;
  5. цвет лица бледнеет, становится серым, а черты лица, словно худеют, заостряются;
  6. может наблюдаться синюшность кожи у пупка.

При панкреатите значительно не повышается температура тела. Давление может упасть или подскочить, вследствие влияния боли.

Что могло вызвать приступ?

Зная, чем можно спровоцировать панкреатит, можно лучше понять, с этим ли явлением столкнулись. У женщин панкреатит — не редкость. Почти все случаи его возникновения связаны с основными факторами:

  • неправильное питание или злоупотребление алкоголем, особенно в период застольных празднований;
  • имеющиеся в желчном пузыре камни;
  • спазмы протоков на нервной почве.

Чем старше женщина, тем вероятнее у нее развитие воспаления в поджелудочной. После 30 лет у женщин велик риск острой формы течения панкреатита. Треть заболевших встречается с необходимостью оперирования органа.

Почему возникает приступ боли в поджелудочной

Своевременное лечение поджелудочной, соблюдение диеты, а при острых приступах — голодания, всё это спасает от фиброза тела поджелудочной. При длительном воспалении клетки поджелудочной железы заменяются соединительной тканью, словно возникающие после ожога рубцы, железа теряет возможность функционировать и прекращает работать.

Как купировать острый панкреатит дома

Терапия зависит от многих факторов. Довольно часто удаётся снять воспаление дома, не обращаясь в стационар. Как правило в этом случае рекомендуется:

Исключить всякое потребление пищи. Нужно обеспечить трёхдневный голод.

Если вы обездвижите себя, расположив грудную клетку выше, откинувшись назад, боль скорее пройдёт. Если болевой приступ «накатил», то слегка наклонитесь вперед. Так, чтобы не сдавливать живот. Посидите так до одной минуты, вы почувствуете облегчение.

Важно положить лёд на область поджелудочной. Это может быть что-то замороженное, обернутое в полотенце. Подойдёт элементарная пластиковая бутылка с водой из морозилки. Холод снимает боль.

Что можно есть при панкреатите

Пить необходимо очень маленькими глотками, но каждые 3-5 минут. Для питья подойдёт минеральная вода, из которой газ выпущен. Лучше предпочесть воду типа Ессентуки. Если нет такой, просто чистую прохладную воду.

Что поможет купировать приступ

Как правило, таблетки мало помогают при остром приступе. Но прием двойной дозы но-шпы обладает спазмолитическим свойством и поможет открыть протоки, освобождая поджелудочную от содержимого.

Три основные правила, что нужно строго соблюдать при панкреатите – формула «голод, холод и покой».

Женщины, народ очень терпеливый, в силу своей природы, им приходится терпеть много боли. Но боль от острого панкреатита бывает гораздо сильнее, чем любая другая. Если в первые же сутки боль не проходит, при соблюдении всего вышеуказанного, то следует вызвать скорую. Если затянуть с острым панкреатитом, это может стоить жизни, поэтому никогда не тяните с приездом медиков. Поэтому обязательно нужно вовремя лечить этот нежный и достаточно капризный орган.

Источник

Название книги

Сочинения Иосифа Бродского. Том VI

Бродский Иосиф

ПОСЛЕ ПУТЕШЕСТВИЯ, ИЛИ ПОСВЯЩАЕТСЯ ПОЗВОНОЧНИКУ

Сколь бы чудовищным или, наоборот, бездарным день ни оказался, вы вытягиваетесь на постели и — больше вы не обезьяна, не человек, не птица, даже не рыба. Горизонтальность в природе — свойство скорее геологическое, связанное с отложениями: она посвящается позвоночнику и рассчитана на будущее. То же самое в общих чертах относится ко всякого рода путевым заметкам и воспоминаниям; сознание в них как бы опрокидывается навзничь и отказывается бороться, готовясь скорее ко сну, чем к сведению счетов с реальностью.

Записываю по памяти: путешествие в Бразилию. Никакое не путешествие, просто сел в самолет в девять вечера (полная бестолковщина в аэропорту: «Вариг» продал вдвое больше билетов на этот рейс, чем было мест; в результате обычная железнодорожная паника, служащие (бразильцы) нерасторопны, безразличны; чувствуется государственность — национализированность — предприятия: госслужащие). Самолет битком; вопит младенец, спинка кресла не откидывается, всю ночь провел в вертикальном положении, несмотря на снотворное. Это при том, что только 48 часов назад прилетел из Англии. Духота и т. д. В довершение всего прочего, вместо девяти часов лету получилось 12, т. к. приземлились сначала в Сан-Пауло — под предлогом тумана в Рио, — на деле же потому, что у половины пассажиров билеты были именно до Сан-Пауло.

От аэропорта до центра такси несется по правому (?) берегу этой самой Январской реки, заросшему портовыми кранами и заставленному океанскими судами, сухогрузами, танкерами и т. п. Кроме того, там и сям громоздятся серые (шаровые) громады бразильского ВМФ. (В одно прекрасное утро я вышел из гостиницы и увидел входящую в бухту цитату из Вертинского: «А когда придет бразильский крейсер, капитан расскажет вам про гейзер…») Слева, стало быть, от шоссе пароходы, порт, справа, через каждые сто метров, группы шоколадного цвета подростков играют в футбол.

Говоря о котором, должен заметить, что удивляться успехам Бразилии в этом виде спорта совершенно не приходится, глядя на то, как здесь водят автомобиль. Что действительно странно при таком вождении, так это численность местного населения. Местный шофер — это помесь Пеле и камикадзе. Кроме того, первое, что бросается в глаза, это полное доминирование маленьких «фольксвагенов» («жуков»). Это, в сущности, единственная марка автомобилей, тут имеющаяся. Попадаются изредка «рено», «пежо» и «форды», но они в явном меньшинстве. Также телефоны — все системы Сименс (и Шуккерт). Иными словами, немцы тут на коне, так или иначе. (Как сказал Франц Беккенбауэр: «Футбол — самая существенная из несущественных вещей».)

Нас поселили в гостинице «Глория», старомодном четырнадцатиэтажном сооружении с весьма диковинной системой лифтов, требующих постоянной пересадки из одного в другой. За неделю, проведенную в этой гостинице, я привык к ней как к некоей утробе — или внутренностям осьминога. В определенном смысле гостиница эта оказалась куда более занятной, чем мир вовне. Рио — вернее, та часть его, к-рую мне довелось увидеть, — весьма однообразный город, как в смысле застройки, так и планировки; и в смысле богатства, и в смысле нищеты. Двух-трехкилометровая полоса земли между океаном и скальным нагромождением вся заросла сооружениями, а ля этот идиот Корбюзье. Девятнадцатый и восемнадцатый век уничтожены совершенно. В лучшем случае вы можете наткнуться на останки купеческого модерна конца века с его типичным сюрреализмом аркад, балконов, извивающихся лестниц, башенок, решеток и еще черт знает чем. Но это — редкость. И редкость же маленькие четырех-трехэтажные гостиницы на задах в узких улицах за спиной этих оштукатуренных громад; улочки, карабкающиеся под углом минимум в 75 градусов на склоны холмов и кончающиеся вечнозеленым лесом, подлинными джунглями. В них, в этих улицах, в маленьких виллах, в полудоходных домах живет местное — главным образом обслуживающее приезжих — население: нищее, немного отчаянное, но в общем не слишком возражающее против своей судьбы. Здесь вечером вас через каждые десять метров приглашают поебаться, и, согласно утверждению зап. германского консула, проститутки в Рио денег не берут — или, во всяком случае, не рассчитывают на получение и бывают чрезвычайно удивлены, если клиент пожелает расплатиться.

Похоже на то, что Его Превосходительство был прав. Проверить не было возможности, ибо был, что называется, с утра до вечера занят делегаткой из Швеции, мастью и бездарностью в деле чрезвычайно напоминавшей К. Х., с той лишь разницей, что та не была ни хамкой, ни психопаткой (впрочем, я тоже был тогда лучше и моложе и, не представь меня К. тогда своему суженому и их злобствующему детенышу, мог бы даже, как знать, эту бездарность преодолеть). На третий день моего пребывания в Рио и на второй этих шведских игр мы отправились на пляж в Копакабане, где у меня вытащили, пока я загорал, четыреста дубов плюс мои любимые часы, подаренные мне Лиз Франк шесть лет назад в Массачузетсе. Кража была обставлена замечательно, и, как ко всему здесь, к делу была привлечена природа — в данном случае в образе пегой овчарки, разгуливающей по пляжу и по наущению хозяина, пребывающего в отдалении, оттаскивающей в сторону портки путешественника. Путешественник, конечно же, не заподозрит четвероногое: ну, крутится там собачка одна поблизости, и все. Двуногое же тем временем потрошит ваши портки, гуманно оставляя пару крузейро на автобус до гостиницы. Так что об экспериментах с местным населением не могло быть и речи, что бы там ни утверждал немецкий консул, угощая нас производящей впечатление жидкостью собственного изготовления, отливавшей всеми цветами радуги.

Пляжи в Рио, конечно же, потрясающие. Вообще, когда самолет начинает снижаться, вы видите, что почти все побережье Бразилии — один непрерывный пляж от экватора до Патагонии. С вершины Корковадо — скалы, доминирующей над городом и увенчанной двадцатиметровой статуей Христа (подаренной городу не кем иным как Муссолини), открывается вид на все три: Копакабана, Ипанама, Леблон — и многие другие, лежащие к северу и к югу от города, и на бесконечные горные цепи, вдоль чьих подошв громоздятся белые бетонные джунгли этого города. В ясную погоду у вас впечатление, что все ваши самые восхитительные грезы суть жалкое, бездарное крохоборство недоразвитого воображения. Боюсь, что пейзажа, равного здесь увиденному, не существует.

Поскольку я пробыл там всего неделю, все, что я говорю, не выходит, по определению, за рамки первого впечатления. Отметив сие, я могу только сказать, что Рио есть наиболее абстрактное (в смысле культуры, ассоциации и проч.) место. Это город, где у вас не может быть воспоминаний, проживи вы в нем всю жизнь. Для выходца из Европы Рио есть воплощение биологической нейтральности. Ни один фасад, ни одна улочка, подворотня не вызовут у вас никаких аллюзий. Это город — город двадцатого века, ничего викторианского, ничего даже колониального. За исключением, пожалуй, здания пассажирской пристани, похожей одновременно на Исаакиевский собор и на вашингтонский Капитолий. Благодаря этому безличному (коробки, коробки и коробки), имперсональному своему характеру, благодаря пляжам, адекватным в своих масштабах и щедрости, что ли, самому океану, благодаря интенсивности, густоте, разнообразию и совершенному несовпадению, несоответствию местной растительности всему тому, к чему европеец привык, Рио порождает ощущение полного бегства от действительности — как мы ее привыкли себе представлять. Всю эту неделю я чувствовал себя, как бывший нацист или Артюр Рембо: все позади — и все позволено.

Может быть даже, говорил я себе, вся европейская культура, с ее соборами, готикой, барокко, рококо, завитками, финтифлюшками, пилястрами, акантами и проч., есть всего лишь тоска обезьяны по утраченному навсегда лесу. Не показательно ли, что культура — как мы ее знаем — и расцвела-то именно в Средиземноморье, где растительность начинает меняться и как бы обрывается над морем перед полетом или бегством в свое подлинное отечество… Что до конгресса ПЕН-Клуба, это было мероприятие, отчаянное по своей скуке, бессодержательности и отсутствию какого бы то ни было отношения к литературе. Марио Варгас Льоса и, может быть, я были единственными писателями в зале. Сначала я просто решил игнорировать весь этот бред; но, когда вы встречаетесь каждое утро с делегатами (и делегатками — в деле гадкими делегатками) за завтраком, в холле, в коридоре и т. д., мало-помалу это начинает приобретать черты реальности. Под конец я сражался как лев за создание отделения ПЕН-Клуба для вьетнамских писателей в изгнании. Меня даже разобрало, и слезы мешали говорить.

Под конец составился октаэдр: Ульрих фон Тирн со своей женой, Фернандо Б. (португалец) с женой, Томас (швед) с дамой из Дании и с Самантхой (т. е. скандинавский треугольник в его случае) и я со своей шведкой. Плюс-минус два зап. немца, полупьяные, полусумасшедшие. В этой — или примерно в этой — компании мы слонялись из кабака в кабак, выпивали и закусывали. Каждый день, натыкаясь друг на друга за завтраком в кафетерии гостиницы или в холле, мы задавали друг другу один и тот же вопрос: «Что вы поделываете вечером?» — и в ответ раздавалось название того или иного ресторана или же название заведения, где отцы города собирались нас сегодня вечером развлекать с присущей им, отцам, торжественной глупостью, спичами и т. п. На открытие конгресса прибыл президент Бразилии генерал Фигурейдо, произнес три фразы, посидел в президиуме, похлопал Льосу по плечу и убыл в сопровождении огромной кавалькады телохранителей, полиции, офицеров, генералов, адмиралов и фотографов всех местных газет, снимавших его с интенсивностью людей, как бы убежденных, что объектив в состоянии не столько запечатлеть поверхность, сколько проникнуть внутрь великого человека. Занятно было наблюдать всю эту шваль, готовую переменить хозяина ежесекундно, встать под любое знамя в своих пиджаках и галстуках, и белых рубашках, оттеняющих их напряженные шоколадные мордочки. Не люди, а какая-то помесь обезьяны и попугая. Плюс преклонение перед Европой и постоянные цитаты то из Гюго, то из Мальро с довольно приличным акцентом. Третий мир унаследовал все, включая комплекс неполноценности Первого и Второго. «Когда ты улетаешь?» — спросил меня Ульрих. «Завтра», — ответил я. «Счастливец», — сказал он, ибо он оставался в Рио, куда прибыл вместе со своей женой — как бы спасать брак, что, впрочем, ему уже вполне, по-моему, удалось. Так что он будет покамест торчать в Рио, ездить на пляж с местными преподавателями немецкой литературы, а по ночам, в гостинице, выскальзывать из постели и в одной рубашке стучаться в номер Самантхи. Ее комната как раз под его комнатой. 1161 и 1061. Вы можете обменять доллары на крузейро, но крузейро на доллары не обмениваются.

По окончании конгресса я предполагал остаться в Бразилии дней на десять и либо снять дешевый номер где-ниб. в районе Копакабаны, ходить на пляж, купаться и загорать, либо отправиться в Бахию и попытаться подняться вверх по Амазонке и оттуда в Куско, из Куско — в Лиму и назад, в Нью-Йорк. Но деньги были украдены, и, хотя я мог взять 500 дубов в «Америкен экспресс», делать этого не стал. Мне интересен этот континент и эта страна в частности; но боюсь, что я видел уже на этом свете больше, чем осознал. Дело даже не в состоянии здоровья. В конце концов, это было бы даже занятно для русского автора — дать дуба в джунглях. Но невежество мое относительно южной тематики столь глубоко, что даже самый трагический опыт вряд ли просветил бы меня хоть на йоту. Есть нечто отвратительное в этом скольжении по поверхности с фотоаппаратом в руках, без особенной цели. В девятнадцатом веке еще можно было быть Жюль Верном и Гумбольдтом, в двадцатом следует оставить флору и фауну на их собственное усмотрение. Во всяком случае, я видел Южный Крест и стоял лицом к солнцу в полдень, имея запад слева и восток — справа. Что до нищеты фавел, то да простят мне все те, кто на прощение способен, она — нищета эта — находится в прямой пропорции к неповторимости местного пейзажа. На таком фоне (океана и гор) социальная драма воспринимается скорее как мелодрама не только ее зрителями, но и самими жертвами. Красота всегда немного обессмысливает действительность; здесь же она составляет ее — действительности — значительную часть.

Нервный человек не должен — да и не может — вести дневниковые записи. Конечно, хотелось бы удержать хоть что-нибудь из этих семи дней — хоть эти чудовищные по своим размерам шашлыки (чураско родизио), но мне уже на второй день хотелось назад, в Нью-Йорк. Конечно, Рио пошикарней Сочи, Лазурного Берега, Палм-Бич и Флориды, несмотря на плотную пелену выхлопных газов, еще более невыносимых при тамошней жаре. Но — и, быть может, это главное — сущность всех моих путешествий (их, так сказать, побочный эффект, переходящий в их сущность) состоит в возвращении сюда, на Мортон-стрит: во все более детальной разработке этого нового смысла, вкладываемого мною в «домой». Чем чаще возвращаешься, тем конкретней становится эта конура. И тем абстрактней моря и земли, в которых ты странствуешь. Видимо, я никогда уже не вернусь на Пестеля, и Мортон-ст. — просто попытка избежать этого ощущения мира как улицы с односторонним движением.

После победы в битве за аннамитов в изгнании выяснилось, что у Самантхи день рождения — ей исполнилось то ли 35, то ли 45 лет, — Ульрих с женой, то же самое Фернандо Б., Самантха плюс Великий Переводчик (он-то, может быть, и был главный писатель среди всех нас, ибо на нем репутация всего этого континента и держится) отправились в ресторацию отмечать. Сильно одурев от выпитого, я принялся донимать Великого Переводчика насчет его живого товара в том смысле, что все они, как штатские в 19-м веке, обдирают нашего брата европейца, плюс, конечно, еще и штатских, плюс, конечно, своя этнография. Что «Сто лет одиночества» — тот же Томас Вулф, к-рого — так уж мне не повезло — я как раз накануне «ста лет» прочел, и это ощущение «переогромленности» тотчас было узнаваемо. Вел. Пер. мило и лениво отбивался, что да, дескать, неизбежная тоска по мировой культуре и что наш брат европеец тоже этим грешит, а евразиец, может, даже еще больше (тут я вспомнил милюковское: «Почему Евразия? Почему — учитывая географич. пропорцию — не Азеопа?»), что психоанализ под экватором еще не привился и поэтому они в состоянии на свой счет сильно фантазировать, в отличие от нынешних штатских людей например. Ульрих, зажатый между Самантхой и ничего не секущей благоверной, заметил, что во всем виноват модернизм, что после его разреженности читателя потянуло на травку, жвачку и разносолы эти латиноамериканские и что вообще одно дело Борхес, а другое — вся эта жизнерадостная шпана. «И Кортазар», — говорю я. «Ага, Борхес и Кортазар», — говорит Ульрих и глазами показывает на Самантху, потому что он в шортах и она лезет в них к нему рукой слева, не видя, что благоверная норовит туда же справа. «Борхес и Кортазар», — повторяет он. Потом откуда ни возьмись появляются два пьяненьких немца, увлекают спасенную жену и Вел. Пер. с португалами в какие-то гости, а Самантха, Ульрих и я возвращаемся вдоль Копакабаны в «Глорию», в процессе чего они раздеваются донага и лезут в океан, где и исчезают на пес знает сколько, а я сижу на пустом пляже, сторожу тряпье и долго икаю, и у меня ощущение, что все это уже со мной когда-то происходило.

Пьяный человек, особенно иностранец, особенно русский, особенно ночью, всегда немного беспокоится, найдет ли он дорогу в гостиницу, и от этого беспокойства постепенно трезвеет.

В моем номере в «Глории» — довольно шикарном по любым понятиям (как-никак я был почетным членом американской делегации) — висело огромное озероподобное зеркало, потемневшее и сильно зацветшее рыжеватой ряской. Оно не столько отражало, сколько поглощало происходящее в комнате, и я часто, особенно в сумерках, казался себе неким голым окунем, медленно в нем плавающим среди водорослей, то удаляясь, то приближаясь к поверхности. Это ощущение было сильней реальности заседаний, разговоров с делегатами, интервью прессе, так что все происходившее происходило как бы на дне, на заднем плане, затянутое тиной. Может быть, дело было в стоявшей жаре, от которой это озеро было единственной подсознательной защитой, ибо эйр-кондишен в «Глории» не существовало. Так или иначе, спускаясь в зал заседаний или выходя в город, приходилось совершать усилие, как бы вручную наводя сознание, речь и зрение на резкость — также, впрочем, и слух. Так бывает со строчками, неотвязно тебя преследующими и к делу совершенно не относящимися — своими и чужими; чаще всего с чужими, с английскими даже чаще, чем с русскими, особенно с оденовскими. Строчки — водоросли, и ваша память — тот же окунь, между ними плутающий. С другой стороны, возможно, все объясняется бессознательным нарциссизмом, обретающим посредством распадающейся амальгамы оттенок отстранения, некий вневременной привкус, ибо смысл всякого отражения не столько в интересе к собственной персоне, сколько во взгляде на себя извне. Шведской моей вещи все это было довольно чуждо, и интерес ее к зеркалу был профессионально дамский и отчасти порнографический: вывернув шею, она разглядывала в нем самое себя в процессе, а не водоросли или того же окуня. Слева и справа от озера висели две цветные литографии, изображающие сбор манго полуодетыми негрессами и панораму Каира; ниже серел недействующий телевизор.

Среди делегатов было два совершенно замечательных сволочных экземпляра: пожилая стукачка из Болгарии и подонистый пожилой литературовед из ГДР. Она говорила по-английски, он по-немецки и по-французски, и ощущение от этого было (у меня, во всяком случае) фантастическое: загрязнение цивилизации. Особенно мучительно было выслушивать всю эту отечественного производства ахинею по-английски: ибо инглиш как-то совершенно уже никак для этого не подходит. Кто знает, сто лет назад, наверно, то же самое испытывал и русский слушатель. Я не запомнил их имен: она — эдакая Роза Хлебб, майор запаса, серое платье, жилотдел, очки, на работе. Он был еще и получше, литературовед с допуском, более трепло, нежели сочинитель — в лучшем случае, что-нибудь «О стилистике раннего Иоганнеса Бехера» (того, к-рый сочинил этот сонет на день рождения Гуталина, начинающийся: «Сегодня утром я проснулся от ощущения, что тысяча соловьев запела одновременно…». Тысяча нахтигалей). Когда я вылез со своим вяканьем в пользу аннамитов, эти двое зашикали, и Дойче Демократише запросил даже президиум, какую такую страну я представляю. Потом, апре уже самого голосования, канает, падло, ко мне, и начинается что-то вроде «мы же не знаем их творчества, а вы читаете по-ихнему, все же мы европейцы и прочая», на что я сказал что-то насчет того, что у них там в Индочайне народу в Н раз побольше, чем в Демократише и не-демократише вместе взятых и, следовательно, есть все шансы, что имеет место быть эквивалент Анны Зегерс унд Стефана Цвейга. Но вообще это больше напоминает цыган на базаре, когда они подходят к тебе и, нарушая территориальный императив, ныряют прямо тебе в физию — что ты только бабе своей, да и то не всегда позволяешь. Потому что на нормальном расстоянии кто ж подаст. Эти тоже за пуговицу берут, грассируют и смотрят в сторону сквозь итальянские (оправа) очки. Континентальная шушера от этого млеет, потому что — полемика уё-моё, цитата то ли из Фейербаха, то ли еще из какой-то идеалистической падлы, седой волос и полный балдёж от собственного голоса и эрудиции.

Чучмекистан от этого тоже млеет, и даже пуще европейца. Там было навалом этого материала из Сенегала, Слоновой Кости и уж не помню, откуда еще. Лощеные такие шоколадные твари, в замечательной ткани, кенки от Балансиаги и проч., с опытом жизни в Париже, потому что какая же это жизнь для левобережной гошистки, если не было негра из Третьего мира, — и только это они и помнят, потому что собственные их дехкане, феллахи и бедуины им совершенно ни с какого боку. Ваш же, кричу, цветной брат страдает. Нет, отвечают, уже договорились с Дойче Демократише, и Леопольд Седар Сенгор тоже не велел. С другой стороны, если бы конгресс был не в Рио, а где-ниб. среди елочек и белочек, кто знает, может, и вели бы они себя по-иному. А тут уж больно все знакомо, пальмы да лианы, кричат попугаи. У белого человека вести себя нагло в других широтах основания как бы исторические, крестоносные, миссионерские, купеческие, имперские — динамические, одним словом. Эти же никогда экспансии никакой не предавались; так что и впрямь, может, лучше их куда-нибудь по снежку, нахальства поубавится, сострадание, может, проснется в Джамбулах этих необрезанных.

Противней всего бывало, когда от этого чего-нибудь разбаливалось, — и вообще, когда прихватывает там, где нет инглиша, весьма неуютно. Как говорил Оден, больше всего я боюсь, что окочурюсь в какой-нибудь гостинице, к большой растерянности и неудовольствию обслужив. персонала. Так это, полагаю, и произойдет, и бумаги останутся в диком беспорядке — но думать об этом не хочется, хотя надо. Не думаешь же не от того, что неохота, а оттого что эта вещь — назовем ее небытие, хотя можно бы покороче, — не хочет, чтобы ты разглашал ее тайны, и сильно тебя собой пугает. Поэтому даже когда и думаешь — испугавшись, но от испуга оправившись, все равно не записываешь. Странное это дело, вообще говоря, потому что мозг из твоего союзника, чем он и должен быть во время бенца, превращается в пятую колонну и снижает твою и так уж не Бог весть какую сопротивляемость. Думаешь не о том, как из всего этого выбраться, но созерцаешь картины, сознаньем живописуемые, каким макабром все это кончится. Я лежал на спине в «Глории», пялился в потолок, ждал действия таблетки и появления шведки, у которой только пляж и был на уме. Но своего я все-таки добился, и аннамитам моим все-таки секцию утвердили, апре чего маленькая, крошечная вьетнамочка в слезах благодарила меня от имени всего ихнего народа, говоря, что если приеду в Австралию, откуда они ее в складчину послали в Рио, то примут по-царски и угостят ушами от кенгуру. Ничего бразильского я так себе и не купил; только баночку талька, потому что стер, шатаясь по городу, нежное место.

Лучше всего были ночные разговоры с Ульрихом в баре, где местный тапер с чувством извлекал из фоно «Кумпарситу», «Эль Чокло» (что есть подлинное название «аргентинского танго»), но совершенно не волок «Колонел-буги». Причина: южный — другой — сентиментальный, хотя и не без жестокости, — темперамент: неспособность к холодному отрицанию. Во время одного из них — черт знает о чем, о Карле Краусе, по-моему, — моя шведская вещь, по имени Ulla, присоединилась к нам и через 10 минут, не поняв ни слова, совершенно взбешенная, начала пороть нечто такое, что чуть было ей не врезал. Что интересно во всем этом, что в человеке просыпается звереныш, дотоле спящий; в ней это был скунс, вонючий хорек по-нашему. И это чрезвычайно интересно — следить за пробуждением бестии в существе, к-рое только час назад шевелило бумагами и произносило напичканные латинизированными речениями спичи перед микрофоном, урби эт орби. Помню очаровательное, светло-палевое с темно-синим рисунком платье, ярко-красный халат поутру — и лютую ненависть животного, которое догадывается, что оно животное, в два часа ночи. Танго, шушукающиеся в полумраке парочки, сладкий шнапс и недоуменный взгляд Ульриха. Небось, сидел, подлец, и размышлял, к кому сейчас лучше отправиться: в спасенный уже брак — или к Самантхе, справедливо заторчавшей на образованном европейце.

По окончании всего мероприятия отцы города задали нечто с алкоголем и птифурами в Культурном центре, к-рый со всей своей авангардной архитектурой находится на расстоянии световых лет от Рио, и по дороге как туда, так и, тем более, обратно октаэдр начал понемногу менять свою конфигурацию с помощью М. С., проявившего себя подлинным этнографом и ополчившегося на переводчицу из местных. Потом начался разъезд. Шведская вещь отправлялась в страну серебра, и я не успел с ней попрощаться. Треугольник (Ульрих, его благоверная и С.) — в Бахию и дальше вверх по Амазонке и оттуда — до Куско. Пьяненькие немцы — восвояси, а я, без башлей, хватаясь за сердце и с рваным пульсом, — по месту жительства. Португалец (таскавший нас на какое-то местное действо, выдаваемое им за чуть ли не «ву-дуу», а на деле оказавшееся нормальной языческой версией массового очищения в одном из рабочих — и кошмарных — кварталов: клочковатая растительность, монотонное пение идиотского какого-то хора — и все в школьном зале, — литографии икон, теплая кока-кола, страшные язвенные собаки, и никак не поймать такси обратно) со своей тощей, высокой и ревнивой бабой — на какой-то ему одному — ибо говорит на местном языке — ведомый полуостров, где творят чудеса в смысле восстановления потенции. Хотя любая страна — всего лишь продолжение пространства, есть в этих странах Третьего мира какое-то особое отчаяние, особая, своя безнадега, и то, что у нас осуществляемо госбезопасностью, тут происходит в результате нищеты.

Еще там развлекал меня местный человек, югослав по рождению, воевавший то ли против немцев, то ли против итальянцев и хватавшийся за сердце ничуть не меньше моего. Оказалось, что читал чуть ли не все, обещал раздобыть «Гермес-Бэби» с моим любимым шрифтом, кормил в «чураскерии» на пляже Леблон. Встречая такого сорта людей, всегда чувствую себя жуликом, ибо того, за что они меня держат, давно (с момента написания ими только что прочтенного) не существует. Существует затравленный психопат, старающийся никого не задеть — потому что самое главное есть не литература, но умение никому не причинить бо-бо; но вместо этого я леплю что-то о Кантемире, Державине и иже, а они слушают, разинув варежки, точно на свете есть нечто еще, кроме отчаяния, неврастении и страха смерти. Как говорил Акутагава: «У меня нет никаких принципов; у меня (есть) только нервы». Любопытно: не то же ли чувствуют, особенно напиваясь, официальные посланцы русской культуры, волоча свои кости по разным там Могадишо и берегам слоновой кости. Потому что везде — пыль, ржавая земля, куски неприбранного железа, недостроенные коробки и смуглые мордочки местного населения, для которого ты ничего не значишь так же, как и для своего. Иногда еще вдали синеет море.

Как бы ни начинались путешествия, заканчиваются они всегда одинаково: своим углом, своей кроватью, упав в которую забываешь только что происшедшее. Вряд ли я окажусь когда-нибудь снова в этой стране и в этом полушарии, но, по крайней мере, кровать моя по возвращении еще более «моя», и уже одного этого достаточно для человека, который покупает мебель, а не получает ее по наследству, чтоб усмотреть смысл в самых бесцельных перемещениях.

источник

ПОСЛЕ ПУТЕШЕСТВИЯ, ИЛИ ПОСВЯЩАЕТСЯ ПОЗВОНОЧНИКУ

ПОСЛЕ ПУТЕШЕСТВИЯ, ИЛИ ПОСВЯЩАЕТСЯ ПОЗВОНОЧНИКУ

Сколь бы чудовищным или, наоборот, бездарным день ни оказался, вы вытягиваетесь на постели и — больше вы не обезьяна, не человек, не птица, даже не рыба. Горизонтальность в природе — свойство скорее геологическое, связанное с отложениями: она посвящается позвоночнику и рассчитана на будущее. То же самое в общих чертах относится ко всякого рода путевым заметкам и воспоминаниям; сознание в них как бы опрокидывается навзничь и отказывается бороться, готовясь скорее ко сну, чем к сведению счетов с реальностью.

Записываю по памяти: путешествие в Бразилию. Никакое не путешествие, просто сел в самолет в девять вечера (полная бестолковщина в аэропорту: «Вариг» продал вдвое больше билетов на этот рейс, чем было мест; в результате обычная железнодорожная паника, служащие (бразильцы) нерасторопны, безразличны; чувствуется государственность — национализированность — предприятия: госслужащие). Самолет битком; вопит младенец, спинка кресла не откидывается, всю ночь провел в вертикальном положении, несмотря на снотворное. Это при том, что только 48 часов назад прилетел из Англии. Духота и т. д. В довершение всего прочего, вместо девяти часов лету получилось 12, т. к. приземлились сначала в Сан-Пауло — под предлогом тумана в Рио, — на деле же потому, что у половины пассажиров билеты были именно до Сан-Пауло.

От аэропорта до центра такси несется по правому (?) берегу этой самой Январской реки, заросшему портовыми кранами и заставленному океанскими судами, сухогрузами, танкерами и т. п. Кроме того, там и сям громоздятся серые (шаровые) громады бразильского ВМФ. (В одно прекрасное утро я вышел из гостиницы и увидел входящую в бухту цитату из Вертинского: «А когда придет бразильский крейсер, капитан расскажет вам про гейзер…») Слева, стало быть, от шоссе пароходы, порт, справа, через каждые сто метров, группы шоколадного цвета подростков играют в футбол.

Говоря о котором, должен заметить, что удивляться успехам Бразилии в этом виде спорта совершенно не приходится, глядя на то, как здесь водят автомобиль. Что действительно странно при таком вождении, так это численность местного населения. Местный шофер — это помесь Пеле и камикадзе. Кроме того, первое, что бросается в глаза, это полное доминирование маленьких «фольксвагенов» («жуков»). Это, в сущности, единственная марка автомобилей, тут имеющаяся. Попадаются изредка «рено», «пежо» и «форды», но они в явном меньшинстве. Также телефоны — все системы Сименс (и Шуккерт). Иными словами, немцы тут на коне, так или иначе. (Как сказал Франц Беккенбауэр: «Футбол — самая существенная из несущественных вещей».)

Нас поселили в гостинице «Глория», старомодном четырнадцатиэтажном сооружении с весьма диковинной системой лифтов, требующих постоянной пересадки из одного в другой. За неделю, проведенную в этой гостинице, я привык к ней как к некоей утробе — или внутренностям осьминога. В определенном смысле гостиница эта оказалась куда более занятной, чем мир вовне. Рио — вернее, та часть его, к-рую мне довелось увидеть, — весьма однообразный город, как в смысле застройки, так и планировки; и в смысле богатства, и в смысле нищеты. Двух-трехкилометровая полоса земли между океаном и скальным нагромождением вся заросла сооружениями, а ля этот идиот Корбюзье. Девятнадцатый и восемнадцатый век уничтожены совершенно. В лучшем случае вы можете наткнуться на останки купеческого модерна конца века с его типичным сюрреализмом аркад, балконов, извивающихся лестниц, башенок, решеток и еще черт знает чем. Но это — редкость. И редкость же маленькие четырех-трехэтажные гостиницы на задах в узких улицах за спиной этих оштукатуренных громад; улочки, карабкающиеся под углом минимум в 75 градусов на склоны холмов и кончающиеся вечнозеленым лесом, подлинными джунглями. В них, в этих улицах, в маленьких виллах, в полудоходных домах живет местное — главным образом обслуживающее приезжих — население: нищее, немного отчаянное, но в общем не слишком возражающее против своей судьбы. Здесь вечером вас через каждые десять метров приглашают поебаться, и, согласно утверждению зап. германского консула, проститутки в Рио денег не берут — или, во всяком случае, не рассчитывают на получение и бывают чрезвычайно удивлены, если клиент пожелает расплатиться.

Похоже на то, что Его Превосходительство был прав. Проверить не было возможности, ибо был, что называется, с утра до вечера занят делегаткой из Швеции, мастью и бездарностью в деле чрезвычайно напоминавшей К. Х., с той лишь разницей, что та не была ни хамкой, ни психопаткой (впрочем, я тоже был тогда лучше и моложе и, не представь меня К. тогда своему суженому и их злобствующему детенышу, мог бы даже, как знать, эту бездарность преодолеть). На третий день моего пребывания в Рио и на второй этих шведских игр мы отправились на пляж в Копакабане, где у меня вытащили, пока я загорал, четыреста дубов плюс мои любимые часы, подаренные мне Лиз Франк шесть лет назад в Массачузетсе. Кража была обставлена замечательно, и, как ко всему здесь, к делу была привлечена природа — в данном случае в образе пегой овчарки, разгуливающей по пляжу и по наущению хозяина, пребывающего в отдалении, оттаскивающей в сторону портки путешественника. Путешественник, конечно же, не заподозрит четвероногое: ну, крутится там собачка одна поблизости, и все. Двуногое же тем временем потрошит ваши портки, гуманно оставляя пару крузейро на автобус до гостиницы. Так что об экспериментах с местным населением не могло быть и речи, что бы там ни утверждал немецкий консул, угощая нас производящей впечатление жидкостью собственного изготовления, отливавшей всеми цветами радуги.

Пляжи в Рио, конечно же, потрясающие. Вообще, когда самолет начинает снижаться, вы видите, что почти все побережье Бразилии — один непрерывный пляж от экватора до Патагонии. С вершины Корковадо — скалы, доминирующей над городом и увенчанной двадцатиметровой статуей Христа (подаренной городу не кем иным как Муссолини), открывается вид на все три: Копакабана, Ипанама, Леблон — и многие другие, лежащие к северу и к югу от города, и на бесконечные горные цепи, вдоль чьих подошв громоздятся белые бетонные джунгли этого города. В ясную погоду у вас впечатление, что все ваши самые восхитительные грезы суть жалкое, бездарное крохоборство недоразвитого воображения. Боюсь, что пейзажа, равного здесь увиденному, не существует.

Поскольку я пробыл там всего неделю, все, что я говорю, не выходит, по определению, за рамки первого впечатления. Отметив сие, я могу только сказать, что Рио есть наиболее абстрактное (в смысле культуры, ассоциации и проч.) место. Это город, где у вас не может быть воспоминаний, проживи вы в нем всю жизнь. Для выходца из Европы Рио есть воплощение биологической нейтральности. Ни один фасад, ни одна улочка, подворотня не вызовут у вас никаких аллюзий. Это город — город двадцатого века, ничего викторианского, ничего даже колониального. За исключением, пожалуй, здания пассажирской пристани, похожей одновременно на Исаакиевский собор и на вашингтонский Капитолий. Благодаря этому безличному (коробки, коробки и коробки), имперсональному своему характеру, благодаря пляжам, адекватным в своих масштабах и щедрости, что ли, самому океану, благодаря интенсивности, густоте, разнообразию и совершенному несовпадению, несоответствию местной растительности всему тому, к чему европеец привык, Рио порождает ощущение полного бегства от действительности — как мы ее привыкли себе представлять. Всю эту неделю я чувствовал себя, как бывший нацист или Артюр Рембо: все позади — и все позволено.

Может быть даже, говорил я себе, вся европейская культура, с ее соборами, готикой, барокко, рококо, завитками, финтифлюшками, пилястрами, акантами и проч., есть всего лишь тоска обезьяны по утраченному навсегда лесу. Не показательно ли, что культура — как мы ее знаем — и расцвела-то именно в Средиземноморье, где растительность начинает меняться и как бы обрывается над морем перед полетом или бегством в свое подлинное отечество… Что до конгресса ПЕН-Клуба, это было мероприятие, отчаянное по своей скуке, бессодержательности и отсутствию какого бы то ни было отношения к литературе. Марио Варгас Льоса и, может быть, я были единственными писателями в зале. Сначала я просто решил игнорировать весь этот бред; но, когда вы встречаетесь каждое утро с делегатами (и делегатками — в деле гадкими делегатками) за завтраком, в холле, в коридоре и т. д., мало-помалу это начинает приобретать черты реальности. Под конец я сражался как лев за создание отделения ПЕН-Клуба для вьетнамских писателей в изгнании. Меня даже разобрало, и слезы мешали говорить.

Под конец составился октаэдр: Ульрих фон Тирн со своей женой, Фернандо Б. (португалец) с женой, Томас (швед) с дамой из Дании и с Самантхой (т. е. скандинавский треугольник в его случае) и я со своей шведкой. Плюс-минус два зап. немца, полупьяные, полусумасшедшие. В этой — или примерно в этой — компании мы слонялись из кабака в кабак, выпивали и закусывали. Каждый день, натыкаясь друг на друга за завтраком в кафетерии гостиницы или в холле, мы задавали друг другу один и тот же вопрос: «Что вы поделываете вечером?» — и в ответ раздавалось название того или иного ресторана или же название заведения, где отцы города собирались нас сегодня вечером развлекать с присущей им, отцам, торжественной глупостью, спичами и т. п. На открытие конгресса прибыл президент Бразилии генерал Фигурейдо, произнес три фразы, посидел в президиуме, похлопал Льосу по плечу и убыл в сопровождении огромной кавалькады телохранителей, полиции, офицеров, генералов, адмиралов и фотографов всех местных газет, снимавших его с интенсивностью людей, как бы убежденных, что объектив в состоянии не столько запечатлеть поверхность, сколько проникнуть внутрь великого человека. Занятно было наблюдать всю эту шваль, готовую переменить хозяина ежесекундно, встать под любое знамя в своих пиджаках и галстуках, и белых рубашках, оттеняющих их напряженные шоколадные мордочки. Не люди, а какая-то помесь обезьяны и попугая. Плюс преклонение перед Европой и постоянные цитаты то из Гюго, то из Мальро с довольно приличным акцентом. Третий мир унаследовал все, включая комплекс неполноценности Первого и Второго. «Когда ты улетаешь?» — спросил меня Ульрих. «Завтра», — ответил я. «Счастливец», — сказал он, ибо он оставался в Рио, куда прибыл вместе со своей женой — как бы спасать брак, что, впрочем, ему уже вполне, по-моему, удалось. Так что он будет покамест торчать в Рио, ездить на пляж с местными преподавателями немецкой литературы, а по ночам, в гостинице, выскальзывать из постели и в одной рубашке стучаться в номер Самантхи. Ее комната как раз под его комнатой. 1161 и 1061. Вы можете обменять доллары на крузейро, но крузейро на доллары не обмениваются.

По окончании конгресса я предполагал остаться в Бразилии дней на десять и либо снять дешевый номер где-ниб. в районе Копакабаны, ходить на пляж, купаться и загорать, либо отправиться в Бахию и попытаться подняться вверх по Амазонке и оттуда в Куско, из Куско — в Лиму и назад, в Нью-Йорк. Но деньги были украдены, и, хотя я мог взять 500 дубов в «Америкен экспресс», делать этого не стал. Мне интересен этот континент и эта страна в частности; но боюсь, что я видел уже на этом свете больше, чем осознал. Дело даже не в состоянии здоровья. В конце концов, это было бы даже занятно для русского автора — дать дуба в джунглях. Но невежество мое относительно южной тематики столь глубоко, что даже самый трагический опыт вряд ли просветил бы меня хоть на йоту. Есть нечто отвратительное в этом скольжении по поверхности с фотоаппаратом в руках, без особенной цели. В девятнадцатом веке еще можно было быть Жюль Верном и Гумбольдтом, в двадцатом следует оставить флору и фауну на их собственное усмотрение. Во всяком случае, я видел Южный Крест и стоял лицом к солнцу в полдень, имея запад слева и восток — справа. Что до нищеты фавел, то да простят мне все те, кто на прощение способен, она — нищета эта — находится в прямой пропорции к неповторимости местного пейзажа. На таком фоне (океана и гор) социальная драма воспринимается скорее как мелодрама не только ее зрителями, но и самими жертвами. Красота всегда немного обессмысливает действительность; здесь же она составляет ее — действительности — значительную часть.

Нервный человек не должен — да и не может — вести дневниковые записи. Конечно, хотелось бы удержать хоть что-нибудь из этих семи дней — хоть эти чудовищные по своим размерам шашлыки (чураско родизио), но мне уже на второй день хотелось назад, в Нью-Йорк. Конечно, Рио пошикарней Сочи, Лазурного Берега, Палм-Бич и Флориды, несмотря на плотную пелену выхлопных газов, еще более невыносимых при тамошней жаре. Но — и, быть может, это главное — сущность всех моих путешествий (их, так сказать, побочный эффект, переходящий в их сущность) состоит в возвращении сюда, на Мортон-стрит: во все более детальной разработке этого нового смысла, вкладываемого мною в «домой». Чем чаще возвращаешься, тем конкретней становится эта конура. И тем абстрактней моря и земли, в которых ты странствуешь. Видимо, я никогда уже не вернусь на Пестеля, и Мортон-ст. — просто попытка избежать этого ощущения мира как улицы с односторонним движением.

После победы в битве за аннамитов в изгнании выяснилось, что у Самантхи день рождения — ей исполнилось то ли 35, то ли 45 лет, — Ульрих с женой, то же самое Фернандо Б., Самантха плюс Великий Переводчик (он-то, может быть, и был главный писатель среди всех нас, ибо на нем репутация всего этого континента и держится) отправились в ресторацию отмечать. Сильно одурев от выпитого, я принялся донимать Великого Переводчика насчет его живого товара в том смысле, что все они, как штатские в 19-м веке, обдирают нашего брата европейца, плюс, конечно, еще и штатских, плюс, конечно, своя этнография. Что «Сто лет одиночества» — тот же Томас Вулф, к-рого — так уж мне не повезло — я как раз накануне «ста лет» прочел, и это ощущение «переогромленности» тотчас было узнаваемо. Вел. Пер. мило и лениво отбивался, что да, дескать, неизбежная тоска по мировой культуре и что наш брат европеец тоже этим грешит, а евразиец, может, даже еще больше (тут я вспомнил милюковское: «Почему Евразия? Почему — учитывая географич. пропорцию — не Азеопа?»), что психоанализ под экватором еще не привился и поэтому они в состоянии на свой счет сильно фантазировать, в отличие от нынешних штатских людей например. Ульрих, зажатый между Самантхой и ничего не секущей благоверной, заметил, что во всем виноват модернизм, что после его разреженности читателя потянуло на травку, жвачку и разносолы эти латиноамериканские и что вообще одно дело Борхес, а другое — вся эта жизнерадостная шпана. «И Кортазар», — говорю я. «Ага, Борхес и Кортазар», — говорит Ульрих и глазами показывает на Самантху, потому что он в шортах и она лезет в них к нему рукой слева, не видя, что благоверная норовит туда же справа. «Борхес и Кортазар», — повторяет он. Потом откуда ни возьмись появляются два пьяненьких немца, увлекают спасенную жену и Вел. Пер. с португалами в какие-то гости, а Самантха, Ульрих и я возвращаемся вдоль Копакабаны в «Глорию», в процессе чего они раздеваются донага и лезут в океан, где и исчезают на пес знает сколько, а я сижу на пустом пляже, сторожу тряпье и долго икаю, и у меня ощущение, что все это уже со мной когда-то происходило.

Пьяный человек, особенно иностранец, особенно русский, особенно ночью, всегда немного беспокоится, найдет ли он дорогу в гостиницу, и от этого беспокойства постепенно трезвеет.

В моем номере в «Глории» — довольно шикарном по любым понятиям (как-никак я был почетным членом американской делегации) — висело огромное озероподобное зеркало, потемневшее и сильно зацветшее рыжеватой ряской. Оно не столько отражало, сколько поглощало происходящее в комнате, и я часто, особенно в сумерках, казался себе неким голым окунем, медленно в нем плавающим среди водорослей, то удаляясь, то приближаясь к поверхности. Это ощущение было сильней реальности заседаний, разговоров с делегатами, интервью прессе, так что все происходившее происходило как бы на дне, на заднем плане, затянутое тиной. Может быть, дело было в стоявшей жаре, от которой это озеро было единственной подсознательной защитой, ибо эйр-кондишен в «Глории» не существовало. Так или иначе, спускаясь в зал заседаний или выходя в город, приходилось совершать усилие, как бы вручную наводя сознание, речь и зрение на резкость — также, впрочем, и слух. Так бывает со строчками, неотвязно тебя преследующими и к делу совершенно не относящимися — своими и чужими; чаще всего с чужими, с английскими даже чаще, чем с русскими, особенно с оденовскими. Строчки — водоросли, и ваша память — тот же окунь, между ними плутающий. С другой стороны, возможно, все объясняется бессознательным нарциссизмом, обретающим посредством распадающейся амальгамы оттенок отстранения, некий вневременной привкус, ибо смысл всякого отражения не столько в интересе к собственной персоне, сколько во взгляде на себя извне. Шведской моей вещи все это было довольно чуждо, и интерес ее к зеркалу был профессионально дамский и отчасти порнографический: вывернув шею, она разглядывала в нем самое себя в процессе, а не водоросли или того же окуня. Слева и справа от озера висели две цветные литографии, изображающие сбор манго полуодетыми негрессами и панораму Каира; ниже серел недействующий телевизор.

Среди делегатов было два совершенно замечательных сволочных экземпляра: пожилая стукачка из Болгарии и подонистый пожилой литературовед из ГДР. Она говорила по-английски, он по-немецки и по-французски, и ощущение от этого было (у меня, во всяком случае) фантастическое: загрязнение цивилизации. Особенно мучительно было выслушивать всю эту отечественного производства ахинею по-английски: ибо инглиш как-то совершенно уже никак для этого не подходит. Кто знает, сто лет назад, наверно, то же самое испытывал и русский слушатель. Я не запомнил их имен: она — эдакая Роза Хлебб, майор запаса, серое платье, жилотдел, очки, на работе. Он был еще и получше, литературовед с допуском, более трепло, нежели сочинитель — в лучшем случае, что-нибудь «О стилистике раннего Иоганнеса Бехера» (того, к-рый сочинил этот сонет на день рождения Гуталина, начинающийся: «Сегодня утром я проснулся от ощущения, что тысяча соловьев запела одновременно…». Тысяча нахтигалей). Когда я вылез со своим вяканьем в пользу аннамитов, эти двое зашикали, и Дойче Демократише запросил даже президиум, какую такую страну я представляю. Потом, апре[6] уже самого голосования, канает, падло, ко мне, и начинается что-то вроде «мы же не знаем их творчества, а вы читаете по-ихнему, все же мы европейцы и прочая», на что я сказал что-то насчет того, что у них там в Индочайне народу в Н раз побольше, чем в Демократише и не-демократише вместе взятых и, следовательно, есть все шансы, что имеет место быть эквивалент Анны Зегерс унд Стефана Цвейга. Но вообще это больше напоминает цыган на базаре, когда они подходят к тебе и, нарушая территориальный императив, ныряют прямо тебе в физию — что ты только бабе своей, да и то не всегда позволяешь. Потому что на нормальном расстоянии кто ж подаст. Эти тоже за пуговицу берут, грассируют и смотрят в сторону сквозь итальянские (оправа) очки. Континентальная шушера от этого млеет, потому что — полемика уё-моё, цитата то ли из Фейербаха, то ли еще из какой-то идеалистической падлы, седой волос и полный балдёж от собственного голоса и эрудиции.

Чучмекистан от этого тоже млеет, и даже пуще европейца. Там было навалом этого материала из Сенегала, Слоновой Кости и уж не помню, откуда еще. Лощеные такие шоколадные твари, в замечательной ткани, кенки от Балансиаги и проч., с опытом жизни в Париже, потому что какая же это жизнь для левобережной гошистки, если не было негра из Третьего мира, — и только это они и помнят, потому что собственные их дехкане, феллахи и бедуины им совершенно ни с какого боку. Ваш же, кричу, цветной брат страдает. Нет, отвечают, уже договорились с Дойче Демократише, и Леопольд Седар Сенгор тоже не велел. С другой стороны, если бы конгресс был не в Рио, а где-ниб. среди елочек и белочек, кто знает, может, и вели бы они себя по-иному. А тут уж больно все знакомо, пальмы да лианы, кричат попугаи. У белого человека вести себя нагло в других широтах основания как бы исторические, крестоносные, миссионерские, купеческие, имперские — динамические, одним словом. Эти же никогда экспансии никакой не предавались; так что и впрямь, может, лучше их куда-нибудь по снежку, нахальства поубавится, сострадание, может, проснется в Джамбулах этих необрезанных.

Противней всего бывало, когда от этого чего-нибудь разбаливалось, — и вообще, когда прихватывает там, где нет инглиша, весьма неуютно. Как говорил Оден, больше всего я боюсь, что окочурюсь в какой-нибудь гостинице, к большой растерянности и неудовольствию обслужив. персонала. Так это, полагаю, и произойдет, и бумаги останутся в диком беспорядке — но думать об этом не хочется, хотя надо. Не думаешь же не от того, что неохота, а оттого что эта вещь — назовем ее небытие, хотя можно бы покороче, — не хочет, чтобы ты разглашал ее тайны, и сильно тебя собой пугает. Поэтому даже когда и думаешь — испугавшись, но от испуга оправившись, все равно не записываешь. Странное это дело, вообще говоря, потому что мозг из твоего союзника, чем он и должен быть во время бенца, превращается в пятую колонну и снижает твою и так уж не Бог весть какую сопротивляемость. Думаешь не о том, как из всего этого выбраться, но созерцаешь картины, сознаньем живописуемые, каким макабром все это кончится. Я лежал на спине в «Глории», пялился в потолок, ждал действия таблетки и появления шведки, у которой только пляж и был на уме. Но своего я все-таки добился, и аннамитам моим все-таки секцию утвердили, апре чего маленькая, крошечная вьетнамочка в слезах благодарила меня от имени всего ихнего народа, говоря, что если приеду в Австралию, откуда они ее в складчину послали в Рио, то примут по-царски и угостят ушами от кенгуру. Ничего бразильского я так себе и не купил; только баночку талька, потому что стер, шатаясь по городу, нежное место.

Лучше всего были ночные разговоры с Ульрихом в баре, где местный тапер с чувством извлекал из фоно «Кумпарситу», «Эль Чокло» (что есть подлинное название «аргентинского танго»), но совершенно не волок «Колонел-буги». Причина: южный — другой — сентиментальный, хотя и не без жестокости, — темперамент: неспособность к холодному отрицанию. Во время одного из них — черт знает о чем, о Карле Краусе, по-моему, — моя шведская вещь, по имени Ulla, присоединилась к нам и через 10 минут, не поняв ни слова, совершенно взбешенная, начала пороть нечто такое, что чуть было ей не врезал. Что интересно во всем этом, что в человеке просыпается звереныш, дотоле спящий; в ней это был скунс, вонючий хорек по-нашему. И это чрезвычайно интересно — следить за пробуждением бестии в существе, к-рое только час назад шевелило бумагами и произносило напичканные латинизированными речениями спичи перед микрофоном, урби эт орби. Помню очаровательное, светло-палевое с темно-синим рисунком платье, ярко-красный халат поутру — и лютую ненависть животного, которое догадывается, что оно животное, в два часа ночи. Танго, шушукающиеся в полумраке парочки, сладкий шнапс и недоуменный взгляд Ульриха. Небось, сидел, подлец, и размышлял, к кому сейчас лучше отправиться: в спасенный уже брак — или к Самантхе, справедливо заторчавшей на образованном европейце.

По окончании всего мероприятия отцы города задали нечто с алкоголем и птифурами в Культурном центре, к-рый со всей своей авангардной архитектурой находится на расстоянии световых лет от Рио, и по дороге как туда, так и, тем более, обратно октаэдр начал понемногу менять свою конфигурацию с помощью М. С., проявившего себя подлинным этнографом и ополчившегося на переводчицу из местных. Потом начался разъезд. Шведская вещь отправлялась в страну серебра, и я не успел с ней попрощаться. Треугольник (Ульрих, его благоверная и С.) — в Бахию и дальше вверх по Амазонке и оттуда — до Куско. Пьяненькие немцы — восвояси, а я, без башлей, хватаясь за сердце и с рваным пульсом, — по месту жительства. Португалец (таскавший нас на какое-то местное действо, выдаваемое им за чуть ли не «ву-дуу», а на деле оказавшееся нормальной языческой версией массового очищения в одном из рабочих — и кошмарных — кварталов: клочковатая растительность, монотонное пение идиотского какого-то хора — и все в школьном зале, — литографии икон, теплая кока-кола, страшные язвенные собаки, и никак не поймать такси обратно) со своей тощей, высокой и ревнивой бабой — на какой-то ему одному — ибо говорит на местном языке — ведомый полуостров, где творят чудеса в смысле восстановления потенции. Хотя любая страна — всего лишь продолжение пространства, есть в этих странах Третьего мира какое-то особое отчаяние, особая, своя безнадега, и то, что у нас осуществляемо госбезопасностью, тут происходит в результате нищеты.

Еще там развлекал меня местный человек, югослав по рождению, воевавший то ли против немцев, то ли против итальянцев и хватавшийся за сердце ничуть не меньше моего. Оказалось, что читал чуть ли не все, обещал раздобыть «Гермес-Бэби» с моим любимым шрифтом, кормил в «чураскерии» на пляже Леблон. Встречая такого сорта людей, всегда чувствую себя жуликом, ибо того, за что они меня держат, давно (с момента написания ими только что прочтенного) не существует. Существует затравленный психопат, старающийся никого не задеть — потому что самое главное есть не литература, но умение никому не причинить бо-бо; но вместо этого я леплю что-то о Кантемире, Державине и иже, а они слушают, разинув варежки, точно на свете есть нечто еще, кроме отчаяния, неврастении и страха смерти. Как говорил Акутагава: «У меня нет никаких принципов; у меня (есть) только нервы». Любопытно: не то же ли чувствуют, особенно напиваясь, официальные посланцы русской культуры, волоча свои кости по разным там Могадишо и берегам слоновой кости. Потому что везде — пыль, ржавая земля, куски неприбранного железа, недостроенные коробки и смуглые мордочки местного населения, для которого ты ничего не значишь так же, как и для своего. Иногда еще вдали синеет море.

Как бы ни начинались путешествия, заканчиваются они всегда одинаково: своим углом, своей кроватью, упав в которую забываешь только что происшедшее. Вряд ли я окажусь когда-нибудь снова в этой стране и в этом полушарии, но, по крайней мере, кровать моя по возвращении еще более «моя», и уже одного этого достаточно для человека, который покупает мебель, а не получает ее по наследству, чтоб усмотреть смысл в самых бесцельных перемещениях.

источник

Понравилась статья? Поделить с друзьями: